Кронштадт - Таллин - Ленинград (Война на Балтике в июле 1941 - августе 1942 годов)

17 июля. Пятница.

Вахту стоял с одним из новеньких - радистом-горьковчаниным. Их поставили на сигнальную вахту, т.к. наши сигнальщики все списаны. Если они не будут себя отстаивать - заклюют, будут посылать на все виды работ. Он рассказывал, как живут в тылу. С рук хлеб продают по 35-40 рублей за буханку. Когда они были в Москве, то обедали на Ярославском и других вокзалах по ценам мирного времен. Обед стоит 2 руб. 40 коп. Дают первое и второе мясное, порции хорошие, и 300 г хлеба. Можно взять и две порции, тогда хлеба дают 600 г. Но пускают в буфет только по проездным билетам. Значит, чти обеды только для пассажиров. В дороге тоже кормили хорошо. На Ладоге, говорит, огромные продовольственные склады, но переправлять продовольствие через Ладогу очень трудно. Бомбят немцы, нередко штормит.

До обеда поспать не пришлось - корабельная учебная тревога. Козеев согласился стоять на вахте до 13 часов, а я - с 15 до 19. После обеда поспал как раз до 15 часов.

Сегодня опять одна группа пошла в театр. Семенов сегодня сказал, что наконец-то он сыт. Спер с камбуза воблу. Панов даже удивился - когда он успел? Завтра на камбуз идет рабочим Суворов. Этот не отстанет от Семенова. Попову он уже надоел своими просьбами назначить его на камбуз.

Вчера прибыли из штаба ГВЛ три радиста: один, Тихонов, из запаса, а двое (Чумаков и Шебуняев) призыва этого года. Вчера же в госпиталь отправили пулеметчика Кошелева и из БЧ-5 Иванова.

18 июля. Суббота.

Проснулись все в 6.30, а в 7.00 большая приборка. Едва-едва успели позавтракать. Дали на завтрак гнилую рыбу. Перед уборкой - развод. Мне повезло - мы с Пановым опять убираем свой кубрик, а кое-кому досталось по 2-3 кубрика убирать одному. Убрались что надо! На обед сегодня на второе рассыпчатая гречка, которую давно не видели. Супу на пятерых - полный бачок. Рыбу мне Попов отдал, и я ее съел, а он обещал её и Панову. В ужин вышла накладка - после 15 часов поехали помогать нашим грузить уголь, а нас не записали в расход и почти весь ужин раздали. Хорошо, что Попов сумел наскрести для нас половину бачка.

Сегодня я заступаю на зенитную вахту в первую смену. Договорились с Кошелем стоять по 4 часа. Мне это на руку.

Ровно в 20 часов сильный обстрел нашего района. Снаряды с визгом низко пролетают над головой и рвутся в цехах завода, на стенках, в воде. Осколки снарядов повизгивают совсем рядом, дырявят трубы, надстройки, правый борт. До 24-х часов на сигнальной вахте стоит радист из Махач-Калы. Он впервые слышит эту "музыку". По его разговору понял, что служит первый год. "Пароход", "поедем", "капитан" и др. слова выдают гражданского человека. В Махач-Кале жили нормально. Оттуда по Волге доставили в Ярославль, а далее по железной дороге. Выехали 21 июня, прибыли в Ленинград 12 июля. В Ярославле получили сухой паёк - 1100 г хлеба и 600 г сухарей на сутки. Ничего. На 7 дней дали по мешку сухарей - 14 кг. Выходит, что на Большой земле жить еще можно.

19 июля. Воскресенье.

Утром разбудили в 6.45. Успел получить хлеб и селедку. Масла нет. Быстро разделили на порции, но есть некогда, время 7.50. Съел половину хлеба, проглотил кружку чая и на зенитную вахту. Стою до 11.00. С 8 до 12 сигнальную вахту стоит Владимиров. Смотрю - он завтракает на мостике. Сходил и я в кубрик за хлебом и селедкой и принялся доедать завтрак тоже на мостике. Случайно селедочная голова упала вниз на палубу, где в это время делали уборку Чумаков и Соболь. Начал ругаться сначала первый, а за ним и второй. Несколько раз они меня окликнули, но я не ответил.

Вдруг Соболь поднимается на мостик и заявляет мне: "Идем к старшему помощнику". "Ты чего ерепенишься?" - спрашиваю я, но он твердит свое: "Идем", - да и только. "Черта с два, - говорю, - я на вахте". "Ну, я сейчас пойду и доложу", - говорит. "Иди", - отвечаю. Не знаю, ходил он к старпому или нет, но меня никто никуда не вызывал.

После обеда поспал до трех часов, постирал кое-что. Проиграл партию в шахматы Блюмбергу и Игнатьеву, но выиграл у Седова и Краснова.

В город не пустили и сегодня. Обещали завтра, но, чувствую, что и завтра не пойду. Сегодня шла картина "Большая Жизнь", но я не пошел. На вечерней поверке объявили о назначении двух заместителей военкома: главстаршины Чахлова и воентехника 2 ранга Соломатина.

Сегодня заступаю уборщиком столовой. В 21.00 опять обстрел нашего района. Сыграли аварийную тревогу, но мы с Саниным задраили иллюминатор, погасили свет и улеглись.

20 июля. Понедельник.

В 10.00. политзанятие. Тема: "Беззаветный героизм севастопольцев зовет нас на новые подвиги".

По приказу Верховного командующего наши войска 3 июля оставили г. Севастополь, осада которого длилась 8 месяцев. За этот период немцы потеряли убитыми и ранеными более 300 000 чел. Только за последние 25 суток штурма было уничтожено 250 танков, 300 самолетов, 150 000 человек, из них не менее 60 000 убитыми. Эти цифры говорят о мужестве севастопольцев, в условиях многократного преимущества в силе у немцев.

Севастополь не мог нормально снабжаться боеприпасами, вооружением, продовольствием, горючим. Севастополь - военно-морская база, которая не имела оборонительных сооружений с суши. Но за короткое время воины базы и население города провели огромную работу по укреплению города: береговая артиллерия была развернута на 180°, сооружены десятки ДОТов и ДЗОТов, десятки километров окопов и траншей, противотанковых надолб.

Большую роль в защите города сыграла корабельная артиллерия. Во время штурмов города в октябре и декабре 41 года она сорвала планы гитлеровцев по захвату города. В июне-июле 42 года было сложнее - прикрывать корабли от немецкой авиации было практически нечем. Бои в районе Севастополя показали, какое большое значение имеет правильное взаимодействие авиации, танков, пехоты и морской артиллерии. Немцы бросили на город 20, 22, 30, 70, 72. 130 и 132-ю немецкие дивизии, 1-ю 18-ю румынские, 18-ю бронетанковую группу и 8-ой воздушный корпус. За последний месяц штурма на город было сделано 250 000 самолето-вылетов, сброшено 125 000 бомб весом от 100 кг и больше.

Количество сброшенных зажигательных бомб не поддается счету. Немцы подтянули осадную артиллерию - 24'' (615 мм). По городу было выпущено несколько сотен тысяч снарядов. Только 2-3 июля выпущено 35 000 снарядов.

К 15 июня немцы потеряли половину своих дивизий, но все равно их сил было в 5 раз больше, чем у нас.

Во время политзанятий позвонили из штаба базы. Приказано выделить 10 чел. для работ в доке № 2. Кроме этого, от нас с обеда уходит боевой взвод (35 чел.) на работу в городе, 5 чел. на огороды и в совхоз. Итого - 50 чел. А у нас всего осталось личного состава 79 чел. Из них ежедневно на вахту требуется 21 чел. Т.е. стоять вахту через сутки нужно 42 чел., а у нас остается только 29. Позвали командира корабля, дежурный доложил ему о звонке из штаба, тот позвонил в штаб, объяснил обстановку, и приказ отменили.

На работу пойдет только боевой взвод - строить бойницы в домах у Литейного моста.

Сегодня весь день стоит непрерывный гул артиллерийской канонады на Карельском перешейке. То ли немцы наступают, то ли наши.

Дедион объявил, что я заступаю рабочим по камбузу, а он - дежурным. На какой камбуз он меня поставил? Я только что выстирал робу и не в чем выходить на развод. Но развода не было. Я заступил на большой камбуз, Петров - на главный. Ну, черт с ним.

В 19.00 вместо проверки времени по радио - воздушная тревога. И длилась она до 20.45. Все расчеты были у орудий. После отбоя бегом на камбуз кипятить чай. Работы еще до черта, боевой взвод еще не ужинал. Ни один лагун не вымыт.

Выдали по 380 г конфет вместо сахара до 1 августа. Конфеты витаминные и ириски. Афанков ни одной не дал попробовать. Пришлось порядком кипятить воды - конфеты есть, будут пить много чая. От ужина мне немного осталось супа и каши. Журавлев так наелся, что свою кашу даже доесть не мог. Провозился на камбузе до 0.30, а вставать надо в 4.30, т.к. боевой взвод уходит в 7 часов.

21 июля. Вторник.

Подняли в 4.40. Вскипятил 4 л воды, стали вешать хлеб. Комсоставу по 300 г белого, нам - чернушку. Афанков и Ширяев взяли белого и себе. Розанов, рассыльный, выклянчил 300 г белого себе. Меня угостил куском белого с маслом Дедион.

На обед будут котлеты с гречкой, вместо хлеба. Пришлось мне вертеть здоровую мясорубку. Тяжеловато. Потом принесли уже сваренную гречку. Петров пробует, я - за ним. Кок торопит провернуть это все снова скорее. Провернули. Петров уговаривает взять шпика, фаршу и поджарить в духовке самим. Берем. Затем я выскреб то, что осталось в мясорубке. На котлету хватит. В общем, в обед досталась большая миска супа и миска каши. Теперь это чувствительно. Петров за двоих поел. Этот или выклянчит, или сопрет. Розанов тоже все время вертится у камбуза за добавкой. Вот не думал о нем такого.

Вчера получил письмо от Андрея № 25 от 11 июля. Моих писем он еще не получал. В августе они переходят на подготовительный курс Училища им. Фрунзе.

В 15 часов стали вешать компот. Начснаб и Дедион пошли в кладовку, а Гмызин тут как тут.

"Чего же не попробуешь компоту." Пришлось дать ему и взять немного себе. Сваренного компота тоже не попробовал. Сходил в буфет, взял там котелок из-под супа. Супа набралась миска, густого. Миску налил Петров. Гущу отделил, а воду выпил. Поджарили пару котлет. В ужин есть не хотелось. Суп съел, а две каши оставил. Потом одну порцию все же через силу доел.

Петрова кок с того камбуза прогнал. Все клянчит. Меня меняет Егоров, а Петрова - Суворов, т.к. на камбуз дежурным заступил Панов. Суворов сунул мне миску каши. Значит, в него самого она уже не лезет. С Егоровым разругался не принимает камбуз. Пришлось снова все мыть, а он сам же все завозит, т.к. взвод еще не приходил.

Одну порцию супа и каши оставил в кубрике на завтра, а другую отдал Манышину. Сам почти не ел. Когда вешали продукты Николаеву, уходящему в совхоз, я обнаружил на весах червей. Сказал об этом дежурному по камбузу, тот - доктору. Оказалось, что они обитают в щелях стола - так и кишат там. Доктор начал меня ругать: куда я смотрел, когда принимал дежурство. А куда смотрели, спрашивается, другие рабочие по камбузу до меня. А я обнаружил и меня же ругать!

Дедион говорит, что нам скоро будут утром давать по 400 г белого хлеба, а остальные 400 - черным. Хорошо бы ... Только лег в 9 часов, пришел в кубрик Быков сыграть в шахматы. Играл с ним до 10.15. Проиграл, т.к. много "зевал". А он и не так-то сильно играет. Его цель - не стремиться скорее мат поставить, а сначала побольше снять фигур.

22 июля. Среда.

Без 10 минут 7 меня разбудил дежурный по низам Фирсов, сказав, что я выделен делать уборку в гальюне, т.к. Суворов заболел. Оказывается, что вчера в обед он съел три миски супу и три каши. Я за весь день столько не съел. А убирать пришлось мне. В завтрак я рубанул вчерашний суп и чувствовал себя хорошо.

В обед суп был очень жиденький, т.к. дали на первое всего 4 кг пшена. А гречи на второе 12 кг. Зато мясо было порциями. В ужин суп - опять вода из пшена, но каши дали хорошо - в 1,5-2 раза больше, чем раньше.

Отослал письмо Андрею, написал открытку домой, а вечером получил из дома две открытки от 11 и 13.07. Папа слабеет, Алик рвется домой. Мама пишет, что в спецшколу нужно направление наркомата, а какого - догадайся сам. Дело дрянь.

В местной газете пишут, что под Ленинградом нашими войсками 20 июля занят укрепленный пункт П. А какой - Петергоф? Павловск? Пушкин? Пулково?

Выиграл вечером партию шахмат у Борцова.

На вечерней справке зачитали новый приказ о продовольственных нормах. Нас переводят на 4-ю категорию довольствия: хлеба ржаного - 800 г, круп 170 г, овощей - 500 г, муки - 15+15 г, мясо - 150 г, сахара - 35 г и другие мелочи. Компоту нет, тот, что у нас остался, приказано сдать. Вот тебе и 500 г белого хлеба! Начснаб говорит, что вместо 1 кг овощей будут давать 200 г круп. И всего получается круп: 170+100+30 = опять 300 г.

На праздники дополнительно будут выдавать 75 г белой муки, 10 г комбижира и 100 г мяса. А масла нам опять 20 г растительного и 30 г жиров.

Заступил в 1-ю смену на зенитную вахту.

23 июля. Четверг.

Вчера в ужин успел поджарить немного фарша на тарелке - буза. Рассыпается и горчит. Сковорода пригорела. Сегодня надо дожарить, а то протухнет. Ночью теперь у нас нет ни дежурного по низам, ни рассыльного, поэтому будить смену некому. Удачно, что я сам встал в час ночи. Ночи теперь темные, рассветает только в 3 часа.

На заводе изготовили 30 бронебашен под орудия 130 мм. Очевидно, для установки на суше или вкопают в землю для ДОТов. Много изготовлено небольших броневых башен-колпаков для пулеметных расчетов и расчетов ПТР для передовых линий обороны.

Вчера на справке Попов, от имени командира БЧ, объявил мне благодарность за хорошую работу на камбузе. В полголоса ответил: "Служу рабочим по камбузу!"

К обеду поджарил с Манышиным остатки фарша. Первая котлета из него развалилась, другие три вышли ничего. В обед всем по котлете, а себе рассыпанную. Сегодня привезли горох и из него с пшенкой опять суп одна вода, т.к. дали на суп всего 5 кг. Каша с фаршем получилась ничего, но "взводники" ругаются вовсю! Интересно, будет ли теперь Манышин делиться со мной тем, что подкидывает ему Гагарин?

С часу дня зачитался и забыл закрыть пушку от дождя. Быков сделал замечание. По делу.

Написал письмо домой, а деньги пошлю завтра.

У Балтийского завода встал "Сильный". Опять корабельные орудия бьют весь день по направлению Лигово. Говорят, что Лигово и Стрельна взяты нашими. Говорят, что и кур доят!

25 июля. Суббота.

Посмотрел список нового наряда и заметил, что Попов назначил меня рабочим на камбуз, а Журавлева - по столовой. Но кто-то переставил наши фамилии. По-моему, это работа Журавлева. Попов в городе, поэтому сказать об этом некогда. Я высчитываю, как мне выгоднее, идти на камбуз или в столовую? Пожалуй, лучше на камбуз. Завтра будет большая приборка, а народу мало, так что всем на уборке достанется. После развода сказал об этом Попову и после горячего спора заступил на главный камбуз.

Халаты Журавлев уже выстирал, принес 4 ведра угля, на зато мне ничего подрубать не оставил. Сходил и я за углем и свободен.

На другом камбузе рабочим Леушев, а дежурным Соболь.

Вечером получил три письма - от мамы, Андрея и Лебедева из Астрахани. Пришло письмо и командиру корабля из школы. В училище числа с 14-го августа начнутся экзамены. Андрей советует спешить, т.к. они скоро куда-то переезжают.

Дома дела не очень хорошие. Боюсь за отца.

26 июля. Воскресенье.

Утром затопил плиту и пошли получать продукты. Афанков выдал 8 кг картошки, а крупы остается совсем немного. Кок ругается, что ничего не выйдет, т.к. картошка очень невыгодна. За 20 г крупы дают 7,5 г картошки. Раньше мы получали картошку, как овощи, за 20 г крупы - 100 г картошки. Мяса нет, но есть мясные консервы. Их дали 25 банок по 800 г. Жира нет. Так что о добавке нечего и думать. Поскольку консервы жирные, с каждой банки вычитали по 110 г жиров. Так что натурой мы получали жиров меньше, чем в обыкновенные дни.

Принес с кладовки 2 мешка щавеля с травой, который надо разбирать, немного редиски. Салата тоже порядком. Сначала нас хотели заставить провертывать салат на мясорубке, но это, оказалось, нелегким делом и закончили бы мы с обедом только к ужину. Со щавелем пришлось повозиться травы в два раза больше, чем щавеля.

Кок что-то злой и на мне отыгрывается: то уголь не так кидаю, то возмущается, что одна плита плохо горит и т.д. Велел мне идти помогать Соболю взвешивать хлеб, а Леушева позвал к себе резать редис. Я так и остался на том камбузе. На обед был хороший жирный суп с картошкой, щавелем, салатом и пшеном, а на второе греча рассыпчатая с мясом. На третье компот густой. Последний раз выдали его. Компот, очевидно, остался, т.к. Соболь налил мне кружку, а затем еще миску. После обеда докончил разбирать щавель. Ужин тоже ничего: суп со щавелем, картошкой, горохом и пшенкой. В кают-компании сделали что надо! Тушёная жирная картошка с мясом, а в супу на поверхности толстый слой жира.

После ужина лег спать и проспал до 7 утра.

27 июля. Понедельник.

Дежурил по столовой, поэтому на политзанятиях не был. А тема была интересная: "Военно-морской флот в Отечественной войне".

Ходит слух, что в воскресенье, когда командир корабля был в городе дома, кто-то залез к нему в каюту и что-то упер. Кто и что - пока неизвестно.

28 июля. Вторник.

Занятие по материальной части на боевых постах. В перерыв спросил у Кузнецова разрешения обратиться к командиру корабля о возможности отправления меня на учебу. Ответил, что спросит сам, но после окончания занятий разрешил обратиться мне самому. Постучал к командиру в каюту, ответил, что он занят. Когда можно к нему обратиться - не сказал.

После обеда получасовое батарейное учение, затем химическое учение. Смотрим, из каюты командира выходят: наш дальномерщик Журавлев, дежуривший на зенитной вахте, помощник командира, военком и командир. Все пошли на левый борт. После занятий и мы туда. Командир объясняет, что кто-то залез через иллюминатор в его каюту, спер бутылку кефира, но потерял свою бескозырку. Наверное, это был Журавлев. Наконец командир вспомнил обо мне и пригласил зайти в каюту. Сказал, что письмо из спецшколы он отдал писарю, а тот передал его командиру БЧ, который сообщит мне подробное его содержание. А вкратце ответ таков: принять меня не могут, т.к. 10-х классов нет. (Куда они делись? Досрочно направили в училища или, может быть, на фронт?). Вопрос экстерна подлежит рассмотрению Наркомпроса. Советуют обратиться непосредственно в училище им. Фрунзе с просьбой допустить к приемным испытаниям совместно с текущим набором. Дело дрянь.

Послал сегодня письмо Андрею № 33, домой и Лебедеву. Остается теперь узнать, куда пошел Клеймович?

Вечером успел выкрасить свою пушку, а потом на юте сел играть в шахматы с военкомом. Сделали только ходов по пять, далекие орудийные выстрелы. Звук этот мне хорошо знаком. Я быстро встаю и говорю: ".Это к нам". Приближающийся вой - доказательство моих слов. Но этот залп пошел через нас. Спешим вниз. Еще залпа 3-4 уложили свои снаряды где-то поблизости, и немцы замолкли. Слышны залпы только наших батарей. Пошли доигрывать партию. Ее я военкому проиграл. Пошел на риск, но не рассчитал.

Поговорил с Дедионом о Клеймовиче. Он, оказывается, на курсах младших лейтенантов при училище им. Фрунзе. Сейчас туда будто бы недобор. Нужно, главное, получить разрешение командира корабля, потом - направление штаба, получить характеристику, послужной список, выписку из журнала взысканий и поощрений и все.

Я уверен, что меня отпустят. В школу-то отпускают. Написал рапорт командиру корабля и перед справкой отдал его командиру БЧ. Вечером опять рабочим на камбуз. Дежурным - Соболь, второй рабочий - Калачев.

29 июля. Среда.

В 7 утра развесили личному составу хлеб и масло. Когда оставалось развесить масло 12 порций, Соболь увидел, что масла не хватает. Схватился за голову: "Надо было взвешивать по 20 г, а мы взвешивали по 25 г. Перевесили и оказалось, что 300 г оказались лишними. Соболь удивляется: "Откуда это?" Дал мне граммов 80, остальные запер в шкаф. Но хлеба зато у него не хватает граммов 500.

Взвешивая хлеб комсоставу на завтрак и на ужин, не довешивал по 5-10 г. Пообедал я в 10.30 и к 14 часам проголодался. Хорошо, что Соболь догадался дать миску супа. Зато хлеба съел граммов 450. В ужин в 17.30 дали миску каши - съел. Потом еще порцию супа и каши. После мытья посуды суп съел, а кашу оставил на утро.

Санин вернул рапорт. Отказ, ввиду нехватки личного состава. Совсем дрянь. Написал письмо в училище им. Фрунзе - последняя надежда. Ведь там, надеюсь, испытания не по всем предметам. Завтра отправлю. На вечерней справке зачитали новое закрепление винтовок, а то многие бывшие "хозяева" винтовок ушли с корабля. В списке все наше БЧ и еще человек 20. Всего 48 человек.

30 июля. Четверг.

Убирал столовую. Утром батарейное учение. После обеда работал в арт. складе в кормовом трюме. Вечером заступаю на зенитную вахту во вторую смену. Сегодня Панов и Гагарин получили кандидатские карточки приняты кандидатами в члены ВКП(б). Попросил Панова показать. Показал обложку и в развороте, но в своих руках. Чувствую легкую зависть.

Сегодня прибыли моторист и электрик - Дмитриенко, служит года 2-3 и Богомолов, который уже отслужил 5 лет.

А вот и "потери": Лесных убыл на курсы младших лейтенантов (а для меня - нехватка личного состава), а Драганчук - в отряд (ГВЛ).

Обеспечим выполнение приказа "Ни шагу назад!"

31 июля. Пятница.

Надеялся поспать до 8 часов, но разбудили в 6. В 6.30 всех собрали в верхней столовой. Зачитали приказ товарища Сталина № 228, в котором говорилось о тяжелом положении наших войск на фронтах, особенно на Южном, и, в заключение, говорилось, что хватит отступать, что теперь без разрешения высшего командования назад - ни шагу. Ну, и еще кое о чем, для прекращения отступления. Считаю, что давно пора было издать такой приказ.

Журавлеву дали 20 суток ареста на гарнизонной гауптвахте. Это все же он ночью во время вахты забрался в каюту командира.

Вечером дали по 525 г конфет и постного сахара на 15 дней. Хватило бы на 5 и то хорошо.

Вознесенского Кузнецов застал на вахте с книгой и снял с вахты. Я простоял с 6 до 7 вечера, в 11 сменился. Попов говорит, что и меня снимают. За что? Меня никто не видел с книжкой. Оказывается, Кузнецов видел до справки, но не сказал мне. Огрёб 3 наряда вне очереди. Жаль.

1 августа. Суббота.

Разбудили без четверти семь. Только начал жарить хлеб - дудка на общее построение. Явился Кузнецов, и пришлось выкатываться на палубу. Я, Кизеев и Пономаренко убираем бак. Убрали быстро. С 10 часов я убираю коридор начсостава правого борта. Как раз к 12-ти закончил. Обедают все по расходу. Мы получили только в половине первого. Сегодня есть котлеты, а 30 и 31 были вегетарианские дни. Теперь они будут один раз в неделю.

Днем с мостика было видно, как на южном берегу "юнкерсы" пикируют и бомбят наши передовые позиции. Гул артиллерийской стрельбы, пулеметные и автоматные очереди, которые то затихали и смолкали, то разгорались с новой яростью, мы слышим уже несколько дней. То ли немцы рвутся в город, то ли наши пытаются отбросить немцев от города. Вечером налет на город, а в районе южного берега сильная артиллерийская пальба, схватки авиации над берегом и над заливом.

Прошла уже неделя, как пришел ответ из школы. Как быстро летит время!

На этой дате, на этой строке заканчивается, вернее, обрывается мой дневник, который я вел на "Суур-Тылле" - "Волынце" почти 13 месяцев. На следующей страничке блокнота стоит дата "1 декабря 1942 г.", но это служба и участие в боевых действиях в других условиях.

А в последние 4 дня пребывания на корабле случилось то, о чем мы разговаривали в кубриках, обсуждая дела на фронтах и зимнюю нашу подготовку на заснеженных торосах Невы. Вспоминали внезапный уход в октябре наших товарищей, которые были брошены на левый берег Невы под Невской Дубровкой, чтобы не дать немцам форсировать Неву и соединиться в финнами, что означало бы полную блокаду и гибель Ленинграда. Поползли слухи, что Балтийский флот должен сформировать двадцать или тридцать заградительных батальонов для помощи войскам, обороняющимся на подступах к Сталинграду.

И вот в воскресенье 2 августа было объявлено, что поскольку приказ о списании значительной части личного состава на берег может поступить в любой день, а сколько человек и кто останется на корабле - неизвестно, то рекомендуется всем, у кого есть ненужные личные вещи, книги, инструменты и прочее, отнести их родственникам или знакомым в город. Тем, кому это было нужно, давали увольнительную на 5 часов после обеда.

Поскольку лишние личные вещи из обмундирования у меня уперли вместе с рюкзаком из трюма еще осенью, то оставались только художественная литература, что я покупал в городе, учебники и дневники. Все это связал в увесистую связку и отправился на Кондратьевский к тете Марусе. За два часа дошел сравнительно легко, не то, что в марте из госпиталя. Дядя Павел уже на фронте, где-то на Карельском перешейке. Он 1905 г. рождения и еще ни на одной войне не успел побывать. Я просил тетю Марусю сохранить в первую очередь мои дневники. Может быть, я за ними после войны вернусь, если уцелею.

Оставил у нее и часы, которые все же выменял на сэкономленные блокадные порции хлеба, масла и сахара у еще более голодного рабочего. Ведь часы на руке в предвоенное и военное время у рядовых и младших командиров была чрезвычайная редкость. А семнадцатилетнему мальчишке очень хотелось их иметь. А часы - наши, на циферблате марка: "1 ГЧЗ им. Кирова". Их так и называли: "кировские". Часы ручные, диаметр корпуса 50 мм. Такого размера карманные часы на цепочке или на ремешке более удобны, чем такие громоздкие на тощей ребячьей руке. Я их стеснялся носить и без сожаления с ними расстался.

Но этим часам пришлось быть свидетелем двух трагедий. В 1944 г., когда началось успешное продвижение наших фронтов на Запад, дядя Павел успел забежать домой, пока их часть перебиралась с Финляндского на Варшавский вокзал. И тетя Маруся дала ему мои часы. Весной 1945 дядя погиб под Данцигом. Его личные вещи переслали тете Марусе, в том числе и часы.

В июле 1945 г., направляясь через Ленинград в Одессу, я забежал к тете Марусе. Взял у нее свои дневники, которые были не в связке, а россыпью. Но тетя сказала, что все здесь. Отдала она и мои часы. В Москве я задержался дня на три. Зашел на Скатертный 10, где в квартире № 6 жил мой двоюродный брат Женя Зверев. Его мать, тетя Маня, встретила меня слезами и возгласом: "А Женю убили!" Об этом я давно уже знал. Лейтенант Зверев, 1924 г. рождения, погиб 5 июня 1944 г. в Румынии под Яссами.

О гибели другого моего двоюродного брата - Юрия Потоцкоо, моего ровесника, курсанта воздушно-десантного училища, я уже знал. Их училище летом 1944 г. бросили на Карельский фронт, где Юра подорвался на мине.

Дня три пробыл дома в селе Звягино, откуда убежал из дома 4 года назад. Все. дневники оставил дома, а часы взял с собой в Одессу.

В 1948 г., после окончания училища, в октябре во Владивостоке встретились человек 10, получивших назначение для прохождения службы на кораблях и в береговых частях на Сахалине, на Курилах, на Камчатке и Чукотке. Месяц ждали "оказии" на Камчатку. Среди наших выпускников был лейтенант Саша Фесина, получивший назначение на базу подводных лодок в Таръе, слева за входом в Авачинскую бухту.

Во Владивостоке я купил недорогие ручные часы-штамповку и свои громоздкие "кировские" больше не носил. Саша, который был моложе меня года на 3-4, в училище был в моем отделении, коренастый, физически очень сильный, в стойке на руках мог подниматься по лестнице на второй этаж, и на его ручище "кировские" часы выглядели вполне прилично. И он попросил их поносить, до приобретения своих. А весной 1949 г. случилось несчастье: Саша застрелился у себя в каюте. В оставленной им записке была просьба - вернуть "кировские" часы их владельцу, и были указаны мои координаты. Наш 11-ый отряд МО базировался в заливе Изменный, справа за входом в Авачу.

В понедельник 3-го августа последний раз общались со своей материальной частью, вычистили орудия, погуще смазали и зачехлили. В ближайшее время из них, по-видимому, стрелять будет некому. Винтовки тоже приказано было хорошо вычистить и передать для хранения в кормовой арт. погреб. Еще и еще раз пересматриваем свои вещевые мешки - что бы еще оставить, без чего можно обойтись на фронте и облегчить свой вещмешок.

4-го августа после обеда объявили на общем построении фамилии тех, кто завтра списывается с корабля в Ленинградский флотский полуэкипаж. Я считал называемые фамилии. Получилось что-то около 70 человек, в том числе 7 командный состав. Уходят наш командир батареи и командир БЧ, штурман, трое из БЧ-5, нач. снабжения. Наша БЧ, по-моему, в полном составе.

Весь вечер в кубрике только и разговоров: куда теперь нас направят и в качестве кого? Если в заградительный батальон, то, по нашим понятиям, кроме автоматов, пулеметов и гранат никакого другого оружия там не надо. Это-то мы освоили. Волновал всех и вопрос - оставят ли личный состав корабля в одном подразделении или разбросают по разным. Хотелось бы, конечно, быть всем вместе. Так хотя бы, знаем "плюсы" и "минусы" каждого.

И 2-го, и 3-го, и 4-го на южном берегу гул сильных боев. Береговые батареи с окраин города, от Балтийского завода, с Крестовского острова, с Фортов и днем, и ночью часами бьют по южному берегу, по району Урицка, Стрельны, Петергофа. Может быть, нас направят на поддержку на этом участке Лениградского фронта?

5 августа. Среда.

Последний завтрак на корабле. Построение на верхней палубе тех, кто покидает корабль. Прощальное обращение командира корабля и напутствие военкома. Основное не позорить звание балтийца, сражаться до полной победы над фашизмом.

На стенке снова построились в колонну по четыре, командиры впереди, колонной командует старший лейтенант Кузнецов. Вид у колонны не очень боевой: оружия нет, шинели только у единиц в скатках и привязаны к вещмешкам, а у большинства перекинуты через руку.

За проходной завода снова построились и двинулись, почему-то, не налево, по набережной канала Грибоедова, по которой всегда ходили в порт, что рядом с Полуэкипажем, а направо через Старый Калинкин мост, мимо ВМГ, по левой набережной Фонтанки. Дойдя до начала Лермонтовского проспекта, свернули на улицу Москвиной, затем по 1-ой Красноармейской вышли к площади у Технологического института и зашагали по Загородному проспекту к Витебскому вокзалу. Но с этого вокзала, я-то знал, сейчас никуда не уедешь. Вдруг, перед самым вокзалом, свернули направо в узкую улицу Рузовская. Между ней и Витебским вокзалом неширокий Введенский канал, что соединяет Обводный канал с Фонтанкой. По левой стороне улицы несколько старинных казарм. В ворота одной из них мы и заходим. Похоже, что Кузнецов этим маршрутом уже проходил, т.к. вел нас без проводников.

В гот же день мы узнали, что находимся в 3-ей Рузовской казарме и зачислены в 5-ый заградительный батальон.

Оказалось, что здесь уже ребята с "Ермака" и "Молотова". С каждого более чем по 120 человек. Говорят, что ОВТ (Отряд военных транспортов, в который входила и наша группа ледоколов) расформирован. Ледоколы переданы в подчинение Ленинградской военно-морской базе. Но для нас служба на ледоколах закончилась.

Начался новый этап военной службы.

Эпилог

В своей хронике-трилогии "Трагедия на Балтике. Август 1941 г." И. Л. Бунич в эпилоге сообщил очень интересные, правда, не всегда радостные факты о дальнейшей судьбе уцелевших в Таллинском переходе кораблей и многих их командиров. О судьбе "Суур-Тылла" -"Волынца" и его капитана он не сообщил ничего. Не гарантируя точность дат, воспользовавшись своим домашним архивом, поделюсь общими сведениями, которыми я располагал к завершению своей повести.

В конце июля или в августе 1966, а может быть, 1967 г. я приехал к своей матери в поселок Клязьма. Только вошел в дом, как мать позвала меня: "Смотри, передача из Таллина, и о вашем "Суур-Тылле" рассказывают." Телевизор у матери был какой-то допотопный, на экране почти ничего не видно, но голос, рассказывающий о "Суур-Тылле", я узнал сразу (у меня хорошая слуховая память) - это был голос капитана "Суур-Тылла" Германа Яковлевича Тыниссоо! 25 лет я ни его, ни о нем ничего не слышал.

В тот же день написал письмо на Таллинскую телестудию. Представился и попросил сообщить "координаты" Германа Яковлевича. Ответа не было больше полугода. Затем пришло письмо с извинением в задержке ответа. Оказывается, корреспондент, которому было поручено мне ответить, был несколько месяцев в море. Сообщили мне адрес: улица Пресси, дом 4, кв. 1.

Написал Герману Яковлевичу письмо. Что-то долго не было ответа. А в начале мая 1968 г. от НИИЭМ им. Н. Ф. Гамалеи, в котором я тогда работал, в Таллин отправилась туристическая группа, в которой, конечно, был и я. Пребывание в Таллине всего три дня, 8-10 мая, программа очень насыщена от экскурсий по городу и ближайшим окрестностям (монастырь ордена святой Бригитты, лесное кладбище) до вечерних представлений стриптиза, о чем в Москве мы только могли слышать. Попутно ищу улицу Пресси. К моему удивлению, даже экскурсоводы не знают. На картах, вернее, на схемах города, которые у меня были, такой улицы нет.

Наша группа была размещена в гостинице в районе Копли, точнее, Пельгуранна. Название ее не запомнил. Спросил утром на второй день у швейцара гостиницы. Тот, во-первых, сразу же поправил мое произношение названия улицы - не "Пресси", а "Преезн", что в переводе "Пряжка" или "Брошь". А во-вторых, эта улица совсем недалеко от гостиницы, на ней, действительно, живут многие старые капитаны, и он объяснил, как до нее доехать от гостиницы: автобусом 26 или 31 по улице Сыле до остановки у перекрестка с Колде пуэстее, а там каждый покажет.

Вечером, после экскурсий, отправился на поиски улицы и дома капитана. Улица Преези параллельная ул. Сыле, между улицами Колде пуэстее и Харьяпеа. Очень коротенькая - метров 300-350. Почти вся улица застроена однотипными деревянными домами с мансардами. Вокруг каждого дома небольшой зеленый участок. Дом № 4 оказался около пересечения улицы с Харьяпеа. Хотя было уже около 9 вечера, но достаточно светло, и я сфотографировал этот дом на остававшиеся в фотоаппарате два кадра. Но когда я постучал в дверь, никто мне не открыл и не ответил - дома, похоже, никого не было. Потоптался еще немного около дома и вернулся в гостиницу.

Следующий день - последний день нашего пребывания в Таллине. Возвращаясь в гостиницу, передал ненужный уже фотоаппарат с заснятой пленкой жене, а сам, для экономии времени, сошел на нужной мне остановке и знакомым путем к дому № 4. В доме опять никого. Пошел обратно к остановке автобуса. Около одного дома копается в саду пожилой мужчина. Спросил у него: не знает ли он, где жители дома № 4. "А кто вам нужен?" "Герман Яковлевич Тыниссоо". "Херман Яковлевич, - поправляет мое русское произношение мужчина, - живет в доме № 41". Вот те на! Это на другой стороне и в другом конце улицы. Дом, по-видимому, разделен вдоль на две половины, т.к. две входные двери рядом. Звоню в правую. Слышу приближающиеся шаги. Открывается дверь, и я чувствую, как моя бородатая физиономия расплывается в радостной улыбке. Он почти не изменился за прошедшие 27 лет. Я бы сразу узнал его при случайной встрече на улице. "Тэрэ, Херман Яковлевич!". "Тэрэ, а вы кто?" Он, конечно, не может узнать в бородатом сорокалетнем мужике 16-летнего мальчишку. Представляюсь: "Бывший сигнальщик с "Суур-Тылла". "Так это вы мне письмо прислали, на которое я еще не ответил? И адрес на нем был неправильный. Заходите, будете гостем."

Я поднимаюсь за хозяином в мансарду. Здесь у него в комнате, площадью метров 15-18, мастерская. У меня перехватило дух, глаза разбегаются: сколько тут интересного, сколько разнообразного инструмента! Спустя 32 года после встречи со своим капитаном (осмелюсь так называть его) я, конечно, не мог бы вспомнить все детали его мастерской. Но, вернувшись в гостиницу, я записал в блокнот более-менее подробно и обстановку мастерской и рассказ капитана о годах, проведенных в России до окончания войны.

У окна мастерской стол-верстак. На небольших столах против двери незавершенная модель корвета XV века и несколько парусников. На стене несколько рисунков парусников, десяток грамот за участие в выставках моделей парусных судов с 1922 до 1948 год (более поздним места не хватило). Над дверью в общей раме десятка два открыток цветных и черно-белых, с изображением парусников и кораблей. А рядом, в такой же большой раме, три различных женских фото. Просто чьи-то женские лица, фигуры. На стене справа от двери и в шкафу - сотни различных инструментов. Почти в центре комнаты, на столике миниатюрный токарный станочек для сверления отверстий, диаметром до 4 мм. А рядом электрическая дрель, приспособленная для сверления в горизонтальном положении.

Моделирует он с 20 лет. Создал 40 моделей. Многие модели заслуживали призы в Москве - самоходные парусники. Модели, главным образом, находятся в разных музеях, но больше всего в музее рядом с башней "Толстая Маргарита", что на улице Пикк. Модель "Суур-Тылла", которая стоит в башне на втором этаже, Герман Яковлевич изготовил еще в 1922 году, не зная и не ведая, что через 17 лет станет его капитаном. А капитаном он стал в 16 лет, командуя небольшим парусником, доставляя с о-ва Сааремаа строительный камень в г. Пярну. Затем лет 15 водил гидрографическое судно.

Меня очень заинтересовали его маленькие модели парусников, находящиеся внутри бутылок. Один парусник был в молочной бутылке, другой - в узкогорлой водочной. Как он их туда поместил? Ведь ширина их корпусов и высота мачт соответствуют внутреннему диаметру бутылок. Герман Яковлевич хитро улыбнулся такой знакомой улыбкой и пояснил, что для модели в молочной бутылке - очень просто. Модель собирается на столе. Весь ее рангоут и такелаж изготавливается так, что может складываться на палубе вдоль судна. От концов мачт, рей, бушприта и другого рангоута, нитки через систему блочков выходят пучком к носовой части судна. Через горлышко бутылки модель вводится внутрь со сложенным такелажем. Затем, потягивая в определенной последовательности за кончики ниток, выступающих из горлышка бутылки, поднимают мачты, разворачивают реи, придают нужное положение всему такелажу и снастям и фиксируют их в этом положении. Помещение модели в водочную бутылку, у которой горлышко значительно уже, чем у молочной бутылки, задача более сложная: корпус судно приходится распиливать вдоль, чтобы половинки его с необходимым такелажем могли пролезть в горлышко по очереди. И уже в бутылке они стыкуются и склеиваются.

Я поинтересовался, где он достает все миниатюрные детали разной величины, которые установлены на моделях, - кнехты, шпили, брашпили, ванты, якорь-цепи и многое другое. Ни в Москве, ни в Ленинграде, да и в Таллине я не видел в продаже таких вещиц. Оказывается, его младший брат, кажется, в начале второй мировой войны, уехал в Швецию, живет там и присылает оттуда, часто оказией, всю эту "мелочовку" для моделей. Там ее давно выпускают и для внутренних нужд своим моделестроителям, и на экспорт. Мы, конечно, такую "ерунду" закупать не будем. Наша "голь" на выдумки хитра, сами что надо из чего-нибудь изготовим. На изготовление, в среднем, одной модели уходит год, но на некоторые - 3-5 лет. Последняя модель, над которой он сейчас работает, корвет XV века, считает последней своей моделью. Последние годы он работает в мастерской ежедневно по 10 часов. Устают и глаза, и руки, которые стали не такими послушными, как в былые годы.

Закончив осмотр и разговор о моделях, я попросил Германа Яковлевича рассказать о его житье-бытье после ухода с корабля 25 октября 1941 года. Вот краткое изложение его повествования, которое я записал, вернувшись в гостиницу: "В начале ноября нас попытались перебросить через Ладогу, но корабли уже не ходили - Ладога замерзла. 19 ноября меня и еще несколько человек на самолете перевезли в Ярославль, а оттуда через ряд этапов - в Челябинскую область, где назначили командиром взвода в 166 стройбат, который строил дороги. Когда в стране стали создавать национальные корпуса для фронта, меня вызвали в Свердловск. Но там выяснилось, что у меня нет военного образования, и я был уволен в запас.

После долгих поисков пункта, где бы осесть, жить и работать, добрался до старинного богатого эстонского села за Волгой. Работа там была, но вот хлебом обеспечить не могли. Окончательно осел примерно в 28 км от Ульяновска. Работал столяром. Стал выписывать эстонскую газету, которая издавалась в Москве. Во второй половине 1944 года получил письмо из Министерства морского флота Эстонии из Москвы с просьбой сообщить - я ли капитан Тыниссоо. Оказывается, мою фамилию нашли, просматривая список подписчиков на эстонские газеты. Затем министр морского флота Эстонии вызвал меня в Москву. Очень долгие и трудные хлопоты по получению пропуска в Москву, который на всем пути в Москву и в самой Москве так никто и не потребовал.

В Москве дали 3000 рублей, выдали хороший костюм, реглан и все прочее. Назначили капитаном Таллинского порта, и вскоре после освобождения города я прибыл в Таллин. Работал на этой должности года три и одновременно преподавал в мореходном училище. Затем совсем перешел на работу в училище, т.к. мой непосредственный начальник очень мешал моей работе - придирки, нервотрепки, по мелочным вопросам вызывал ночью из дома.

В 1955 году, после смерти жены, я ушел на пенсию. Со мной живут дочь и внучка. При оформлении пенсии преградой явился мой орден, полученный еще от буржуазного правительства за добросовестную службу родине. Только специальное постановление Совета Министров республики прекратило эту возню." Дом, в котором он живет, построен в 1933 г. по городскому проекту, как и остальные дома на их улице. Площадь его 68 кв. метра.

3 часа пролетели незаметно. Как я жалел, что не было со мной фотоаппарата и что не купил, идя в гости, бутылочку коньяка. Правда, шел без стопроцентной уверенности, что застану капитана дома, а когда его увидел, то уже и не вспомнил об этом до самого расставания.

Из статьи "Стальной герой", опубликованной в газете "Советская Эстония" от 23 ноября 1974 года, я узнал, что Герман Яковлевич недавно умер. Было ему 83 года.

Ну, а какова судьба самого "Суур-Тылла"- "Волынца"?

Примерно до 1948 г. корабль оставался в составе дважды Краснознаменного Балтийского флота, а затем передан Балтийскому морскому пароходству. Работал в районах Ленинграда, Кронштадта, Таллина. В начале 50-х годов его переоборудовали на мазутное топливо, вместо угольного. В 1989 г. корабль передан Государственному морскому музею ЭССР. В 90-х годах в очередном длительном ремонте кораблю постарались вернуть его первоначальный вид, который за прошедшие 80 лет претерпел определенные изменения. В настоящее время "Суур-Тылл" является филиалом морского музея Эстонии и находится на вечной стоянке в Таллине, что подтверждает цветной снимок, который прислал мне мой младший брат.

Мой брат, Алексей Иванович, капитан 1 ранга в отставке, по моим следам в 1944 году поступил в Военно-морскую спецшколу, но дальше пошел тем путем, которым не удалось пройти мне. Окончил Высшее военно-морское училище им. Фрунзе и большую часть своей флотской службы прослужил на Балтике на тральщиках. Почти 20 лет эти героические маленькие корабли очищали Финский залив и Балтийское море от немецких и наших мин. Последние годы брат был командиром 94-й Краснознаменной бригады траления и, уйдя в отставку, остался жить в Таллине и не порывает связей с флотом: является членом правления "Клуба ветеранов флота", возглавляет ветеранскую организацию бригады траления. Благодаря его хлопотам, больше 20 человек, служивших в его бригаде, получили боевой знак "За боевое траление". Награжденные этим знаком по льготам приравнены к участникам Великой отечественной войны. В "Клуб ветеранов флота", кстати, принят и теперешний капитан "Суур-Тылла" Олаф Ваармаа. Через брата он тоже просил меня прислать некоторую информацию о корабле. В частности, места установок орудий и пулеметов и прочее.

Брат все статьи и заметки о "Суур-Тылле" в местной печати пересылает мне. В 1989 г. в газете "Советская Эстония" из заметки "Отзовитесь, моряки с "Суур-Тылла", узнал, что комитетом ветеранов этого корабля приглашаются на встречу бывшие моряки "Суур-Тылла". Позже организаторы встреч опубликовали списки разыскиваемых бывших членов команды. Членов так называемой комендантской команды, которая служила на корабле с 1 июля 41 по 5 августа 42 года в этом списке, естественно, не было. Поэтому я и не подавал о себе никаких вестей.

Директором филиала морского музея на "Суур-Тылле" оказался сослуживец моего брата по бригаде траления. Он, оказывается, собирает материал для книги об истории "Суур-Тылла" и, узнав от брата, что я служил какое-то время на этом корабле, прислал через брата мне письмо в конце 96 - начале 97 года (даты на письме не было, а письмо брата затерялось). Вопросы, поставленные в письме, довольно любопытны своим нехорошим "душком". Думаю, что они стоят того, чтобы привести их полностью вместе с коротким письмом.

"Уважаемый Владимир Иванович. Говоря откровенно, я счастлив, что удалось найти Вас - одного из первых военных моряков 1941 г. на нашем ледоколе. Прошу принять низкий поклон моряка и историка.

Забудьте на время, что вы солидный офицер-медик, вернитесь воспоминаниями в свою флотскую молодость, станьте на время краснофлотцем-комендором и попытайтесь как можно детальнее уточнить:

- Все, что связано с появлением коменданской команды на ледоколе, откуда поступило орудие и якобы всего 100 снарядов.

- Что помните по Таллинскому переходу 28-29.08.41 г. О капитане X. Тыниссоо, старпоме О. Равдмаа, военкоме Линиче (якобы последний, паникуя, хватал штурвал, мешая маневрам судна. Известно, что впоследствии он был снят за бездеятельность и даже за что-то посажен).

- Как была снята 25.10.41 г. эстонская команда и как потом "надежный" советский экипаж сорвал 2-5.11.41 г. переход на Ханко, т.к. не умели держать пар в котлах, едва дошли до Гогланда и обратно.

- Любая информация о размещении пулеметов и орудий (первоначально).

Нужны только конкретные факты безо всяких пояснений военной и политической обстановки. Если бы мы могли встретиться - показал бы Вам весь материал, что удалось найти о ледоколе в архивах. С глубоким уважением В. Копельманн, историк мореходства Эстонии." Особенно меня удивили и возмутили второй и третий вопросы. Можно было, конечно, ответить телеграфным стилем: "Получили снарядов не 100, а 564. Военком Линич за штурвал не хватался и снят был не за бездеятельность. По плану ходили не на Ханко, а на Гогланд". Были ли такие ответы убедительны? Конечно, стал искать свои дневники, рыться в них, хотелось максимально объективно и подробно ответить на эти вопросы.

И вдруг - выход "Таллинского перехода" Бунича, встреча и беседа с ним, о чем подробно изложено на первых страницах данной повести. Подумал что, если мне удастся что-то написать, то в этой повести будут даны ответы на все вопросы, поставленные мне директором филиала морского музея.

Мне бы очень хотелось посмотреть вахтенные журналы "Суур-Тылла" за первый год войны, но, наверное, до 25 октября 41 г. он велся на эстонском языке, а если есть более поздние на русском, то директор филиала музея не дает их даже нынешнему капитану "Суур-Тьлла" Олафу Ваармаа.

О военкоме капитан-лейтенанте Владимире Яковлевиче Линиче в моей повести написано достаточно много и подробно. И мое отношение к нему не "теперешное", а высказано в дневниках тех лет. Насколько мне удалось вспомнить старые вести-слухи и узнать кое-что в более поздние годы, после ухода с корабля служба и жизнь В. Я. Линича были сложные. До конца 1942 г. еж командовал какой-то артиллерийской батареей под Ленинградом, в конце 42 или в начале 43 года что-то случилось, и его разжаловали в рядовые и направили на фронт в штрафную роту на 3 месяца. Через 3 месяца его восстановили в воинском звании и в середине 1943 г. назначили командиром БЧ-2 на ледокол "Молотов". В 1944-45 гг. он служит в различных отделах тыла Балтийского флота. В 1944 г. получил звание капитана 3 ранга. В 1948 г. увешен в запас по возрасту - 50 лет.