Кривая дорога

Верста 3 Колдобина

Серый сидел в тени раскидистой берёзы, любуясь на рыжеющее к вечеру солнце, и потягивал квасок. Устроился перевести дух неподалёку от дома старой Весеи: притомился за день. Хорош! Мечтательный, с затуманившимися, мерцающими золотом глазами, с полуулыбкой на губах и извечной тоской, прячущейся в морщинке на лбу. Тощий, насмешливый, легкомысленный… И лишь я знала, что единого мига хватит, чтобы он подорвался с места, напряг до предела подтянутое тело и порвал врага прежде, чем тот успеет помыслить о нападении. И сила в этих нежных руках недюжая: троих свалит сразу, четвёртого – чуть погодя. Я невольно загордилась. Мой ведь.

Он тряхнул лохматой головой (вот постригу, когда-нибудь точно постригу: так и лезут волосы в глиняную кружку да в рот) и что-то негромко сказал. И лишь тогда я заметила, что квасок принесла фигуристая девка. Она стояла рядом и прижимала к груди кувшин, готовая наполнить опустевшую кружку. От сказанного девка зарделась и потеребила кончик светлой косы. Единственной. Значит, не замужем пока. То-то стреляет глазёнками бесстыжими! Даже у сестрицы Любавы такой копны не было: в кулаке не сразу сожмёшь, вкруг локтя трижды обмотаешь. Я девку запомнила. Волосья-то ей при случае повыдергаю, чтобы чужим мужьям лакомства носить неповадно было. Небось, не я одна в Озёрном краю зуб на красавицу Всемилу точу.

Девица застенчиво хихикнула, отвечая на белозубый оскал Серого. Шутят. Тошно.

Я подошла ближе и различила голоса:

– Неужто никто не зовёт красавицу такую? – смеялся Серый.

– Звать зовут, да всё не те, всё не любые сердцу… – будто бы смущалась Всемила, то и дело хлопая длинными ресницами: понял ли намёк пришлый молодец?

Мне ли не знать, что Серому в лоб что скажи – не сразу сообразит, что уж про намёки.

– Так не торопись, поищи. Найдётся и по сердцу кто.

– А ежели нашёлся уже, да не знаю, мила ли сама?

А щёчки так и алеют, так и горят! Отхлестать бы охальницу13 по ним! Что ж мой волчара скажет? Я обмерла.

– Так спросила б. Ты девка видная! Что за дурак такой откажет? Небось, и сам давно на тебя заглядывается, да всё не решится слова молвить.

Я стиснула кулаки. Что мне та девка? Ну красивая. Видали мы красивых. Волос долог – ум короток.

– А коли он с другой об руку ходит? – не уступала Всемила.

Ну-ка, ну-ка?

– Это ежели он, к примеру, женат?

Неужто тугодум-Серый смекнул, к чему дело идёт?

– Вот не знаю, – вспылила красавица, – женат али нет, но с бабой живёт. Может, сестра она ему! Или мачеха злая!

Вот бессоромна14 девка! Ну на мачеху-то я никак не тяну! Не так уж страшна. Кажется…

Серый ссутулился и отвёл взгляд.

– Ну так… С сёстрами взрослые мужики не живут обычно… Видать, жена всё ж. А с жёнами шутки плохи. – Вот тут он прав! – Ты б, может, кого ещё присмотрела? Мало ли орлов в округе?

Всемила топнула ножкой в новом красном башмачке, мотнула упрямой головой, злые слёзы проглотила, обидой закусив:

– Никто мне от ворот поворот не давал. Что просила – всё делали. Небось, и этот покорится!

И ушла, грозно буравя землю каблуками. Никто прежде первую красу края не отвергал! Ой, не кончится добром… Я же расправила плечи и пошла к милому. Мой. И ничей боле. А девка доиграется ещё!

– Никак на тебя колокольчик вешать надо, чтоб не увели?

Серый и не вздрогнул. Почуял, верно, что подхожу. Давно ли? Уж не это ли причиной, что не ответил Всемиле взаимностью?

– А и повесь. И колокольчик, и дугу расписную! И сама верхом садись!

Серый засмеялся и дёрнул меня за руку, заставляя опуститься с ним рядом. Пощекотал носом ухо, прижался шершавыми губами к щеке.

– Присядь, – попросил он. – Бежать-то нам уже никуда не надо. Ни погони, ни ворогов…

И верно, ворогов не осталось. Всех я положила в волчьих подземельях…

Я выпутала из серых волос еловую веточку. Берёзовые листья над нами шептались о своём, перекидывая друг дружке последние закатные лучи.

– Хочу в лес.

Серый растерялся.

– Ты ведь хотела к людям?

– То вчера было. А теперь хочу охотиться. Мяса хочу. Крови.

Он теснее сжал объятия.

– Это чудится только. Сначала хочется, а после… Тебе не надо обращаться. Больше не надо.

– Я разозлюсь и порву кого-нибудь.

– Не разозлишься. Как обличье сменила ведь не злилась!

Не злилась. Ни на русалок. Ни на анчутку. Дотошного харчевника я тоже не хотела приложить об стену. И не представляла, как сладко пахнет требуха, что вывалится из живота Всемилы. Но Серый не знал. И не узнает, надеюсь. Вслух я лишь сказала:

– Тебе нужно, чтобы я была человеком?

– Ты всегда им была. И останешься. Обещаю.

Ты слишком поздно пообещал.

– А если я не хочу?

Его сердце обеспокоенно затрепыхалось. Теперь я знаю, когда он волнуется. Теперь я слышу.

– Эка выдумала! Я тебе муж или как? Я и решаю, чего ты хочешь! – отшутился Серый и тут же получил оплеуху за нахальство. – Целый месяц я боялся, что ты загрызёшь кого-то. Но ты сдержалась, а значит, всё хорошо. Не надо тебе обращаться. Никогда больше не надо. Хватит одного оборотня на семью.

– Стало быть, обращаться, когда пожелаешь, только тебе можно? – прищурилась я.

– Фрось, мне выбора-то не давали. Каким родили – так и жил. А за тобой выбор есть.

– Не было у меня выбора. Ты мне его не дал. И сейчас тоже отнимаешь.

– Ты должна оставаться тем, кем была всегда.

– Должна? Тебе должна?

– А что я?

– Ты будешь бегать по лесам, охотиться на зайцев и людей… лихих людей, а я сидеть дома прясть да стряпать?

Серый коснулся губами моего виска.

– Да. Как раньше.

– Но я ненавижу прясть, – прорычала я.

Серый проглотил ком в горле, а я вцепилась в его локоть, не ощущая, как выступили когти:

– Где ты был днём?

– По делам… И прогулялся маленько… Пробежался…

– От тебя разит лесом.

Волосы на загривке у Серого встали дыбом. У меня тоже.

– Ты хотела остаться с людьми, и я ушёл охотиться один, – отрезал он и протянул чашку с остатками кваса в знак примирения. Ту самую, что получил из рук Всемилы.

– Подавись! – рявкнула я и ударила по кружке.

Та уцелела, но вылетела из рук и угодила в заросли терновника.

Серый молча поднялся и пошёл к дому. А я ещё долго вертела в пальцах еловую веточку.

***

– Милая, что ж ты сидишь на холодном? Простынешь!

Никак задремала? Ну точно! Уж и солнца совсем не видать, и первые бледные звёздочки из-за тучек робко выглядывали, и огоньки в окошках засветились: кто победнее, лучины жжёт, кто живёт на широкую ногу – свечи. А в доме или двух даже дивные лампы можно разглядеть, что чада не дают, а светят долго-долго, знай подливай тягучую жижу.

Весея склонилась надо мной и норовила укутать плечи платком, а я сквозь сон отпихивала её и шипела.

– А я думаю, что ж это, почти ночь на дворе, а моих жильцов не видать. Куда запропастились? Сети по деревне ещё рано носить, а сама ты не местная, чтобы первой девок собирать – не пойдут. Милка, – охнула старушка, – да у тебя ж глаза на мокром месте!

Заботушка всплеснула руками, присела рядом, прямо на холодную землю, и обняла так, как умела обнимать только мама. И не удержались, потекли по щекам горючие слёзы. Я уткнулась в цветастый платок, каким наша хозяюшка всегда покрывала покатые плечи, и взвыла. С чего бы? Неужто в первый раз муж лишнее слово молвил? Неужто никогда не становилось одиноко да тоскливо?

Но слёзы всё катились и катились, а Весея гладила меня по спине и не требовала объяснений. Разорвать бы рубаху на груди, бежать и выть, выть, выть, выплёскивая всю боль, страх и обиду, что скопились в сердце! За то, что наивный дурак не понял, когда пожалеть пора, за то, что ушёл, когда нужен был, за то, что забрал из отчего дома, за то, что душу мою порвал надвое. И поди разбери, волю слезам нужно дать или… волчице.

– Поплачь, доченька, поплачь. Легче станет. Мужики они ж такие: что в лоб, что по лбу. Не держи горюшко, поплачь.

Я вытерла нос рукавом и прошептала:

– Он хороший. Правда, хороший. Дурак просто…

– Все они дураки, милая. Говорила ли я тебе про мужа свого? Нет, не говорила. А тоже ведь знатный дурак! Иной раз как попадёт шлея какая – не удержишь. Возмечталось ему по молодости перевезти меня в Морусию. Дескать, теплее там да жизнь лучше. Хорошо там, где нас нет, правду люди балакают15. Мы ж и жили-то неплохо. Вот в этом самом домишке. Тёплый, уютный. Чисто всегда, каша в печи. Он с утра за рыбой, добытчик мой, а я по дому, стало быть. Когда паутину смести, когда грибков засушить… Мало ли дел найдётся? Да всё ему, дурню, чего-то ещё хотелось. Чтобы не жизнь, а сказка. Пойду, говорит, на заработки. Деньжат накоплю да жизнь тебе обустрою счастливую. А она и была счастливая! Детей боги не дали, так кошка радовала заместо ребёнка. Серая. Красавица. И хвост пушистый-пушистый!

Да разве объяснишь… И ушёл, болезный. Иной раз весточку-другую передавал, ежели кто через нас ехал. А бывало, что и ничего от него не слышно по месяцу-по два. Да…

– И что же? Вернулся? – голос так и дрожал. Знала ведь ответ: он в одинокой старенькой ложке, тщательно вымытой и прибранной, чтобы нечистая сила не приняла её за приглашение, в одной паре онучей16, что сохла в сенях, в единственной в доме подушечке, куда хозяйка складывала каждый выпавший волосок17 – подложить под голову, когда Мара-смерть явится на порог. Знала, а всё равно спрашивала.

– Да вот, жду, – усмехнулась Весея. – Полвека уже как жду. Всё думаю, нагуляется мой милый по белу свету, да вернётся в родной край. Дождусь. Обязательно дождусь.

Старушка улыбнулась тепло и доверчиво, а я снова разревелась. Тихо-тихо, чтобы она не заметила.

– Не грусти, доченька. Развеялась бы лучше, чем слёзы проливать. Явится ведь с повинной муженёк твой, и думать забудешь, что зло держала. Так и нечего сейчас душу рвать. Шла бы вон с девками сети по деревне носить. Скоро сбираются уже.

Опять эти сети. Что ж за обряд такой?

– Зачем их носить-то? Пусть бы себе лежали, – хлюпнула носом я.

– Да ты ж не нашенская, откуда бы тебе знать? – смекнула старушка. – Носим, да. В конце лета кажный год девки сбираются, по дворам ходят да достатка желают. А им за то почёт и гостинец. Кто лучше всех красавиц приветит, у того сети зимовать останутся. Да строго выбирают! Надобно чтобы и дом – полная чаша, и в семье никакого раздора. Лучше, чтоб и детишек один-два, как Рожаницы пошлют. Три – вообще хорошо. И в том доме, значит, пируют. Благодарят богов, за то, что в этом году перепало, просят, чтоб и в следующем не обделили.

Чуден мир! У нас ровно так же сноп по деревне носили. При мне уже не бывало, но бабушка Матрёна сказывала, что сама по молодости ходила. Песни распевали, веселились. А потом однажды как-то не собрались. Кто приснул, кто на хозяйстве остался, кто на вечёрки… Сноп и вовсе в поле забыли: не забрал никто. Так его снегом и замело. На будущий год тоже не до того было. И после него. А потом и не вспомнили, что надо.

А здесь вот носили. Не сноп, конечно. Какое на севере зерно? Копни разок землю – на булыжник с телёнка наткнёшься. Тут всё на озёрах промышляли да в лесах. С тем и ходили, что кормило. Добро.

– Не возьмут меня. Девки же ходят, а я мужняя.

Весея только рукой махнула.

– Возьмут, не боись. Мужняя даже лучше: на кого ещё боги взглянут, как не на берегиню дома родного!

Ох, лучше бы не глядели на меня те боги! Ни дома нормального ни семьи.

Старушка же не унималась:

– А вон, погляди! Не за тобой ли идут? – И правда шли. В цветастых сарафанах, ярких платках, радостные! – Погуляй, милая, развейся! А я тебе вкусненького на столе оставлю. Блинцы затеяла.

Я нерешительно поднялась. Смех девичий издали слыхать! Веселятся, поют, шутят… В самом-то деле, что горе горевать? Пока нагнала ходящих, я успела и щёки пощипать, чтобы зарумянились, и глаза зарёванные росой протереть. Обернулась помахать на прощание, но старушку не увидала. Ушла, наверное. Блины же.

Но встретили меня недобро. Я этот звонкий голосок едва забывать начала, а он раздался вдругорядь:

– Кого это к нам Лихо принесло?

Ой, Всемила, не трогай Лихо, пока оно тихо!

– Да вот, – я пожала плечами будто бы равнодушно, – дай, думаю, гляну, как в Озёрном Краю обряды справляют. Возьмёте ли, девицы?

Всемила бы, конечно, нашла повод отпереться. Да и мне не в радость с ней вечер коротать. Но, раз уж пришла, поворачивать негоже. А окромя неё пакостниц не нашлось.

– Возьмём! Вместе веселее! Больше – лучше! – отозвались ряженые.

Делать нечего, пришлось Всемиле уступить. А мне вдруг так смешно стало! Вот же соромна девка! Молодая да глупая! Глаз на мужа чужого положила! Да я, коли захочу, когтем по горлышку белому чиркну – она только вскрикнуть и успеет. Я крутанулась на каблуках, мотнув косами прямо у соперницы перед глазами: две косы-то! Знай, против кого идёшь – против жены законной!

– А пойдёмте теперь к Стояне! – меж тем предложил кто-то. – Она харчевнику сегодня сказывала, что пряники напечёт, авось и нам что перепадёт!

– Так самые ж румяные она наверняка для Светолика и отложила! – развеселились в ответ.

– Лопнет тот Светолик! Не в харчевне же он их раздавать будет, а в самого столько не влезет!

Девки захохотали и двинулись дальше, пропустив нашу гостеприимную избушку.

– А что мимо Весеи? – возмутилась я.

– Придумаешь тоже!

Румяная коза, подхватила меня под локоть и потащила с толпой. Обычай не велит, что ли? Тогда прихвачу какого гостинца опосля, снесу старушке, порадую.

На пороге Стояновой избы нас встретил Младен. Выстругивал ложку из чурбачка в тусклом свете окошек. Гостей не испугался, а когда признал среди них меня, и вовсе бросился обнимать. Я неловко похлопала мальчишку по вихрам, но тот так просто не отставал, цапнул тётю-волкодлака за руку и потащил в дом.

– Мама! Мама! Сети принесли!

И куда только делась бойкая кокетка, ворковавшая с харчевником?! Навстречу вышла степенная баба, мать да хозяйка. Даже ворот туго зашнуровала: не перед девками же хвастать тем, что Доля подарила. Парней же среди нас не было. А и верно, мужчинам заведено у Земли и Воды брать, а женщинам просить да благодарить. Одни рыбу весь год добывают, другие кров да очаг берегут.

Вперёд вышла Всемила. Да не просто вышла, а сделала круг, чтобы врагиню ненароком плечом задеть: гляди, дескать, я тут главная! На меня любуются! Задела и зашипела от боли – балованная красавица нежная да мягкая, куда ей до моих острых плеч? Ну, может, дело ещё в том было, что я нарочно локоть выставила. Но не пойман – не вор, а она первая начала.

– Здравствуй лето, здравствуй и зиму, хозяюшка, – пропела Всемила. Не в первый раз речь вела, сразу видно.

– И ты здравствуй, красавица! С чем пожаловала? – поклонилась Стояна.

Низенькая конопатая девка торжественно передала Всемиле сети: на огромном плоском блюде, увешанные лентами, бусами, обложенные клюквой да брусникой; вкруг лежали открытые пирожки, что в Озёрном Краю звались калитками.

Ведущая перекинула толстую косу через плечо, приняла поддон и заговорила так строго, словно отчитывала дитё неразумное. Так бы и вдарила!

– Дома обходим, ищем, где потеплей да посытней. Хорошо ли у тебя живётся?

– В добре и здравии, благодарствую, – смиренно кивала Стояна. – Боги миловали.

– А будет ли чем лишний рот прокормить?

– Боги дадут, хватит и на гостей.

– А перезимует ли у тебя сеть?

Всемила пытала хозяйку вопросами, та кротко отвечала, хотя уже догадалась, что ей чести не окажут. Какой бы складной вдова не была, а всё ж вдова. Младен всё вертелся под ногами, то хватая мать за юбку, то перебегая ко мне, мало не в рот заглядывая: покажу ли зубы?

– А чем потчевать станешь? – не отставала Всемила.

О пряничках замечтались. Но не тут-то было! Хозяйский сынок покраснел, как самый настоящий рак, заозирался да бегом побежал на печь, будто бы дела у него там срочные. Из кармана предательски выпал огрызок, в котором угощение узнавалось с трудом: сладкую верхушку обкусали, корочки пообламывали, сушёные ягоды повыковыривали. Стояна вздохнула и украдкой погрозила мальчишке кулаком, а тот юркнул в укрытие и носа больше не казал. Опосля указала на стол.

– Чем богаты.

На и так ломившееся от яств блюдо перекочевали лепёшки с ароматными травами, луком да яйцом. Хоть главное угощение маленький воришка урвал, а мать всё равно выкрутилась. На скорую руку, а какую красоту сготовила! Я невольно потянулась подчерпнуть вытекающую сочную начинку… И зашипела от боли. Всемила хлопнула меня по ладони и теперь стояла довольная, показывая, что она тут решает, когда можно пировать. Низкое утробное урчание вышло само собой – убью! Ногти удлинились, прорезали кончики пальцев… И быть бы беде, да Младен с грохотом свалился с печи и как давай кричать! Случайно то было али хитрый ушлый мальчишка меня выручил? А и знать не хочу! Я выскочила на улицу, вдохнула летнего ночного холода – полегчало.

А Всемила хитра… Поняла, что лишку хватила, так после и близко ко мне не подошла. Хотела заглянуть в её бесстыжие зенки, спросить, мол, на кого руку подняла, визгопряха18? Но теперь она всё больше за спины подруг пряталась. А мне и веселье больше не в радость. Ни дом живеньких старичков, певших нам частушки, не порадовал; ни хоромы, где каждую угостили густым киселём, не утешили; даже огромный рыбный пирог, на который мы в итоге сменяли сеть, и тот есть было тошно. Оно и понятно: пировать-то довелось в доме моей супротивницы. Вот и угощение в горло не лезло, и песни не пелись, а благодарственные речи и подавно не говорились. Хотелось только с наглой девкой с глазу на глаз побеседовать да объяснить, что негоже она себя ведёт.

И час настал! До задка Всемила, постоянно озираясь, всё ж таки выскочила. А я вослед за ней. Ох грядёт веселье!

Я прислонилось к стене в тени стрехи, сложила руки на груди и стала ждать. Вот уж перепугается дурёха! Едва только врагиня повернула назад, я вынырнула из темноты.

– А что ж это ты, девица, ручки распускаешь?

Всемила сбилась с шага, но спесивость взяла своё. Задрала маленький курносый носик, уперла руки в бока и пискнула:

– А ты что же, решила, что пришлой бабе всё позволено? Не тяни свои, куда не надо, так и я свои распускать не стану!

Я показала зубы. Покамест человечьи.

– Лепёшки лепёшками, а вот к чужим мужьям, я смотрю, ты и сама лапки протянуть горазда. Может, тут уже мне стоит показать, чья власть?

– Это твоя-то? – соперница выпятила грудь, притопнула ножкой. – Ты на рожу свою глянь наперво, а потом уже со мной спорить приходи.

Решив, что дальше слов не зайдёт, гадина хотела юркнуть в избу. Но куда там! Это местные девчушки пред красавицей робели, я же схватила её за плечо и с силой развернула к себе, чуть наклонилась, чтобы смотреть ей прямо в лицо, и прошипела:

– На чужой каравай, дура, рта не разевай. Не знаешь, с кем связалась, так и не лезь. Сказано, отступись. Не суйся к мужу. Серый – мой, ясно тебе?

Всемила забилась, пытаясь вырваться, но волчица брала своё и сила в моих пальцах была уже нечеловеческая. Вот-вот прорежут острые когти нарядный сарафан, вопьются в нежную тонкую кожу и побежит кровь! Сладкая, горячая, пьянящая… Я усилила хватку.

– Ты мне не матушка, чтобы я тебя слушала! – верещала Всемила. – Пусти, плеха19!

– Умей вовремя спрятаться, – я насупила брови, – в эту сказочку тебе лучше не соваться. На этого мужа не смотреть. Ясно?

А она только громче голосить! Вот-вот народ сбежится!

– Я здесь решаю, на какого мужа кто смотрит! Я! Одно слово моё и вас вилами из деревни погонят, мужа твоего и вовсе к забору пригвоздят!

Дальше стало тихо. Рот крикливой девки открывался, но ни звука я не слышала. Или слышать не хотела? Кажется, кто-то на шум прибежал да бросился защищать всеобщую любимицу. А я… Да что я? Я достала из-за голенища привычный маленький ножик, которым обыкновенно срезала грибы. Схватила Всемилу за пышную косу, да и отмахнула её у самого затылка. Хороший нож. Острый. Серый только на днях подтачивал. Угодил.

Красавица затихла, подняла дрожащие руки к голове: хвать! А коса уж валяется у ног мёртвой змеёй.

Я глубоко спокойно вздохнула и пошла со двора. Довольны остались обе: и я, и волчица. Мы словно рука об руку ступали. Не враги, разрывающие надвое одно тело, быть может, ещё даже не друзья. Но союзники. Единые, слившиеся, понимающие и принимающие то, кем каждая являлась. И становящиеся кем-то новым. Уверенным, сильным и опасным.

Всемила всё голосила. Подружки обступили её, утешали, кликали обидчицу.

А Всемила ревела в голос.

Музыка!