Кривая дорога

Верста 6 Поворот

Манящая, пряная, щекочущая моросью ноздри. Она подкрадывается сзади и закрывает глаза мокрыми ладонями. Грустно улыбается и накидывает тьму на плечи, но никак не может согреться.

Она не видит звёзд. Прячется от солнца, заворачивая землю в кокон туманов. Она обещает сказку. Но сама боится в неё поверить. Осень. Она наступила так внезапно, что никто и слова молвить не успел.

Сегодня я бегала в лесу одна. Отпустила волчицу, дала ей волю, отбросив страхи, и вместе с ней вдыхала мокрую землю и влажный листопад. Я не перечила, а она не злилась. Поладить оказалось не так сложно.

Мы перекинулись недалеко от селения. Женщины привыкли к боли. Испокон веков каждый месяц Мать-Земля напоминала, что мы – матери: дающие, дарящие, создающие жизнь. И мы привыкли принимать послание с гордостью, хоть и через боль. Превращаться… неприятно. Но сливаться воедино с силой, ломающей кости, чтобы родить тебя заново – иной, свирепой, живой, совершенной – стоит того.

Я напрягла уже человеческие мышцы, и волчица отозвалась. Зверь рядом: бежит по жилам, отзывается биением сердца, принюхивается при каждом вздохе. Грубые конопляные штаны неприятно льнули к коже, но так уж заведено у людей, что наготу должно прятать. Даже по главным дням вроде Посева или Купалы девки боле не ходят простоволосыми и скинув рубаху – ушло безвозвратно. Я подхватила опустевшую суму, где припрятала одёжу, пока носилась по чащобе, гоняя ленивого барсука, и направилась к деревне.

Серый меж тем успел собрать наши нехитрые пожитки и прощался с прячущей заблестевшие глаза Весеёй.

– Детоньки, милые, ну куда ж вы к самым холодам? Оголодаете, и так вон какие тощие!

И всё подкладывала, подкладывала в узелки пироги с окуньками, сыр да сало. Серый вынимал и носил припасы обратно в холодное: негоже обирать одинокую старушку.

– Чай не безрукие, – объяснял он. – С голоду не помрём и уж точно не замёрзнем.

Едва я переступила порог, Весея бросилась навстречу и принялась жаловаться:

– Слыхала ли, чего твой мужик удумал? Уходить! Вам тут, никак, холодно-голодно? Неужто где-то лучше привечают?

Я ласково отстранила маленькие руки, вцепившиеся в ворот рубахи.

– Загостились мы, бабушка. Только переночевать просились, а сами седмицу тебя объедаем. Пора и честь знать.

Хозяюшка вспыхнула, но быстро отошла: заметалась по избе, достала откуда-то вяленой плотвы.

– Хоть покушать… Не обижайте бабушку…

Рыбу и калиток пришлось взять, иначе, того гляди, Весея заперла бы двери. Ясно, слёз старушка попусту не лила, чать не внуки любимые в неведомые дали уходят. Всего-то случайные жильцы, хоть и хозяйственные. Однако головой качала недовольно и неотрывно глядела вослед, покуда мы не скрылись из виду.

***

Скоро деревенские дома начали редеть, а там и вовсе сменились рощицей. За ней, я знала, начинался глухой лес, в чащу которого местные старались лишний раз не забредать – дурная ходила о нём слава. Серый уверенно и быстро шагал впереди, ловко перескакивая коряги. Не шуршали под его ногами листья, не трещали ветки. Раньше я дивилась, как это у него получается, а нынче сама шла так же. Шла и думала, а так ли нужен мне тот старый жрец, про которого рассказал муж? «Усмирить волчицу», – так сказал Серый. А к чему её усмирять? Быть может, лучше дать волю?

– Ранняя в этом году осень, – буркнул муж, чтобы хоть так разорвать липкий кокон молчания. А о чём ещё говорить?

– Угу.

– И холодная…

– Угу.

– Давно такой не было.

Я не ответила.

– Фрось?

– М?

– Ты в порядке?

– Угу.

Ну кто это придумал, что тишину обязательно надо прорезать голосом? Звери вон переговариваются только по делу. Запахов им хватает да жестов.

– Хорошая бабка Весея.

– Хорошая, – согласилась я.

– Только странная.

Я оскорбилась за старушку:

– Почему это?

– Запах. Ты заметила?

В маленьком гостеприимном домишке всегда витал дух свежего хлеба. Весея вечно стряпала то оладьи, то калитка, спешила подать на стол кушанье, как только мы возвращались в избу, топила печь даже тогда, когда было тепло. Пахло печевом, рыбой и дымом.

Я сбилась с шага. Печевом, рыбой и дымом – но не человеком.

– Интересно.

– Может она и сама волкодлак какой?

Я пихнула дурака в плечо.

– Или покойница. Сочинишь тоже.

– Только сочинять и могу. Не напрямки же было спрашивать. Видать так никогда и не узнаем.

За разговором мы и не заметили, как лес потемнел. Ёлки клонились низко-низко, касаясь одна другой пушистыми лапами, в их кронах терялся и без того тусклый свет Озёрного края. Недоброе место… И недобрые дело творились здесь.

Серый заметил неладное первым – он знал, куда смотреть. Опосля разглядела и я: провалившуюся мшистую крышу, повисшую на одной петле дверь, покосившуюся стену домика, словно прежде, чем войти по-людски, кто-то показывал силушку молодецкую. На чёрных от времени брёвнах белели свежие следы когтей. Не стало лесного жилища. Но где же жилец?

Привычный к бедам, Серый не тратил попусту время на ругань и беспокойство. Принюхался и заключил:

– Кровью не пахнет. А добром он бы не дался.

Я тоже втянула носом воздух. Волчица встрепенулась, навострила уши, заскреблась: выпусти немедля! Когти выступили сами собой, и я спрятала руки за спину.

– Ты говорил, старик обезумел. Может он сам и…

Оборотень мотнул сероволосой головой:

– Здесь было несколько человек. И… два волка?

Волчица утробно заурчала, и когти сильнее впились в ладонь: да, мы тоже их чуем.

– Может, твой оборотень перекинулся?

– Но кто тогда второй?

– Есть другие оборотни? – ахнула я.

– Есть другие оборотни, – одновременно кивнул Серый. – Они не прятались, мы можем взять след.

– Можем, – не стала спорить я. – А хотим?

Сколько их было? Взбудораженная волчица рвалась на волю и не хотела дать ответ, но не один. И навряд двое. Силы не равны.

– Нельзя бросать Белогостя. Он бы никого из своих не бросил.

Брови волка сошлись на переносице, а глаза светились в полумраке.

– Кто он тебе? – спросила я, а сама подумала: «Белогость был дедом, когда Серый был ребёнком. Не всё ли равно, умрёт дряхлый сморчок сейчас или чуть позже. Нашей вины в том нет». Подумала – и ужаснулась собственным мыслям.

Немного помедлив, Серый ответил:

– Он… друг. Фроська, мы не бросаем друзей!Ты не бросаешь!

Я крепко задумалась. Пожалуй, раньше это в самом деле было так. За другом я бы метнулась и теперь. Но Белогостя знать не знаю.

– Ты ещё думаешь?!

Я прислушалась к волчице. Ей затея не нравилась.

– Мне затея не нравится.

– Но это ведь тебя не остановит?

Я вздохнула:

– Это никогда меня не останавливало.

Похитители не скрывались и не ждали погони. Следы находились нечасто: кем бы ни были гости старого оборотня, шли они так же осторожно, как мы. Но что не видно человеку, то разглядит оборотень: смятый лист, порванная паутина, растревоженный ёж. Вскоре наглецов стало слышно. Первым зазвучал немолодой ворчливый голос:

– Так и скажу, да-да!

– Ты, дед, из ума давно выжил, чтоб тебя слушали, – отозвался молодой и задорный.

– Наше дело маленькое: привести приведём, а дальше сами разбирайтесь, кто правый, а кто виноватый, – третий, совсем юный.

– Четверо с Белогостем, – прошептал Серый. – Один точно оборотень.

Я принюхалась. Да, волк. Дремал у маленького костерка, на котором варили похлёбку. Кабы не дым, давно нас учуял бы.

– Всего лишь люди, – бросила я свысока. – Нападём?

– Или волки в человечьем обличии. А теперь тс-с!

Муж приложил палец к губам и показал, что слушает. Непохоже, чтобы Белогость боялся или терпел боль. Ругался он, как обычный сварливый старикашка:

– Птенцы желторотые! Вот в наше время дедов никто не обижал. Хоть бы пальцем тронул, как сразу тот палец и оттяпали б!

– Деда, так и мы ж тебя не тронули! – удивился обладатель задорного голоса – крепкий приземистый парнишка с аккуратной бородкой.

– Как – не тронули? А это что? – Белогость торжественно продемонстрировал костлявый зад собеседнику. – Этот вот синячище откель? Не от вас, скажете?

Парни заухмылялись: видно, пинка вредному старикашке отвесили не без удовольствия.

Я тронула Серого за плечо:

– Ты уверен, что его надо спасать?

– Уже не очень.

Не успела я предложить убраться восвояси, раз такое дело, как оборотень, не таясь, вышел к костру.

– Доброго дня добрым людям, – радушно поздоровался он.

Бородатый, не выказав ни малейшего беспокойства, кивнул в ответ:

– И вам такого же, коль сами не худые.

Добро. Дальше либо один должен спросить, куда путник держит путь, либо другой попроситься к огоньку. Но молчали оба, потому я тоже вышла из укрытия: ежели мужик с бабой странничает, значит, плохого не задумал. А уж что та баба может горло любому перегрызть, знать необязательно.

– Пригласите ли к похлёбке, други? Мы в долгу не останемся: пирогами да рыбой запаслись, сама готовила, – бессовестно солгала я.

Волк у костра заинтересованно поднял голову и повёл носом в мою сторону.

– А то! – Бородка деловито пригладил волосы. – Вместе веселее. Чем гости с пирогами плохи?

Белогость вытаращился на Серого лишь на миг, а после равнодушно подкинул веточку в костёр, словно и не знакомца увидел. Хитёр или глуп?

– Кто сами такие? – грубее, чем нужно, чтобы подчеркнуть свою важность, спросил самый младший.

– Да вот, – Серый подстелил дерюгу, по-свойски уселся на землю, обнял меня и понёс околесицу: – С супругой путь держим к родне через лес. Сын у брата родился, идём поглядеть. А вы, я смотрю, тоже с дедушкой путешествуете?

Бородач ухмыльнулся, погрозил старику пальцем и честно ответил:

– Не дед он нам. Совсем старик ополоумел, с семьёй жить не желает. Схоронился в чаще, как сыч, и носа не кажет. Вот мы ему и подмогаем перебраться к любящим да заботливым.

– Во где я всех вас видал! – проскрипел Белогость, указывая себе между ног. – Вот там вы мне все и нужны! Век без вас жил и столько же протянул, коли не трогали б!

– Кажется, дедушка не сильно рвётся с вами, – заметил Серый.

– Да что с него взять? Дряхлый совсем, вот и бранится. Нашёлся бы повод, – отмахнулся бородатый.

Муж не сменил позу, не напрягся и даже не стал иначе пахнуть. Но я знала, что он подобрался.

– А ежели я, к примеру, у дедушки спрошу, хочет ли он пойти с вами или с нами, что он ответит?

Волк у костра уставился на нас немигающим взглядом. Не будь со мной моей волчицы, я бы, может, и струхнула. Серый же и бровью не повёл. Мальчишка, старавшийся казаться взрослым, положил руку на поясной нож:

– А твоего ли это ума дело?

– Успокойся, Яромир, – велел приземистый. Волк сел на место. – И ты, Могута, тоже. – Юнец насупился, но руку с ножа убрал. – Дедушка ответит, что с нами ему безопаснее. И что рано или поздно он всё равно бы пришёл. А ещё дедушка ответит, что вы с женой тоже пойдёте с нами.

Серый приподнял брови и насмешливо уставился на парня: уж не ты ли заставишь? Но тот поднял руки, показывая, что и не думает драться.

– И сделаете вы это по доброй воле, – закончил он.

– С чего бы? – с вызовом спросила я. Волчица так и просила драки, ждала, когда можно размять кости.

– С того, – ответил главный, – что оборотней в Озёрном Краю осталось не так много.

Бородатый носил звучное имя Данко. И тоже был оборотнем. Как и Могута и, разумеется, Яромир. Последний так и не пожелал принять человеческий облик. Конечно же, они меня учуяли: волчица и не думала скрываться от собратьев, показывая, что метит в вожаки. Но, с кем преломил один хлеб, на того уже зло держать не моги. Потому до драки или хотя бы ссоры не дошло. Ели мы все вместе, по очереди черпая густую наваристую похлёбку из котелка и заедая гостинцами заботливой Весеи. Яромиру поставили мису отдельно, но тот не перечил. Только Белогость подозрительно повертел пирог в пальцах, обнюхал, осмотрел так и эдак и не решился надкусить. Я без обиняков съела и его долю.

Путь предстоял неблизкий. Шли весь день, бросая друг на друга косые взгляды, но не враждовали. Волк Яромир и воркун30 Могута делали вид, что попутчиков не прибавилось, но, казалось, им довольно знать, что мы тоже оборотни. Серый так и вовсе с каждой верстой всё меньше оглядывался на резво ковыляющего в хвосте старика. Я же вся была как готовый к бою лук. Всех веселее был Данко: он оживлённо рассказывал про волчью общину, которую считал лучшим местом на земле. Там-то нам всем предстояло очутиться.

– В вот здесь заночуем, – решил Данко, когда начало смеркаться.

Серый невольно скривил губы: привык, что он в пути за главного. А вот! Побудет в моей шкуре.

В условленном месте путников поджидали кострище и шалаш, сплетённый из живого молодняка, чтобы сухие ветки не выдавали стороннему глазу укрытие, да и не обижать лешего без надобности. Могута собрал костерок, приладил котёл, занялся ужином, многозначительно поглядывая на меня: мол, твоё, бабье, дело стряпать. Я отвечала ему прямым наглым взглядом: стряпать-то особо не умела, а коли и умела бы, спину ради чужаков гнуть не собиралась.

Повечеряв, волки завалились спать, и Серый простодушно уснул тоже, словно сызмальства знал каждого и не ждал подвоха. Я же ворочалась с боку на бок, шуршала лежаком и, наконец, смирилась: выползла из шалаша, зевая до хруста челюсти. Данко, оставленный за сторожа, устроился поверх ещё тёплого кострища, накидав на него веток, и любовался на редко видимые в этом краю звёзды. Те перемигивались, прыгая по макушкам деревьев, и сверкая холодным осенним светом.

– Чего, не спится? – спросил оборотень, не поворачивая головы.

– Ни в одном глазу, – кратко ответила я, снова зевнув.

Данко усмехнулся и подвинулся, предлагая прилечь рядом в тепле. Закинул руки за голову, чтобы плечи шире казались. Никак рисуется? Я обернулась на тощий серый хвост, торчащий из палатки, и покачала головой:

– Постою.

– Вы шли за стариком?

– За ним, – не соврала я.

– Мы не причиним ему вреда. Он старый, сумасшедший и больной. Ему нужна… семья. Свою он давно потерял и никак не может завести новую.

Я пожала плечами:

– Всё равно. Он мне не брат и не сват. Просто одинокий старик. Почему-то он дорог Серому, но это его проблема.

Данко приподнялся на локтях и смерил меня внимательным взглядом:

– Не очень-то ты похожа на любящую жену.

– А разве любящая жена не имеет права на собственное мнение? – рыкнула я. Зубы выросли сами собой, и я досадливо прикрыла их ладонью.

– Волчица лютует, – догадался оборотень. – Ты из укушенных? Недавно вошла в силу, да?

Я промолчала. Не его дело.

– Ты станешь добрее. Потом, позже, – смягчился Данко. – Если сама захочешь.

Я хмыкнула. Добрее я уже была когда-то. И это привело меня на кривую дорожку. Вслух я этого, конечно, не сказала. Да и не успела бы: Данко подорвался с места.

– Слышишь?

Я покачала головой: деревья трещали как и прежде, новые знакомцы мирно посапывали, деловитый ёж топотал в канавке за две сажени от нас. Данко беспокойно огляделся.

– Стой здесь, – велел он и уверенно зашагал в чащу.

Разумеется, я пошла следом: ну как что интересное и без меня?

– Кричат же?

Я снова прислушалась – тишина.

– На помощь зовут. Женщина.

– Да нет же!

Данко метался то в одну сторону, то в другую, словно и правда слышал чей-то крик.

Я слышала и видела иное: ели зловеще кланялись невидимому божеству, ожидая, пока лес соберёт свой осенний урожай. Ели хотели крови. Волчица чуяла это и отзывалась на голодный холод деревьев тоскливым воем. Хотелось скинуть одежду и отдаться этой силе без возврата, стать частью Матери-Земли, умереть и родиться с ней заново. Ветер нёс Силу. Забытую и обиженную. И Сила морочила глупого волка, заманивала, тащила в сети. Я не слышала, но чуяла голос и нетерпение, с которым лес увлекал Данко во мрак. Чуяла его голод.

– Стой, дурень!

Но Данко не остановился. Я кинулась за ним следом. Ветви хлестали по щекам, не пуская, уговаривая оставить добычу, не мешать. Оно мне и дела не было, сожрёт чаща тугоумного волка или нет! Но я бежала, бежала, ощущая, как меняются кости, как растут зубы. Я преломила хлеб с этими чужаками, а значит этой ночью они под моей защитой. Под защитой волчицы-вожака. Лес чаял отобрать моё, а своё я отдавать не привыкла.

Деревья смыкались за спиной Данко, не давая рассмотреть, куда мчит, где сворачивает. Чёрная пасть глотала его, не желая делиться с пришлой волчицей. Данко пропал из виду и почти сразу раздался крик. На сей раз настоящий.

– А-а-а-а!

Он лежал у чёрной коряги с вывернутой ногой и подвывал от ужаса, ведь коряга разинула пасть. Ветви-щупальца опутали тело, вот-вот задушат!

Я запрыгнула на корягу верхом, повыше пасти, и рванула на себя ближайшую ветвь. Та надломилась, издав булькающий хрип, но вторая уже ползла ко мне со спины. Я перекатилась, не забыв пнуть тварь каблуком, поднырнула под ствол и впилась когтями в кору-кожу. Монстр заревел. Ага! Я полоснула кору снова, но вёрткая ветка обвилась вокруг ноги, оттащила.

Данко без дела не сидел, но и помощи от него никакой не предвиделось: бестолково испуганно молотил по путам, стараясь хоть вздохнуть.

– Ух-х-ходи! – прорычала тварь. – Ух-х-ходи!

– Не! Смей! Мне! Указывать!

Я царапалась и кусалась, а волчица упивалась боем.

– Помоги! – запоздало взмолился Данко. Я бы презрительно сплюнула, да времени нет.

– М-м-моё! – проскрипел монстр.

– Моё! – зарычала я. – Всё здесь – моё!

Я завыла, и со мной вместе завыл ветер. Прокатился по земле, клоня деревья перед новой хозяйкой. Моё! Я так решила.

– Маренушкой примечена, – медленно и чётко проговорила я, – Смертушкой отмечена. Не перечь!

Тварь испуганно съёжилась, поджала ветви и выпустила Данко. Тот рухнул на землю, стукнувшись задом. А страшное чудище кувыркнулось и обратилось в низкорослого дедка, заросшего мхом и лишайником, – леший! Дедок нехотя поклонился, мазнув кончиком спутанной бороды по земле.

– Слушаю, хозяюшка. Приказывай.

Я чувствительно потрепала старика за чуб – стерпел, слова не сказал. Только зубами скрежетнул.

– Не шали, старикан! Моё не трожь!

– Как прикажешь, хозяюшка. – Леший склонился ещё ниже, показав россыпь поганок, растущих прямо из спины. – Прощения просим.

– Сгинь.

Он злобно зыркнул, но подчинился. Тиной стёк в траву и впитался, как не бывало. А я расправила плечи и велела Дано:

– Пошли. Наши без присмотра остались.

Тот не посмел спорить.

***

В селение мы прибыли к вечеру следующего дня. Лес расступился, боле не пряча круглое озеро с каменистым дном и такой прозрачной водой, что, казалось, её и вовсе нету. У озера возвышался частокол. Огромные ворота распахнулись по условному стуку, а за ними раскинулась чистая дощатая мостовая. Заместо мелких избёнок, как принято в наших деревнях, стоял единственный общинный дом, окрест постройки поменьше для утвари да припасов.

Где дом, там и добрая хозяйка. И она не заставила себя ждать, вышла навстречу сразу, как распахнулись ворота. Ждала или почуяла? Высокая, красивая, как богиня, величавая, с прямой спиной, она вышла навстречу. Черты её нечеловечески идеального лица не смягчились даже когда Серый, задрожав, упал на колени и выдохнул:

– Мама?