Кривая дорога

Верста 7 За поворотом

– Мама?

Она не кинулась к сыну, не разрыдалась и даже не вздрогнула. Лишь степенно кивнула и прошла мимо нас к Белогостю. И его-то обвила своими точёными бледными руками.

– Добро пожаловать домой, старый друг, – мягко произнесла она. – Надеюсь, мои сыновья были не слишком грубы с тобой?

Старик вывернулся из объятий.

– Свой дом уберечь не смогли, так в моём хозяевами себя не чувствуйте.

Белогость вздёрнул подбородок и тяжело зашагал по мостовой к дому. И тогда только радушная хозяйка, покачав головой, повернулась к Серому. Не престало оборотню унижаться, пусть даже и перед своими. Муж поднялся и глядел себе под ноги, стиснув зубы. И мою ладонь сжимал сильно-сильно. Красивая жестокая женщина продолжила:

– И тебя приветствую, юный волк. Ты найдёшь здесь кров и еду. Мы все – твоя семья и рады принять нового оборотня.

Она так и не прикоснулась к сыну. Изогнула в подобии улыбки тонкие губы, откинула за спину смоляную косу и скрылась в доме.

По-детски наивное лицо Серого вспыхнуло, как от пощёчины. Он с трудом разомкнул пересохшие губы и прошептал в закрытую дверь:

– Я соскучился…

***

– Нет уж, я пройду!

Неуклюжий, больше похожий на медведя, чем на волка, оборотень мягко отстранил меня от прохода.

– Нет, не пройдёшь.

Я попробовала снова.

– Нет уж позволь, друг мой.

Мужик устало перегородил ручищей-бревном коридор.

– Нет, не получится.

– Мне, знаешь ли, очень надо!

Я попыталась поднырнуть, но снова наткнулась на преграду.

– Ежели надо, – гоготнул охранник, – так тебе до общего задка, а не сюда.

Общинный дом оказался огромным. Терем на два этажа, а не дом! Мужам был заказан путь на женскую сторону, бабы же не совались на мужскую. Целый ряд комнатушек у самого входа выделили парам семейным, как мы. Чтоб молодёжь не тревожили и к расспросам не побуждали. И везде-то нам радовались, каждый норовил поприветствовать, развлечь беседой али угостить чем боги послали. Но мне кусок в горло не лез. Где эта чёрствая гадюка? Уж я ей выскажу! Уж она у меня попляшет! Потому-то с рассветом следующего дня я и прорвалась через узкую лесенку к покоям хозяйки. Но дальше не пускал упрямый волк.

– Хозяйка почивать изволят, – зевнул сторож, – будить не велено.

– А я ей колыбельную спою!

Я пошла на таран, но только упруго отскочила от широченной груди.

– Не велено, – упрямо повторил мужик.

– Заладил тоже!

Я бессильно пнула караульного. Тот, не меняя скучающего выражения хари, опустил взгляд на сапог, медленно отряхнул его от пыли и ласково, но непреклонно, развернул меня носом от двери. Ещё и шлёпнул пониже спины, дабы не мешкала. Такого волчица уже не стерпела. Она отстранила меня и заговорила за нас обеих:

– Брысь с дороги.

В ответ – гадкий оскал.

– Дважды повторю. На третий – ударю. Брысь.

Сторож похрустел кулаками и остался на месте, а я выпустила когти. Быть бы беде, но дверь хозяйских покоев распахнулась, а самая прекрасная женщина в мире приказала:

– Радим, пропусти волчицу.

Караульный согнулся в три погибели, кланяясь, и, резво освобождая дорогу, пробормотал:

– Как прикажешь, Агния. Я ничего же… Ты велела не беспокоить – я выполнял.

Мать Серого улыбнулась так, что мне захотелось провалиться под землю. Бедному Радиму, видно, тоже.

– Всё хорошо, милый. – Глаза сверкнули серебром, а рука, которой она ласково провела по щеке охранника, наверняка была холодна как лёд. – Не тревожься. А ты, дитя, – это уже мне, – пройди. Скажи, что накипело.

Волчица внутри испуганно поджала хвост, а я подчинилась. Агния, не глядя, бросила:

– Радим, разве я разрешала тебе садиться?

Бедняга вытянулся прямо, словно кочергу проглотил. Видно, ему тоже хотелось заскулить.

Дверь стукнула, как может стукнуть только крышка подвала, отрезая пленника от солнечного света. В покоях хозяйки волчьего селения было светло и благостно: огромный резной стол, заваленный свитками и бумагами, исписанными мелко и неразборчиво; маленький светильник, сейчас, по случаю светлого утра, погашенный, но закопчённый и наверняка часто зажигаемый ночами; обитый мягкой тканью невероятной красоты стул. Такой стул больше подошёл бы городничему или, по меньшей мере, богатею-купцу. Увидеть его в глуши, посреди леса, в отгороженном от мира частоколом дворе, никак не ожидалось. Ни пылинки, ни паутинки, ни пятнышка. Даже постель, шире и мягче, чем требуется вдове, накрыта алым одеялом без единой складочки. Безупречное жилище безупречной женщины.

Агния устроилась на своём троне, положила гладкие белые ладони на подлокотники. Мне же сесть не предложила. Ну да мы не гордые. Постоим. Моя… страшно сказать… свекровь молчала. Я тоже. Время шло. Наконец она нарушила тишину:

– Твоё имя?

– Фроська.

Агния вздёрнула брови совсем так же, как это делал её сын. Я стиснула зубы.

– Ефросинья…

Она словно пробовала имя на зуб, а меня вдруг окатило стыдом. За нечёсаные волосы, за старый сарафан, что уже совсем не так, как подобает приличному платью, теснил грудь, за незвучное имя и незнатный род, за то, что я – простая деревенская девка, а пришла пенять Ей: прекрасной, величественной, страшной.

– Ну, – насмешливо подбодрила хозяйка, – сказывай. Слушаю.

Хотелось бежать! Бежать до тех пор, пока не наткнусь на Серого, схватить его за руку и бежать вместе. До вечера, до самого края леса, пока силы не закончатся. А потом прильнуть к груди суженого и реветь, пока он будет гладить меня по волосам и говорить, что никого и никогда не полюбит больше, чем меня. Я не поддалась порыву. Разбудила волчицу, заставила встать рядом, расхрабрилась и рявкнула:

– Это я слушаю! Я – законная супруга твоего сына. И я имею право знать, как имеет право знать и он, почему ты его бросила. И… помнишь ли ты, что совершила самую большую ошибку в своей жизни.

На миг почудилось, что она захохочет. Что скажет, мол, глупый обиженный волчонок обознался и спутал её с кем-то, что видеть не видела Серого никогда. Она спрятала лицо в ладони, а когда отняла их, снова взирала невозмутимо и свысока.

– Ты хочешь знать очень много. Не думаю, что отвечу на все вопросы… А взамен на те ответы, что я дам, ты тоже кое-что расскажешь.

В бабкиных сказках нечистая сила извечно давала ответ за ответ. Неужто кто-то ещё попадается на эту уловку?

– Хорошо. Но я первая.

Агния откинулась на спинку стула, показывая, что слушает. Я переступила с ноги на ногу. Вопросов было так много, и все важные… Но первым вырвался самый простой:

– Ты скучала по нему?

– Я его мать.

– Это не ответ.

– Я его мать и знаю, как лучше.

– И это тоже.

– Да.

– Но бросила и ни весточки не передала.

«И, конечно, нашла оправдание, – мысленно закончила я. – Какое же?»

– Мой черёд. – Агния помедлила. – Какой он?

– Интересно стало, да? – Теперь я смотрела свысока. Мы не на равных боле, потому что у меня есть то… тот, кого она желает больше всего на свете. У меня есть, а она не получит. Потому что, когда Серый метался в бреду, подхватив простуду, я вытирала ему пот со лба; когда медвежий капкан переломил ему лапу и нужно было заново выправить кость прежде, чем он перекинется в человека, его боль делила я; когда он шёл по тёмным норам старого дома, сражаясь с воспоминаниями, заново переживая каждую встреченную смерть и словно наяву чуя запах крови, его ладонь сжимала я. И этого ей не отнять. Я ответила так, как могла только жена: – Он лучший.

Агния усмехнулась. Её муж тоже был лучшим. Я задала второй вопрос:

– Как ты выжила?

Серый говорил, что в бойне, заставившей их бросить дом в Городище, никого не осталось. Но она спаслась и вытащила сына.

– Я просто очень хотела жить. – Агния пожала плечами. Она хотела жить. Те, через кого она прорывалась, – тоже. Её воля оказалась сильнее. Только и всего. – Он вспоминал обо мне?

Я задумалась. Серый не любил говорить о семье. Не ронял слёзы по ночам и не ждал у ворот в надежде, что мать вернётся за ним. Но иногда, совсем-совсем редко, он смотрел на убегающую в небо дорогу. И в этот миг он думал не обо мне.

– Он никогда не забывал. Почему ты бросила его?

Агния поднялась. Только сейчас стало заметно, что она не молода, хоть и прекрасна. Её лицо – лицо очень старой, очень мудрой и очень несчастной женщины, потерявшей всё, что когда-либо любила. Она подошла к окну. По двору сновали щенки-мальчишки. Они носились, неистово вопя и бросая вызов собрату, объявляли друг друга смертельными врагами и тут же снова бросались защищать. Там, внизу, кипела жизнь. Та, от которой Агния отгородилась много лет назад.

– Я дала ему возможность жить. Посмотри, волчица. Что ты видишь?

Я нехотя встала с ней рядом. Мальчишки играли. Поодаль за юнцами наблюдали усатые мужи. Изредка поправляли или одёргивали особо рьяных бойцов, бросали одну-две похвалы самым ловким.

– Дети играют.

– Они играют в войну, – поправила Агния. – А когда они станут старше, они перестанут играть. Они начнут ею жить.

– Как ты?

– Как я.

Одинокая несчастная волчица, потерявшая больше, чем имела. Кто заставил её выбрать кривую дорогу? Она могла остаться в наших Выселках, воспитать сына, выплеснуть на него нерастраченную за годы нежность, могла быть счастливой. Но не захотела. Не сумела стать матерью и теперь смотрела на чужих детей как на воинов, на маленькие кинжалы, которыми она воспользуется, когда придёт час.

Мои пальцы впились в резной наличник, когти заскрежетали по дереву.

– Ты не приютила их. Ты их… готовишь. К чему?

– К будущему. Готовлю их к тому, чтобы забрать наше. И я оставила сына потому, что он – единственная дорогая мне вещь в этом мире.

Я подалась к ней так резко, что кто-то другой отпрянул бы. Кто-то другой, но не Агния. Пядь оставалась между нашими лицами.

– Серый – не вещь! – прошипела я. – Может быть, ты так считаешь. Может быть, ты так относишься к каждому в своей грязной норе. Но Серый – мой, слышишь! Он. Мой. Муж. Что бы ты ни задумала, я не позволю втянуть его!

– Дурочка. – Агния улыбнулась. От её оскала задрожали колени. – Если бы я хотела, чтобы он оказался рядом со мной, он бы уже был здесь. Нет, он должен прожить ещё несколько лет в неведении, в спокойствии. Возможно, даже воспитывая своих волчат. А потом я приду за ним и его детьми и заберу их туда, где им место. Он станет править изгнавшим нас городом. И я подарю ему этих униженных, напуганных и слабых людей. А до тех пор… ты можешь оставаться рядом с ним. Возможно, если хорошо попросишь и не станешь меня злить, даже чуть дольше.

Сначала я услышала хлопок и лишь после по ошарашенному лицу Агнии поняла, что звучала пощёчина. Я уставилась на собственную ладонь. Щека Агнии наливалась кровью, но она не прикоснулась к пятну и подавно не ответила тем же. Она насмешливо смотрела на меня – глупую маленькую волчицу, осмелившуюся бросить ей вызов. На подписавшую смертный приговор.

– Ну-ну, милая! Не пугайся так. Ты всё ещё гость вмоёмдоме. Всякий может разозлиться сильнее, чем следует. Надеюсь, теперь я ответила на все твои вопросы? – Я молчала, ожидая, что вот-вот явится пара крепких мужиков, чтобы огреть нахалку по головушке да прикопать у отхожей ямы. Но Агния не кликнула никого. Лишь дозволила: – Тогда иди, малышка.

И отвернулась, наблюдая за играющими во дворе волчатами. Матерь Макошь! Пусть она никогда так не посмотрит на моих детей!

– Как только я позову, Ратувог безропотно присоединится ко мне. Не совершай больше ошибок, – бросила она через плечо.

Я вышла от Агнии сама не своя. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Медленно, слишком медленно… Нужно бежать отсюда, пока нас не связали и не бросили в погреб. Но сил хватало едва переставлять ноги. Вот сейчас отдохну долечку. Прислонюсь к стенке совсем на чуть-чуть…

– Доченька, ты, никак, уснула?

Надо мной склонился старый Белогость. Потянулся откинуть упавшие на лицо волосы, но я оттолкнула его ладонь и ощерилась:

– Не твоего ума дело.

Пень трухлявый! Не из-за тебя ли мы оказались в этом поганом селении? А может, тебе того и надо было, а? Вместо слов из глотки вырвался рык.

– С Агнией поговорила, стало быть, – по-совему истолковал дедок мою злость. – Очерствела она, вконец от горя ополоумела. Себя уже сгубила, так хоть бы других не трогала. Мы ей так просто не дадимся, ты не думай.

Я не без труда проглотила ярость.

– Она… – Голос дрогнул, где не надо, выдав испуг. – Она сделает то, что обещала?

– Агния давала очень много обещаний, – протянул оборотень, – большинство из них не самые… добрые. Слово она привыкла держать.

– Я боюсь её, – признала волчица, – и ненавижу, – добавила я.

– Её илизанеё? – уточнил Белогость.

Я фыркнула:

– За неё? С чего бы мне за неё бояться? Чать не ребёнок, сама себе бед нажила. Но меня с мужем пусть не трогает. Столько лет её не знали, и лучше б не знакомились!

Старик погрустнел, едва загоревшиеся глаза потухли. Чего хотел – непонятно.

– Тогда уж скатертью дорога, – вздохнул он. – Здесь пришлых не держат. Не любо – уходи. Но все больше остаются. Особливо те, кому податься некуда.

– А ты что ж? Так не хотел из глуши выбираться и вдруг прижился за какой-то день?

Дедок вдруг осерчал, словно даже выше ростом стал, да как закричит:

– А ты мне не пеняй! Не доросла покамест! Ежели старый Белогость стаю бросит, кто Агнию побережёт? Кто уму-разуму волков научит? Кто молодого и глупого щенка домой отправит? Беги, беги, трусиха, в свои леса! Куда зверь зовёт, туда и беги! Нет тебе спасения, коль любви в душе не осталось! Беги! Беги!

Шутка ли? Только что стоял дедок как дедок и вдруг вконец ополоумел: волосы на себе рвёт, руки заламывает, обратиться норовит. Зубы щёлкают: то волчьи, то человеческие. Страшно. Зашибёт ещё, али сам об стену голову проломит, а я виноватой останусь. Ну его! Я подхватила юбку и припустила к выходу – туда, где ещё виднелось светлое, хоть и холодающее, солнце. К мужу.

Однако Серый как сквозь землю провалился. Казалось бы, не деревню обегала – всего-то дом общинный, пусть и немаленький, ан нет нигде. Я спросила у одного, у второго. Все-то его видели, да не теперь. Рослый детина, не хуже охранника Агнии, засмеялся и хлопнул себя по бедру, предлагая забыть о поисках суженого.

– Зачем тебе муж, лебёдушка? Хочешь, меня бери. Меня искать не надо, я вот он!

Я полюбовалась на крепкую мускулистую грудь (в такой холод рубаху не иначе специально скинул – девок в краску вгонять), погрозила шалопаю кулаком. Тот не расстроился: подхватил топор и ну дальше дрова колоть. Я ажно залюбовалась, как перекатываются мышцы под кожей: вот-вот выпрыгнут. Пялилась не одна. Знамо дело, прочие бабы тоже не спешили по делам. Кто искоса, а кто и нахально рассматривали красавца-оборотня. Кругленькая ладная девка всё норовила поближе пройти, плечом задеть.

– Зашибу! Осторожней! – предупреждал детина.

Девица хихикала, млела – столько внимания разом! – и делала ещё один круг. Ещё две не умолкая перешёптывались, а самая скромная мяла в пальцах кончик косы и всё не решалась предложить работяге воды, что нарочно принесла с собой. Мужик бы и не прочь напиться, да попросить – обидеть соперниц, которые тоже с собой квасу и мёду не случайно набрали. Девушка же побаивалась лезть вперёд: ну как кто разобидится на её прыткость?

– Эх, мне бы пяток годков скинуть! – шепнула старушка, на вид которой и все сто зим дать можно. – Ух, я бы ему!

– Что, бабуль? – влезла конопатая девчушка. – Щей бы наварила?

Бабка окинула малютку хитрым взглядом.

– Можно бы и щей. И даже ухи. А ежели б хорошо дело пошло, то, ить, и пирогов напечь не жалко. – Подбоченилась, закинула клюку на плечо и крикнула: – Эй, удалец! Как ты к пирожкам-то? Не желаешь отведать угощеньица?

– Как не желать!

Мужик отложил топор, деловито обтёр руки о штаны, ухватил рубаху и пошёл, куда указала бабка.

– Хе! – Старая развратница окинула оставшихся взглядом победительницы. – Несмышлёныши. Эй, орёл, меня-то обожди!

Нет, здесь ловить нечего. Серый, может, в аршине31 проходил, да кто ж его упомнит, когда эдакое зрелище, да к тому же полуголое.

Проискала я супруга до вечера. Не нашёлся он ни во дворе, ни в погребах, ни на мужской половине дома, куда я едва прорвалась. Мужики ринулись от меня, словно вспугнутые цыплята.

– Куда лезешь? Бабам ходу нет! Ни стыда ни совести! Бесстыжая! – ругались они, пряча постыдные секреты: медведеподобный охранник Радим сунул под подушку вышивание; златокудрый красавец спрятал за спину горячие щипцы; ещё один локтем закрывал намалёванные картинки с голыми бабами. Но моего волка среди них не оказалось.

Заглянула я и на женскую половину. Девицы поохали, соболезнуя, но тоже не помогли.

А нашёлся Серый в единственной комнатушке, куда я не докумекала заглянуть, – в нашей. Сопел, свернувшись калачиком, и улыбался во сне. Я тихонько притворила дверь и, наконец, вдохнула полной грудью. С ним рядом было тепло, и никакая беда не могла нас одолеть. Я села подле него, прибрала спутавшиеся светлые пряди со спокойного лица. Серый улыбнулся, как ребёнок, поймал сквозь сон ладонь, прижал к губам да так и замер.

– Спишь?

– Угу.

– Крепко спишь?

– Угу.

– Тогда просыпайся.

– М-м-м…

– Люба мой, вставай.

– Лучше ты ложись.

Серый цапнул меня за пояс, повалил на постель и устроил подбородок на животе. Ему хорошо здесь. Спокойно и легко. И каждый волк – друг и собрат. Но долго ли так будет?

Нет уж. Когда-то я оставила дом и семью ради мальчишки с золотыми глазами. Теперь этому мальчишке придётся отдать долг.

– Поднимайся. Нам пора.

– Неа. Ни за что. – Он зарылся носом в мой старенький сарафан. – Я сегодня уже набегался. Теперь только спать.

– Это ж где ты, интересно, набегался? Весь день тебя ищу!

– С Данко, – пробормотал муж. И не поймёшь, то ли вина в голосе, то ли просто сонный. – Охотились. Хороший мужик оказался.

Ну конечно! Завёл себе милый друга закадычного. Дурное дело нехитро. С женой-то зайцев гонять, небось, не так весело, как с побратимом. Я грубо спихнула Серого и встала сама.

– Мы уходим.

– Куда это?

– Не знаю куда, но знаю откуда. Собирай пожитки.

Наконец он проснулся и сел. Зевнул, со стуком захлопнул челюсть.

– Фрось, шутишь, никак?

– Какие уж шутки!

Я зацепила дорожную суму, кинула в неё разбросанные по комнате вещи. Чуть подумав, добавила местное добротное одеяло – нам оно куда как нужнее.

– Ладушка, что случилось? Кто тебя обидел?

– Меня? Меня поди обидь! Порву ж!

– Порвёшь, – грустно кивнул муж.

Я отложила сборы, присела рядом. Будем считать, что на дорожку.

– Ты мне доверяешь?

Серый помедлил чуть дольше, чем следовало бы.

– Конечно.

– Тогда идём. Это место плохое, здесь недобрые дела творятся.