Кривая лестница

1

Без фар, с полностью приглушённой подсветкой приборной панели Рэдли Дюбоз ведёт могучий, восьмисотсильный VelociRaptor в светящуюся зеленью ночь.

В очках ночного видения Картер Джерген сидит на переднем сиденье рядом с водителем, изображая энтузиазм, которого не испытывает. Выплёскивать раздражение было бы бесполезно: это лишь доставило бы удовольствие вульгарному типу из Западной Вирджинии.

Хотя при свете дня поиск шёл бы легче, они всё же различают следы, оставленные машиной: полосу протектора на более мягкой земле; широкую полосу сломанных сорняков — по ширине машины; тут — параллельные линии примятой травы; там — вырванные куски дерна, где колёса на миг забуксовали, цепляясь за грунт.

Проблема в том, что непрерывной цепочки следов нет. Приметы разбросаны по маршруту, которым продвигались Вашингтоны, а между ними — длинные участки твёрдой, голой земли, где лишь легендарный индейский следопыт из другого века сумел бы разглядеть признаки их прохода. Легко неверно прочесть след и свернуть не туда, тщетно высматривая следующую отметину протектора.

Вот тут и выручает поисковый вертолёт, работающий ночью. Благодаря камерам ночного видения, направленным вниз и вперёд, с выводом на «стеклянные» дисплеи в кабине, второй пилот может просматривать местность на предмет признаков движения Land Rover, приближать изображение так, как очки не способны, и фиксировать даже едва заметные намёки.

Помимо камер ночного видения, вертолёт умеет прочёсывать землю внизу по источникам инфракрасного излучения — картинка также выводится на стекло кабины. День был едва тёплым, после полудня набежала облачность, а темнота настала не так давно, поэтому почва уже отдала большую часть накопленного тепла; она не светится ярким, мешающим фоном для второго пилота. Тепловые сигнатуры койотов легко отличимы от оленьих, оленьи — от сигнатур любого человека, идущего пешком. Если вертолёт подойдёт достаточно близко, чтобы просканировать Land Rover, тепловая сигнатура машины станет ослепительным маяком в этой по сути безлюдной глуши.

И вертолёт, и VelociRaptor оснащены специальными FM-приёмниками и передатчиками, работающими ниже стандартного коммерческого диапазона, занятого радиостанциями, — на свободной частоте. Вдобавок к очкам ночного видения Картер Джерген носит наушник-вкладыш, по которому получает указания от экипажа вертолёта, и передаёт их Дюбозу. Его роль важна, но это не компенсирует того, что его вытеснили с водительского места.

Он утешает себя мыслью: если они всё сделают правильно, то навсегда станут героями аркадийской революции. Они взлетят по иерархии на позиции с большими привилегиями — пусть даже из них двоих награды достоин только один.

Ему и Дюбозу нужно постараться не убить Вашингтонов, чтобы мужа и жену можно было уколоть, взять под контроль и допросить обо всём, что им известно о суке Хоук и о том, кто ещё мог ей помогать. Их драгоценный детёныш, Трэвис, станет заложником, а мамаше-медведице дадут чертовски мало времени, чтобы сдаться, иначе она будет ответственна за его страдания.

В сотне ярдов впереди висит в воздухе вертолёт; его выдают незаконно минимальные ходовые огни, заметные как три крошечных зелёных точки пламени, а также бледная дымка — свет, который дают в кабине светящиеся изображения с камер ночного видения на стекле. Реальных очертаний машины не разглядеть, и воображение легко дорисовывает левитирующую сферу или даже блюдцеобразный аппарат.

Если бы Джерген не знал, что перед ним, он мог бы поверить, что это корабль из другого мира.

Второй пилот вертолёта докладывает: «Нарушения рисунка на склоне осыпи, который в остальном выглядит ровным. Может быть след от машины».

— Проверим, — отвечает Джерген.

Когда он поворачивается к Дюбозу и передаёт сообщение, лицо громилы зелёное и, по мнению Джергена, грубое, даже чуть-чуть неандертальское, и ему вспоминается ещё один персонаж комиксов — Халк.

— Этот свет реально мозги выворачивает, — говорит Дюбоз. — Я будто провалился внутрь виртуальной реальности из видеоигры, одной из ранних, когда VR был не таким реалистичным, как сейчас. Жутковато, правда? «Мрачно и одиноко — злые ангелы только».

Джерген узнаёт отсылку к По. Его тревожит весь характер этой маленькой речи Дюбоза: она не похожа на то, что мог бы сказать кто-то его деревенского происхождения — даже после образования в Принстоне, если «образование» вообще подходящее слово для того, что это учреждение даёт своим студентам.

Они мчатся по почти голой местности; редкая кочковая трава едва держится за жизнь и так искручена и изодрана ветрами прежних дней, что любой ущерб, который причинит ей даже VelociRaptor, нельзя было бы принять за признаки его прохода. Они подъезжают к короткому спуску и широкой ложбине, за которой тянется длинный подъём. Пока вертолёт висит в сотне футов над ними, Дюбоз съезжает вниз и останавливается в неглубокой впадине.

Сквозь лобовое стекло Джерген едва-едва различает, где призрачный подъём, сложенный из гравийного камня, был потревожен, хотя ничего столь чётко очерченного, как следы шин, не видно.

Он рад, что появился повод снять очки ночного видения и выбраться из VelociRaptor, пока Дюбоз не процитировал ещё какого-нибудь поэта и тем самым не вынудил пересмотреть всё представление о его натуре и умственных способностях. Нисходящий поток от винта вертолёта треплет Джергену волосы и хлопает у горла кончиками воротника джинсовой куртки Diesel Black Gold — будто вышитые скорпионы ожили и выползли вверх по груди.

С LED-фонарём он водит лучом по склону впереди. Перед ним — широкая полоса глубокой каменной осыпи; время и непогода словно расчёской выровняли её в однообразную фактуру, кроме участка шириной футов девять-десять, который будто чем-то потревожили. Небольшой сейсмический толчок, скорее всего, затронул бы весь склон целиком, значит, это вполне мог быть след Land Rover.

Нагнувшись и изучая массу мелких камней, он с усилием поднимается по склону — осыпь опасно «плывёт» под ногами; ритмичное вумп-вумп-вумп вертолётного винта отбивает такт, словно усиливая систолу его сердца. Примерно на середине пути в луче фонаря что-то блеснуло. Буро-чёрный комок. Он подцепил немного указательным пальцем. Рассмотрел. Понюхал. Осевая смазка.

2

Койоты потеряли интерес к Land Rover и скрылись в безлунной тьме, взяв след какого-то неотразимого запаха.

В этой части Калифорнии можно было продвигаться извилистым маршрутом по непрерывной цепочке территорий: не входящим в муниципальные границы кустарниковым пустошам, охраняемым «диким» зонам штата, национальным лесам и национальным памятникам, обходя стороной даже самые маленькие населённые пункты, проныривая под редкоиспользуемыми дорогами округов и штатов, что мостами переброшены через каньоны, — и так до самой мексиканской границы, где они могли незаметно покинуть США либо через Текате, либо через Калексико—Мехикали. Или же, поскольку у Rover был дополнительный топливный бак, можно было уйти по бездорожью в южную Аризону.

Однако Гэвин не собирался проводить всю ночь вне дорог и уж тем более покидать Калифорнию. Посоветовавшись с Джейн, они с Джесси заранее продумали план на тот день, когда, возможно, придётся какое-то время скрываться — пока этот аркадийский заговор не разнесут вдребезги, а разнесут его, потому что так и должно быть .

Учитывая, что они бежали от убийственной клики и, возможно, навсегда оставляли позади свою удобную жизнь, он чувствовал себя неожиданно уверенно. Не беззаботно. Не исполненным легкомысленного бодрячества. Его поддерживал тот трезвый подъём, который воины знают после удачной операции, — восторг, умеренный близким знакомством со смертью.

Он пережил немало минут, когда был на волосок от смерти, в Афганистане, а Джесси пережила два сбитых вертолёта и СВУ, рванувшее прямо под её джипом. Когда ты достаточно часто чудом уходишь от смертельной угрозы, мышление меняется. Во-первых, ты начинаешь верить в чудеса, хотя лучше не ждать их как должного .

Во-вторых, ты начинаешь задумываться, не есть ли во всём этом какой-то замысел — и не для цели ли твою паршивую задницу раз за разом оставляли на этом свете. Когда Джейн появилась у них на пороге, нуждаясь в месте, где можно спрятать Трэвиса, Гэвин сразу подумал: Вот оно — именно ради этого моя паршивая задница всё ещё топчет землю. Он взглянул на Джессику, и её улыбка подтвердила: она пришла к тому же убеждению. Именно она сказала «да», сказав: Пока этот мальчик с нами, самое худшее, что с ним случится, — разве что он ушибёт палец на ноге.

Сказать такое — значит искушать судьбу, но это была та самая бравада, которую Джейн необходимо было услышать.

Теперь настало время либо сдержать это обещание, либо погибнуть, пытаясь.

Первый этап пути требовал, чтобы они вышли из округа Орандж в округ Сан-Диего, далеко от тех мест, где днём они ездили верхом, и вышли на шоссе штата 76 к востоку от Палы. Участок по бездорожью составлял бы двадцать пять миль, если бы можно было провести прямую между точками, но пересечённая местность не позволяла двигаться напрямую; на деле им, возможно, пришлось бы пройти и все пятьдесят. И были отрезки, где они не могли развить сколько-нибудь заметную скорость, особенно из-за необходимости не включать фары. Гэвин надеялся добраться до 76-го шоссе к полуночи — чуть больше чем через четыре часа после старта.

Он ожидал преследования. Вопрос был лишь в том, какой задел по времени им удастся получить. Джесси была уверена — и Гэвину оставалось согласиться: в поисковой группе будет и воздушная составляющая. А значит, преследователь станет продвигаться быстрее, чем преследуемые.

Поэтому он время от времени останавливался, глушил двигатель и выходил из Land Rover — прислушаться к ночи и просмотреть местность позади в очках ночного видения. Нужно было не допустить, чтобы погоня внезапно выскочила на них, пока они ни о чём не подозревают.

В третий раз, когда он остановился на верхней точке длинного спуска, слышались обычные пустынные стрекоты и жужжания насекомых. А ещё — кошачьи крики, которые могли принадлежать семейству рыжих рысей на охоте. И издалека... отчётливый звук вертолёта.

Он вгляделся в ночь на северо-западе — туда, откуда они приехали. Сначала ничего. Просто зелёная тьма. Потом он различил на полностью затянутом небе трёхточечное «созвездие», ярче любых звёзд, — каждая точка сияла, как Венера. «Созвездие» вращалось. Не звёзды. Минимальный набор ходовых огней летательного аппарата.

Они были ближе, чем он ожидал. Нужно было немедленно спустить Land Rover на более низкий уровень и двигаться только долинами и каньонами — как можно глубже под волнистыми грядами холмов, туда, где тепло двигателя не проявится на направленных вперёд камерах вертолёта.

Когда он сел за руль и завёл двигатель, Джесси спросила:

— Ну что, дерьмо уже попало в вентилятор?

— Пока нет, но уже швыряют его в нашу сторону.

Джесси оглянулась через левое плечо:

— Пристёгнут там сзади, ковбой?

— Пристёгнут, — заверил её Трэвис. — И собаки лежат, как и положено.

Из-за шума вертолёта наземная группа преследования не смогла бы услышать Land Rover. Гэвин дал газу, и они понеслись вниз по длинному склону; камни грохотали по днищу, а позади клубилась быстро оседающая пыль.

Ему нужно было как можно дольше держаться песчаника, глинистой породы и осыпных склонов, подальше от мягкой почвы, избегая любой растительности, которая могла бы выдать их проход, — пока он не найдёт место, где можно залечь. Он не думал, что успеет добраться до шоссе штата за линией округа, прежде чем их настигнут. Лучший шанс — где-нибудь спрятать Rover, затаиться и надеяться, что вертолёт пролетит над ними, впустую прочёсывая пустоши в поисках своей человеческой добычи.

Но когда у тебя машина с горячим двигателем, где ты её спрячешь от инфракрасного поиска в ночной, выстуженной местности, такой же бесплодной, как эта?

3

На кухне Хильберто не нужны были ни чёрный кофе, ни таблетки кофеина, ни бодрая музыка, чтобы не уснуть. На стуле прямо напротив него, по другую сторону столика в кухонном уголке, Бут Хендриксон был идеальным лекарством от сонливости.

Джейн приказала ему спать, и он спал, но сон его был измучен сновидениями и никогда не приносил отдыха. Под бледными веками глаза у него беспрестанно двигались, цепляясь за какие-то видения из тёмного царства кошмаров. Лицо не было расслаблено; его оживляли выражения — от недоумения до ужаса и омерзения.

Когда он не скрежетал зубами и не кусал губы, он издавал тихие жалкие звуки или говорил во сне; его голос бродил по кухне так, словно доносился из другого измерения.

— Руки, и руки, и ещё руки, тысяча рук…

Поскольку его удерживали пластиковые стяжки, стягивавшие щиколотки к перекладине между задними ножками стула, руки у него оставались свободны. Пока он говорил, его руки ползали по столу — нервно, неуверенно, то туда, то сюда, словно он искал нечто, что боялся найти.

— Не заставляйте меня, не заставляйте меня, не заставляйте меня, — умолял он шёпотом.

Дыхание стало рваным, потом — паническим: он судорожно хватал воздух и выдыхал порывами, издавая тонкие, отчаянные звуки, будто за ним гналась тварь, рождённая Адом. Казалось, он должен разбудить сам себя, но всякий раз паника отступала, а он всё равно спал, проваливаясь в менее острое состояние тревоги.

Время от времени он возвращался к теме глаз.

— Их глаза… их глаза…

А потом:

— Что у них в глазах? Видите? Видите, что у них в глазах?

Хотя Хильберто и не нуждался в кофеине, ему хотелось чего-нибудь, чтобы успокоить желудок. Скотч, который он пил, скис у него внутри, и кислота подкатывала к горлу. Он принёс к столу стакан холодного молока и запил им таблетку Pepcid AC, а потом снова сел.

— Не оставляйте меня в темноте, — умолял Хендриксон настойчивым, отчаянным шёпотом. — Путь не такой, как вы думаете; выхода нет — только внутрь.

Несколько минут он молчал, хотя лицо его выглядело не менее истерзанным.

Вдруг он открыл глаза, подался вперёд на стуле и, казалось, посмотрел на Хильберто, шепча:

— Головы внутри голов, глаза внутри глаз, они идут, я знаю, они идут, никак не удержать их — чтобы не лезли в мои глаза, в мою голову. Они идут.

— Что я могу для вас сделать? — спросил Хильберто. — Могу как-то помочь?

Но, может быть, Хендриксон вовсе его не видел, не с ним говорил, и оставался спящим даже с открытыми глазами. Он закрыл их, откинулся на спинку стула и снова затих.

Хильберто сомневался, что молоко и средство от изжоги подействуют.

4

Рэдли Дюбоз всё сильнее раздражается: проходит сорок минут, а новых следов, оставленных их добычей, так и не видно. Он клянет Вашингтонов, ночь, пустыню, вертолёт, пилота и второго пилота. И хотя ему выпало вести VelociRaptor со всеми наворотами, какие только могут обеспечить волшебники кастомизации из Hennessey, грузовик стоимостью свыше трёхсот тысяч долларов , счастливее он от этого не становится. В нём просыпается деревенская потребность навалять кому-нибудь — всё равно кому.

Картер Джерген тоже в ярости, хотя куда меньше злился бы, если бы сидел за рулём, а не торчал на пассажирском месте, передавая сообщения от второго пилота вертолёта, у которого вот уже сорок минут не находится ничего стоящего, чтобы сообщить. Почти кажется, будто Land Rover взял и улетел.

В зелёной тьме вертолёт барражирует с запада на восток, с востока на запад, при этом неуклонно смещаясь к югу. Если они не найдут ничего в ближайшие пятнадцать минут или около того, придётся отходить на север через уже проверенную территорию, чтобы убедиться, что они ничего не пропустили.

Эта кустарниковая пустыня не иссушена круглый год, не в каждом своём изгибе — особенно не здесь, под конец сезона дождей. Они подъезжают к краю каньона глубже всех тех, что им попадались до сих пор. Примерно в двухстах футах внизу широкий, быстрый поток, рождённый таянием снегов в далёких горах и раздутый дождями в предгорьях, скользит по настолько гладкому руслу, что кажется — течёт без порогов и обратных струй. Над тёмно-зелёной водой распластаны более светлые зелёные пятна взрослых деревьев: они образуют клуатры, где участки потока исчезают из виду; а по эту сторону деревьев — ещё более бледная зелень каменистого дна каньона.

Джерген и Дюбоз ждут в VelociRaptor на краю каньона и смотрят, как вертолёт медленно прочёсывает более мили к востоку. Потом возвращается к ним, проходит мимо них и зависает над потоком в точке по меньшей мере в полумиле к западу от их позиции.

Второй пилот докладывает:

— Под кронами деревьев есть источник тепла. Чёткий силуэт не читается. Тепло размазано. Возможно, это не они.

Джерген передаёт это Дюбозу.

— Вот уж точно они, — говорит Дюбоз. — Встали в проточной воде, мотор заглушили, ждут, пока Rover остынет, чтобы деревья окончательно его закрыли.

Склон стенки каньона голый, без растительности, и спускаться по нему непросто: где-то круче, где-то положе.

Когда кажется, что Дюбоз сейчас свернёт с края и пойдёт вниз, Джерген говорит:

— Стой, стой. Здесь слишком круто. Возьми чуть западнее.

— Ничего не слишком, — отвечает Дюбоз.

— Ещё как круто, — упирается Джерген.

— Только не начинай мне тут строить из себя ссыкуна.

Эта топорная грубость деревенщины задевает Джергена.

— Я в жизни не был полным ссыкуном.

— Может, и не был, да склонность у тебя есть, — говорит Дюбоз и съезжает с края на крутой склон, по которому они спускаются под таким опасным углом и скачут по настолько беспощадной каменюге, что картинка в очках ночного видения, и без того чуждая глазу, превращается в бессмысленную мешанину прыгающих зелёных пятен, будто они — беспомощные герои космического фильма, несущиеся сквозь метеоритный шторм.

Чтобы доказать свою стойкость, Джерген на спуске ни разу не вскрикивает, не тянется к поручню над дверью и не поджимает ноги, чтобы упереться в приборную панель. Он полагается только на ремень безопасности, хотя временами кажется, будто грузовик вырвался из пут притяжения и он сейчас выплывет из сиденья.

5

VelociRaptor, громадиной застывший на дне глубокого каньона, с заглушённым двигателем, с распахнутыми передними окнами, а слева — силуэты деревьев, и дальше ручей, будто магма, льющаяся из раны в земной коре, — такая картина могла бы привидеться спящему после слишком острой на ужин еды… В ночи — прохладный воздух, тянущийся в салон, смешок и шорох быстрой воды, сладковатый, лакричный запах, очевидно исходящий от какого-то растения на берегу, и более слабый, известковый аромат мокрого камня; всё — зелень на зелени, с глубокими тенями…

Дюбоз поставил машину примерно в трёхстах ярдах от точки, где завис вертолёт, и заглушил двигатель.

— Они знают, что их нашли, и если бы собирались сдаться, уже бы показались. Мальчишку надо взять живым. А насчёт этих двоих — мы просто делаем всё, что можем.

— Инструкция была: всех троих — живыми. Уколоть Вашингтонов и допросить.

— Спасибо, что освежил мне память, — с тяжёлой иронией отвечает Дюбоз. — Только эти двое будут вооружены лучше, чем любой средний персонаж в фильме Квентина Тарантино.

— Может, и будут. Но с мальчишкой на руках — может, и нет.

— Они бывшие военные. У них будет чёртов арсенал, и с их подготовкой они не окажутся лёгкой добычей.

— Мы тоже прошли подготовку, — говорит Джерген.

— Подготовка полиции и подготовка спецназа армии — это два разных мира. Ты читал послужной список этого крепыша? А у этой суки обе ноги ампутированы ниже колен, но она всё равно участвует в марафонах.

— В забегах на десять километров, — поправляет Джерген. — Уже не в марафонах.

И снова — с ненужной иронией — Дюбоз говорит:

— А, ну тогда совсем другое дело. Что за слабачка эта сука — бегать всего десятку без ног?

— Допустим, они действительно вооружены всерьёз.

— И допускать не надо. Они точно вооружены.

— Если начнётся перестрелка, как нам не убить мальчишку — случайной пулей?

— Чтобы мальчишка остался цел, они не хотят перестрелки, — говорит Дюбоз. — Значит, попытаются застать нас врасплох и отнять оружие или провернуть ещё какую-нибудь «милую» хрень. Я к чему: они будут колебаться, а мы — нет. Вали их к чертям на месте.

— А если они прикрываются мальчишкой, как щитом?

— Слушай, чтобы получить диплом Гарварда, там заставляют брать цинизм вторым профилем? Это не те люди, которые прикрываются маленькими детьми.

— Люди никогда не те, кем ты их считаешь.

— Тогда тем более есть смысл валить их к чертям на месте.

Они выходят из VelociRaptor и закрывают двери.

Вертолёт висит достаточно высоко над деревьями, чтобы не стать лёгкой мишенью, но остаётся над источником тепла — чтобы вести наземную группу и чтобы нервировать Вашингтонов шумом.

Джерген и Дюбоз вооружены 9-миллиметровыми пистолетами Sig Sauer в поясных кобурах, но без винтовок — потому что, если бой и будет, то в упор.

Прибрежная трава по бедро и деревья разных пород, которые Джерген в нынешнем свете не может определить, дают им то укрытие, какое есть. Вертолёт — адаптированная гражданская средняя двухдвигательная машина с высоко расположенными несущим и хвостовым винтами; шума от неё достаточно, чтобы скрыть любые звуки, которые они могут издать.

Ручей шириной примерно в двенадцать футов. Судя по всему, в стоке с этих холмов высокая концентрация карбоната кальция: за десятилетия сезонные дожди отложили здесь гладкую натёчную корку, поэтому вода идёт ровно и быстро — и оказывается примерно в два фута глубиной, когда Дюбоз вброд перебирается на другой берег.

Поскольку ночь беззвёздная и освещена лишь лунным светом, профильтрованным облаками, Джерген не ждёт, что под деревьями тьма будет намного гуще, — но она гуще. Без приборов ночного видения они были бы почти слепы. Учитывая прошлое Гэвина Вашингтона, есть вероятность, что у него тоже есть такие очки — хотя и не MIL-SPEC поколения 4, с усилением в восемьдесят тысяч, а скорее поколения 1+. Охотничьи и любительские модели стоимостью от нескольких сотен до пары тысяч долларов не послужат Вашингтону так, как послужат им их комплекты.

Джерген и Дюбоз идут в одном темпе, перебегая от дерева к дереву, пистолеты держат двуручным хватом. Они настороженно всматриваются в высокую траву и в деревья впереди: если Вашингтоны решили выйти из машины и занять выдвинутую позицию, чтобы попытаться устроить ловушку, там у них будет укрытие.

Это маловероятно. Во-первых, они будут исходить из того, что тепло их тел их выдаст. И, скорее всего, они останутся с мальчишкой. Они рассчитывали, что холодная проточная вода и кроны деревьев замаскируют тепловую сигнатуру Land Rover. Теперь, когда они понимают, что эта уловка не сработала, времени придумать другую у них не было.

В ретроспективе предпочтение Дюбоза — пристрелить Вашингтонов на месте и пытаться захватить только мальчишку — кажется Джергену уже не таким необдуманным, как поначалу. Ему точно не хочется умереть здесь этой ночью — да и любой ночью, где бы то ни было. Лучше действовать первым и решительно. Им по-настоящему нужен только мальчишка. С ним они смогут ухватить Джейн Хоук за самое больное место.

Впереди появляется Land Rover: он стоит посреди ручья, охлаждающая вода течёт по бамперу и омывает борта; над линией воды кузов светится потусторонним светом, словно призрачная карета, что везёт души умерших к их награде.

Теперь они входят в пределы нисходящего потока от винта. Деревья над головой мечутся, срывая листья, которые дрожат в зелёной тьме, как огромные мотыльки; высокая трава трепещет; турбулентный воздух выбивает на поверхности ручья узоры там, где до сих пор вода была гладкой, как стекло.

До Land Rover тридцать ярдов… теперь двадцать… пятнадцать. Лобовое стекло — тёмный прямоугольник на ярко-зелёном фоне машины. За стеклом — никаких тёплых силуэтов людей, словно Rover брошен.

Если Вашингтоны по глупости ушли пешком вместе с мальчишкой в этой суровой местности, далеко они уйти не могли. Деревья могут скрыть их меньшие тепловые сигнатуры от воздушного наблюдения, но в кронах будут просветы — и рано или поздно их заметят; а потом деревья и вовсе кончатся.

Десять ярдов — и Джерген с Дюбозом оказываются в самом «глазу» нисходящего потока, где воздух спокойнее, хотя рёв двигателя и вумп-вумп-вумп винта звучат громче, чем когда-либо.

Возможно, дело лишь в прибойном грохоте ритмичного шума, отдающегося в пустотах костей Джергена, — но вдруг его пробирает дрожь: подозрение, что они всё-таки попали в ловушку.

6

Гэвин сполз на водительском сиденье. Единственную линзу очков ATN PVS7-3, которые подавали сведённое изображение на оба глаза, он направил сквозь толстые спицы рулевого колеса и чуть поверх верхнего края приборной панели, так что почти не выдавал отдельного теплового профиля — отличного от теплового профиля Rover. Из этой неудобной позиции он увидел, как из мрака появились мужчины — по одному с каждой стороны ручья, с пистолетами наготове, — и наблюдал, как они приближаются сквозь растительность, треплемую ветром.

Трэвис положил кейс с деньгами и беговые протезы Джесси на заднее сиденье, а сам устроился на полу, где с ним жались собаки. Джесси была в багажном отсеке, который раньше занимали овчарки; она сидела, прислонясь к задней стенке заднего сиденья, ниже уровня окон.

Когда они впервые въехали в ручей, Гэвин заглушил двигатель, надеясь, что охлаждающий поток и укрывающие деревья ослепят вертолёт. Когда это не сработало, он снова завёл двигатель и приготовился рвануть, как только наступит подходящий момент.

В рёве вертолёта мужчины, идущие вдоль берегов ручья, не смогли бы расслышать Land Rover. Они могли решить, что двигатель не работает или что машину бросили.

Когда стрелки подошли так близко, как только Гэвин осмелился их подпустить, прежде чем действовать, он перевёл работающую на холостом ходу машину в режим движения. Напор бегущей воды не давал Rover дрейфовать вперёд, и головорезы не насторожились, пока он не распрямился на сиденье и не вдавил педаль газа. На мгновение большие шины забуксовали по натёчному дну ручья, но затем Land Rover рванулся вперёд.

Убийцы вздрогнули и замешкались всего на миг, и за это время Rover почти сравнялся с ними, прежде чем они открыли огонь. Три дульные вспышки, две — справа. Пуля тявкнула о панель крыши над лобовым стеклом. Другая сбила набок боковое зеркало. Третья, возможно, ушла мимо. Даже под обстрелом Гэвин дал резкий сигнал — это могло ещё сильнее их ошеломить, но главным образом он был предназначен как знак для Джесси.

7

Сидя в багажном отсеке, спиной упираясь в заднее сиденье, Джесси смотрела в распахнутую дверь багажника, держа дробовик наготове. Когда клаксон прозвучал почти одновременно с выстрелами и машина продолжила движение, ей оставалось лишь предположить, что Гэвина не задело — слава богу, — и что они уже проскочили мимо стрелков.

Едва отзвенело эхо сигнала, как из-под задних колёс взметнулись фонтаны воды, а нисходящий поток от винта вертолёта швырнул в багажный отсек холодные брызги. Не видя цели, Джесси сделала первый из четырёх выстрелов — лишь бы заставить стрелков распластаться и не высовываться, пока Land Rover уходит вверх по ручью; вспышка на срезе ствола на миг вспыхнула и рассыпалась блёстками в тысячах капель, а отдача вдавила её в спинку сиденья. Мало что сравнится с громовым хлопком двенадцатого калибра, способным заставить трезвых людей пригнуться и укрыться; и к тому времени, как она сделала второй, третий и четвёртый выстрелы, Rover был уже так далеко вверх по течению, что Джесси больше не чувствовала себя под угрозой их пистолетного огня.

В ушах звенело, на мгновение она почти оглохла. Тогда Джесси потянулась к открытой коробке патронов между бёдрами, дослала один патрон в патронник и ещё три — в трубчатый магазин.

8

Немецкие овчарки были хорошими собаками, но сейчас на заднем сиденье они выли, протестуя против мучительной громкости выстрелов из дробовика в таком замкнутом пространстве; Гэвин их понимал: у него самого в ушах звенело так, словно его как следует отхлестали по обеим сторонам головы. Он крикнул Трэвису; собственный голос прозвучал так, будто донёсся из дальнего конца водопропускной трубы. Мальчик крикнул в ответ ровно настолько громко, чтобы его было слышно: с ним всё в порядке. И Джесси тоже подала голос.

Черноватые деревья, до которых не доставал нисходящий поток от винта вертолёта, стояли неподвижно, словно окаменели в каком-то другом тысячелетии; слева в их «частоколе» открылся разрыв, и Гэвин вывернул из ручья на низкий травяной берег, на дно каньона. Ярдах в пятидесяти впереди стояла какая-то модель грузовика, которую он никогда прежде не видел, хотя, подъезжая ближе, уже различил слово FORD крупными буквами на решётке радиатора.

Будь у того грузовика трое — один оставался бы позади, — остановиться могло бы быть ошибкой, но Гэвин не думал, что там есть третий. Он никого не видел. Он затормозил рядом с Ford, распахнул дверь и выхватил свой Springfield .45. Он всадил весь магазин в два задних колеса со стороны водителя, пробив оба; пара пуль рикошетом ушла от легкосплавных дисков, и искажённые отражения ярко-зелёных дульных вспышек задрожали в глянцевой чёрной краске, как северное сияние в каком-нибудь злом потустороннем мире. Он выбросил пустой магазин, вбил новый, захлопнул дверь, убрал тёплый пистолет в кобуру и на высокой скорости пошёл на восток.

Стрелки теперь были пешими и уже не представляли немедленной угрозы, но вертолёт гнался следом.

Гэвин доехал до места, где деревья поредели по обе стороны ручья. За извилистым скольжением воды южная стенка каньона выглядела ниже и положе северной, предлагая, как казалось, ясный путь наверх. Он пересёк ручей вброд и повёл машину по травянистому подъёму. Земля после недавних дождей оставалась мягкой, а под верхними парой дюймов — влажной, и до самого гребня он оставлял глубокие грязные колеи.

На возвышенности вертолёт пошёл на них с запада. Это была гражданская машина — достаточно большая, чтобы, не будь она переоборудована под иные задачи, взять шесть или восемь пассажиров сверх экипажа. На корпусе не было никаких обозначений ведомства, которые он смог бы различить в «утопленном» свете приборов ночного видения.

Может, пилот когда-то служил в армии, а может, он просто «вертушечник», у которого нет ни ведомственной выучки, ни войны за плечами. Скорее верным было второе: он нырнул к Land Rover не выше чем на пятьдесят футов — будто хотел запугать водителя, что было заведомо бесполезно.

Но даже если они не бывшие военные, пилот и второй пилот могли быть не просто воздушными поисковиками, помогающими ожесточённой наземной группе. Если второй пилот был обученным снайпером — или если на борту был снайпер, — это могло объяснить низкий заход, позволяющий вывести машину из строя, не убив никого внутри. Без сомнения, те, кто искал Джейн, предпочли бы допросить Гэвина и Джесси, а не убить их, и любой ценой забрать Трэвиса живым. Или же они намеренно пытались запугать его одним опасным финтом за другим, используя вертолёт примерно так, как матадор использует красный плащ против быка: отвлечь и задержать достаточно надолго, чтобы наземная группа успела подняться по стенке каньона и снова вступить в дело.

Вертолёт громыхнул на восток, сделал петлю к югу и снова пошёл на них.

Когда Гэвин понял, что машина идёт так же низко, как и прежде, а может, ещё ниже, словно собирается чиркнуть полозьями по крыше Land Rover, он затормозил до полной остановки. Оглянувшись, он увидел, как Джесси выскакивает через распахнутую дверь багажника. Она закрыла её за собой и присела сзади у машины.

Когда вертолёт прошёл над землёй, казалось, из могил поднимаются призрачные гуляки: клубы пыли и сухой трухи складывались в силуэты танцоров и уносились в заколдованную тьму. Лопасти несущего винта резали воздух пластами и швыряли их вниз так, что Land Rover раскачивало на шинах.

В тот миг, когда вертолёт прошёл на безрассудно малой высоте, Джесси выстрелила трижды быстрыми очередными выстрелами, а потом дала четвёртый — по хвостовому винту.

Это был не фильм, поэтому машина не вспыхнула — и причин для этого не было. Но стук и резкий визг, как будто металлические детали на большой скорости тёрлись друг о друга, подсказывали: она всё же что-то повредила.

Пилот заложил дугу на запад и юг, уходя от каньона, и вертолёт, набирая немного высоты, рыскнул носом.

Джесси распахнула переднюю пассажирскую дверь и забралась в Land Rover; Гэвин двинулся следом за вертолётом, как только она захлопнула дверь. Он не собирался преследовать его ни для чего, кроме одного: держать в поле зрения, пока не станет ясно, серьёзна ли поломка.

Какая бы неисправность ни возникла от нескольких зарядов картечи почти в упор, она быстро переросла в аварийную ситуацию. Пилот прекратил поступательный полёт, завис и начал садиться; винт заикался. Когда вертолёт был примерно в сорока футах от земли, лопасти заклинило. Подъёмной силы не стало — машина тяжело рухнула, сломала один полоз, завалилась и остановилась с креном на правый борт, подпёртая лопастями.

Гэвин сорвал с себя очки ночного видения и отдал их Джесси. Он включил фары. Бледная земля и тёмный кустарник словно выпрыгнули на них из пустоты: зелёный мир исчез, и этот, более привычный, «встал» под колёсами.

Трэвис, когда Джесси велела ему пристегнуться, выбрался с пола на заднее сиденье. Он старался изо всех сил, хотя собаки наполовину навалились на него и возбуждённо лизали ему руки и лицо.

Помня о возможности обстрела, Гэвин объехал сбитую машину по широкой дуге. Однако боковой засвет фар Land Rover показал одного человека на коленях возле вертолёта и другого — в открытом проёме кабины, уже готового прыгать.

Фары лучше «вытаскивали» рельеф холмов, чем усиленный лунный свет и инфракрасный режим приборов ночного видения. Джесси вслух считала курс по компасу, Гэвин насколько мог сориентировался — и погнал на юго-юго-запад по диким землям быстрее, чем решился бы в зелёном мире.

И тогда его накрыла дрожь. Ненадолго и не так сильно, чтобы зубы застучали. Если до этого на лбу и по спине уже выступил холодный пот, он осознал его только теперь.

И при том, что Джесси держалась уверенно в обеих переделках, Гэвин понял: её тоже трясёт, когда она сказала:

— Афганистан когда-то был на другом конце света. Мне так нравилось больше.

9

Джейн Хоук позволяла себе куда меньше суеверий, чем большинство людей; одно из них заключалось в том, что долгие прощания чаще оказываются последними, чем короткие. Лучше сказать «до следующей встречи» или «увидимся скоро», чем растягивать «прощай» на сколько-нибудь долгое время.

За моргом, рядом с её Explorer Sport, в промозглой темноте воскресного утра — было 3:30, — Джейн сказала Хильберто Мендесу: «Увидимся скоро», поблагодарила его и сказала, что любит его.

Это было её убеждение, не суеверие: эта цивилизация построена на любви — на любви людей друг к другу и на любви, которая превосходит всякое разумение. В этот век цинизма и язвительности искренние чувства высмеивают, а любовь презирают как сентиментальность. В мире стремительных перемен остаётся мало того, за что можно держаться. Мудрость, накопленная веками опыта, традиции и любимые кварталы размывались и смывались прочь, и вместе с ними уходили люди, находившие в этом утешение и смысл, — те, кто прежде были частью твоей жизни большую её часть. Теперь безкорневая масса, верящая лишь в стиль и моду текущего мгновения, породила культуру поверхностного конформизма, под которой реальность стала безлюбовным царством, где вскоре каждый будет жить чужим среди чужих. Если ты достаточно любишь важные качества человека, значит, ты любишь его — и лучше сказать об этом, пока ещё есть время.

Она любила верность Хильберто Кармелле, его преданность детям, уважение к достоинству мёртвых и к вечной природе их душ, его любовь к свободе и пожизненную приверженность морпехскому пути, semper fi . Поэтому её прощание и состояло всего из этих шести искренних слов: «Увидимся скоро. Спасибо. Я люблю тебя». Она обняла его и поцеловала в щёку.

В 3:31 она уже была в дороге на своём внедорожнике, который переделали в Мексике, — в чёрном парике, изрезанном и растрёпанном на все лады, в стиле Vogue -панк, с тенями на веках, с синей помадой и с кольцом в носу, как на фото в водительских правах Элизабет Беннет.

На пассажирском сиденье сидел Бут Хендриксон, всё ещё под её контролем, потому что она получила к нему доступ, сказав: «Сыграй со мной в „Маньчжура“», — и не «отпустила» его словами Auf Wiedersehen . Она верила в эффективность механизма контроля, даже в его случае. И всё же на этот первый отрезок пути его запястья были стянуты пластиковым хомутом, который ещё и продели через ремень, так что он не мог поднять руки с колен.

Костюм на нём был, но вместо сшитой на заказ рубашки — той, у которой Джейн ранее срезала один рукав, готовя его к уколу, — на нём была рубашка Хильберто, слишком просторная. Галстука не было. Прежде чем его руки оказались ограничены ремнём, он нервно теребил застёгнутый воротничок и выглядел расстроенным тем, что наряд остался неполным.

Двигаясь на восток, в сторону Сан-Бернардино, она не говорила с ним, и он с ней тоже. Первые полчаса она приветствовала тишину: время подумать о том, что впереди, и как лучше с этим справиться. Но вскоре его раболепная покорность её любви к молчанию, его невозмутимое выражение лица — миля за милей без единого изменения — и его мёртвый взгляд, который ни разу не оторвался от тёмной дороги впереди… всё это стало слишком жутким, чтобы терпеть.

Раз сказать ему было нечего, она включила музыку. В любой машине, которую она добывала, ей не нужен был отслеживаемый GPS, но ей всегда был нужен большой запас музыки — и это не неприятно напоминало ей о той жизни, которую она могла бы прожить, если бы отец много лет назад не убил её мать.

В последние дни она всё чаще слушала Концерт для фортепиано с оркестром № 3 ля мажор, K. 488, Моцарта — отчасти потому, что начальная часть концерта внушала взмывающий оптимизм, так необходимый ей в нынешних обстоятельствах.

Однако в этом необыкновенном концерте есть и тоскливая часть — такая пронзительная, так выразительно передающая глубочайшую скорбь, — что она не могла слушать её, не думая о Нике и о матери. И о Натане Сильвермане, который когда-то был её начальником в ФБР и которого она вырвала из жизни аркадийского рабства актом любящего насилия, навсегда оставшимся на её совести. Эта часть в K. 488 не подавляла её, а уравновешивала оптимизм начала и делала её сердце цельным, а мысли — ясными.

Когда эта медленная часть приближалась к концу, Хендриксон нарушил её указание молчать — но лишь затем, чтобы сказать:

— Это так красиво.

— Да.

— Что это?

Она ответила.

— Мне не позволяли слушать музыку.

На мгновение она задумалась, прежде чем сказать:

— Теперь позволят. Всю дорогу до Тахо — та или иная музыка.

Он сказал только:

— Спасибо, — глядя на шоссе с каменным выражением сфинкса, чей взгляд навсегда прикован к краю вечности.

Когда медленная часть K. 488 закончилась, Джейн с облегчением снова услышала более волнующие, смелые интонации неустрашимого оптимизма.

10

На север по шоссе США 395, через западную часть пустыни Мохаве, — вокруг безбрежная тьма; прибрежные облака сдались, уступив небо звёздам; луна низко над горизонтом… Потом рассвет осыпает небеса светом: сперва нежный розовый на кромке горизонта, выше — более бледный, и ещё — мазок сливочно-жёлтого, прежде чем день окончательно станет синим… Одинокие пляйи — солончаки и илистые равнины, песчаные плоскогорья, вдали — суровые тёмные горы…

Снова звучал Моцарт, Eine kleine Nachtmusik , когда Джейн наконец затронула тему, о которой Хендриксон не хотел говорить, пока не оказался под её контролем. Он просил: после того как расскажет, она прикажет ему забыть, что вообще говорил с ней об этой вещи, которая, судя по всему, его унижала.

— «Я про себя думаю, я про себя играю, и никто не знает, что я про себя говорю». Что ты имел в виду, Бут?

Его улыбка была вымученной, но всё же это была улыбка. В голосе звучала тёплая, ностальгическая нежность, которая, впрочем, не вытесняла его меланхолию; он смотрел на шоссе, но, возможно, видел прошлое.

— «Ну вот… я в темноте один, и смотреть на меня некому. Я про себя думаю, я про себя играю, и никто не знает, что я про себя говорю». Это из книги. Стихи. Небольшая книжка стихов.

— Из какой книги?

— «Теперь нам шесть» А. А. Милна. Только мне было пять.

После недолгого раздумья Джейн сказала:

— Автор « Винни-Пуха» . Что это значит для тебя?

— Книги? Это всё. Для меня они значат всё.

— Ты умел читать в пять лет?

— Она заставляет меня читать. Она давит, давит, давит .

— Твоя мать.

— Уроки весь день, каждый день.

Лоб у него пошёл складками, глаза сузились, и голос снова стал жёстким:

— Сосредоточься, мальчик. Сосредоточься, если тебе дорога твоя шкура. Сосредоточься, сосредоточься, сосредоточься, ты, ленивый паршивец.

Джейн подождала, пока его учащённое дыхание утихнет.

— Значит, ты читал эту книгу стихов, когда тебе было пять.

— Мне подарили комплект. Все четыре книги Милна. Чтобы подбодрить меня.

— Подбодрить тебя читать.

— Читать больше, быстрее, лучше. Понять, что не так.

— Не так с чем?

— Со всеми в этой истории. Например, с медведем. Он глупый и ленивый. Он не умеет сосредоточиться, и он добрый.

— Быть добрым — это плохо?

— Он мягкий и добрый. Доброта — слабость. Сильные владеют миром. Сильные используют слабых. Они мочатся на слабых. Они должны мочиться на них. Так слабым и надо.

Лицо у него исказилось от презрения, а голос снова стал резким:

— Ты этого хочешь, мальчик? Хочешь, чтобы тебя всю твою жалкую жизнь использовали и на тебя мочились?

Снаружи — пустошь: сухие озёра Дэдменс, Лост и Оул; впереди Лавовые горы; на востоке вдалеке — Долина Смерти…

Проезжая через пустыню, Джейн ощущала, будто что-то пустынное входит в неё.

— Но что значат для тебя эти строки? Именно эти.

— Мать говорит: единственная достойная жизнь — жизнь по распорядку. Составь расписание. Держись его. Плох тот мальчик, который не может держаться. Ни один день не будет хорошим, если он не по распорядку.

Джейн подождала, затем после паузы сказала:

— И что же?

— Ну вот: пятнадцать минут на завтрак. Пятнадцать — на обед. Полчаса — на ужин. Спать в восемь. Вставать в пять. Свет выключить в восемь. Вон, вон, вон . В комнате только две лампы. Она забирает лампочки. Уносит с собой. Забирает после того, как я уложен спать.

— «Ну вот… я в темноте один…»

Он кивнул.

— «И смотреть на меня некому». Стихотворение называется « В темноте » . Я беру книгу к окну. Иногда есть лунный свет. Или снаружи светится пейзаж — какие-то огни. Я вижу страницу, если повернуть её вот так. Час или два, пока не захочется спать, я могу думать о чём хочу. Играть во что хочу. Моё время. Днём всё время не моё — а это моё.

Джейн сказала:

— Если бы она открыла дверь твоей спальни и нашла тебя не спящим, а читающим при лунном свете — что тогда?

— Тогда… темнота была бы ещё глубже.

— И что это было?

— Сначала — раздевание догола. Удары… по мальчуковой штуке. Такая порка, что потом было больно мочиться. «Ты не будешь как твой отец, мальчик, не будешь как эта никчёмная тварь». А потом меня запирали в ящике до конца ночи.

— В ящике? В каком ящике?

— В деревянном. С крышкой на замке. Ящик размером с мальчика. Внутри сложенное одеяло — лежать. Отверстия, чтобы проходил воздух. Но света нет. Света нет, потому что ящик стоит в чулане без окон.

— Боже милостивый, — сказала она.

— Бог не нужен, если Мать тебя любит. Мать — это всё, что тебе нужно. Мать наказывает из любви. Чтобы научить, что правильно и что истинно.

В иссушенном пейзаже — геологические образования, похожие на грубые, древние храмы богов, которым лучше оставаться без поклонения; гигантские камни, испещрённые петроглифами племён — и известных, и таких древних, что у них нет имён, кроме тех, что дали им антропологи…

— Как часто тебя запирали в ящике?

— Две ночи в неделю. Или три. Тогда я начинаю ложиться рано и вставать часа в два ночи. После того как она уснёт.

— Тогда ты мог читать при лунном свете.

— Да. И чтобы меня не поймали.

— Ты сказал: сначала тебя жестоко наказывали и запирали в ящике. А потом было…?

— Хуже. Потом — хуже. Потом — кривая лестница.

Раньше он уже рассказал ей и Хильберто всё о кривой лестнице.

Скоро они спустятся по ней вместе.

11

Под утро, в последнем часу ночи, Гэвин остановился на одном холме, поросшем шалфеем, не доезжая до шоссе штата 76. Пока мальчик и собаки лежали на заднем сиденье сонной кучей, пока Джесси светила Гэвину, пока невидимые каньоновые крапивники, рано проснувшись, сладко посвистывали в предчувствии рассвета, он снял с Land Rover номерные знаки и поставил те, что Джейн дала ему несколько недель назад.

Она также раздобыла регистрационные документы и водительские права на имя Орландо Гиббонса, а ещё права для Джессики на имя Элизабет Хаффнер — через своего поставщика подделок в Реседе. Эти документы выдержали бы проверку любого копа, который пробил бы их по базе DMV.

Им ещё предстояло перекрасить Rover — в тот синий, который был указан в регистрации. Но они были готовы сделать это, когда доберутся до места.

Точно так же Гэвину и Джесси нужно будет кое-что изменить во внешности, чтобы соответствовать отфотошопленным снимкам, использованным для подделок.

Однако сейчас важнее всего было избавиться от старых номеров — которые, возможно, уже внесены на сайт Национального центра информации о преступлениях, — прежде чем снова выезжать на асфальтированные дороги. Они не могли рисковать тем, что правительственные машины автоматически считают их прежние номера: такие сканы вскоре окажутся в архивах АНБ, и их смогут найти и отследить как минимум до окрестностей единственного убежища, которое они заранее подготовили на случай именно такой чрезвычайной ситуации.

Взяв складную лопатку из набора инструментов, который они возили в Rover, Гэвин выкопал яму и бросил туда старые номерные знаки. Засыпал землёй, утрамбовал и потом ещё потоптался сверху — будто просто сбивал пыль сапогами.

Он осмотрел работу в луче фонаря Джесси. Выглядело нормально. Вряд ли кто-нибудь случайно забредёт на этот квадратный ярд глухой, дикой местности. А если поисковики и забредут, они всё равно не заметят примет этого маленького раскопа; а даже если заметят и раскопают — их погоне за Трэвисом это открытие ничем не поможет.

И всё же Гэвин оборвал несколько стеблей шалфея и этой зеленью смёл всё, что могло напоминать след сапога.

В боковом свете фонаря Джесси улыбнулась.

— Ты правда его любишь, да?

— Женщина, я люблю тебя, люблю его, люблю собак, люблю себя, люблю жизнь — и ненавижу тех, кто считает, будто мы всего лишь часть великого немытого большинства, которое нужно учить манерам.

— Поцелуй меня, — сказала она.

— Прямо здесь?

— Если тебе слишком людно, я выключу свет.

И выключила.

Он поцеловал её, и она ответила на поцелуй, и он сказал:

— Всё думаю, как целуется Элизабет Хаффнер. У неё есть харизма.

— М-м-м. У Орландо Гиббонса тоже, — сказала она.

Когда рассвело, мальчик храпел, а собаки поскуливали во сне, гоняясь за кроликами, и Гэвин перевалил через последний суровый холм, поднялся по склону на пустынный участок шоссе штата 76, снова включил фары и поехал на юго-восток — к озеру Хеншоу, а потом в долину Боррего, окружённую Государственным пустынным парком Анза-Боррего, — туда, где можно было найти убежище у человека, который называл себя «ходячим психом».

12

И в необъятной пустоши были кости — кости диких ослов и койотов, которые забрели слишком далеко от мест, пригодных для жизни; выбеленные до соляной белизны и изъеденные непогодой. А ещё — кости мужчин и женщин, пролежавшие века в безымянных древних могилах, или сваленные в ещё не обнаруженных пещерах, где когда-то творилась варварская резня; и, как уже случалось в таких пещерах прежде, — кости детей тоже, с проломленными черепами…

За рулём Explorer Sport Джейн сказала:

— Ещё кое-что помню из того, что ты говорил. «Теперь это правда или нет…»

Хендриксон закончил строку:

— «…что что есть что и что есть кто».

— Это тоже Милн?

— Первая книга о Винни-Пухе. Стихотворение называется «Строки, написанные медведем с весьма малым мозгом».

— Для тебя это что-то значит? Что-то особенное?

Он уставился на ленту шоссе, будто она тянула их за собой, наматываясь на какую-то далёкую катушку.

Через минуту он сказал:

— «Что есть что — да что есть кто. Эти — те, а те — эти. Кто есть что — да что есть кто». Вот каков этот мир, ты слабый, невежественный мальчишка. Люди никогда не бывают теми, кем кажутся, и ничто из сказанного ими не значит того, чем кажется. Ничто не является ничем, кроме того, что есть. Если хочешь выжить, ты, жалкий маленький засранец, тебе чертовски лучше понять это: тебе лучше научиться, как необходимо быть сильным, как я, научиться давить любого, кто встанет у тебя на пути. Не будь похож на никчёмного урода, твоего отца. Спускайся в яму и учись, мальчик. В яму — марш. В яму.

Он сидел, дрожа, весь в поту.

На востоке — Военно-морская оружейная станция Чайна-Лейк; на западе — начало Национального леса Иньо и поднимающиеся ярусами пиньонные сосны…

Высоко над ними необычно большая стая обыкновенных воронов, с размахом крыльев больше четырёх футов, скользила, не делая ни единого взмаха. Джейн вспомнилась индейская легенда о воронах, которые вытянули в небо первый свет мира своими клювами. Говорили, однажды они явятся в великом множестве задолго до заката и втянут в мир последнюю, вечную тьму. Казалось, это мог быть как раз тот день; однако единственной чернотой в синеве была сама стая: она летела дальше, и каждый ворон в ней был неразборчивым шифром, поднятым в полёт творением, которое дразнило смыслом, но крепко держало свои тайны.

Джейн сказала:

— Бут, когда я щёлкну пальцами, ты забудешь, что у нас вообще был разговор о Милне и книгах про Винни-Пуха. Ты забудешь мои вопросы и то, что ты отвечал. Последнее, о чём мы говорили, — был Моцарт. Ты понимаешь?

— Да.

Она убрала одну руку с руля и щёлкнула пальцами.

Хотя должно было пройти время, прежде чем высохнет пот, дрожь у него прекратилась. Тревога ушла с лица. Он расслабился на пассажирском сиденье и смотрел прямо вперёд, словно разум его бродил по закоулкам грёзы наяву. Джейн не могла представить, какие призраки и выдумки скрывает его мечтание, но подозревала: оно таково, что вороны вечной ночи — его часть, и что в тенях его извилистых улиц непременно найдётся материнская фигура, запрограммировавшая его задолго до того, как был изобретён механизм контроля наномашин.

13

Небольшой городок Боррего-Спрингс, в долине Боррего, в округе Сан-Диего, окружённый шестьюстами тысячами акров Государственного пустынного парка Анза-Боррего, не входил в двадцатку главных туристических достопримечательностей Калифорнии. Большинство тех, кто приезжал сюда на отдых, были кемпингистами; а даже те, кто останавливался в мотелях и придорожных гостиницах, приезжали ради занятий, связанных с пустыней.

Через неделю, а может, и раньше сюда хлынет самый большой в году поток людей: они приедут посмотреть весеннее цветение пустыни, когда тысячи акров вспыхивают затейливыми узорами однолетников — красными маками, цинниями всех оттенков, тёмно-фиолетовыми горечавками и множеством других диких цветов, превращающих суровые луга и расползающихся вдаль, словно гигантский ковёр со случайным узором, персидский ковёр, сотканный мастерами в состоянии эйфории.

Пункт назначения Гэвина и Джесси находился не в пределах городка, а дальше по долине, в стороне от окружной дороги S22. Две грунтовые колеи, с редкой стернёй сухих сорняков между ними, служили подъездной дорогой к участку в пять акров. Одноэтажный дом, оштукатуренный бледно-голубой штукатуркой и явно нуждавшийся в покраске, стоял в рощице обтрёпанных королевских пальм, под белой металлической крышей; вокруг — двор, засыпанный мелким гравием, и выставочные кактусы. К крыльцу вели ступени из бетонных блоков, а само крыльцо было пустым — ни стула, ни столика.

Корнелл Ясперсон, владелец участка, в доме не жил. Не жил там вообще никто — хотя дом был полностью меблирован.

Жил Корнелл в сотне ярдов позади дома — в подземном сооружении с толстенными стенами и потолком из железобетона; он спроектировал и построил его, не получая разрешений, — возможно, смазав немало ладоней, но говорить об этом не желал, — и при этом использовал связи, чтобы завезти филиппинских рабочих. Те жили в трейлерах прямо на участке, ни разу не ездили в город и говорили только на тагалоге.

Строение было погребено под четырьмя футами земли и не поддавалось обнаружению; о нём знали лишь Корнелл, Гэвин и двенадцать филиппинцев-новоявленных богачей, которые много лет назад вернулись домой и рассказывали истории — истории, приготовленные для них, — о том, каково это: провести год, работая по двенадцать часов в день в Юте, помогая строить поместье для богатого чудака по имени Джон Бересфорд Типтон.

Связей у Корнелла было множество; самая слабая из них — двоюродный брат, сын сестры матери, Гэвин Вашингтон. Рождённый вне брака, Корнелл никогда не знал отца. Его мать, Шамира, была наркоманкой и временами проституткой; она назвала сына именем того мужчины, которого, по её разумению, следовало считать его отцом. Шамира и её семья разорвали отношения, когда ей было шестнадцать; двадцать лет спустя она умерла от передозировки — Корнеллу тогда было всего восемнадцать. Никто из родственников даже не знал о его существовании. А к двадцати четырём, на доходах от десяти созданных им приложений, он уже стоил больше трёхсот миллионов долларов.

Такое стремительное накопление богатства, по его словам, «до чёртиков» его напугало. По его подсчётам, что-то было явно не так, если «такой ходячий псих, как я, может перейти от состояния в десять баксов к трёмстам миллионам за четыре года». Успех убедил его, что нынешнее общество — это «мышь из карт», и что ему надо «забункериться и переждать надвигающийся Апокагеддон».

Называя себя ходячим психом Корнелл, пожалуй, был к себе чересчур суров. Ему ставили разные диагнозы — от синдрома Аспергера до разных степеней аутизма и ещё кое-чего; а некоторые люди, чьё образование ограничивалось кино, называли его «идиотом-савантом», хотя IQ у него был исключительный. С уверенностью можно было сказать лишь одно: Корнелл был эксцентричен, но, скорее всего, безвреден.

Гэвин объехал дом, следуя по колее мимо площадки с мелким гравием, и доехал до разворотного пятачка перед сараем, стоявшим между домом и невидимым бункером, погребённым под четырьмя футами земли.

Сарай выглядел так, будто мог рухнуть, если на него чихнуть. Солнце, ветер и дождь выжгли некрашеное дерево в серую палитру. Северная и южная стены были вогнуты, а весь сарай завалился на запад под ржаво-полосатой металлической крышей.

— У него есть лошади? — спросил с заднего сиденья Трэвис.

— Нет, — сказал Гэвин. — Он бы не знал, что делать с лошадью.

— А собаки?

— Нет. Он бы себе не доверил заботиться о собаке как следует.

— А куры? — озорно спросила Джесси, словно и сама заразилась любопытством пятилетнего ребёнка. — А свиньи и овцы?

Гэвин ласково ущипнул Джесси за мочку уха и сказал Трэвису:

— Он живёт здесь совсем один. Ни животных, ни других людей.

— Это грустно, — сказал мальчик.

— Не для Корнелла. Именно так он и хочет.

После смерти матери у Корнелла не осталось никого, но он не пытался войти в семью, которой его лишили. Вместо этого, годы спустя, уже став богатым, он тихо разыскал родственников и выбрал одного из них — Гэвина, к которому ему было психологически комфортно обратиться.

Хотя жили они всего в паре часов езды друг от друга и хотя Корнелл как-то обмолвился, что поселился здесь именно по этой причине, Гэвину дозволялось приезжать не чаще одного раза в месяц.

Гэвин не понимал, почему Корнелл выделяет его и никого больше. Если спросить прямо — ответа не будет. Более того: за такую дерзость тебя могут вообще записать в нежеланные гости. О личном Корнелл говорил только по собственному выбору и только окольным путём.

Гэвин опустил стёкла, заглушил двигатель и сказал:

— Я зайду один и немного с ним поговорю — посмотрю, захочет ли он поздороваться.

— У него есть коровы? — спросила Джесси.

С заднего сиденья Трэвис сказал:

— Коровы — это было бы круто.

Гэвин вздохнул.

— Глубина моего терпения поражает даже меня.

Он вышел из Land Rover и направился к «человеческой» двери в сарае — рядом с большими двустворчатыми воротами, которые когда-то могли бы впустить трактор с телегой сена, если бы ещё работали. Он не стал ни проверять ручку, ни стучать. Корнелл получал электронное уведомление в ту же секунду, когда на участок въезжала любая машина. А в сучках посеревшей от непогоды обшивки были спрятаны камеры — по ним он и сейчас изучал гостя, если, конечно, был здесь, а не в своём бункере.

Хотя дверь выглядела хлипкой — ржавые петли, простой гравитационный засов, — на деле она была прочной и оснащённой электронным замком, который Корнелл мог запирать и отпирать с панели управления в главной комнате. Раздалось жужжание, щёлкнуло — и дверь распахнулась.

Гэвин шагнул в пустой тамбур размером примерно пять на пять футов, с белыми стенами. Прямо перед ним — металлическая дверь. Над дверью — камера.

Наружная дверь закрылась. Внутренняя открылась. Он вошёл в главную комнату, и вторая дверь захлопнулась за ним.

Правдой этого строения был вовсе не ветхий сарай, который скрывал его, как скорлупа. Помимо тамбура и маленького туалета здесь была только эта единственная комната — квадрат примерно сорок на сорок футов, с потолком в двенадцать футов. Сарай был пристроен к этому добротно возведённому зданию, стоявшему внутри него.

Здесь Корнелл проводил большую часть дней; ночью он уходил в бункер, которого Гэвин никогда не видел и с которым это помещение соединялось скрытым подземным ходом.

Три стены и часть четвёртой занимали книжные стеллажи — почти тысяча триста погонных футов полок. Казалось, места для новой книги не осталось ни на дюйм.

На участке четвёртой стены, где книг не было, находились дверь, через которую вошёл Гэвин, дверь в туалет и мини-кухня: шкафчики, рабочая поверхность, двойная мойка, два больших холодильника, две микроволновки и духовка.

На бетонном полу лежали четыре ковра; на них стояло поразительное разнообразие кресел и шезлонгов-реклайнеров — ни одной пары одинакового стиля и эпохи, в сочетаниях, которые имели смысл только для Корнелла. К каждому месту прилагался соответствующий пуф для ног и столик с лампой или торшером. Свет проходил через витраж, через выдувное стекло, через окрашенный и огранённый хрусталь, через плиссированный шёлк или обработанный пергамент. Горели все лампы, и Корнелл мог в любой момент перейти из одного кресла в другое и продолжить чтение без паузы. Большинство ламп давали мягкие «лужицы» янтарного или розового света, но были и две синие, и две зелёные; при этом в большой комнате оставалось много теней.

Хотя в этом помещении без окон не было ничего такого, чего Гэвин не видел бы и раньше, эффект получался потусторонний — словно это не здание, а капсула, оторванная от известного мира и дрейфующая во времени, где читатели этих книг — хоббиты или столь же диковинные существа. При всей странности большая комната была уютной и гостеприимной — и при этом волшебной, словно щедро усыпанной драгоценностями благодаря этим лампам.

Единственный читатель, который когда-либо закладывал закладку между двумя из этих миллионов страниц, выглядел вполне человеком — хотя с момента последнего визита Гэвина изменился. Корнелл Ясперсон — шесть футов девять дюймов, более чем на полфута выше двоюродного брата, — стоял рядом с креслом с «ушами» в круге из четырёх разномастных кресел, обращённых друг к другу.

Не чёрный, а цвета молочного шоколада, он был долговязым, узловатым пугалом с огромными руками; телосложение намекало на опасность и на знание насилия — такое, что его легко представить в кино о безлюдных местах, где ночную тишину разрывает рёв бензопилы. А лицо этому телу будто бы не подходило: круглое, гладкое, доброе; тёмные глаза излучали ум и сердечность — его даже могли бы взять в кино на роль Иисуса. Всё это Гэвин знал давно; но никогда прежде голова Корнелла не была такой гладкой и голой — как яйцо.

Гэвин остановился в трёх футах от родни и не попытался ни обнять его, ни пожать руку. Корнелл мог терпеть прикосновения, но каждый такой опыт давался ему тяжело.

Несколько лет назад, чтобы навсегда избавиться от необходимости ходить к стоматологу — и, соответственно, чтобы его касался стоматолог, — Корнелл выдержал два долгих приёма у понимающего периодонтолога. На первом, под анестезией, ему удалили все зубы и вживили титановые штифты в челюстные кости. Через несколько месяцев, когда всё зажило, на втором приёме ему окончательно установили новые зубы поверх титановых штифтов. Прощай кариес, прощай болезни дёсен, прощай регулярная чистка зубов.

— А что случилось с дредами? — спросил теперь Гэвин.

Голос Корнелла соответствовал его лицу, а не телу.

— В книге, которую я читал, было упоминание, что мистер Боб Марли умер.

— Он давно умер.

— Я не знал. Передайте мои соболезнования семье, пожалуйста и спасибо. Так вот: я просыпался среди ночи и думал о мистере Бобе Марли — как он лежит в гробу, — и мне казалось, будто я ношу волосы мертвеца. И я всё сбрил. Это звучит странно для вас?

— Да, звучит, — сказал Гэвин.

Корнелл кивнул.

— Я так и думал.

— Ты же отрастил дреды не из-за Боба Марли.

— Нет, ты прав, не из-за него.

— Значит, мог бы их оставить.

— Нет, не мог — когда узнал, что он мёртв.

Корнелл слышал всего одну песню Боба Марли — и она его сильно задела. От регги у него было ощущение, будто по каждому квадратному дюйму тела ползают муравьи. Он слушал оркестровые вещи, желательно с большим количеством струнных, но чаще всего — «мистера Пола Саймона, чей голос звучит так, будто он принадлежит другу, которого я знаю всю жизнь».

— Помнишь, я говорил тебе: может настать день, когда Джесси и мне нужно будет пожить какое-то время вон в том маленьком голубом доме?

— И я сказал: ладно, конечно, мне от этого ни жарко, ни розово.

— Ты сказал, и я тебе за это благодарен.

Гэвин никогда не знал, случайны ли у двоюродного брата эти странные оговорки, или они его чем-то забавляют. Может, он хотел сказать «холодно», а вышло «розово». В глазах при этом блестела искорка, будто он играл в какую-то хитрую игру. Как бы то ни было, Гэвин никогда его не поправлял.

— Так вот, Корнелл, это время пришло, и мне нужно кое-что объяснить, чтобы тыхотя бы представлял, во что ввязываешься.

— Можем мы сесть и поговорить, пожалуйста и спасибо?

— Конечно.

Похлопав по спинке кресла с «ушами», возле которого стоял, Корнелл сказал:

— Это моё кресло сейчас.

Он указал на три других кресла в круге.

— Ты можешь сесть в любое из них, а если не сможешь выбрать, я выберу за тебя.

— Я сяду в кожаное клубное кресло.

— Хороший выбор. Отличное кресло.

Когда он опустился в кресло с «ушами», казалось, у Корнелла суставов в коленях и локтях больше, чем положено. Он переплёл пальцы, положил руки на живот и улыбнулся.

— Так это, значит, конец всему, который наконец пришёл, как я вам и говорил?

— Не совсем, — сказал Гэвин.

14

Поскольку они заняты то одним заданием, то другим — в Калифорнии, Неваде и Аризоне, — Картер Джерген и Рэдли Дюбоз по большей части живут в отелях. Их чрезвычайно ценят аркадийские начальники. Технически — если не фактически — они числятся агентами Агентства национальной безопасности, Министерства внутренней безопасности, ФБР, ЦРУ и Агентства по охране окружающей среды: получают пять окладов и накапливают пять пенсий, а на верхней части их различных удостоверений крупно выведено: ОСОБЫЙ СТАТУС. Благодаря этому «особому статусу» и тому, что расходы распределяются между пятью ведомствами, — если учесть ещё и то, что ловко подкрученная бухгалтерская программа прогоняет тридцать процентов их общих трат по статьям Министерства образования и Министерства энергетики под заголовком КАНЦТОВАРЫ, — они могут не сомневаться: государство оплатит им транспорт, проживание, питание и прочие расходы по высшему разряду.

Во время операции по Шукле и операции до неё, а теперь, когда им поручено дело Вашингтонов, у них два номера с видом на океан в «Ритц-Карлтоне» Лагуна-Найджел, который, как подсказывает название, должен бы находиться в Лагуна-Найджел, но на самом деле расположен в Дейна-Пойнт. «Лагуна-Найджел» просто звучит более шикарно.

После провала в пустыне Джергена и Дюбоза вывезли вертолётом на Капистрано-Бич и оттуда доставили в отель на машине. Спать они легли в 3:30 утра.

Измученный Джерген рассчитывает проспать как минимум до полудня. В четверть восьмого звонит телефон в номере. Он не берёт трубку — и тогда звонит смартфон на зарядке у тумбочки. Он не отвечает и на него — после чего телефон в номере звонит снова, и он опять его игнорирует.

Он почти снова проваливается в сон, когда включается потолочный свет, и Рэдли Дюбоз говорит:

— Знаю, вам, бостонским браминам, нужен сон красоты, но ты и так у нас довольно смазливый. Шевели задницей.

Джерген садится на кровати.

— Какого чёрта ты сюда попал?

— Ты серьёзно? Ты забыл, кто мы и чем занимаемся? Давай, партнёр. Каждый час промедления — и след становится холоднее.

— Никакого следа нет.

— След есть всегда. Мы берём Вашингтонов и пацана — или получаем чёрную отметину напротив наших фамилий в большой книге революции.

— Я ещё не принимал душ.

— У тебя пять минут.

— Я не могу принять душ за пять минут.

— Тогда я отнесу тебя в ванную, включу воду и сам намылю тебя.

Откинув одеяло и вставая с кровати, Джерген говорит:

— Ты как раз настолько мудак, что и правда это сделаешь.

— Я мудак с запасом. О, пижамка-то какая нарядная.

— Заткнись.

— Четыре минуты, — говорит Дюбоз.

15

В клубном кресле, окутанный розоватым светом, Гэвин заметил на столике твёрдую обложку «Чёрных орхидей» — детектива о Ниро Вульфе, написанного Рексом Стаутом. Казалось, на каждом столике в круге кресел лежит свой роман о Ниро Вульфе, и в каждом где-то торчит закладка.

Заметив интерес кузена, Корнелл сказал:

— Я недавно прочитал сочинения философа Иммануила Канта. Мне нужно было облегчение. Ты читал детективы о Ниро Вульфе?

— Боюсь, не доводилось, — ответил Гэвин.

— Я все романы о Ниро Вульфе уже читал, — сказал Корнелл, — но их стоит перечитывать. А вот Иммануила Канта — не особо.

Сделав состояние и испугавшись и его размера, и той лёгкости, с какой оно досталось, и будучи сам отстранённым от жизни, как её знают большинство людей, Корнелл решил провести оставшиеся годы — закончится мир или нет — за чтением о жизни, описанной другими.

— Ты всё ещё избегаешь новостей? — спросил Гэвин.

— Ни газет, ни журналов, ни радио. Телевизор один, и я включаю его на минуту каждый день — просто чтобы проверить, идут ли ещё передачи. Если идут — значит, конец времён не наступил, хотя те крохи, которые я успеваю увидеть, убеждают меня: мой прогноз общественного распада верен. Я готов переждать тридцать месяцев варварства между цивилизациями.

Как и маленький голубой домик у въезда на участок, большая комната внутри сарая и подземный бункер были подключены к общей электросети. Если общество рухнет, как предсказывал Корнелл, он сможет переключиться на генератор, спрятанный в подземной шахте и питающийся от пропана из огромного резервуара, зарытого неподалёку. По его расчётам, пропана хватило бы на четырнадцать месяцев работы бункера и сарая, потому что оба были настолько хорошо утеплены, что почти не требовали ни отопления, ни охлаждения; если же он уйдёт в бункер и не будет пользоваться комнатой в сарае, он сможет продержаться примерно тридцать месяцев, как и планировал.

— Тридцать месяцев — это если всё рухнет и потом восстановится? — спросил Гэвин.

— Если по прошествии тридцати месяцев коммунальные службы снова начнут работать, значит, есть шанс, что из распада нынешнего общества возникнет новое. Но если через тридцать месяцев коммунальные службы так и не заработают, их уже не восстановят при моей жизни — если вообще когда-нибудь.

— И что тогда? — спросил Гэвин, как спрашивал и прежде.

— Тогда неизбежное, — сказал Корнелл, как говорил всегда. Он улыбнулся. — Так, значит, ты приехал пожить в моём маленьком голубом доме.

— Ты должен понимать, какой риск берёшь, если приютишь нас.

— Надвигающийся распад — вот предельный риск.

— И всё же ты должен кое-что знать. Мы с Джесси оказали услугу одной подруге — её разыскивает ФБР.

— Преступнице?

— Праведной беглянке. Она…

Корнелл поднял руку, останавливая Гэвина.

— Дай мне, пожалуйста и спасибо, краткую «ногтеулиточную» версию. После детективов о Ниро Вульфе я хочу прочитать всё, что написал мистер Генри Джеймс. Мне понравился «Поворот винта» — очень винтовой, очень винтанутый, — а автор он был занятой, занятой: при жизни издал больше ста двадцати книг, куда больше, чем ты.

— Тогда коротко, — сказал Гэвин. — Нашу подругу разыскивает ФБР и кое-кто по-настоящему плохой. Она вдова…

— …и боится, что те, кто хочет убить её, убьют и её сына, — договорил Корнелл, как будто уже держал нить разговора в руках. — Поэтому она спрятала его у вас.

— Да, — сказал Гэвин. — Мы спрятали у себя Трэвиса.

— Мне было бы спокойно, если бы меня спрятали у тебя, — сказал Корнелл, — но мне ещё спокойнее в моём бункере, без обид.

— Никаких обид. В общем, случилось худшее: за нами пришли. Прошлой ночью мы едва успели уйти, ушли по бездорожью и оторвались. Теперь нам нужно залечь.

— Я знаю, что такое «залечь». В детективах о Ниро Вульфе людям иногда приходится залегать. И у мистера Дэшила Хэммета тоже. И даже у мистера Чарльза Диккенса. Я особенно думаю о беглом каторжнике, Мэгвиче, в начале «Больших надежд».

Гэвин подался вперёд в кресле.

— Это сейчас реальная жизнь, Корнелл. Реально плохие люди, реальная угроза, не история у Диккенса и не у Дэшила Хэммета.

— Между ними нет существенной разницы, кузен. Думаю, Платон бы согласился. Только он мёртв. Прими мои соболезнования. Когда я возвращаюсь к чтению художественной литературы — а я надеюсь сделать это через минуту-другую, пожалуйста и спасибо, — это и есть моя реальная жизнь. А теперь вы поживёте в моём маленьком голубом доме, заляжете и обо мне не беспокойтесь.

Он «гармошкой» распрямился из кресла: все складки его длинных рук и ног разошлись, и, поднимаясь, он глубоко вдохнул — словно сейчас выдаст звук мехов, но он только вздохнул и сказал:

— Ключ от дома у тебя уже есть.

— Да. Спасибо, Корнелл.

— Ни слова больше. Ни слова. — Он накрыл большими ладонями уши. — Ни слова больше.

16

Они завтракают в гостиничной кофейне — светлой, просторной и элегантно обставленной. U-образная кабинка достаточно велика для шестерых, и Дюбоз садится в самой глубине, спиной к стене, так что никто — даже официантка — не видит экран его ноутбука.

Компьютер на столе оскорбляет Картера Джергена, но он не жалуется. Если открывать рот всякий раз, когда Дюбоз делает что-нибудь неотёсанное или вульгарное, к полудню у него будет ларингит.

Наслаждаясь миской ягодного ассорти в густых сливках с коричневым сахаром, Джерген — не впервые — размышляет о загадке: почему их с Дюбозом напарничество так успешно. Провалы вроде вчерашнего случаются у них редко. Какой бы ни была глубина и продолжительность этих размышлений, Джерген снова приходит к одному и тому же выводу: то, что между ним и Дюбозом мало общего, — существенное преимущество. Как противоположности притягиваются и вступают в брак, так и противоположности, сведённые в пару как агенты, с лицензией убивать — и похуже, — способны привнести в любое дело уникальную перспективу.

Проблема этого объяснения в том, что из него следует: по отдельности каждый из них в некотором смысле — личность неполная или, по меньшей мере, незавершённая. Картер Джерген считает себя личностью цельной, завершённой, столь же округлой, как капля воды, плавающая в невесомости. На деле же он знает , что он и цельный, и сложный. И всё же никакого другого объяснения ему в голову не приходит…

Пользуясь руткитами, которые АНБ тайно установило в компьютерных сетях крупнейших банков, где у Гэвина и Джессики Вашингтон кредитные карты, Дюбоз проверяет, не оплачивали ли они что-нибудь после вчерашнего неприятного эпизода. Скорее всего, они слишком умны, чтобы допустить такую ошибку, но порой яркие и сообразительные люди делают глупости.

Пока он работает за ноутбуком, Рэдли Дюбоз ест бекон руками. Он чавкает так, будто для полного наслаждения мясом необходимы громкие вкусовые звуки. Иногда он делает паузу между ломтиками, чтобы обсосать большой и указательный палец — те самые, которыми держал бекон, — дабы ни капли жира не ускользнуло от его потребления.

Джерген находит некоторое утешение в том, что омлет с сыром Дюбоз всё-таки ест вилкой, не возвращаясь к пальцам и не утыкаясь лицом прямо в еду.

— Кредиткой они не пользовались, — говорит Дюбоз. — Посмотрим, не сканировали ли где-нибудь номера на Rover со вчерашней ночи.

Манера, с которой Дюбоз ест, не более унизительна, чем тот факт, что помимо бекона, который идёт с омлетом, он заказал ещё четыре порции — двенадцать ломтиков, — и их подали непристойной кучей на отдельной тарелке. Когда официантка поставила перед ним эту гору свиного жира и обронила что-то в духе «вы, должно быть, голодны», неподражаемый уроженец Западной Вирджинии сально ей подмигнул и сказал:

— Детка, я мужчина с ненасытным аппетитом.

Словно «Ритц-Карлтон» — самое естественное место в мире, чтобы отвечать привлекательной женщине вульгарностью. «Ритц-Карлтон»!

Работая с архивами АНБ по сканированным номерным знакам, Дюбоз задаёт временные параметры и вводит номер Land Rover, но ни одна полицейская машина и ни одно другое правительственное транспортное средство, оснащённое системой кругового сканирования номеров на 360 градусов, не передавало эти данные за последние двенадцать часов.

Озадаченный, здоровяк откидывается в кабинке; лоб у него морщится, пока он обдумывает следующий шаг, — и, разумеется, ему необходимо ещё одно полосатое ломтевое «топливо», чтобы смазать колёса мысли.

Слушая чавканье, Джерген подумывает заметить, что до нынешнего момента не осознавал: Дюбоз, оказывается, практикует каннибализм.

Но язвить нет смысла. Дюбоз не способен смущаться. К тому же он лишь в ответ выдаст какую-нибудь реплику про бостонских брами́нов, подготовительную школу, Гарвард или клуб Hasty Pudding, которая ему кажется остроумной.

— Мы знаем по машине, которую Хоук пришлось бросить в Техасе: у неё есть продвинутый источник поддельных номеров. Они проходят как законная регистрация в файлах штата.

Доев ягоды, Картер Джерген промокает губы приятно плотной тканевой салфеткой. Прежде чем взять чашку чая, он говорит:

— Возможно, она дала Вашингтонам комплект номеров вместе с регистрационными документами на другое имя, чтобы, если им когда-нибудь придётся пуститься в бега, они могли заменить настоящие номера.

— Великие умы мыслят одинаково, — говорит Дюбоз, — и твой с моим тоже.

— Но если у нас нет этих номерных знаков или поддельного имени, на которое она зарегистрировала Land Rover, мы всё равно в тупике.

Здоровяк берёт два ломтика бекона, складывает двойную толщину в рот одним комом и работает грубыми челюстями, будто смакует жевательный табак.

Проглотив, он говорит:

— Может, у меня есть идея.

17

Около Косо-Джанкшен Джейн съехала с шоссе США 395 на площадку отдыха с общественными туалетами. На парковке больше не было ни одной машины.

Голое синее небо в начале пути, пока они шли на север, приобрело более сдержанный вид. Теперь оно было монастырски-серым до самого горизонта, нависало низко, и казалось, что вот-вот накроет их последней зимней непогодой.

Словно стая, которую она видела раньше, угадала её маршрут и прилетела вперёд, чтобы ждать, — девять воронов сидели на линии электропередачи через равные промежутки.

Джейн срезала пластиковые стяжки с запястий Бута Хендриксона и позволила ему воспользоваться мужским туалетом. Она пошла с ним, подождала, пока он вымоет руки, и отвела его обратно к Explorer. Затем снова стянула ему руки стяжками — запястье к запястью и через ремень, как и прежде.

Достаточно уверенная в том, что контроль сохраняется, она оставила его одного в машине. Пока она шла к женскому туалету, девять воронов сидели на проводе — торжественные, зловещие; смотрели на неё сверху вниз и шевелили длинными серыми клювами, будто беззвучным хором.

Когда она вернулась, Хендриксон сидел точно так же, как она его оставила, — покорный, как воспитанная собака, но не столь «включённый». Он говорил только когда к нему обращались — и казалось, медленно уплывает в какой-то внутренний ландшафт, откуда в какой-то момент может и не вернуться. Джейн была убеждена: его состояние куда меньше связано со сбоем механизма контроля, чем с психологическим уходом в себя — или распадом.

Они продолжили путь через северо-западный угол пустыни Мохаве и вышли из неё у озера Оуэнс. К тому времени, как они добрались до Лоун-Пайна, где Джейн остановилась заправиться и купить еды, они были уже на высоте 3700 футов и двигались в иной мир: Сьерра-Невада тянулась к западу, а по обе стороны шоссе шёл Национальный лес Иньо.

В придорожной забегаловке она взяла еду с собой — четыре чизбургера и две Diet Coke. Хендриксон не хотел ничего, но Джейн снова срезала стяжки и велела ему есть — и он ел.

День стал холоднее. Пока они ели, Джейн держала двигатель заведённым — и ради тепла, и ради музыки. Артур Рубинштейн играл Бетховена: Сонату № 21 до мажор, op. 53.

На этот раз она не фиксировала ему руки. Он был полностью выжат — без малейшего потенциала к самостоятельным действиям; казалось, от человека осталась одна оболочка.

Они вернулись на шоссе под Бетховена — Соната № 18 ми-бемоль мажор, op. 31, № 3, — и, двигаясь дальше на север, Джейн поймала себя на том, что теперь ей нужен только Рубинштейн, вероятно величайший пианист из всех, кто когда-либо жил. Говорили, что композитор Ференц Лист мог быть ещё больше — но он жил до того, как появились записи.

Джейн понимала, почему сейчас ей подходит только Рубинштейн. Её пункт назначения — место такой степени зла, что, даже если она вернётся живой, она может вернуться иной: в чём-то изменённой, в чём-то уменьшившейся от пережитого. Хотя она была пианисткой куда меньшего дара, чем Рубинштейн, она умела слышать чистую радость, с которой он играет, чувствовать радость, с которой он принимает жизнь, — и ей хотелось взять с собой как можно больше его музыки в эти последние часы перед Тахо, пока она ещё способна так глубоко на неё откликаться.

По мере того как шоссе уверенно поднималось всё выше, небо опускалось, а солнце отступало — так, что за равномерной серой пеленой уже нельзя было понять, где оно находится. Поднялся ветерок: он гнал по дороге пыль и труху, прострачивал воздух мёртвыми сосновыми иглами.

Через час после Лоун-Пайна, когда они подъезжали к Бишопу, электронное дорожное табло сообщило: из-за погодных условий впереди Дорожная патрульная служба Калифорнии требует, чтобы все машины, следующие в сторону Маммот-Лейкс и дальше на север, надели цепи на колёса.

Джейн остановилась на сервисной станции, купила пластиковые цепи и оказалась третьей в очереди на установку.

Хендриксон закрыл глаза. Казалось, он спит. Губы у него двигались, будто он складывал слова, но звука не было.

Когда цепи поставили, Джейн отвела внедорожник в сторону, но не сразу вернулась на шоссе. Прежде чем начать последний, длинный отрезок пути, она собиралась быстро позвонить Гэвину и Джесси — и тогда выяснилось, что её одноразовый телефон разрядился.

За почти три месяца лишь дважды прежде события так захлёстывали её, что она забывала следить, чтобы телефон был заряжен. Ей стало стыдно за такую оплошность, хотя внезапная тревога, которая её накрыла, была чрезмерной — суеверной реакцией на простое упущение. Трэвиса не отнимут у неё только потому, что она дала телефону сесть. Он в безопасности — с Гэвином и Джесси. Он счастлив и в безопасности — со своим пони и с немецкими овчарками.

Зарядка уже была воткнута в разъём на панели и устроена в подстаканнике. Джейн закрепила в ней телефон. В зависимости от погоды она сделает остановку для звонка либо в Маммот-Лейкс, либо — дальше по дороге — в крошечном городке Ли-Вайнинг.

Рубинштейн играл Первый фортепианный концерт Чайковского си-бемоль минор, op. 23, с Миннеаполисским симфоническим оркестром.

Хендриксон, не открывая глаз, прошептал:

— Головы внутри голов, глаза внутри глаз…

18

Из ресторана они возвращаются в номер Дюбоза. Тот усаживается за маленький столик у окна с видом на океан и принимается за ноутбук, а Джерген сидит напротив и ждёт, какая ещё мысль сумела перескочить от синапса к синапсу в мозгу, затянутом беконным туманом.

— Вчера оба этих вертушечника сказали: Land Rover в последний раз видели — куда он шёл?

— На юго-запад, — отвечает Джерген.

— На юго-запад, — соглашается Дюбоз. — Давай глянем Google Maps.

Джергену не хочется двигать стул вокруг столика и придвигаться к Дюбозу, чтобы видеть экран. Он почувствовал бы себя мальчишкой, который смотрит, как папа делает важные дела. Он глядит на сверкающий Тихий океан и слушает, как напарник проводит его через всё это.

Вот как это складывается. Во-первых, Гэвин Вашингтон понимает, какими беспрецедентными ресурсами располагают его преследователи, и подозревает, что времени залечь у него почти нет: скоро каждая полицейская машина в штате будет искать винтажный белый Land Rover по его номеру. Значит, предположим, у него есть комплект поддельных номеров и он ими воспользуется. Машина при этом остаётся тем, чем она является. Он всё равно под риском. Эта Google-карта. Теперь та Google-карта. Так. Если Вашингтон, уйдя из поля зрения экипажа вертолёта, не меняет направление радикально, он продирается через дебри Национального леса Кливленд, к границе округа. Вероятно, где-то между Де-Лусом и Фоллбруком он переезжает в округ Сан-Диего — уже не национальный лес, а местность откровенно сельская. Первая асфальтированная дорога, на которую он выходит, — окружное шоссе S13, двухполосная лента. Ответвление S13 выводит на Межштатную автомагистраль 15, но он будет избегать так хорошо патрулируемой крупной трассы даже в тихие часы сразу после рассвета. Он постарается как можно дольше держаться второстепенных дорог — там меньше всего шансов пересечься с копом. Он может идти по S13 мимо Кэмп-Пендлтона, базы Корпуса морской пехоты, занимающей большой кусок побережья, а затем — по цепочке окружных дорог, которые уведут его на юг и восток к международному переходу в Текате.

— Через Тихуану он не полезет, — говорит Дюбоз. — Он слишком «горячий» для этого.

— Да вся Мексика для него слишком «горячая», — отвечает Джерген. — Он и эта безногая сука при оружии, помнишь. Они не рискнут сунуться в Мексику с пушками и в итоге оказаться похищенными ради выкупа какими-нибудь коррумпированными федералес.

— Вот именно, — говорит Дюбоз, словно проблема оружия уже приходила ему в голову.

Итак, варианты беглеца сужаются вот так. Во-первых, он захочет держаться подальше от крупных населённых пунктов — до тех пор, пока не получит шанс перекрасить Land Rover, чтобы он соответствовал цвету, указанному в поддельной регистрации; после этого он будет меньше привлекать внимание полиции. А значит, у него должно быть относительно уединённое место, где это можно сделать. Скорее всего он уйдёт вглубь материка — в наименее населённые районы округа Сан-Диего, а таких там много. Он может двинуться на юг по S13, а потом свернуть на первый маршрут на восток — на шоссе штата 76, дорогу более значимую, чем S13, хотя всё ещё второстепенную.

Поскольку S13 идёт вдоль восточного периметра Кэмп-Пендлтона, на этом участке шоссе в некоторых точках будут камеры безопасности военной базы. Джерген приносит из своего номера ноутбук, возвращается с ним и подключается. Он ныряет в огромный массив данных АНБ через «чёрный ход», который ему обеспечили аркадийцы в агентстве. Он вытаскивает архивное видео с камер S13 в Пендлтоне за ранние часы сегодняшнего утра. Перематывает вперёд в поисках винтажного Land Rover, идущего на юг.

Тем временем Дюбоз рассматривает шоссе штата 76, которое проходит через безлюдные места на востоке. Вскоре он находит на этом маршруте две точки, заслуживающие внимания.

19

Домик — маленький, голубой, оштукатуренный — внутри оказался таким же скромным, как и снаружи. Когда строили бункер и всё, что к нему относилось, Корнелл жил здесь, руководил филиппинцами; их язык он выучил. Помимо таланта придумывать приложения, которые становились невероятно популярными, у него был и талант к языкам: шесть он знал свободно. Гостиная, кабинет, одна из двух спален и кухня были обставлены вещами из дискаунтеров: всё разномастное, но вполне годное.

— Ну и пыль тут, — сказал Трэвис, идя за Гэвином и Джесси по дому, пока собаки с обычным собачьим любопытством обследовали всё вокруг сами по себе.

— Он сюда больше не приходит, — сказал Гэвин. — Каждый месяц, когда я навещаю его, я проверяю дом: нет ли проблем с трубами, протечек, убеждаюсь, что вся техника работает. Но на уборку у меня никогда не хватает времени.

— Или желания, — сказала Джесси. Она провела пальцем по кухонной столешнице и подняла его, показывая пыльную «бородку».

— Да мы тут быстро всё приведём в порядок, — сказал Гэвин. — Привяжем тряпки к хвостам собак. А этого парня… его мы так загрузим работой, что он с ног свалится, а сами будем сидеть на крыльце с бокалами холодного чая со льдом.

— Ага, это сказки, конечно, — сказал Трэвис.

20

Усыпанное солнечными блёстками море ритмично накатывает на берег и разбивается о алебастровый пляж роскошными шапками искрящейся пены; а по эту сторону окна Картер Джерген перематывает вперёд видео с окружной дороги, идущей вдоль восточной окраины Кэмп-Пендлтона, пока наконец не останавливает кадр на изображении в раннем свете.

— Есть! Вот он, тот же самый чёртов Land Rover. Чтоб мне провалиться, если не он.

— Конечно он, — говорит Дюбоз.

Он даже не смотрит, когда Джерген разворачивает к нему ноутбук, — словно его теория о действиях Гэвина Вашингтона в принципе не может оказаться неверной, словно Джергену выдали «занятие для вида», лишь бы он был при деле, пока Дюбоз занимается настоящими размышлениями.

— А тем временем, — говорит Дюбоз, — я изучал шоссе штата 76. Если у него есть какое-то частное место, какая-нибудь сельская нора, куда он направляется, то, скорее всего, он поедет именно там. На перекрёстке 76 и окружного шоссе S16, в городке Пала, стоят две камеры.

— «Пала»? Никогда не слышал.

— Ничтожный городишко. Но там есть одна из ранних калифорнийских миссий, и её восстановили. Считается, что перекрёсток стоит держать под наблюдением — чтобы иметь доказательства постфактум на случай теракта. Не знаю почему.

— Все миссии имеют историческую ценность, — говорит Джерген.

— Окаменевшее дерьмо динозавра тоже имеет историческую ценность, но мы же не ставим камеру на каждую кучу.

Джерген потрясён, но это не впервые его потрясают слова Дюбоза.

— Ну, ИГИЛ и всякие любители рубить головы обожают разрушать исторические здания и стирать прошлое.

— Что для меня важно, так это настоящее, — заявляет Дюбоз. — Я живу в настоящем . Ладно, проверь камеры в Пале. Они тоже должны быть в архивах АНБ. Посмотри, не проезжал ли там Rover — ну, скажем, в пределах получаса от того времени, когда он должен был свернуть с S13.

Джергену требуется десять минут, чтобы вытащить изображение Land Rover, проходящего перекрёсток шоссе штата 76 и окружного шоссе S16. Такая добыча всегда его возбуждает. Это как магия.

— Попался! — заявляет он.

— Конечно попался, — говорит Дюбоз, снова игнорируя ноутбук Джергена и продолжая заниматься своим. — Теперь: примерно в четырнадцати милях за Палой окружное шоссе 6 отходит на север от 76-го — к ещё более крохотному ничтожному городишку Паломар-Маунтин. На развязке — две неприметные камеры. Из-за обсерватории Паломар. Опять же — не спрашивай, почему.

— У них там двухсотдюймовый телескоп Хейла, — говорит Джерген. — Это важный национальный объект. Они изучают звёзды, вселенную.

— Звёзды, типа, не менялись уже несколько миллионов веков. Пишут, Паломар открыли в тридцатых. Если им нужны такие годы, чтобы изучать то, что никогда не меняется, значит, некоторые из этих ребят просто сидят там наверху, курят травку и дрочат.

Иногда Джергену кажется, будто Дюбоз говорит вещи, в которые сам не слишком верит, — просто чтобы проверить, удастся ли ему вывести Джергена из себя. Но Джерген изо всех сил старается не отвечать так, чтобы доставить удовлетворение хиллбилли-громиле.

Не отвечая, он находит архивное видео с камер на развязке к югу от Паломара.

21

Чистящие средства под кухонной мойкой были уже не первый год как куплены, но всё ещё работали. Пока Джесси и Трэвис по-быстрому оттирали кухню хотя бы до приемлемого вида, Гэвин прошёл через внутреннюю дверь в гараж на одну машину и включил свет.

Корнелл бросил свою Honda четыре года назад, когда переселился в своё тайное жилище, чтобы перечитать всё на свете перед Апокагеддоном. С тех пор он выбирался наружу лишь раз в неделю — забрать почту; когда приезжал Гэвин, Корнелл отдавал ему оплаченные счета, чтобы те отправили по почте. Корнелл больше никуда не ездил. При всех своих миллионах он купил машину подержанной; и хотя ей было двенадцать лет, одометр показывал всего 47 566 миль. По словам Корнелла, меньше двух тысяч из них он наездил сам — ездил в Боррего-Спрингс и обратно, пока строил свой бункер конца света, за покупками в Center Market и Desert Pantry. Он не любил водить. Ему казалось глубоко противоестественным, с какой скоростью автомобиль способен перемещаться.

Во время ежемесячных визитов Гэвин присматривал за Honda, поддерживал её в исправном состоянии — на случай, если однажды его кузен решит, что общество всё-таки не рухнет. А после того как они с Джесси приютили Трэвиса, у него появилась ещё одна причина заботиться о седане: чтобы при необходимости можно было воспользоваться им.

Когда он вывел Honda из гаража и поставил рядом с домом, его наконец накрыло полным осознанием того, что произошло. Ему нужно было посидеть во дворе на пне индийского лавра, срубленного давным-давно, в тени королевских пальм, посаженных позже. Если их спокойная, устроенная жизнь не ушла навсегда, то ушла по меньшей мере на весь срок крестового похода Джейн — а может, и дольше. Если она проиграет, их жизнь станет не просто менее комфортной: день за днём она начнёт распускаться в атмосфере напряжения — и даже ужаса.

И, конечно, если Джейн проиграет, то не только он и Джесси — но большая часть страны, а со временем и большая часть мира — провалится в тьму без выхода. Ещё три месяца назад он не счёл бы убедительной мысль о будущем, в котором элита с беспрецедентной властью правит перепуганным населением: одни порабощены наноимплантами, другие запуганы до повиновения миллионами тех, кого таким образом запрограммировали. Эти миллионы могли бы за считанные минуты превратиться из дружелюбных соседей в безжалостных убийц, которые станут вырезать всех, кого обозначат как мятежников, — включая собственных родителей и даже собственных детей. Теперь ему было трудно поверить, что такое будущее не случится. На его фоне армия ходячих мертвецов выглядела бы жалкой силой.

Он и Джесси верили достаточно сильно в необходимость защищать свободу, чтобы отдать борьбе годы жизни — а Джесси и ноги. Они были благодарны друг другу за жизнь после войны. И теперь, когда это грозило перевернуться, вынести такое казалось почти невозможным. Не то чтобы они не выдержали бы. Они умели выдерживать; беда была мерилом, которым они доказывали себе собственную ценность.

Он знал, что сказала бы Джесси, потому что она уже говорила это раньше: Никто не обещал мне, что жизнь будет вечеринкой; пока ты со мной, чтобы смеяться и надеяться, меня ничто не сломит.

Он чувствовал то же самое.

И всё же, поднявшись с пня, он, оглядывая день, повернулся вокруг себя — и понял: всё, что казалось таким прочным и вечным, на самом деле хрупко. Выцветшая, словно джинса, синева пустынного неба, королевские пальмы с их перистыми свисающими листьями, бескрайняя ровность пустыни, которая скоро зацветёт до самых дальних гор: всё это может выглядеть будничным, но в сущности — поразительно, если остановиться и подумать; бесценно; каждое место в мире — фантастический сон, которому придали вещество. Но от него можно проснуться, когда просыпаешься в смерть — или, как теперь, в жизнь рабства, навязанного наноимплантом.

Он загнал Land Rover в гараж и закрыл большие подъёмные ворота. Через день-другой он соберёт простую окрасочную камеру — из нескольких досок и большого количества полиэтиленовой плёнки — и покрасит Rover в синий цвет.

А сейчас он вернулся в дом — брить голову.

22

Хотя Картер Джерген очень хочет добраться до Трэвиса Хоука и, используя мальчика, поставить мать на колени, он почти желает, чтобы Дюбоз оказался неправ: чтобы камеры на съезде к обсерватории Паломар не вывели их на Land Rover. Если бы Вашингтоны каким-то образом сумели исчезнуть между Палой и Паломаром, какое это было бы удовольствие — увидеть, как йети из Западной Вирджинии стоит с разинутой пастью и ошарашенным видом. Но нет — вот он, их объект: целевой автомобиль катит мимо Паломара.

— Примерно миль через двенадцать, — важно изрекает Дюбоз, — шоссе 76 упирается в шоссе 79. Оттуда они, может быть, ушли на юг по семьдесят девятому. В Санта-Исабель есть две неприметные камеры — из-за миссии, Санта-Исабель Асистенсия. Проверь.

— Ты мог бы проверять это, пока я просматривал видео с Паломара, — замечает Джерген самым нейтральным тоном, на какой способен.

— Я думаю. Я смотрю на карты и думаю. Кому-то же надо думать, — говорит Дюбоз.

Через некоторое время Джергену есть о чём доложить.

— Они должны были пройти через Санта-Исабель, может, минут через тридцать после Паломара. Я промотал на ускорении девяносто минут записи. Land Rover нет. Ты думал? Нам нужно больше думать.

— Я никогда не перестаю думать, — говорит Дюбоз. — Жаль, что в этом районе нет ещё парочки этих дурацких миссий, но увы. Ничего, я разберусь. Будь наготове.

— Наготове?

— У меня вырисовывается идея, — говорит Дюбоз.

Здоровяк сидит перед ноутбуком, выпрямив плечи, подняв голову, выставив подбородок вперёд; выражение лица — почти пародия на то, как должен выглядеть человек, переполненный добродетельной целеустремлённостью. Чёрт возьми, да он и впрямь пытается выглядеть как Дадли Ду-Райт.

23

Ветер стих как раз перед тем, как из туч посыпались крупные, мягкие хлопья; спиралями опускаясь вниз, они проплывали над капотом «Эксплорера», скользили вверх по лобовому стеклу, не касаясь его, подхваченные воздушным потоком от машины. Сначала снег, словно холодный дым, вихрился над асфальтом, но потом начал прилипать.

К тому времени, когда она добралась до городка Ли-Вайнинг, Джейн пришлось сбросить скорость, и тогда понадобились дворники. Метрономное шлёпанье резиновых лопаток и монотонная песня цепей на колёсах заглушили Рубинштейна, и она выключила музыку.

Она съехала с дороги и остановилась на парковке у магазинчика. Когда она взяла одноразовый телефон, теперь уже заряженный, Хендриксон очнулся от наведённого на себя оцепенения и с интересом посмотрел на аппарат. Он встретился с ней взглядом, когда она уже собиралась набрать номер «одноразки», оставленной у Гэвина и Джесси. Потом опустил глаза на двенадцатикнопочный дисплей.

Глаза у него были не такие — не гладко-белые, как варёные яйца, — как в её сне. Но в них читалось какое-то нездоровое любопытство: словно на каком-то уровне он понимал, что всё ещё должен быть ей врагом, даже если действовать против неё не мог.

— Отвернись, — сказала она, чтобы он наверняка не увидел номер, по которому она собиралась звонить.

Он, напротив, снова встретился с ней взглядом.

— Отвернись, — повторила она.

Он повернул лицо к окну в пассажирской двери.

То ли из-за глуши, то ли из-за непогоды связи не было. Придётся попробовать позже — хотя они ехали всё дальше в ещё более пустынные места и в ещё худшую погоду. Возможно, ей придётся отложить звонок до тех пор, пока она не пересечёт границу Невады и не доберётся до Карсон-Сити.

Она снова выехала на 395, пристроившись за грузовиком дорожной службы с огромным отвалом, который сбривал снег с асфальта. Вращающиеся жёлтые маячки бросали по серой мгле волны света, алхимически превращая падающий снег в золото.

Не отрывая взгляда от бокового окна, Хендриксон сказал:

— Они его найдут.

— Кого найдут?

В его ровном голосе не было ни торжества, ни вражды — лишь мрачное утверждение того, что он считал фактом.

— Найдут твоего сына.

Словно она была струнным инструментом, который Судьба настраивает перед выступлением, Джейн почувствовала, как у неё сжалось в груди.

— Откуда тебе знать?

— Почти ниоткуда. Мальчик не был моей главной целью. Но в последнее время…

— В последнее время что?

— Они удвоили число тех, кто его ищет.

— Что ещё? Ты знаешь что-то ещё. Скажи.

— Нет. Только это. Вдвое больше людей идут по следу.

— Они никогда его не найдут, — сказала она.

— Это неизбежно.

Неразумно ей хотелось выхватить пистолет и хлестнуть стволом по его лицу, но, поддавшись этому желанию, она ничего бы не выиграла — и многое бы потеряла. Сделать с ним что-то хуже, чем она уже сделала, она не могла.

Когда он снова повернулся вперёд, она сказала:

— Какова была твоя главная цель?

— Найти тебя.

— И как прошло?

Помолчав, он сказал:

— Пока не знаю.

24

Мысль Рэдли Дюбоза такова: если Вашингтоны не пошли на юг по шоссе 79 — а архивное видео из Санта-Исабель подтверждает, что они туда не поехали, — значит, они должны были уйти на север.

Джерген удерживается от того, чтобы поздравить напарника с блестящим умозаключением: он сумел вывести «или» из этой дилеммы «либо—либо».

— Но далеко на север по семьдесят девятому они бы не пошли, — говорит Дюбоз, уставившись в экран ноутбука, словно в хрустальный шар, — потому что это всего лишь окольной дорогой возвращает их в округ Ориндж. Они же не на прогулку выехали.

— Да, я в курсе.

— Но единственная дорога, которая примыкает ко всему северному участку семьдесят девятого, — это окружное шоссе 2.

— Следовательно?..

— Они свернули на второе. Но это шоссе идёт на юг, к мексиканской границе, а я уже решил, что с оружием границу они переходить не станут.

— Это ты, значит, решил? — спрашивает Джерген.

Дюбоз не слушает настолько внимательно, чтобы уловить тонкую сарказминку в голосе напарника.

— Однако второе шоссе ведёт не только на юг. Оно предлагает им двоичный выбор.

— Ещё одно «либо—либо», чтобы испытать ум великого сыщика.

— Как раз там, где второе делает резкий поворот на юг, оно пересекается с окружным шоссе 22. Так что есть чертовски хорошие шансы, что они свернули по двадцать второму на восток — а оно идёт через всю пустыню Анза-Боррего до Солтон-Сити у Солтон-Си.

— Солтон-Сити у Солтон-Си. Звучит как название песни, — говорит Джерген. — Но если бы им было надо к Солтон-Си, они бы поехали на юг по семьдесят девятому, потом по семьдесят восьмому, потом по восемьдесят шестому — это всё дороги гораздо лучше, чем двадцать второе. От всех этих цифр у меня голова кругом. Ну и какой у тебя вывод?

— Двадцать второе ведёт только в две точки. На конце — Солтон-Сити, а перед ним — Боррего-Спрингс.

— Может, поедем в Боррего-Спрингс и посмотрим, что там увидим.

Дюбоз отрывается от ноутбука.

— Так я только что это и сказал. Сто тринадцать миль. Через два часа будем там.

Джерген берёт свой ноутбук, Дюбоз оставляет свой в номере, и они спускаются к парадному входу отеля. День тёплый; пальмы величаво вздымаются ввысь; в тишине ясного синего неба белые чайки высоко парят, срываясь то вверх, то в сторону.

Парковщик подтверждает, что час назад некий джентльмен по имени Гарри Лайм доставил им автомобиль. Его привезли на эвакуаторе с платформой. Парковщик заявляет, что это одна из самых поразительных машин, какие кто-либо из парковщиков когда-либо видел.

Сотрудники АНБ заменили две простреленные шины, вымыли VelociRaptor и навощили его. Грузовик выглядит великолепно. За руль садится Дюбоз.

25

В своём нынешнем, почти голом виде голова Гэвина была далеко не такой гладкой, как у кузена: у неё был рельеф. Он вышел из ванной на кухню, нахмурившись, провёл ладонью по голому черепу и сказал:

— У меня бугристая голова.

— Наверное, от всех тех раз, когда мне приходилось вбивать в тебя хоть каплю ума, — сказала Джесси.

Трэвис сказал:

— Дядя Гэвин, ты похож на Вин Дизеля.

— Того парня из «Форсажа» ? Ну, надеюсь, это комплимент. Но если бы я знал, что у меня бугристая голова, я бы, пожалуй, не стал сбривать волосы.

— У всех бугристая голова, — заверила его Джесси. — Вот почему у френологов есть что читать, когда они читают твою голову.

— Голова Корнелла гладкая, как яйцо.

— Ну, это не единственное, чем Корнелл отличается.

— Не уверен, как я буду выглядеть с бородой.

Трэвис сказал:

— Эй, тётя Джесси, собаки сейчас сильно линяют. Мы могли бы собрать шерсти и приклеить дяде Гэвину на подбородок.

— Вот это гениально, Трэв. Пройдёмся ручным пылесосом по Дюку и Куини — шерсти будет более чем достаточно. Можно приклеить уже сегодня и посмотреть, как мой мужик будет выглядеть через пару недель.

Собаки проявляли к Гэвину особый интерес: обнюхивали вокруг его ног и вдоль брючин, словно пытались понять, не потерял ли он, как Самсон после Далилы, ещё что-нибудь, кроме волос.

Джесси он сказал:

— Нам надо съездить в город за продуктами. Так что почему бы тебе не начать преображение прямо сейчас — дай мне шанс немного поиздеваться в ответ?

— Переборщишь с издёвками — на ужин у тебя будет только то, что получат собаки.

После того как Джесси ушла в спальню, куда они занесли багаж, Трэвис сказал:

— Мы вытерли всю кухню, дядя Гэвин. Теперь надо вытереть внутри шкафчиков. Это вода с Lysol. Она воняет.

— Но воняет хорошо, — сказал Гэвин. — Начинай, а я через пять минут приду помогать.

— А ты куда?

— Спрячусь так, чтобы ты меня не нашёл.

Мальчик ухмыльнулся.

— Найду, всё равно. Дюк и Куини носами найдут тебя хоть на Марсе.

Когда Гэвин вошёл в гостиную, он увидел, что Джесси его опередила. Она протянула ему одноразовый телефон, который Джейн дала им.

— Это её сильно ударит, милый.

— Ещё бы.

Он вышел с одноразовым телефоном на переднее крыльцо и закрыл за собой дверь. Ему было страшно говорить Джейн, добавлять ещё и это ко всему аду, с которым она сейчас имеет дело, но он хотел покончить с этим.

Очевидно, в эту минуту она была там, где нет сотовой связи. Он не мог до неё дозвониться.

26

В Оушенсайде Дюбоз съезжает с межштатной автомагистрали 5 и выходит на шоссе штата 76, направляясь на восток. Они проезжают, наверное, миль двадцать пять, когда он говорит:

— Вот и пожалуйста.

— Пожалуйста что? — спрашивает Джерген.

Указывая через лобовое стекло, Дюбоз говорит:

— Вон там впереди слева — окружное шоссе S16. Съезд на Палу. Место, о котором ты никогда не слышал, где восстановили миссию. Видишь тот столб? Камеры на вершине столба — как я и говорил. Низкопрофильные камеры, так что ты их почти не замечаешь. — Он сбавляет ход VelociRaptor. — Всё в точности так, как я говорил, а потом ты полез в видео, и Rover уже проехал — как я и сказал. Вот тогда-то разгуляй Джейн Хоук и начал сходить на нет, когда угроза, которую она представляла, начала распутываться.

Он звучит так, будто репетирует роль в каком-нибудь документальном фильме, который техно-аркадийцы снимут после своей победы, чтобы прославить своё восхождение к абсолютной власти.

Дюбоз прибавляет:

— Примерно миль через четырнадцать, слева, будет окружное шоссе 6, оно ведёт на Паломар-Маунтин. Ещё одна важная веха в цепи событий, которые привели к историческому захвату Трэвиса Хоука и капитуляции его матери.

Картеру Джергену всё сильнее хочется сорваться от этой экскурсии Дюбоза по «историческому маршруту».

— Да-да, только пока что никто никого не захватил.

— Возьмём этого мелкого засранца, — заверяет его Дюбоз. — Я его чую.

— «Фи-фай-фо-фам», — говорит Джерген, прикидывая, не пролетит ли эта литературная отсылка мимо головы принстонца.

Немного погодя Рэдли Дюбоз говорит:

— А вон впереди — поворот на Паломар-Маунтин. Ещё две низкопрофильные камеры высоко на том столбе — прямо сейчас пишут нас, пока я мчусь к финалу этого грязного дела.

— Чёрт, — сокрушается Джерген. — Я должен быть за рулём.

— Обсерватория Паломар, — говорит Дюбоз, — там двухсотдюймовый телескоп Хейла, важный национальный объект.

Это уже слишком. Джерген напоминает ему, что тот говорил раньше:

— Там, где астрономы сидят, курят травку и дрочат.

— Может, так оно и есть, друг мой, но я бы посоветовал тебе не говорить подобного публично. Тебя только осмеют и загнобят, а власть имущие решат, что ты всерьёз несерьёзен.

27

Когда Джейн оставила им всё для перевоплощения, Джесси сомневалась, что кто-нибудь не узнает её в таком прикиде. Но, взглянув на себя в зеркало в ванной, она признала: миссис Хоук, как всегда, знала, что делает.

Она вернулась на кухню: прямые чёрные волосы убраны под видоизменённый «афро»-парик, который оказался к месту, потому что её многонациональные корни дали ей кожу цвета кофе с молоком — можно было предположить, что где-то в её роду есть и африканская кровь. Ирландско-зелёные глаза скрывали линзы, делавшие их карими.

— Тётя Джесси, тебе и так тоже очень идёт, — сказал Трэвис.

— И правда, — согласился Гэвин. — Вдруг такое ощущение, будто жена уехала, а тут в доме появилась такая роскошная красотка.

— Ох, милый, вот именно так и говорит дурак, думая, что заработает себе очки.

Гэвин скривился.

— Слышу, как я это говорю, и не могу поверить , что говорю. Думаю, на миг в меня вселился дух законченного идиота.

Они подошли к моменту, который был Джесси неприятен, но она не видела, как его обойти. Им предстояло оставить Трэвиса одного на полтора часа, может, на два.

У него было два баллончика Sabre 5.0 — той мощности, какую используют в полиции; они научили его пользоваться ими, когда он только переехал к ним жить. С ним будут собаки, которые его обожали и по породе и выучке были настороженными и защитниками. Хотя ему ещё не исполнилось шести, по ответственности он тянул как минимум на среднего десятилетку. Дом будет надёжно заперт. Стоял белый день. В Боррего-Вэлли преступности практически не было — отчасти потому, что больше трети жителей были старше шестидесяти пяти, а медианный возраст составлял, пожалуй, пятьдесят семь — пятьдесят восемь. За те годы, что дом стоял пустой, если не считать ежемесячных визитов Гэвина, там ни разу не было ни взлома, ни вандализма.

Трэвис, возможно, был здесь даже в большей безопасности, чем вместе с ними, — и всё же Джесси тревожилась.

План был таким: закупиться едой и всем необходимым примерно на месяц. Даже изменив внешность, она и Гэвин не хотели регулярно появляться в Боррего-Спрингс. В таком маленьком городке — с населением меньше четырёх тысяч — новых людей замечают быстро, особенно новых чернокожих людей, учитывая, что доля чёрного населения там была около одного процента. Чем меньше они будут попадаться на глаза, тем лучше. А если их никто не увидит с Трэвисом, они не совпадут ни с каким описанием двух беглецов с ребёнком. Они будут выглядеть как обычные люди — скорее всего туристы, любители кемперов и домов на колёсах, заехавшие в Боррего-Спрингс на пару недель.

Все основания полагать, что их не могли отследить до этого сравнительно удалённого места, были. Датчики трафика и камеры наблюдения в общественных пространствах, которые повсеместно встречались в городах и даже в пригородах, а также на межштатных трассах и крупных шоссе штата, ещё не успели поставить на второстепенных дорогах или в таких глухих местах, как Боррего-Спрингс.

И всё же, если бы Гэвин поехал за покупками один, были бы моменты, когда он отвлечётся и когда обе руки будут заняты то одним, то другим. Он станет уязвим, а в их нынешних обстоятельствах любой миг уязвимости был приглашением для Смерти.

Всё время у одного из них должна быть рука на оружии. Джесси могла обеспечить это, толкая тележку, которую наполнял Гэвин, — держа пистолет в раскрытой сумочке.

Хотя маловероятно, что в их первый визит в город его заметят и начнут преследовать, минимальная осторожность требовала, чтобы Джесси поехала с ним и постоянно следила за окружением. Теперь они были на войне, а войну в одиночку не выигрывают.

Можно было бы оставить Трэвиса у Корнелла в библиотеке. Но бедный Корнелл, взвинченный недавним визитом Гэвина, попросил его уйти и ещё не успел бы прийти в себя настолько, чтобы так скоро принять мальчика.

— Ты тут спокойно побудешь два часа, — заверила она Трэвиса, хотя у неё сводило желудок от одной мысли о том, что он будет здесь один.

— Знаю, — сказал мальчик. — Всё будет нормально.

— Не открывай дверь, если кто-нибудь постучит.

— Не открою.

— Держись подальше от окон.

— Буду, тётя Джесси.

— Никто сюда не полезет, милый.

— Ладно. Я знаю.

— Если вдруг кто-то всё же полезет, чего не будет, пусть собаки с ними разберутся.

— Хорошо. Пусть разберутся.

— А если собаки не справятся — хотя справятся, они их порвут, будь уверен, — но если вдруг не справятся, только тогда и используй перцовый баллончик.

— Я знаю как.

— Побрызгаешь им в лицо — и беги со всех ног из дома. К той двери сарая, милый. Корнелл поймёт и впустит тебя. — Она посмотрела на Гэвина. — Он ведь пустит Трэвиса?

— Конечно пустит.

По выражению лица мужа она видела: он не на сто процентов уверен, что именно сделает Корнелл.

— Ты и не заметишь, как нас не будет, солнышко. Мы вернёмся очень быстро.

Трэвис вздохнул.

— Я не двухлетний, тётя Джесси.

Она опустилась на колени, обняла его и сказала:

— Люблю тебя, Трэв.

— Я тоже тебя люблю, тётя Джесси.

Она, возможно, потратила бы ещё минут десять, успокаивая мальчика, если бы Гэвин не сказал:

— Джесс, может, ты и не знаешь, но Бигфута в этих местах никогда не видели, а Годзилла живёт в Японии.

Джесси поднялась.

— Всё будет хорошо, милый.

Мальчик сказал:

— И у вас тоже.

Гэвин отдал Трэвису честь.

— Держи оборону, лейтенант. Вернёмся с пивом в четырнадцать ноль-ноль.

— Оборону держу, сэр, — ответил Трэвис, отдавая честь в ответ.

Когда они вышли на заднее крыльцо, Трэвис задвинул засов и помахал им через покрытое пылью окно в двери — расплывчатая фигура за грязным стеклом, словно он уже начинал исчезать из их жизни.

28

Это наверняка была последняя буря сезона — да ещё и запоздалая, — но Природа трудилась вовсю, словно невзлюбила весну и решила удвоить ставку на зиму. При полном безветрии мелкие хлопья падали прядями, накладывая на лицо дня слой за слоем прозрачные вуали. Валы вечнозелёных, чёрные в многочасовых сумерках бури, круто поднимались от шоссе; их так заволакивало, что они казались уже не массой деревьев, а бастионами и зубцами крепостных стен.

Джейн время от времени замечала, как Хендриксон на неё смотрит. Стоило ей повернуть голову и встретиться с ним глазами — он тотчас же, почти застенчиво, отводил взгляд.

В отношении его склонности к насилию её оценка оказалась верной. Он ни разу не попытался сбежать и не подал ни малейшего признака, что об этом думает. Он оставался послушным, как машина, — таким, каким она его сделала.

К усилиям по поддержанию шоссе в проезжем состоянии подключили грейдеры с отвалами. Они двигались по выбеленному дню, как костлявые доисторические твари с фосфоресцирующим взглядом. За ними шли грузовики и разбрасывали по асфальту соль.

То ли несмотря на цепи на колёсах, то ли потому что их не было, машины время от времени сносило в придорожную канаву или в сугроб — и там их либо бросали, либо возле них возился водитель эвакуатора, пытаясь вытащить.

Хендриксон прошептал: «Чем больше снег идёт, тем больше он идёт, тем больше он всё идёт и идёт», — и, хотя улыбался он печально, по щекам у него текли слёзы.

Джейн подозревала, что он цитирует ещё одно стихотворение, выученное в детстве, но не спросила. Помимо того что теперь он был одним из обращённых, его состояние выглядело настолько гротескным, а манеры настолько тревожными, что ей не хотелось втягиваться в его орбиту дальше, чем необходимо.

Ей мучительно не хватало общества сына. Вместо этого она оказалась связана с этим странным человеком-ребёнком, чья истерзанная история включала и то, что он был жертвой насилия, и то, что он сам жестоко издевался над другими. И его демонический потенциал всё ещё жил в нём — всё ещё мог быть вызван наружу любым, кто узнает, что в него внедрён механизм контроля, и кто знает, как им командовать.

В 1:10 дня, примерно на полтора часа позже, чем она ожидала, она вышла на шоссе США 50 — в паре миль к югу от Карсон-Сити — и повернула на запад, к озеру Тахо. Впереди, на площадке дорожной службы, где собирали технику, уборочные машины выстроились, чтобы заправиться. Она съехала с шоссе, остановилась и снова попыталась дозвониться до Вашингтонов.

Когда она подняла одноразовый телефон, Хендриксон отвернулся сам, без приказа. Он закрыл глаза руками, как маленький ребёнок, который ищет одобрения тем, что делает больше, чем от него требуют.

На этот раз связь была. Там, в округе Ориндж, телефон зазвонил. По лобовому стеклу защёлкали снежные заряды; полуденные сумерки, казалось, темнели с каждой минутой, а телефон звонил, звонил, звонил.

Могла быть веская причина, почему ни Гэвин, ни Джесси не взяли трубку. Это не обязательно означало беду. Веских причин могло быть много .

И всё же, когда она прекратила вызов и вернула одноразовый телефон в подстаканник, ладони у неё были влажны от пота.

29

Трэвис не боялся оставаться один. Правда, не боялся. Его папа был морпехом, а мама — агентом ФБР. Он был мальчишкой морпеха-ФБР.

С ним были собаки. Зубы у них — как сабли. Они могли разорвать кого угодно. Его они рвать не станут, но любого, кого следует разорвать, — уж точно разорвут.

И у него был перцовый баллончик. Если до этого дойдёт, он сможет защитить собак .

Он не был таким маленьким, каким выглядел. У него был пони породы эксмур, на котором он ездил, и однажды — уже не так уж далеко — он будет ездить верхом на лошади.

Хотя прошлой ночью он поспал пару часов на заднем сиденье Rover, ему хотелось вздремнуть. Но он не думал, что спать — хорошая идея.

Поэтому он съел ещё один PowerBar, чтобы не клевать носом, и дал каждой собаке по печенью. На это ушло пять минут.

Два часа — это долго. Но не если быть занятым. Дел было много. Дом был полон пыли и паутины, а в некоторых углах лежали дохлые мокрицы.

Он взял рулон бумажных полотенец и бутылку-распылитель Windex и пошёл в ванную. На кухне они уже использовали Windex.

Он взобрался на столешницу рядом с раковиной. Windex и бумажными полотенцами он вымыл зеркало над столешницей.

Если хочешь сделать что-то как следует — а иначе вообще не надо браться ни за что — есть один секрет. Мама научила его этому секрету. Секрет был в том, чтобы стараться сделать хорошо и не делать наспех — просто чтобы поскорее закончить.

Куини всё подходила к двери ванной и смотрела на него. В ванную она не заходила, потому что от Windex ей хотелось чихать.

Дюк ходил из комнаты в комнату, патрулировал. Иногда он проходил мимо двери ванной, ворча себе под нос.

Трэвис оттирал очень грязную раковину, стараясь не думать о том, кто мог в неё плевать и что именно могли туда наплевать, когда где-то в другой части дома зазвонил телефон.

Тётя Джесси и дядя Гэвин говорили, чтобы он не открывал дверь и держался подальше от окон. Но они не сказали, что делать, если зазвонит телефон.

Он вышел из ванной; Дюк шёл рядом, Куини — позади. Он пошёл на звук и нашёл телефон на кухне. Он лежал на столешнице, рядом с холодильником.

Похож он был на тот особый телефон, по которому ему звонила мама. Она звонила редко, только чтобы сказать, что приедет навестить. И она всегда звонила ночью, когда он уже лежал в постели. Так что он никогда не слышал, как этот телефон звонит. Но он почти не сомневался: это он.

Он никогда не разговаривал с мамой по этому телефону подолгу. Он был не для длинных разговоров. Он был для быстрых сообщений и экстренных случаев.

Если это мама, ему хотелось с ней поговорить.

Если это не мама, если это кто-то из плохих людей, то если он ответит, они, может быть, поймут, где его искать.

Собаки стояли по обе стороны от Трэвиса, и все трое смотрели на телефон.

У собак насторожились уши, тела напряглись. Они не махали хвостами. Похоже, телефон собакам не нравился.

Трэвис решил всё-таки ответить: взять трубку и не говорить ничего, пока не услышит мамин голос.

Но когда он потянулся к телефону, тот перестал звонить.

30

Городок Боррего-Спрингс так же далёк от жизненного опыта Картера Джергена, как любое место на Луне. Будь он из тех, кто верит в ад, он назвал бы это местечко превью сатанинского царства.

Датчик температуры на панели VelociRaptor утверждает, что на улице восемьдесят восемь градусов по Фаренгейту. Но пока они с Дюбозом идут по «центру», если это вообще можно так назвать, день кажется куда жарче. Летом здесь, наверное, по большинству дней бывает сто двадцать. Воздух настолько сухой, что он раз за разом облизывает губы, чтобы те не потрескались, а пазухи, кажется, съёживаются внутри черепа.

В Боррего-Спрингс, где нет огромных пространств бетона и асфальта, раскинулись ещё более огромные пространства голой песчаной земли. С трёх сторон на горизонте поднимаются горы, а с четвёртой они нависают ближе — голые скальные зубцы, такие же суровые, как утёсы, к которым Зевс приковал Прометея и посылал орла ежедневно вырывать ему печень за преступление — за то, что он подарил людям огонь. Пустыня окружает город и вторгается всюду; то тут, то там торчат высохшие кусты, а уж гремучих змей, ядовитых ящериц и тарантулов размером с баскетбольный мяч, должно быть, здесь в изобилии. Полосы торговых центров и отдельные магазинчики «облагорожены» галькой, кактусами и диковинными раскладками камней, которые, похоже, должны нести какой-то мистический посыл.

Пыльные деревья высажены вплотную к стенам домов — чтобы давать тень. Но в деловом квартале почти нет ничего, кроме редких пальм, торчащих из маленьких «окошек» в асфальте и бетоне и отбрасывающих жалкие клочки тени. Они выглядят жалко, отчаянно — словно мечтают, чтобы их выкопали, упаковали корни в короба и увезли грузовиком во Флориду.

Солнце слепит от голой земли, от мостовой, от зданий и окон; всё это накапливает жар и излучает его обратно. Весь город — как одна гигантская печь для пиццы.

Единственная трава, кажется, находится в самом сердце Боррего-Спрингс — в месте под названием Кристмас-Сёркл, в парке, где деревьев сравнительно много, в основном пальмы и вечнозелёные; парк окружён кольцевым движением, от которого семь улиц расходятся лучами, как спицы от ступицы колеса.

Джерген чувствует себя выброшенным на чужой берег — чужаком, потерпевшим кораблекрушение. Ресторанчик «пицца и пиво». Такерия. Мексиканский гриль и бар. Кофейня. Алкомаркет. Ни малейших признаков французского или североитальянского ресторана, или хоть какого-нибудь места с утончённой средиземноморской кухней. Даже суши нет. Он подозревает, что в любой здешней забегаловке посетителя в футболке, шортах и сандалиях примут как должное. Заглянув в витрину художественной галереи, он не видит ни одной вещи, которая подпадала бы под какое бы то ни было определение искусства, известное ему. Повсюду пикапы, джипы и внедорожники. До лета ещё месяцы, однако у всех загар — будто они и слова «меланома» не слышали; и люди здесь странно общительные. Большинство встречных — совершенно посторонние — обращаются к ним: «Прекрасный день», «Добрый день», «Хорошего дня!» — и это самое инопланетное во всём месте, хотя не для Дюбоза: тот улыбается и отвечает на приветствия.

— Почему ты разговариваешь с незнакомыми людьми, будто вы знакомы? — наконец спрашивает Картер. — Нам нельзя привлекать к себе внимание.

— Ты привлекаешь к себе внимание тем, что не отвечаешь, когда к тебе обращаются.

— Они же чужие. С какой стати мне вообще переживать, считают ли они день хорошим или хотят, чтобы у меня он был таким же? Что с ними не так? С чего это их так волнует, чтобы у меня не был паршивый день?

— Просто расслабься, Картер Нортрап Джерген-третий, и ищи что-нибудь необычное.

— Здесь всё необычное. И я четвёртый, а не третий.

— Вот это многое объясняет.

— В каком смысле?

— Качество любого генофонда, — сказал Дюбоз, — ухудшается тем сильнее, чем больше поколений в нём прожито при том, что, к несчастью, новых кровей в него вливалось слишком мало.

Джерген подумывает заметить, что семьи Нортрапов и Джергенов, в отличие от некоторых, не могут похвастаться многочисленными парами двоюродных супругов на фамильном древе. Но ему слишком жарко и слишком тягостно от навеянной пустыней хандры, чтобы ввязываться в препирательства.

31

Напряжение — оттого что они оставили позади свою удобную жизнь, от погони по пустыне и от ночи без сна — сделало Гэвина красноглазым; шея одеревенела, мышцы ныли, а общая усталость давила так, что ему приходилось бороться с ней, чтобы не терять бдительности. На завтрак они съели PowerBar, на обед — ничего; теперь всякая съедобная вещь, которую Джесси клала в тележку, заставляла у него урчать в животе.

Месячный запас еды для трёх человек и двух собак потребовал бы двух тележек, нагруженных доверху, а значит, и Гэвин, и Джесси были бы слишком заняты, чтобы постоянно и как следует держать оборону. Выход был в том, чтобы разделить закупку между двумя главными магазинами города: в первом взять только консервы и упакованные продукты, во втором — ещё консервы и всё скоропортящееся, по одной доверху нагруженной тележке на магазин.

В первом магазине тележку вела Джесси, а Гэвин шёл рядом, комментировал цены и изображал придирки к выбору марок, стараясь при этом не слишком явно оглядывать других покупателей и убеждаться, что никто не проявляет к ним необычного интереса.

Он не думал, что их фотографии показывают по телевизору. аркадийцы не захотели бы, чтобы пресса узнала: тех, кто укрывает сына Джейн Хоук, уже вычислили. Эти ублюдки и не собирались спасать мальчика; они намеревались его захватить . Если бы власти выступили с официальным заявлением, им пришлось бы действовать по инструкции и передать Трэвиса в службу опеки, после чего родители мужа Джейн — Клэр и Энсел Хоук из Техаса — стали бы добиваться опеки. Учитывая, что он — милый пятилетний ребёнок, недавно потерявший отца, а его мать — самая разыскиваемая беглянка Америки, «человеческий интерес» гарантировал бы медийную истерию. Любой судья, который вынес бы решение не в пользу бабушки с дедушкой, стал бы в глазах публики злодеем, вызвал бы сочувствие к Джейн и породил бы подозрение, что в её истории есть нечто большее, чем тщательно вылепленный образ «прекрасного чудовища», продавшего самые важные — пусть и не уточнённые — секреты своей страны вражеской державе и по пути погубившего множество людей. Значит, опеку отдали бы бабушке с дедушкой. А затем — раньше или позже, — чтобы снова получить контроль над мальчиком, коррумпированные власти вкололи бы Клэр и Энселу мозговые импланты — худший из всех возможных исходов для Джейн. Нет, плохие парни не станут рисковать, теряя контроль над медийным нарративом; они оставят охоту на Гэвина и Джесси вне новостей.

В первом магазине всё прошло гладко. На парковке они переложили покупки из тележки в багажник Honda. Потом проехали небольшое расстояние до второго магазина.

32

Пока они прохаживаются по небольшому торговому комплексу, Джерген вдруг ощущает прилив сил: он и впрямь видит кое-что необычное. Футах в пятидесяти впереди чернокожая пара лет тридцати пересекает парковку и направляется к входу в маркет. Лицо мужчины Джерген толком не разглядел, но рост и телосложение подходящие для Гэвина Вашингтона; парень лысый, но, может, он просто сбрил волосы. Женщина выглядит чернокожей, а Джесси Вашингтон не такая; возможно, на ней парик. Необычно в них то же, что отличает Джергена и Дюбоза от всех, кого они видели в Боррего-Спрингс: в этот жаркий день и мужчина, и женщина в пиджаках, причём пиджаки достаточно свободного кроя, чтобы скрывать оружие.

— Но у неё же свои ноги.

— На ней длинные брюки-хаки. Откуда ты знаешь, что у неё под ними?

— Она ходит так, как ходят люди с настоящими ногами.

— Потому что у неё Ottobock.

— У неё что?

— В забегах она бегает на «лезвиях». А в другое время носит Ottobock X-Three. — Джерген произносит по буквам: O-t-t-o-b-o-c-k . — Похоже, ты не всё прочитал в досье на эту суку.

Дюбоз и не думает каяться:

— Эти досье пишут кабинетные киски, которые уверены, что однажды напишут роман и получат Пулитцера. Я пролистываю их цветистое дерьмо.

— Если отбросить цветистое дерьмо, — говорит Джерген, — суть такая: в каждом протезном колене — куча датчиков, гироскоп, отличная гидравлика, микропроцессор, софт, система сопротивления и аккумулятор. Она может вполне сносно бегать, ходить спиной вперёд, подниматься по ступенькам — и выглядит при этом естественно.

— Значит, думаешь, это они?

— А ты как думаешь? — спрашивает Джерген.

Дюбоз хмурится.

— Думаю, нам стоит присмотреться поближе.

33

Джесси то и дело смотрела на часы, думая о Трэвисе, который остался дома один — только с собаками и перцовым баллончиком. Она не тревожилась, что люди, охотящиеся за ним, его найдут. Но всегда оставалась вероятность пожара. Или землетрясения. Или того, что он как-нибудь порежется обо что-то — и будет сильно кровоточить.

Её страхи рождались не столько из вероятных угроз мальчику, сколько из усталости и из потрясения от того, как резко их жизнь перевернулась. В прошлую ночь она не спала; и ответственность, которую она чувствовала за мальчика, натягивала нервы, пока тревога не стала острее, чем была у неё с войны.

Пока они были в первом магазине, она не доверяла своей способности одновременно выглядеть расслабленно и быстро среагировать, если появится угроза. Голова была ватная. Рефлексы — не те, какими должны быть. Была вполне реальная вероятность, что, если ей придётся тянуться за пистолетом, она неуклюже запутается в пиджаке.

Поэтому, пока они ехали от одного магазина к другому, она сняла Colt Pony .380 с низкой ременной кобуры на бедре и переложила его в сумку.

Сумка теперь стояла в маленькой откидной корзинке над основной частью тележки. Молния была расстёгнута, рукоять пистолета ждала её руки, устроившись между кошельком и пачкой Kleenex.

Даже при том, что оружие теперь было лучше расположено для быстрого выхвата и хотя до сих пор всё шло гладко, Джесси тревожилась о Трэвисе.

Они едва начали обход второго магазина, а их уже не было полтора часа. Домой они вернутся не раньше чем через час — то есть на полчаса позже, чем обещали.

34

Сразу же заметив подозреваемых, Джерген и Дюбоз спешат в заднюю часть маркета — туда, где принимают поставки. Дверь не заперта. Они заходят внутрь и, моргая, замирают в прохладном воздухе, пока глаза привыкают к тусклому свету.

Это складское помещение за торговым залом, и оно меньше, чем ожидал Джерген. Нельзя назвать этот маркет «семейной лавочкой», но и приставки супер- он тоже не заслуживает.

Здесь трое мужчин: в чёрных брюках и белых рубашках, двое — в белых фартуках с логотипом маркета на груди. Тот, что без фартука, срезает ножом термоусадочную плёнку с трёх поддонов только что привезённого товара. Двое других перекладывают пятифунтовые мешки сахара с одного поддона на металлические складские стеллажи.

Парень, который режет плёнку, выпрямляется. Волосы коротко подстрижены; лицо тщательно отскоблено; никаких пирсингов на лице, никаких видимых татуировок; аккуратно отглаженные брюки; обувь начищена до блеска. Его «правильный» вид наводит на мысль, что он мормон — а это плюс, потому что мормонов воспитывают людьми отзывчивыми.

— Чем могу помочь, господа?

— Нам нужно поговорить с управляющим, — говорит Дюбоз.

— Ну, так это я. Орен Лакман. Чем могу помочь?

Джерген говорит:

— Налоговая. IRS.

Он смотрит на других мужчин, которые слишком уж заинтересовались тем, какая тут разыграется драма.

— Мы бы предпочли, чтобы это осталось без лишнего шума.

Кабинет Орена Лакмана — в углу складского помещения. Стол завален пачками счетов, прижатых к поверхности разными яркими полированными камнями.

Показывая на красный камень с чёрными прожилками, Дюбоз говорит:

— Красивый образец родонита.

Он указывает на другой:

— А это — исключительный кабошон хризоколлы.

— Вы разбираетесь в камнях.

Лицо Лакмана светится удовольствием коллекционера, который встретил человека, не считающего его странное увлечение признаком первоклассного ботана.

— Давно уже это моё хобби, — сообщает Дюбоз. — О, а вот это — потрясающий кусок родохрозита с включениями кварца. Настоящая красота.

— Это с рудника «Свит-Хоум» в Колорадо, — говорит Лакман с раздражающе гордым оттенком.

Это первое, что Джерген вообще слышит о хобби Дюбоза. Не желая отставать, он указывает на камень:

— Великолепная бирюза.

Лакман и Дюбоз смотрят на него с чем-то вроде жалости, и управляющий говорит:

— Это окрашенный говлит.

— Люди, которые не разбираются, — говорит Дюбоз, — покупают украшения из говлита, а платят как за бирюзу.

Поставив точку в «каменной» беседе, он достаёт из внутреннего кармана удостоверение и демонстрирует документы Агентства национальной безопасности.

Когда Джерген тоже показывает своё удостоверение, Лакман растерян.

— Но вы сказали, что вы из Налоговой службы.

— Для ваших двух помощников там, на складе, — объясняет Джерген. — Мы не хотим, чтобы сейчас в торговом зале они обсуждали агентов АНБ с другими сотрудниками.

— Мы заметили двоих подозреваемых, которые только что вошли в ваш магазин, — говорит Дюбоз. — Если это те, о ком мы думаем, нам придётся их задержать.

— Боже мой, — говорит Лакман. — У нас тут такого никогда не случается.

Джерген указывает на большой настенный монитор, на котором видно участок, похожий на пространство сразу за входной дверью маркета.

— Сколько камер наблюдения вы можете нам показать?

С почти той же гордостью, с какой он реагировал на восторги Дюбоза по поводу «того самого камня с кварцем и всем таким», Лакман говорит:

— По одной — или сразу четыре, квадросплитом.

— А всего камер сколько?

— Восемь.

— Всего восемь? — переспрашивает Джерген.

— Две снаружи, шесть в магазине.

— Всего шесть, — с сожалением говорит Дюбоз. — Должно быть хотя бы двадцать четыре.

— Для места такого размера — уж точно нет, — отвечает Лакман. — Не в наших краях.

С Лакманом и пультом у них уходит, может быть, две минуты, чтобы найти чернокожую пару. Управляющий может приблизить изображение так, что получается удовлетворительный крупный план.

Стоя прямо перед монитором, Дюбоз и Джерген изучают лица, манеру держаться, то, как двигается женщина.

— Это они, — заявляет Дюбоз, и Джерген соглашается.

Они могли бы дождаться, пока Вашингтоны будут выходить из магазина, катя тележку, полную пакетов с продуктами, — и снаружи взять их на прицел. Но эти двое будут выходить осторожно, настороженно, выискивая малейшую неладность. Проходя через дверь, муж будет держать руку под пальто — на оружии.

На парковке, по пути к машине, они будут чуть более расслаблены. Однако парковка большая, а в это воскресное послеобеденное время машин на ней немного. Как только они увидят, что Джерген и Дюбоз движутся к ним, Вашингтоны правильно прочитают ситуацию — и возможна перестрелка.

Перестрелка — риск, на который не стоит идти, тем более когда этот расклад даёт Джергену и Дюбозу фактор внезапности.

Как один любитель камней — другому, Дюбоз объясняет Лакману, что им нужно сделать и какая помощь от него требуется. Управляющий бледнеет, но, хотя с Джергеном он бы наверняка тянул дольше, простонародная манера Дюбоза его подкупает, и он соглашается на предложенную стратегию.

35

Когда тележка Вашингтонов была уже до отказа нагружена и они почти закончили, у одного колеса вдруг появилась тряска, и оно норовило тянуть тележку не туда, куда остальные три.

— Дай-ка я с ней поборюсь, — сказал Гэвин.

— Нет, мы уже почти закончили, — сказала Джесси, похлопав по сумочке в откидной корзинке. — Давай просто доведём до конца по плану.

Минуты через три, когда они подошли к передней части магазина и приближались к кассам, мужчина, который раскладывал на выкладке Coke, Diet Coke и Coke Zero, заметил гору продуктов, которую они катили. Бейдж на рубашке сообщал, что его зовут Орен и что он менеджер.

— Вам лучше на третью кассу. Вон там Эдди, он у нас самый быстрый кассир. Мигом вас обслужит — и вы уже на выходе.

Эдди был парнем лет тридцати с захваченными волосами и голубыми глазами. Он немного напоминал Роберта Редфорда пониже ростом — из тех времён, когда Редфорд снимался в фильмах вроде «Бутч Кэссиди и Сандэнс Кид» . У него была слащавая ухмылка, которая Гэвину не нравилась, — такая, какую носит расист, когда прикидывается, будто хорошо относится к чернокожим.

Гэвин прошёл вперёд тележки, чтобы выкладывать покупки, пока Джесси вкатывала её на кассовую линию, и почувствовал: в этом человеке что-то не так — не только эта его ухмылка. Рубашка. На Эдди был фартук маркета поверх пёстрой спортивной рубашки с коротким рукавом. Разве все остальные сотрудники не ходили в белых рубашках?

И бейдж. На нём было написано «EDUARDO». Не Эдди. Имя Эдуардо намекало на латиноамериканца. Но этот тип был примерно такой же латинос, как английская королева.

Гэвин почувствовал, как правая рука, ведомая интуицией, сама тянется под пальто — к пистолету Springfield Armory. Он оглянулся на менеджера и увидел, что тот отступает от выкладки с колой, сворачивает за угол в проход и, как будто встревоженный, оглядывается назад.

Гэвин посмотрел на Джесси, и выражение её лица говорило: Что? Схватив большой пакет кукурузных чипсов с верхушки груды в тележке, Гэвин ухитрился уронить его на пол.

— Упс.

Если это оно, выход был только один. Те, кто их арестует, действовать по закону не будут. Это будут аркадийцы, и никакого будущего — ни для него, ни для Джесси — не останется без механизма контроля. Рабство.

Он наклонился, будто бы чтобы поднять пакет с чипсами, хотя на самом деле — чтобы выхватить сорок пятый раньше, чем Эдди увидит его движение. Просунув руку под пальто и вытащив пистолет, он снова посмотрел на Джесси и подумал: О господи, как же я тебя люблю , — подумал так сильно, что надеялся: она и вправду услышит это телепатически.

36

Может, секунд за десять до того, как Вашингтон и его жена окажутся ровно там, где их хотят видеть, секунд за десять до того, как Джерген и Дюбоз выхватили бы свои стволы и крикнули «Полиция!» , этот тип словно перекрывает тележке путь дальше — и роняет пакет кукурузных чипсов. Джергену не нравится, как этот придурок роняет кукурузные чипсы.

Пистолет у него на полке под кассой. Когда он тянется за ним, Вашингтон уже поднимается из приседа, и — чёрт — у него в руке пушка.

И тут Дюбоз, который сидел пригнувшись за стойкой с журналами, выходит на открытое место и даже не утруждает себя крикнуть «Полиция!» — словно это что-то изменило бы, — а просто бросается вперёд и почти в упор делает два выстрела; один попадает Вашингтону в голову. В смертельном рефлексе Вашингтон стреляет в ответ — пуля проходит мимо Джергена, но в упор прошивает кассу; и пока касса отвечает электронными воплями бедствия, женщина действует так быстро, что уже выхватила маленький пистолет для скрытого ношения и разряжает его не в Джергена, который к ней гораздо ближе, а в Дюбоза, вынужденного падать и шарахаться в сторону. Выражение на лице этой суки — самое страшное, что Джерген видел в жизни: столько ужаса, ненависти, ярости и несокрушимого намерения, что она кажется сверхъестественной, будто тварь, поднявшаяся из адской бездонной тьмы собирать души и привязывать их — извивающиеся — к своему поясу. Его первый выстрел бьёт ей в плечо, шатает её, а второй валит на пол.

Покупатели и сотрудники маркета орут и бегут к выходам, а Дюбоз кричит: «Полиция! Полиция! Полиция!» — на случай, если кто-то из свидетелей имеет разрешение на скрытое ношение и, неверно поняв ситуацию, откроет огонь по законным властям. После выстрелов весь этот шум гулко отдаётся в ушах Джергена, словно поднимается из глубокой шахты.

Джерген распахивает низкую калитку и выходит из кассы номер три, шагнув в проход кассы номер два. Держа пистолет двумя руками, с сердцем, колотящимся так, что в глазах пульсирует, он обходит стойку с конфетами и жвачкой и с экземплярами National Enquirer . На полу за полной тележкой лежит женщина — на спине, голова повернута к нему; она ещё жива. Похоже, она не может подняться, возможно парализована, но левой рукой тянется к выроненному пистолету.

Он подходит и пинком отбрасывает оружие подальше от её руки, и видит сверху, как на её губах пузырится кровь. Глаза у неё свирепые — один карий, другой ослепительно зелёный; и если бы взгляд мог убивать, он был бы уже мёртв — как её муж. Слух у Джергена временно притуплён из-за всей этой стрельбы, и всё же голос женщины, пусть и слабый, доходит до него с пронзающей ясностью. — Я с тобой ещё не закончила, — говорит она, а потом умирает.

Её глаза застывают на Джергене — будто она всё ещё может видеть его с какого-то дальнего берега.

Сначала он пятится от трупа. Но затем, вопреки всем очевидным фактам, его внезапно накрывает мысль: а не ошиблись ли они, Вашингтоны ли это вообще, а какая-то невиновная пара, похожая внешне, и с законной причиной быть вооружёнными. Как ни посмотри — это большая каша, но если они всё же не Вашингтоны, то каша ещё больше, каша, которая положит конец карьере. Для агентов революции провал такого масштаба не станет билетом на раннюю пенсию; карьеры вроде их заканчиваются двумя пулями в затылок — или порабощением нанопаутиной.

Он возвращается к трупу и приседает рядом; помедлив, приподнимает штанину брюк цвета хаки и обнаруживает Ottobock. Облегчение разливается по нему, когда он смотрит в её мёртвые глаза и говорит:

— Попробуй теперь пробежать десятку, сука.