Кривая дорога

Верста 2 Привал

Ветер ткнулся холодным носом в шею, а месяц выглянул из-за тучек на часть5 и тут же снова укутался темнотой – засмущался. Мы крались вдоль плетня, опасаясь потревожить ленивых, но чутких псов. Приложив палец к губам, Серый потянул калитку на себя. Та протяжно скрипнула. Куцехвостые сторожа выскочили навстречу незваным гостям, но, поймав мой недовольный взгляд, поджали обрубочки и спрятались назад, не проронив ни звука.

– Избой не ошибся?

Вместо ответа Серый легкомысленно хмыкнул. Бабка Весея слыла той ещё шутницей, могла указать на первый попавшийся двор вместо собственного. Вот смеху-то будет, если вломимся не к старушке, пустившей нас на постой, а к её соседке!

– В окнах лучины не видать. Есть ли кто дома вообще? – не унималась я.

– Тогда несушку какую в сарае схватим и дёру.

Но Весея не обманула. Изба в самом деле была её, и гостей бабка ждала, ажно спать не ложилась. Выкатилась на крыльцо, заохала, шутливо попеняла:

– Явились – не запылились!

Весея была кругленькой, румяненькой и такой живенькой, словно не прожила на свете множество годочков, каждый из которых отметился глубокой морщиной на её лице.

– Ждёшь их тут, ждёшь с самого вечера, маешься, калитки6 в печи держишь, чтобы не поостыли, а они шляються!

Мы так и встали на месте, не зная, спешить в избу или бежать прочь от такого хлебосольства. И в унисон проблеяли:

– Прости-и-и…

– Куда мне ваше прости?! Марш к столу, пока совсем холодное есть не пришлось!

– Да мы же только с праздника, – заикнулась я.

– И что мне ваш праздник? Нет, ты скажи, что мне ваш праздник? Я видала как вы на тех проводах ели? Нет, не видала! А тут сядете вечерять как положено, как мне надо. И неча глазьями зыркать! На мужа свого вон зыркай, а на меня не надь! Я энтих ваших глазьев страшных повидала на своём веку!

Я смущённо потупилась и пихнула Серого локтем:

– А… Она нас ещё и кормить будет?

– И, видно, на убой, – неловко пошутил он.

– Не расплатимся же!

– Расплатимся, – неуверенно отозвался супруг, – я ей избу подновить подрядился, по хозяйству помочь.

– Небось завтра выяснится, что ей по хозяйству срочно нужен новый сарай. Или урожай собрать за день. Весь.

– Душа моя, не ты ли в деревню просилась? – обиделся Серый. – Мне-то и в лесу любо!

Тут бы быть ссоре, но бойкая старушонка мигом пресекла ругань.

– Чего это вы перешёптываетесь? Я вам перешепчусь! Шептунов на мороз! – Она ловко затолкала нас в дом да сразу усадила за стол. – Вона тощие какие оба – кожа да кости!

Вот вроде только что рык рвался у меня из глотки, а вошла в топленую избу, вдохнула запах свежего печева, да и разомлела. Изба под стать хозяйке: маленькая, чистенькая, прибранная к празднику. Весея вихрем носилась от угла к углу, сметала невидимую пылинку со стола, переставляла крынку с молоком с места на место и всё не могла присесть сама.

– Кушайте, детки, кушайте! Дайте вас попотчевать вдоволь!

Серый знай наворачивал угощение. Боевая забота старушки оглушила и его, но разве это повод от пирогов отказываться? Я же смотрела вокруг волчицей: не подсыпает ли хитрая хозяюшка каких травок в молоко? Не прячет ли точёный нож? Не шепчет ли запретные слова?

На широкой скамье близ горячего печного бока Весея устроила нам ложе. Сама же запрыгнула на полати да задёрнула за собой занавесочку. Ещё посмеялась, мол, за молодыми следить не намерена. А после долго ворочалась и бормотала то ли непотребные прибаутки, то ли свадебные песни, то ли страшные проклятия.

Я прижалась к Серому и шепнула, то ли в шутку, то ли всерьёз:

– Кажется, я её боюсь.

– Кажется, я тоже, – блаженно растянулся на скамье оборотень.

***

Ночь выдалась – хуже не придумать. Во сне я то гналась за кем-то следом, то, напротив, убегала и никак не могла оторваться. То рвала зубами густую шерсть, то сама извивалась от боли. Что-то тёмное, тяжёлое давило на грудь, крутилось в животе. Хотелось извергнуть его, выплюнуть, да никак не выходило разомкнуть губы… Я металась из стороны в сторону и в итоге попросту свалилась на пол, забилась под скамью и там, скукожившись, пролежала полночи то ли в полудрёме, то ли в безумном забытьи.

Благо, Весея, встала лишь немногим позже вторых петухов7 и прекратила мои мучения зычным окриком:

– А чего это мы спим? Уж день белый на дворе, а они всё почивать изволят! Ну-ка, лодыри, подъём, подъём!

За окном стояла кромешная темень, но Серый подорвался мигом, аж проснуться забыл. Пепельные волосы сбились на сторону, как трава в ведьминых кругах, а тёплые со сна щёки вспыхнули: неужто правда проспал всё утро? Ехидная старушка довольно потёрла сухонькие ладошки и заключила:

– Ужо проснулись, детоньки? Ну, коль проснулись, неча разлёживаться.

Я было приготовилась к работе. Тоже верно: поели, поспали, пора и честь знать. А прежде отплатить добром за добро, с хозяйством помочь, дров наколоть перед близящимися холодами, воды натаскать – колодец вон как далеко, аж через четыре дома, старушка одна набегается.

А Весея продолжила:

– Чего ж разлёживаться, правда, когда можно вкусненького отведать. У меня и творожок с вечера припасен…

Нет, по хозяйству мы всё-таки помогли. Негоже баклуши бить. И дел, ясно, набралось не на день и не на два: поправить прохудившийся плетень, обрубить запаршивевшие яблоневые ветви, выгнать наглых летучих мышей, что изгадили весь чердак…

Серому, знамо, досталось что потяжелее. А мне забава детская – вредителей из-под крыши метлой погнать. Они, по словам Весеи, в край распоясались: шебуршали, пищали, норовили в волосы вцепиться и частенько спускались в тёмные сени, где лезли под ноги и верещали почём зря. Давеча бабка полный чугунок овсяного киселя из-за них обернула. Да уберегла Макошь, что не на себя.

Я ощупью нашла в сенях лесенку, поднялась до лаза и откинула крохотную дверцу.

– Апчхи!

Давненько старушка сюда не поднималась… Противу всего дома, на чердаке царил беспорядок: подвешенные когда-то для сушки банные веники осыпались на ворох тряпья, невесть чем заполненные мешки подпирали друг друга, укутавшись слоем пыли, поломанная утварь, что пользовать уже нельзя, а выкинуть пока жалко, черепки битой посуды, суховатка8 с торчащими ветками, колыбелька, видавшая, наверное, ещё бабку нынешней хозяйки – что только не упокоилось здесь!

Я бесстыдно задрала юбку и перекинула ногу через последнюю ступеньку; запуталась в паутине, брезгливо взвизгнула, закрутилась волчком, проверяя, не ползёт ли за шиворот паук… и нос к носу столкнулась с огромной летучей мышью.

Нет, не так. Не огромной летучей мышью, аогромной! Не мышью, а целой крысой! Да куда там, даже не кошкой летучей или летучей псицей. Летучая мышь была размером с телёнка!

Она развернула крылья, оскалилась и совсем уж неприличным образом продемонстрировала мне… кхм… свой зад. Не мышиный совершенно зад, между прочим.

Я кубарем скатилась по лестнице, едва не переломав рёбра. А может и переломав, ну да и пусть! Затянется, как и все ссадины у оборотней. Выскочила во двор. Огляделась: мелкая морось неустанно щекотала ноздри; маленький аккуратный домик пыхал трубой – Весея снова затеяла угощение; за обновлённым плетнём пряталась любопытная соседка.

Заглянула в сени. Нет, не почудилось: огромная летучая мышь вниз головой свисала из лаза в потолке и язвительно ухмылялась.

Я вооружилась метлой. Хорошенько подумала, взвесила её в руке и заменила топором. Снова вернулась в сени. Мышь показала лысый зад и юркнула обратно на чердак.

Ну нет, от меня ещё никто не уходил! Помнится, в детстве я сестру от крыс защищала. Нынче вредитель попался пострашнее, ну да и я уже не дитё.

Первым в чердачный лаз я сунула топор, помахала им туда-сюда, опосля поднялась сама. Никого. Не любит нечисть железа. И звезданутых9 баб, вооружённых топорами, кажется, тоже недолюбливает.

Хитрая тварь набросилась сверху. Я её даже не задела, лишь взмахнула оружием и отпугнула. Но та всё равно завизжала, свалилась и, неуклюже шлёпая по пыли, сховалась в груде хлама. Остались только беспятые следи.

Выволочь бы – да об угол башкой! Но шуровать рукой меж мешками я побоялась: оттяпает ведь и спасибо не скажет. Из кучи выглядывала треснутая ступка, и я на пробу тюкнула по ней топором.

– По лбу себе постучи! – раздалось в ответ.

Я недолго мешкала и потребовала:

– Вылазь!

Из кучи раздалась грязная брань.

Эх, стоило соли прихватить, да кто ж знал? Хотя что уж! Чтоб от нечисти избавиться, иной раз избы сжигали, а солью уже пепелище посыпали. Да и то – как знать: анчутка10 может и к соседу перебежать.

Я присела на пол, размышляя, как быть. Оно и на помощь звать стыдно, и самой дальше делать нечего. Анчутка малость подождал, а потом укоризненно спросил:

– Ну и долго ты там будешь сидеть?

– Пока не надоест, – огрызнулась я.

Куча зашуршала: нечистик устраивался удобнее, и всем видом показывал, что ему надоест намного, намного позже. А что ему? На чердаке анчутка жил уже давненько, о том легко можно было догадаться по следам когтей на балках, потемневшим от времени. Странно, что шкодит только здесь, а не донимает старую Весею в кухне и во дворе. Не извёл же до сих пор. Ну шумит по ночам, скребётся. Большое дело! Может, пусть ему?

Сказывают, анчутки – не домовые; с ними не договоришься, блюдечком молока не задобришь. А кто пытался разве?

– Пирога хочешь?

Нечистик недоверчиво засопел.

– С грибами, – добавила я и смачно причмокнула.

Из-под тележного колеса высунулась сморщенная розовая мордочка, меньше всего походящая на давешнюю мышь. Беспятый11 заинтересованно уточнил:

– С лисичками?

Я кивнула.

– С лисичками.

– Неси свою гадость, – дозволил бесёнок.

Делать нечего: обещала – иди. Даже если слово дала зловредному духу. Топор из рук я так и не выпустила, но полезла вниз за угощением.

Весея, как за ней повелось, стряпала. Пироги едва умещались на столе, но в печи румянились новые, а старушка всё не унималась и лепила, лепила, лепила.

– Бабушка Весея, угостишь?

Хозяюшка всплеснула руками, словно у неё глупость малый ребёнок спросил:

– Что ж стоишь, милая? Притомилась? Ну конечно! До энтого чердака пока долезешь… Там же лесенка ух какая! Крутая, шаткая. Что ж это я не подумала, загнала дитятку? Отдохни, хорошая, отдохни!

– Нет-нет, не устала нисколечко! Просто пахнет так… Проголодалась, пока гонялась за… мышью этой.

– Вот неуёмная тварь, спасу от ней нету! То-то всё чутно, носится кто-то вихрем, на стенки натыкается.

Носится. Натыкается… Повезло, что не душит ночами, как проказник-домовой, да кипяток не опрокидывает по науке вредного банника. Анчутки и здорового мужика со свету сжить могут, что уж об одинокой доброй старушке говорить. Богиня Весею бережёт али нечистик игру растянуть хочет? Может, и правда миром разойдёмся?

– Детонька, ты б поосторожней с ним! Не ровен час, упадёшь, расшибёшься. Пусть бы и жил… То ж мыш, а не страховидло какое.

– А ежели страховидло?

Весея захохотала:

– Ох, выдумщица! Наслушалась, небось, бабкиных сказок!

Старушка потрепала меня по голове мучной рукой, оставив белёсые следы на волосах. Правду молвит, наслушалась. В детстве наслушалась, а позже ещё и насмотрелась чудес. А все вокруг насмехались, выдумщицей величали. Люди верят лишь там, где страшно делается. Где испуг – там о защите пращуров просят да светлых богов поминают. Может, только страхом и живут боги, анчутки… оборотни…

– Доченька, что взгрустнула?

– Да так, ничего. Старую сказку вспомнила. Невесёлую. Страшную.

– Не печалься, детонька, сказки они на то и сказки: тьфу и забыл.

Тьфу и забыл. И меня так же забудут.

– Пойду я. Там… мыш. Летучий. На чердаке.

И почему же горло так сжимает и даже грязного нечистика жалко?

***

Анчутка всё так же сидел в укрытии. Унюхав тесто, посопел, попыхтел, поворчал, но всё-таки высунул розовую сморщенную лапку и схватил пирог. Я не мешала. Присела рядом и задумчиво спросила:

– Гадишь?

– Помаленьку.

– Шкодишь?

– Бывает.

– Старушке жить не даёшь?

– Ну так…

– Как?

Бесёнок замялся.

– Отвечай, когда спрашиваю. Донимаешь старушку? Перед глазами маячишь?

– Маячу, – покаялся бесёнок.

– В ушах звенишь?

– Звеню…

– В ногах путаешься?

– Путаюсь…

– По окнам стучишь?

– Стучу…

Вообще-то, не так уж и страшно.

– А мирно жить сможешь?

Анчутка долго громко чавкал и фырчал. Наконец, расправившись с угощением, высунул в щель мордочку, показал мелкие острые зубы и заявил:

– И не подумаю!

Ну, на нет и суда нет. Я цепко схватила его прямо за мокрый приплюснутый нос. Беспятый так и не понял, откуда в простой деревенской бабе столько силы и ловкости. Испугавшись, он уменьшился до пяди12, извернулся укусить, но что мне тот укус! Он верещал и рвался, а я ухмылялась, чувствуя, как изменяются в челюсти зубы, как требуют крови врага. Нынче я охотник, а бесёнок – добыча!

Он чудом вырвался, расправил крылья и метнулся под самую крышу, попутно сбросив оттуда веник сушёной полыни.

– Не угонишься, неуклюжая!

– Ах, это я неуклюжая?!

Я подпрыгнула, цапнула когтями пустоту, со злости запустила в поганца прохудившимся ведёрком, мало не проломив крышу.

– Не достанешь, не достанешь!

Бесь летал из угла в угол, роняя с балок сухие пучки, засыпая мусором глаза.

А я всё сильнее злилась.

Сердце заколотилось быстрее, не так, как колотится у людей.

Анчутка между тем подобрался со спины.

Губы потрескались и закровоточили, челюсть вытянулась.

Бесь треснул меня по затылку, дёрнул за косу.

Я завыла.

Дыши!

Серый учил меня бороться с волчицей.

– Ты же не хочешь никому навредить? – Он с надеждой заглядывал в глаза, и я соглашалась: не хочу. – Значит, надо себя держать в руках до поры. Обращаться будем в лесу. Вместе. А на людях – дыши.

Наука не давалась. Серого учили быть оборотнем с рождения, мне же и дня на подготовку не дали. Люди… злили. И манили. Нутром знала: волчица хочет охотиться. Ей мало тех жизней, что она забрала, когда впервые стала мной. Когда я стала ею.

Я боялась.

– Дыши.

Она сильнее.

– Дыши.

Она не слушается.

– Дыши!

Она снова и снова побеждала.

Анчутка цеплял, кусал, щипал, оставлял синяки и глубокие порезы на коже. Мелькали полуруки-полулапы. Мои? Клацали зубы. Волчьи?

Бесь, почуяв победу, снова начал расти. И росли раны, что он оставлял.

Я не хочу обращаться.

Месяц. Месяц нам пришлось провести в лесах, в зверином обличии, чтобы ослабить волчицу, чтобы я хоть на день стала человеком.

Но я до сих пор не уверена, стала ли им.

Научусь ли снова?

Я стараюсь.

Я дышу.

А волчица рычит.

И снова берёт верх.

– Не призна-а-а-а-ал! – Беспятый камнем рухнул вниз. Замер, дрожа, боясь поднять сморщенную розовую мордочку. – Не признал… Маренушкой… Смертушкой… – лепетал он еле слышно.

– Смотри на меня, – приказал чужой холодный голос. Мой?

Бесёнок поднял влажные глазки и медленно произнёс:

– Маренушкой примечена. Смертушкой отмечена. Приказывай – всё исполню.

«Сгинь» вертелось на языке. «Сгинь, пропади, не трогай старушку, не возвращайся в дом».

А потом чужим холодным голосом я произнесла:

– Запомни, кто главный.