Курск 1943: Величайшая битва Второй мировой войны

Виргинии

Первой прочитанной мною в своей жизни книгой о военной технике была книга «Танки вчера и сегодня» Владимира Мостовенко. Это случилось в 1984 году, и мне было тогда только 8 лет. Но уже в ту пору меня влекла к себе тема Второй мировой войны, которая была центральной темой культурной жизни Германской Демократической Республики, но только в смысле возвеличивания подвигов «дружественной страны» (она же — «старший брат»). В школе регулярно проводились занятия, посвященные героическим подвигам Красной Армии. По восточногерманскому телевидению постоянно показывали советские военные фильмы, прежде всего пятисерийное «Освобождение». В первой серии, названной «Огненная дуга», весьма драматически была показана танковая битва под Курском в июле 1943 года. Но демонстрировались не только художественные, но и документальные фильмы о войне, чаще всего к годовщинам запечатленных там событий. Неудивительно, что битва под Курском всегда находилась в центре моих интересов. С советской точки зрения она была квинтэссенцией танковой войны и самой большой танковой битвой в истории Второй мировой войны. С тех пор эта тема не оставляла меня в покое. Даже тогда, когда я занимался другими историческими событиями, тема Курска постоянно присутствовала в моем сознании.

Но нужна ли сейчас еще одна книга об этой битве, если за прошедшие десятилетия вышло множество работ в Германии, США, Великобритании и в России? Несомненно! И не только потому, что до сих пор остаются открытыми многие вопросы, но и потому, что большинство историков не могут освободиться от предубеждений, сформированных мемуарной литературой. Многие авторы опираются только на уже опубликованные источники. Поэтому, несмотря на обилие литературы, о главных решениях по планированию Курской битвы, равно как и о многих деталях боевых действий летом 1943 года, остается немало пробелов в исследованиях, а значительная часть информации в уже опубликованных работах не соответствует действительности.

Ограниченный объем данной книги не позволяет представить исчерпывающую картину Курской битвы, в которой события были бы описаны в разрезе действий всех соединений, хотя бы на дивизионном уровне, ее участников. Поэтому я уделяю внимание тем событиям и деталям, которые малоизвестны или которым до сих пор не придавалось должного значения. Почти в каждой главе читатели найдут результаты новых исследований о Курской битве. В соответствии с научно-популярным характером издания я отказался от системы сносок в тексте и старался приводить пространные цитаты из источников.

Очень ценная информация содержится в материалах из наследия генерал-фельдмаршала Эриха фон Манштейна. Я благодарен его сыну Рюдигеру фон Манштейну за то, что он позволил мне ознакомиться с этими материалами. Также я выражаю благодарность Йенсу Мульцеру, предоставившему возможность ознакомиться с письмами и дневниками его отца — Райнера Мульцера. Устные и письменные сведения о боях лета 1943 года, о технических, тактических и организационных вопросах мне предоставили германские ветераны: Адольф Алберс, Отто Альтман, Курт Арп, Эрнст Баркманн, Хайнц Бехер, Ханс Беренд, Хайнц Бернер, Ханс-Эккехард Боб, Георг Бозе, Антон Бумюл-лер, Гюнтер Бурдак, Петер Рихард фон Бутлер, Отто Кариус, Рольф Диркс, Герхард Диллинг, Эдмунд Драйлих, Хайнрих Энгель, Юлиус Фаульхаммер, Ульрих Фельден, Освальд Филиа, Ханс Финдайзен, Ханс Иоахим Фишер, Ханс-Готфрид Фишер, Хельмут Франке, Иоганн Франц, Фриц Фукс, Гюнтер Гауль, Альфред Генат, Хайнц Генцш, Иоахим Гладе, Вернер Гёсель, Хайнц Гюнтер Гудериан, Эрхард Поре, Норберт Хартманн, Эберхард Хедер, Херманн Хен, Хорст Хеллнер, Фриц Хенке, Рихард Хенце, Херманн Херц, Карл Хупфельд, граф Клеменс Кагенек, Бруно Каль, Вернер Киндлер, Рольф Климанн, Эрнст Кнауфф, Вернер Кортенхауз, Фриц Космель, Хорст Крёнке, Вилли Кубик, Рудольф Кунцш, Фриц Ланганке, Гюнтер Ланге, Мартин Ланге, Хайнц Лоренц, Хайнрих Маренбах, Хуберт Мейер, Гюнтер Мёбус, Хельмут Мюк, Хорст Науманн, Хайнрих Нефф, Карл Нойнерт, Вильгельм Нуссхаг, Виктор Петерманн, Херманн Пфицнер, Хельмут Пок, Гюнтер Польцин, Вальтер Прегеттер, Рудольф Пуфе, Ханс-Дитрих Раде, Вальтер Ран, Гюнтер Раль, Альфред Регенфитер, Гюнтер Райххельм, Рудольф фон Риббентроп, Гернот Рихтер, Вернер Риттер, Вильгельм Роэс, Херманн Рём, Рихард фон Розен, Альфред Руббель, Курт Заметрайтер, Эрих Шмидхойзер, Макс Шмидт, Карл-Хайнц Шнарр, Вальтер Шюле, Герхард Шульце, Хорст Шуманн, Айбе Зеебейк, Ханс Зигель, Ханс Зиптротт, Курт Зёрманн, Йозеф Штайнбюхель, Эвальд Штельмах, Ральф Тиманн, Вернер Фёль-кнер, Руперт Вайсс, Вернер, Вендт и Вальдемар Винке. Всем им я приношу свою благодарность.

Огромное спасибо сотрудникам архивов и библиотек, которые оказали мне содействие в написании этой книги: Барбаре Кисов и Андрее Майер из Военного отделения Федерального архива во Фрайбурге и Вольфгангу Лоофу из архива гарнизонной истории Ютерборга «Св. Барбара». Я благодарю Ульфа Бальке, не только предоставившего мне материалы о немецких люфтваффе, но и проверившего эскизы карт. Еще я благодарен Карлу-Хайнцу Фризеру. Хотя наши пути через некоторое время разошлись, я обязан ему многими полезными советами. За профессиональную поддержку и помощь я благодарен Кристиану Бауермайстеру, Юргену Фёрстеру, Йоханнесу Хюртеру, Петеру Либу, Рене Пфальбушу, Маркусу Пёльманну, Ральфу Ратсу, Марко Зиггу, Борису Соколову, Себатиану Штопперу, Катарине Штрауб, Филиппу Фоглеру, Юргену Ведемейеру, Адриану Ветгштайну и Марии Золотаревой.

Сарафина Мёрц любезно помогла мне в исследовании проблем разведки и шпионажа. Я очень благодарен Лауре Нотайзен, Маркусу Пёльманну, Виргини Шпенль, Катарине Штрауб, Иоахиму Тёппелю, Адриану Ветгштайну и Йоргу Вольфу за проведенную ими полную корректуру рукописи этой книги.

Издательство Фердинанд Шонниг заслуживает благодарности за принятие моей книги в свою серию «Битвы». Дитхарда Савицки, куратора этой серии, я благодарю особо за то, что он пошел мне навстречу, когда я прекратил работу над этой книгой на несколько месяцев по причине тяжелой болезни и не смог выдержать установленные сроки.

1. ВВЕДЕНИЕ: «КУРСКАЯ БИТВА», ИЛИ «БИТВА МЕЖДУ ОРЛОМ И БЕЛГОРОДОМ»

22 июля 1943 года в адрес Военного совета танковых и механизированных войск Красной Армии, на имя генерала Николая Бирюкова, поступила телеграмма от советской 1-й танковой армии. В ней, в частности, говорилось: «Сражения крупных танковых соединений, происходившие в период с 5 по 15 июля 1943 года, продемонстрировали возросшие боевые возможности наших командиров частей и соединений, командиров танков, механиков-водителей, наводчиков и пулеметчиков, а также превосходство советской техники над техникой противника»[26]. Эту телеграмму подписали командующий 1 — й танковой армией генерал-лейтенант Михаил Катуков и член Военного совета армии генерал-майор Николай Поппель. В своих мемуарах, изданных в 1960 году, Поппель вложил в уста одного из политработников 1-й танковой армии следующие слова: «Опять немец нас по танкам обошел. До каких же это пор будет? Что коробок у них больше — не беда. Беда, что наши пушки и танки слабы против “тигра”»[27]. Это утверждение противоречит не только смыслу приведенной выше телеграммы Бирюкову, но и канонам официальной советской истории. Данный пример демонстрирует, как сложно было в Советском Союзе рассказывать правдивую историю Курской битвы. Поппель говорит правду о превосходстве немецких танков над советскими не сам, а только передавая точку зрения одного из персонажей, который до этого отличился беззаветной храбростью в боях.

Подобные противоречия пронизывают все исторические сочинения о Курской битве. Советские авторы скрупулезно описывают глубокоэшелонированную систему обороны, созданную Красной Армией в месяцы, предшествовавшие битве на Курской дуге. Но как получилось так, что именно первые две линии обороны, которые были укреплены особенно сильно и снабжены большим количеством мин, а также тяжелым оборонительным вооружением, смогли противостоять немецкому наступлению только в течение нескольких дней? И как случилось так, что немецкие танковые части, разгромленные под Курском, снова и снова были в состоянии проводить мощные контратаки и до самого конца Второй мировой войны оставались, по словам канадского военного историка Грегори Лидке, «весьма боеспособным и опасным противником»[28]? Подобные вопросы можно множить и множить.

К большому сожалению, с немецкой стороны были утеряны некоторые важные источники, например большинство протоколов совещаний Гитлера по ведению войны, военные дневники группы армий «Центр» весны 1943 года и большая часть документов люфтваффе. Эти потери не могут быть в полной мере компенсированы параллельными исследованиями других документов. Однако отсутствующие дневники групп армий «Юг» и «Центр», относящиеся к времени Курской битвы, компенсируются сохранившимися документами армий, корпусов и дивизий, участвовавших в сражении, документами главного штаба сухопутных войск, а также документами архива тогдашнего главнокомандующего группой армий «Юг».

На основе имеющейся солидной документальной базы я получил возможность при реконструкции процесса подготовки к битве с немецкой стороны опираться почти исключительно на документы, современные описываемым событиям. При этом из анализа исключались многочисленные документы, появившиеся позднее, а также, в особенности, мемуары и суждения бывших главнокомандующих. Я пришел к выводу, что эти мемуары служили прежде всего для подтверждения легенд, полезных для самих мемуаристов и их издателей. Поэтому я привык считать мемуары командующих в большей мере не заслуживающими доверия до тех пор, пока их не удастся подтвердить имеющимися оригинальными документами.

Возникает вопрос: «Какое правильное название следует дать Курской битве?» Немецкая пропаганда определяла летом 1943 года битву возле Курска как «битву между Орлом и Белгородом»[29]. А сами немецкие ветераны Курска на вопрос об их участии в Курской битве отвечали отрицательно: весной 1943 они были в боях под Харьковом, а летом — в наступлении у Белгорода, а вот были ли они под Курском? При этом под наступлением под Белгородом понималась именно операция «Цитадель», а точнее, ее первая фаза — наступление на Курской дуге. Однако название «Курск» не удержалось в памяти с немецкой стороны, поскольку в немецкой пропаганде этому городу не придавалось большого значения.

С советской стороны, напротив, летние сражения 1943 года у Орла, Курска и Харькова описывались как Курская битва и были разделены на три фазы: первая — оборонительная фаза, которая продолжалась севернее Курска с 5 по 11 июля 1943 года, а южнее Курска — с 5 по 23 июля 1943 года, вторая — контрнаступление под Орлом с 12 июля по 18 августа 1943 года и третья — контрнаступление под Харьковом с 3 по 23 августа 1943 года. Эта периодизация используется и в современных исторических работах. Строго говоря, она некорректна. В соответствии с советскими представлениями о битве в период с 23 июля по 3 августа на южном участке от Курска возникла пауза. При проверке военных дневников того времени оказывается, что это не так, о чем еще будет подробнее сказано ниже. Обращает на себя внимание и тот факт, что сумма потерь советской стороны в трех названных периодах не соответствует общей сумме потерь в битве под Курском в целом. В литературе, изданной до сих пор, это оставалось незамеченным.

Курск вошел в историю как самое крупное танковое сражение Второй мировой войны. Действительно, оборонительная фаза на южном участке Курской дуги носила прежде всего характер ожесточенного танкового сражения. Это относится и к советской контратаке под Орлом и Харьковом. На северном участке Курской дуги во время оборонительной фазы также были танковые бои, однако здесь противостояние выражалось прежде всего в массивном применении артиллерии. Кроме того, Курск стал одним из мест крупнейших воздушных сражений Второй мировой войны, на что ранее не обращали достаточного внимания.

Важную роль летом 1943 года играло сегодня почти забытое сражение, а именно советское наступление в Донецком бассейне, начатое 17 июля 1943 года. Советская сторона иногда даже рассматривала военные действия в Донецком бассейне как часть Курской битвы. В изданной под редакцией Ивана Баграмяна «Истории военного искусства» говорится, что оборонительная операция под Курском является одной из крупнейших стратегических операций, в которой принимали участие войска Центрального и Воронежского фронтов во взаимодействии с фронтами, наступавшими в направлении Орла и донецкого бассейна[30]. Несмотря на это, июльские бои в Донбассе не привлекают внимание современных русских историков. Однако даже если эти бои не считать частью Курской битвы, боевые действия под Курском летом 1943 года остаются самой крупной битвой Второй мировой войны — и, возможно, даже «самым крупным сражением в истории»[31].

2. ЗАКОН ДЕЙСТВИЯ: ПОДГОТОВКА К ЛЕТНИМ БОЯМ 1943 ГОДА

«У нас полностью отсутствует политическая линия»[32] — стратегическое положение Третьего рейха весной 1943 года

Военный 1943 год начался для Германского рейха чередой катастрофических поражений: в феврале остатки 6-й армии были вынуждены капитулировать в Сталинграде. Известие об этом привело «к шоку в немецком народе», как описал в своем дневнике 4 февраля министр пропаганды Геббельс[33]. При этом не только тыл был потрясен этим известием, но и солдаты на фронтах с тревогой спрашивали о том, как теперь дальше пойдут дела. Наступление Красной Армии вначале казалось неудержимым. 8 февраля советские войска снова заняли Курск, 16 февраля немцы вынуждены были оставить Харьков. Двумя днями позже в Берлинском дворце спорта Геббельс призвал к «тотальной войне». Лейтенант Людвиг Шён, командир артиллерийского подразделения на Восточном фронте, записал 3 марта 1943 года: «Сталинград и тотальная война здорово действуют на нервы. Мир любой ценой?»[34]

Все же Сталинград был не единственным показателем перелома в ходе войны в пользу противников держав «оси». Важнейший союзник Германии — Япония вынуждена была полностью перейти к стратегической обороне после поражений под Мидуэйем в июне 1942 года и под Гуадалканалом и в Новой Гвинее в начале 1943 года. 21 января 1943 года союзники договорились по общей концепции интенсификации стратегических бомбардировок Германии, по так называемой «директиве Касабланка». Острая фаза воздушной войны, к тому же проводимая с использованием новых технических средств, получила свое первое воплощение в атаках на Рурскую область. Битва за Рур началась в ночь на 6 марта 1943 года с воздушного налета на Эссен и продолжалась до 31 июля 1943 года, при этом в Рурской области погибло более 15 000 человек. 9 апреля Эрхард Мильх, начальник Технического управления министерства авиации, сообщил Геббельсу, что, по самым осторожным оценкам, только с ноября 1943 года было бы возможно «при спокойной обстановке, ответить на вызов англичан, и только следующей весной, то есть через год — отплатить им той же монетой... До этого момента англичане в состоянии, если они правильно понимают свою задачу, превратить большую часть Рейха в обломки и пепел»[35]. Только при налете на Дортмунд в ночь на 24 мая 1943 года Королевские ВВС сбросили 2500 тонн бомб; это больше, чем люфтваффе сбросили на Англию в течение всего 1943 года. Города, которые находились вне Рурской области, также подверглись разрушениям в результате массированных бомбардировок. При налете на Вупперталь в ночь на 30 мая 1943 года были впервые применены напалмовые бомбы, которые уничтожили 3500 человек.

В мае 1943 года Германский рейх потерпел еще два тяжелых поражения: 13 мая капитулировали остатки группы армий «Африка». 270 000 немецких и итальянских солдат попали в плен. За два месяца до этого гроссадмирал Денниц докладывал Гитлеру, что Тунис является «первоклассной стратегической позицией»[36]. Теперь он был полностью потерян, и можно было предвидеть вторжение союзников в Италию. Этот месяц вошел в историю немецкого флота как «черный май». При помощи тактических и технических новинок союзникам удалось добиться окончательного перелома в подводной войне. Еще в марте 1943 года немецким подводным лодкам удавалось наносить значительный ущерб торговым судам союзников в Северной Атлантике, и это были последние успехи, о которых Геббельс 2 апреля в своем дневнике сделал триумфальную запись: «Подводная война в действительности наше большое оружие, которое заставляет англичан шевелиться»[37]. Тем более удручающей была обстановка в мае, когда не только не было успехов, но и почти каждый день докладывали о потоплении немецких подводных лодок — до конца месяца в общей сложности их было потеряно 40 штук. 14 мая гроссадмирал Денниц доложил Гитлеру, что Германия находится в большом кризисе «подводной войны», поскольку «противник, применяя новые устройства обнаружения подлодок сделал подводную войну невозможной и наносит нам тяжелые потери»[38].

Перед лицом всех этих проблем и чрезвычайно напряженного положения Гитлер полагал, что имеется только одно решение: проведение военной операции. На совещании в Оберзальцберге 25 июня 1943 года он заявил Геббельсу, что текущую фазу поражений необходимо терпеливо пережить и что в течение ближайших недель и месяцев поступит новое вооружение, которое как в воздушной, так и в подводной войне будет в состоянии изменить положение в пользу Германского рейха. Решающим фронтом, подчеркнул Гитлер, является Восточный фронт. По крайней мере в марте 1943 года вермахт смог остановить советское зимнее наступление и вновь овладел Харьковом. Эта победа означала не только восстановление престижа, но и успокоила колеблющихся союзников Германии, а также послужила поводом для надежды, что в военном отношении война еще не проиграна. Генерал-фельдмаршал Эрих фон Манштейн, главнокомандующий группой армий «Юг», 14 марта 1943 писал с некоторым облегчением своей жене: «Кажется, что нам снова удалось преодолеть кризис на Востоке, благодаря нашим успехам. Поэтому нельзя сразу думать, что все кончено, как только что-то начинает идти криво, как наверняка думают многие, сидя дома»[39].

Также и Гитлер перед лицом этого успеха полагал, что война еще не проиграна. Политический компромисс с Советским Союзом он полностью исключал. В своей речи перед рейхсляйтерами и гауляйтерами 7 мая 1943 года в качестве политической цели он даже назвал свою мечту — немецкое господство во всем мире. Йозеф Геббельс записал: «Фюрер выразил свою несгибаемую уверенность в том, что однажды Рейх будет господствовать в Европе. Нам понадобится для этого выдержать еще много боев (sic!), но они, без сомнения, приведут нас к огромным успехам. С этого момента предопределен путь к мировому господству. Кто владеет Европой, тот берет на себя и управление миром»[40]. 1 июля 1943 года, выступая перед генералами армий Восточного фронта, Гитлер повторил, что борьба на востоке для Германии является борьбой «за жизненное пространство. Без этого жизненного пространства, Германский Рейх и немецкий народ не выживут. Они должны стать гегемоном власти в Европе»[41]. Однако для Гитлера занятые области Советского Союза представляли собой не только будущее жизненное пространство для немецкого народа. Особенно важен был экономический потенциал этих областей, который следовало обратить в решающий фактор победы в войне. Прежде всего, он полагал, что без богатых залежей полезных ископаемых Донецкого бассейна, угольных районов юга Украины длительная война не может быть продолжена. Кроме того, немецкая экономика остро нуждалась в рабочей силе, которую по большей части можно было принудительно мобилизовать только на оккупированных территориях. Теперь даже при оперативном планировании военных операций нехватка рабочей силы стала играть большую роль. Если в 1941–1942 годах была допущена гибель более 2 миллионов советских военнопленных от голода, то в 1943 году задачей летнего наступления было пленение как можно большего количества солдат противника с целью восполнения дефицита рабочей силы. И наконец, восточный театр военных действий, был для немцев крайне важным еще с одной точки зрения, поскольку именно там в 1941–1942 годах находились места массовых убийств евреев, о которых с середины 1942 года поступало все больше информации в Германию. Население реагировало страхом за возмездие, который подогревался пропагандой, чтобы усилить волю к сопротивлению.

Но среди немцев страх распространялся не только из-за осознания преступности массового уничтожения евреев. Победы Красной Армии давали советским военнопленным и гражданским работникам, насильно привезенным в Германию в качестве «восточных рабочих» (Ostarbeiter), новые надежды и уверенность в победе союзников. В одном из докладов службы безопасности СС от 25 февраля 1943 года о настроениях в Германии говорилось, что вследствие изменения военной ситуации не только снизилась «дисциплина и производственная мораль» восточных рабочих; они даже начали говорить о возмездии в отношении немцев. При этом они придерживались убеждения, что Советы будут истязать и уничтожат всех немцев одним ударом после вторжения. Восточные работницы, занятые в работах по домашнему хозяйству в немецких семьях, говорили, что они «за хорошее обращение готовы посодействовать, чтобы для немецких семей была организована быстрая смерть без мучений»[42]. Страх немцев перед поражением увеличивался в течение последующих недель: в начале 1943 года, у Катыни, западнее Смоленска, были найдены тела около 4500 польских офицеров, убитых весной 1940 года советской тайной полицией. Геббельс использовал эту находку в апреле 1943 года в большой пропагандистской кампании для нагнетания страха в немецком обществе перед советскими преступлениями. При этом немцы все больше сомневались в возможности выиграть войну. Даже такие старые члены партии, как глава правительства провинции Вестфалия, Карл-Фридрих Колбов, постепенно становились пессимистами. 22 марта Колбов отметил в своем дневнике: «Теперь все зависит от того, удастся ли нам этим летом добить Россию»[43].

Действовать или реагировать? — Немецкие размышления о стратегии на Восточном фронте 1943 года

С учетом безвозвратных потерь в двух кампаниях на Восточном фронте в 1941 и 1942 годах, а также тяжелых поражений начала 1943 года перед немецкой стороной встал вопрос, какую стратегию на этом фронте следует и вообще возможно применить в будущем. Должен ли вермахт весной 1943 года как можно скорее приступить к наступлению, для того чтобы упредить ожидающееся советское наступление и сохранить инициативу? Здесь могло бы возникнуть преимущество в самостоятельном определении мест главных сражений. Или было бы целесообразней оставаться в обороне и выждать, пока Красная Армия начнет наступление? После отражения советского наступления, когда противник выдохнется, вермахт мог бы провести контрнаступление с выходом на новые рубежи относительно занимаемых позиций. Последнюю концепцию Манштейн и другие немецкие военные описывали как «эластичную оборону»[44]. Эту стратегию успешно применила Красная Армия в ноябре 1942 года в Сталинграде; Манштейн использовал ее в феврале — марте 1943 года, когда началось советское наступление под Харьковом и наступающие части в итоге были раздроблены и уничтожены. Именно эластичная оборона представлялось Манштейну лучшей стратегией для весны и лета 1943 года. 3 февраля 1943 года он отправил телеграмму на имя генерала Курта Цейтцлера, начальника Генштаба Сухопутных войск «для передачи фюреру» с анализом обстановки. Он предлагал «отойти в боях на южном фланге русских до линии Мелитополь — Днепропетровск, затем, опираясь на выгодные коммуникации, сначала ударить по их северному фронту, разорвав их связи между севером и югом и (под прикрытием с севера), повернув на юго-запад, прижать противника к Азовскому морю». «Для проведения этой операции, пишет

Манштейн дальше, необходим своевременный отход группы армий («Юг») в целях сохранения сил, пополнение резервами, а также удержание района Орел — Курск (или как минимум Брянск — станция Льгов)»[45].

Однако приведенные Манштейном предпосылки к проведению операции по гибкой обороне были невыполнимы: во-первых, Гитлер категорически отверг временное оставление Донецкого бассейна, во-вторых, Красная Армия 3 марта 1943 года заняла важнейший транспортный узел Льгов, на удержании которого настаивал Манштейн. Кроме того, Гитлер не хотел проводить масштабные наступательные операции на Восточном фронте в 1943 году. Это стало ясно во время совещания в штаб-квартире группы армий «Юг», проведенного 18 февраля 1943 года в Запорожье. «Мы не можем в этом году проводить большие операции, — так заявил Гитлер собравшимся военным. — Мы должны избегать рисков. Я полагаю, что мы ограничимся небольшими ударами»[46]. Эти «небольшие удары» Гитлер хотел проводить не из эластичной обороны, а в инициативном порядке. Это означало, что он хотел небольшими атаками опередить Красную Армию и тем самым сохранить за собой инициативу. При обсуждении текущего положения 5 марта в ставке «Вервольф» под Винницей, он высказал мнение о необходимости в течение следующих недель усилить танковые подразделения на Восточном фронте с тем, чтобы к концу периода распутицы они сразу были в состоянии атаковать. Этого же мнения придерживался и начальник Генштаба Цейтцлер. Под периодом распутицы понимался весенний период таяния снегов, во время которого советские дороги превращались буквально в болота, делающие невозможным любое крупное передвижение войск.

Тем самым Манштейн вынужден был оставить надежду на нанесение большого удара из обороны, однако он усвоил идею атаки из гибкой обороны. 8 марта 1943 года он представил Гитлеру доклад о текущем положении, в котором он впервые говорил о действиях в период времени после окончания распутицы. Теперь Манштейн предлагал совместное наступление групп армий «Центр» и «Юг» в целях упреждения советского наступления на группу армий «Юг». Для этого было необходимо передислоцировать подразделения группы «Юг» из местности западнее Харькова на север, а подразделения 2-й армии группы «Центр» из района севернее Сум — на юго-восток. Это был миниатюрный вариант «клещей» южнее Курска.

Вариант большего масштаба появился двумя днями позднее, сначала в разговорах. Однако предложен он был не Манштейном, не Гитлером, а генералом, чья роль в этих событиях ранее была вовсе неизвестна. 10 марта 1943 года состоялся телефонный разговор главнокомандующего группой армий «Центр» генерал-фельдмаршала Ганса Гюнтера фон Клюге с командующим подчиненной ему 2-й танковой армии генерал-полковником Рудольфом Шмидтом. 2-я танковая армии к тому моменту располагалась южнее Орла. Между ней и расположением соседней 2-й армии находился большой промежуток по фронту; именно там Красная Армия прорвалась до реки Десна. Фон Клюге требовал от командующего 2-й армией закрыть эту брешь между двух армий еще до наступления периода распутицы. Для этого Клюге хотел привлечь дополнительную ударную группу, а именно 9-ю армию под командованием генерал-полковника Вальтера Моделя, которая после очистки линии фронта под Ржевом была свободна. Армия Моделя должна была выдвинуться из района южнее Орла для наступления на Курск. В тот же день, Шмидт письменно изложил свою точку зрения по этому предложению Клюге. Он аргументировал ее тем, что его 2-я армия в настоящее время ведет тяжелые оборонительные бои и полностью задействована в отражении попыток советского прорыва на Брянск. Только с дополнительно привлеченными средствами 9-й армии будет возможным удержание фронта. При этом представляется невозможным, еще до периода распутицы создать ударную группировку южнее Орла. Требуется «отказаться от наступательных операций и по возможности сохранить силы». Шмидт предположил, что было бы разумным «создание более сильной оперативной группировки» с вводом в действие из местности южнее Орла в направлении Курска во взаимодействии с другой группой из района Харькова в направлении на север, но во всех вариантах — только после окончания распутицы[47]. Это был в точности тот же самый план, что и план будущей операции «Цитадель». Тем самым Шмидт является автором плана операции. Это подтверждает и реакция Клюге, который поздним вечером 10 марта позвонил Шмидту и заявил «Должен сказать, что в Вашем ходе мысли что-то есть»[48]. 9-я армия будет тем не менее передислоцирована, сказал Клюге далее, однако это будет происходить без спешки. В действительности вечером Клюге связался с генерал-полковником Моделем и сообщил ему, что в связи с начинающимся периодом распутицы наступательные операции, вероятно, более не представляются возможными. Поэтому армия Моделя будет переведена в местность южнее Орла не немедленно, а несколько позднее.

На следующий день, 11 марта 1943 года Гитлер снова посетил штаб-квартиру группы армий «Юг» в Запорожье. Манштейн, пользуясь случаем, вновь выразил желание устранить дугу фронта вокруг Курска до наступления распутицы. На это Гитлер возразил, что «дуга никуда не денется», но при этом «будут потеряны возможности для нанесения мелких наступательных ударов», большие операции, так говорил Гитлер далее, в ближайшее время невозможны. «Путем продолжающихся ударов мы должны сохранить инициативу и держать соотношение потерь по возможности 1:10. Русского надо периодически ослаблять, в меньшей степени путем использования дивизий, и в большей — современного вооружения. И дальше мы должны остановиться и обороняться»[49]. Манштейн не был убежден в правильности этой концепции. В этот день он сделал запись в своем личном дневнике о Гитлере и положении дел: «О собственных намерениях в главном — никакой ясности.

Мы находимся на разных уровнях. Я — на оперативном, он на уровне материалов и цифр. Вследствие этого никогда не прийти к результату»[50].

К этому времени и сам Гитлер не имел ясного представления, где именно необходимо провести наступательную операцию весной и летом. Единственное, что он всегда подчеркивал, было его желание удержать Донецкий бассейн любой ценой, поскольку он имел исключительное экономическое значение для дальнейшего продолжения войны. Двумя днями позднее, 13 марта 1943 года, он наконец получил решающий посыл для принятия решения, во время посещения штаб-квартиры группы «Центр» в Смоленске. Помимо Гитлера, Цейтцлера и Клюге, в совещании принимали участие и командующие армиями и среди них — генерал-полковник Шмидт, который получил возможность изложить свой план наступления лично Гитлеру. Гитлер, очевидно будучи впечатлен этим планом, в этот же день издал оперативный приказ № 5 (указания по ведению боевых действий в следующем месяце), в котором говорилось: «На северном фланге группы армий “Юг” немедленно начать создание мощной танковой армии, чье формирование должно быть завершено до середины апреля, с тем чтобы после окончания распутицы быть готовым к началу наступления прежде русских. Целью данной операции является уничтожение вражеских сил перед 2-й армией посредством удара на север из района Харькова в совместных действиях с ударной группировкой из района расположения 2-й танковой армии»[51]. Тем самым план наступления «Цитадель», предусматривающий «клещи» в направлении Курска, появился на свет. Его отцом был Рудольф Шмидт, а крестными Гитлер и Клюге. В ворохе легенд имеется и такая, что при обсуждении состояния дел Шмидт оскорбил Гитлера словами «Ваш военный опыт подобен хвосту воробья»[52]. Во-первых, Гитлер не потерпел бы такого неуважения и незамедлительно принял бы соответствующие меры, а во-вторых, дневник Геббельса говорит об обратном. Известно, что Гитлер не уставал ругать своих генералов в кругу старых партийных товарищей, когда он был ими недоволен. Подобное оскорбление, если бы оно имело место в Смоленске со стороны Шмидта, имело бы последствием как минимум взрыв гнева и ругательств. Вместо этого Геббельс отметил в своем дневнике 15 марта 1943 года: «Фюрер завершил свою поездку на центральный фронт. Он нашел здесь отличные обстоятельства. Положение в центре охарактеризовано очень позитивно. И от руководства у фюрера осталось самое лучшее впечатление»[53].

Генерал-полковник Шмидт в апреле 1943 года был снят с должности командующего 2-й танковой армии и 30 сентября 1943 года уволен из рядов вермахта. Основанием для этого послужили его письма к брату Гансу-Тило, который попал в поле зрения немецкой контрразведки из-за подозрения в государственной измене и был арестован 2 апреля 1943 года. Геббельс заметил по этому поводу 10 мая 1943 года в своем дневнике, после того как Гитлер пожаловался ему на генералитет: «Например, сейчас у брата генерал-полковника Шмидта, которого вынуждены были арестовать за государственную измену, обнаружены письма самого генерал-полковника, в которых он очень резко отзывался о фюрере. И это один из генералов, на которого фюрер возлагал больше надежды. Он опять испытал горькое разочарование»[54]. Тем не менее план, предложенный Шмидтом, не был отвергнут. В любом случае Гитлер не был абсолютно убежден в успехе, как это часто представляют. Это иллюстрируется контрпредложениями, которые он сам делал в последующие недели.

«Ястреб», «Пантера» или «Цитадель»? — Немецкое оперативное планирование весной 1943 года

Несмотря на то, что оперативным приказом № 5 от 13 марта 1943 года было предусмотрено, что удары «клещами» на Курск будут производиться после окончания периода распутицы, Манштейн не успокоился. Он в течение следующих дней продолжал настаивать перед Генеральным штабом Сухопутных войск на необходимости немедленно ликвидировать Курскую дугу. 18 марта в телефонном разговоре с начальником Генштаба Цейтцлером он сказал: «Русские перед нашим левым флангом и правым флангом (группы армий) “Центр“ не слишком дееспособны. Я полагаю, что группа армий “Центр“ способна овладеть Курском без особых затруднений». На что Цейтцлер возразил: «Фюрер предпочитает операцию от Чугуева на Изюм»[55]. Оба города, Чугуев и Изюм, расположенные к юго-востоку от Харькова, находились в изгибе фронтов, который на севере Донецкого бассейна примыкал к фронту группы армий «Юг». Гитлер опасался, что Красная Армия предпримет наступление оттуда в юго-западном направлении на Днепр с целью отрезать Донецкий бассейн — а для него это был невротический пункт на всем Восточном фронте.

Манштейн отверг возможность наступления от Чугуева и Изюма до наступления распутицы, мотивируя это недостатком сил и средств у противника. Двумя днями позднее, 20 марта, Манштейн связался по телефону с начальником оперативного отдела Генштаба Сухопутных войск генерал-лейтенантом Адольфом Хойзингером. Манштейн сообщил, что в настоящее время имеется возможность наступления на Курск, которое, однако, без привлечения группы «Центр» будет невозможно. На что Хойзингер ответил, что Гитлер хочет нанести немедленный удар в направлении на Изюм. Эту идею отклонил уже Манштейн. Он повторил, что предпочитает провести операцию на Курск с тем, чтобы устранить глубокий открытый северный фланг его группы армий западнее Харькова. Эту точку зрения Манштейн вновь озвучил в разговоре с Цейтцлером на следующий день, 21 марта: если немедленно приступить к атаке на Курск, можно затем атаковать и Изюм в продолжение операции. Еще в этот же день Цейтцлер довел эту точку зрения Манштейна до Гитлера во время дневного совещания о положении дел в ставке в Оберзальцберге. Гитлер был по-прежнему против: если вообще целесообразно нанести удар до распутицы, то это должен быть удар, как сказл Гитлер, «только на Изюм». Дальнейшее наступление группы армий «Юг» на Курск «не имеет никакого смысла»[56]. Цейтцлер вечером проинформировал Манштейна о том, что Гитлер приказал отменить запланированную группой армий «Юг» наступательную операцию на Курск и подготовить операцию по удару от Харькова на юго-восток.

Однако Манштейн не сдавался. Он немедленно отослал доклад Цейтцлеру о состоянии дел по запланированной Гитлером операции у Чугуева и Изюма, в котором подчеркнул, что это наступление к настоящему моменту имеет только недостатки. Во-первых, войска сильно ослаблены для проведения операции до распутицы. Во-вторых, танковые дивизии срочно нуждаются в пополнении и в отдыхе. В-третьих, даже в случае успеха новая линия фронта не достигает задачи экономии сил; опасность для группы армий «Юг» на ее северном фланге у Харькова не только сохранится, но наоборот — возрастет за счет отвлечения собственных сил.

Несмотря на то что Манштейн в оценке положения дел опирался на мнение своих подчиненных, которые также выступали против операции у Чугуева и Изюма, и несмотря на то, что он на следующий день, 22 марта, еще раз высказался против проведения этой операции у Цейтцлера, Гитлер вновь отверг мнение Манштейна и в этот же день подписал «Дополнение 1 к оперативному приказу № 5». В этом документе он приказал исходить из необходимости проведения наступления на Донец для уничтожение вражеских сил к западу от Купянска до проведения запланированного наступления на Курск. Только в продолжение начатой операции возможно проведение наступления непосредственно на Курск. Тем не менее Манштейну удалось сдвинуть проведение наступления на Купянск от Чугуева и Изюма на период после распутицы.

Манштейн вынужден был подчиниться и 23 марта приказал командованию 1-й танковой армии и армейской группы «Кемпф» подготовить операцию против советских войск на Донце в треугольнике Чугуев — Изюм — Купянск. Эта операция была запланирована на середину апреля и получила кодовое наименование «Ястреб». На следующий день по группе армий «Центр» бьш издан приказ для 2-й танковой армии и для 9-й армии о подготовке к наступлению на Курск, которое должно было быть проведено совместно с войсками группы армий «Юг» сразу после завершения операции «Ястреб». В этом приказе впервые прозвучало кодовое название этой операции — «Цитадель»[57]. В качестве срока ее проведения первоначально было указано 1 мая 1943 года.

Между тем сопротивление проведению операции «Ястреб» продолжало усиливаться. 24 мая начальники штабов 1-й танковой армии и армейской группы «Кемпф», то есть тех объединений, которые должны были принимать непосредственное участие в операции «Ястреб», выступили с совместным заявлением о том, что это неправильно — постоянно наносить мелкие удары, поскольку «при таком способе действий войска уже в этом году будут нуждаться в пополнении». Вместо этого «лучше позднее, но осуществить мощный удар»[58]. Тем не менее Гитлер в своем «Дополнении 1 к оперативному приказу № 5» от 22 марта показал, что его намерения в отношении наступления на Купянск уже тогда выходили за рамки изначально планировавшихся целей операции «Ястреб». Атакующие подразделения должны были идти дальше с тем, чтобы уничтожить большее количество советских войск, а новая линия фронта должна была проходить по линии от Волчанска через Купянск до Лисичанска. Этот большой вариант операции «Ястреб» получил кодовое наименование «Пантера». 25 марта командование 1-й танковой армии представило в группу армий «Юг» предложения по первому варианту оперативного плана операции «Пантера». В нем указывалось, что ее проведение возможно с 1 мая 1943 года. Но это был срок, который ранее предусматривался для начала операции «Цитадель». При этом было понятно, что операция «Пантера» не может быть проведена до начала наступления на Курск, а является, по сути, альтернативой проведения операции «Цитадель». 27 марта Манштейн посетил расположение 1-й танковой армии и совместно с ее командующим генерал-полковником Эберхардом фон Макензеном пришел к выводу, что операция «Пантера» выглядит более многообещающей по сравнению с планами по операции «Ястреб». Однако Манштейн возложил обязанность по принятию решения о том, какую операцию следует проводить, на Генеральный штаб Сухопутных войск (по сути — на Гитлера). Этим же вечером Манштейн попытался внести ясность и позвонил Цейтцлеру, который сообщил, что Гитлер склоняется к варианту «Пантера». На следующий день Манштейн отправился в армейскую группу «Кемпф» и узнал, что и здесь предпочитают операцию «Пантера».

Но тем временем изменилась оперативная обстановка. Как писал Манштейн в своем докладе Цейтцлеру о положении дел 29 марта, Красная Армия передислоцировала крупные силы в район к югу от Курска. Поэтому, отмечал фельдмаршал в своем докладе далее, «представляется необходимым в качестве первого удара определить наступление совместно с группой армий “Центр“ в направлении Курска и восточнее» — то есть проведение операции «Цитадель»[59]. 2 апреля 1943 года Главное командование Сухопутных войск приказало подготовиться ко всем трем операциям: в случае если операция «Ястреб» в силу погодных условий не сможет быть проведена в установленные сроки, должна быть подготовлена операция «Пантера». В дальнейшем группа армий («Юг») должна быть в состоянии при изменившейся диспозиции противника быть готовой к проведению операции «Цитадель»[60].

«Цитадель» всегда была тем планом, который командующий группой армий «Юг» однозначно предпочитал гитлеровским планам наступления «Ястреб» и «Пантера». Это сообщил 4 апреля начальник штаба 1-й танковой армии генерал-майор Вальтер Венк начальнику оперативного отдела штаба группы армий «Юг» полковнику Георгу Шульце-Бюттгеру. В этот же день генерал-полковник Модель посетил расположение 4 танковой армии. Модель в это время возглавлял группу армий «Юг» в качестве заместителя Манштейна, поскольку последний из-за необходимости проведения хирургической операции по удалению миндалин взял отпуск. От командующего 4-й танковой армии генерал-полковника Германа Гота Модель узнал, что при имеющихся силах и средствах цели операции «Пантера» не могут быть достигнуты. Кроме того, продолжал Гот, не будет достигнут результат, который необходим для успешного выполнения операции — уничтожение вражеских атакующих сил, поскольку эти силы находятся вне района проведения операции[61]. Гот также поддерживал операцию «Цитадель», как наиболее соответствующую наступательным планам.

Ограниченная по масштабам операция «Ястреб», которая должна была предшествовать операции «Цитадель», с течением времени стала бесполезной: 5 апреля группа армий «Юг» выслала в адрес Главного штаба Сухопутных войск заключение своей инженерной службы, из которого следовало, что даже при благоприятных погодных условиях строительство мостов через Донец не может быть начато ранее первой половины мая. Тем самым начало всех трех потенциально возможных операций сдвигалось на начало мая. Об этом командование группы «Юг» еще раз доложило в верховное командование вермахта 8 апреля. При этом было подчеркнуто, что более нет условий для проведения как операции «Ястреб», так и «Пантера», поскольку «Ястреб» в качестве операции ограниченного масштаба должен был быть проведен до других операций, что стало теперь невозможным. Операция «Пантера», вследствие изменившегося положения, также не может достичь своей цели — уничтожения сил противника. В противовес этим ставшим ненужными операциям руководство группы армий «Юг» высказалось за реализацию плана «Цитадель». В своем личном военном дневнике, вспоминая март месяц 1943 года, Манштейн записал: «Мое намерение (еще до распутицы) продвигаться до Курска, чтобы отрезать дугу между нами и (группой армий) “Центр“, было отклонено, поскольку (группа армий) Центр была не в состоянии приступить к совместным действиям». Далее Манштейн отмечал, что по причинам «погодных условий и состояния собственных войск все отложено до второй половины апреля, что привело на основании предложений группы армий (“Юг“), согласованными с (группой армий) “Центр“, к решению ОКХ вначале срезать дугу вокруг Курска, для того чтобы разбить сконцентрированные там резервы противника, что будет являться предпосылкой для наступления на Донецкую дугу»[62]. И из этой записи в дневнике ясно видно, кто именно был движущей силой проведения операции «Цитадель», а именно командующие группами армий «Центр» и «Юг», но не Гитлер, как это почти всегда красочно представляется в литературе.

Гитлер наконец-то дал согласие на предложения группы армий «Юг» и в своем приказе № 6 от 15 апреля распорядился: «как только позволят погодные условия, провести наступление “Цитадель“ в качестве первого из запланированных на этот год»[63]. Несмотря на это решение, Гитлер не забыл о планах проведения операции «Пантера». В этом же приказе Гитлер оставил за собой право «при планомерном развитии операции “Цитадель“, как можно скорее перейти к операции “Пантера“ чтобы использовать замешательство противника.

Командующие групп армий и подразделений испытали облегчение в связи с решением Гитлера по операции «Цитадель». Как оптимистично выразился в телефонном разговоре 19 апреля с начальником оперативного отдела штаба группы армий «Юг» генерал Вернер Кемпф, командующий одноименной группой войск, успех операции «Цитадель» «не вызывает никаких сомнений. Тем более нужно и можно укреплять донецкий фронт с тем, чтобы здесь иметь возможность пресечь любую попытку перевернуть все с ног на голову»[64].

Гитлер, напротив, не был так убежден в необходимости операции «Цитадель», и прежде всего в отношении наступления сил 9-й армии в районе южнее Орла. 19 апреля он поручил офицеру, ответственному за обеспечение транспортных перевозок группы войск «Центр», полковнику Герману Теске, доложить, возможно ли за короткое время переместить ударные части 9-й армии в район Ворожбы, с тем чтобы они с запада могли по фронту атаковать Курскую дугу. Теске доложил, что задача передислоцирования 9-й армии может быть относительно легко решена с транспортной точки зрения, поскольку транспортный узел Ворожба имеет достаточные возможности для быстрого перемещения крупных групп войск. На следующий день, 20 апреля 1943 года, начальник штаба группы армий «Юг» генерал-майор Теодор Буссе в разговоре с Цейтцлером узнал, что у Гитлера появилась мысль об исключении 2-й танковой армии из наступления на районы в зоне 2-й армии группы «Центр», предусмотренного операцией «Цитадель»[65]. При этом обсуждении также присутствовали начальник оперативного управления Генштаба Сухопутных войск генерал-лейтенант Хойзингер и начальник штаба группы армий «Центр» генерал-лейтенант Ханс Кребс. Как и Буссе, Хойзингер и Кребс выступили против альтернативного плана Гитлера. Они аргументировали это слишком большими затратами времени на марш в район Ворожбы, сложной местностью в этом районе и сомнительностью успеха, поскольку противник вместо окружения будет выдавлен из района Курска. Цейтцлер согласился с этими доводами и взялся отговорить Гитлера от этой идеи, с учетом того, что и командование 2-й армии, находившейся под Ворожбой, также выступало против этой идеи. Кроме Гитлера, почти все были против наступления на Курский выступ с фронта. Этот факт должен быть особо подчеркнут, поскольку в мемуарах немецких военных и исторической литературе это до сих пор описывается как упущенная возможность, которую военные безусловно бы использовали, если бы Гитлер не был против. В действительности эта идея исходила от Гитлера, и он вновь возвратился к ней 10 июля 1943 года, в самый разгар боев операции «Цитадель». Поскольку атака 9-й армии к этому моменту захлебнулась, он предложил перебросить еще остававшиеся танковые резервы группы армий «Центр» в переднюю часть Курской дуги и оттуда атаковать фронтально. Манштейн выступил против и подчеркнул, что «котел должен быть закрыт с востока»[66].

Гитлер, часто изображаемый в мемуарах как своевольный человек, весной и летом 1943 года несколько раз услышал свой генералитет и позволил себя переубедить контраргументами. В результате операция «Цитадель» не только стала единственной, которую стали проводить после распутицы, но и направление атаки, вопреки собственному мнению Гитлера, было определено так, как этого желали командующие групп армий «Центр» и «Юг». Как только сроки начала операции стали неоднократно переноситься и стала ясной опасность того, что сил собственных войск может быть недостаточно для быстрого прорыва глубоко эшелонированной советской обороны с севера и юга от Курска, стали поступать альтернативные предложения. 7 мая 1943 года Гитлер прибыл из Мюнхена в Берлин, где вечером встретился с Геббельсом. Последний сообщил о разговоре следующее: «На востоке фюрер хочет провести ограниченную наступательную операцию, а именно в районе Курска. В зависимости от обстоятельств он хочет выждать, будут ли большевики атаковать нас сами. Это дало бы нам лучшие шансы, чем если бы мы сами проявили инициативу»[67]. 23 мая Геббельс вновь записал в своем дневнике, что Гитлер вначале хочет позволить Красной Армии начать атаку, чтобы затем контратаковать из эластичной обороны.

Однако Гитлер был не единственным, кто вновь и вновь высказывал сомнения в успехе плана «Цитадель». 1 июня 1943 года Манштейн в своем письме в ОКХ также высказал сомнения о целесообразности проведения операции «Цитадель» в настоящее время. Манштейн предложил лучше ударить далее широким фронтом, с тем чтобы обойти советские оборонительные укрепления, а именно в направлении Касторного. В качестве другой альтернативы Манштейн предлагал вообще отказаться от наступления и выждать начала действий со стороны Красной Армии, а затем ударить из эластичной обороны. Хотя Цейтцлер и не отклонил предложение Манштейна о широкомасштабном наступлении на Касторное, но он захотел удостовериться, в состоянии ли группа «Центр» взаимодействовать в этом масштабном наступлении, что однозначно не подтвердилось. Вместо этого командующий группой армий «Центр» 19 июня 1943 года представил доклад, решивший исход дела по проведению операции «Цитадель». В докладе Клюге подчеркнул, что в любом случае предстоит иметь дело с советским наступлением и лучшей мерой по противодействию ему было бы собственное наступление в рамках операции «Цитадель», которую необходимо провести как можно скорее.

На следующий день в группы армий «Центр» и «Юг» поступили телеграммы из ОКХ: «Фюрер принял решение о проведении операции “Цитадель“»[68]. 25 июня Гитлер установил окончательный срок начала наступления — 5 июля 1943 года.

Однако почему наступление было начато так поздно? Являлось ли причиной ожидание Гитлера поступления новых танков и штурмовых орудий, применение которых могло оказать решающее влияние, как это часто представляется в литературе? Или другие причины сыграли свою роль?

«Это наше наступление стало еще одним, которого пришлось ждать»[69]. — Переносы сроков начала наступления

Первой датой начала наступления «Цитадель» было определено 1 мая 1943 года. Однако этот срок почти сразу был поставлен под сомнение. Уже 12 апреля 1943 года штаб группы армий «Центр» в своем проекте оперативного плана наступления указал в качестве самой ранней даты 10 мая и при этом добавил: «Любое ухудшение погодных условий, включая имеющееся в настоящее время, задержит подготовку к наступлению на соответствующий период времени, особенно это касается подготовки танковых частей. Исходя из имеющегося опыта, не представляется возможным осуществить в полном объеме поставки до указанного срока необходимого вооружения, в особенности танков, а также потребных резервов. Исходя из этого, желательно определить в качестве начала наступления срок 15 мая»[70]. Верховное командование Сухопутных войск отвергло предложение о сдвиге срока на середину мая и довело до группы армий «Центр» указание о необходимости придерживаться ранее установленной даты. 14 апреля начальник штаба группы армий «Центр» генерал-лейтенант Кребс позвонил начальнику штаба 9-й армии полковнику Харальду Эльверфельдту и довел до него это решение. Эльверфельдт, чей штаб и являлся автором этого проекта, заявил, что столь ранний срок — 1 мая приведет к «усугублению и без того непреодолимых трудностей»[71]. Из-за необходимости пополнить войска и провести обучение новобранцев в качестве самого раннего срока начала может быть определено 10 мая. Даже если отказаться от достаточного обучения и пополнения войск, наступление ранее 5 мая просто невозможно. В этот же день, 14 апреля, в Харькове состоялось совещание, в котором приняли участие генерал Кемпф и много подчиненных ему генералов. Генерал Кемпф высказал мнение, что наступление «Цитадель» из районов расположения группы армий «Юг» не может быть проведено ранее 10 мая.

Однако Гитлер отмел возражения и в своем приказе № 6 от 15 апреля определил в качестве самого раннего срок начала операции — 3 мая 1943 года[72]. Все, на что он согласился, была двухдневная отсрочка. С этим не смогли смириться командующие группами армий и армиями. 20 апреля 1943 года они получили возможность еще раз выступить со своими соображениями.

В этот день состоялось совещание в ОКХ между Цейтцлером, Хойзингером и начальниками штабов групп армий «Центр» и «Юг» генералами Кребсом и Буссе. Как Кребс, так и Буссе настаивали на предоставление более продолжительной отсрочки, поскольку завершение подготовки к наступлению в установленные сроки было невозможным. Цейтцлер обещал обоим генералам довести их точку зрения до Гитлера. Однако Гитлер вновь отказал в переносе сроков. Вечером 20 апреля Кребс позвонил командующему 9-й армией генерал-полковнику Моделю и сообщил, что ОКХ не может обеспечить пополнение, запрошенное Моделем, и не хочет сдвигать сроки начала наступления. На что Модель ответил взрывом ругательств и заявил Кребсу, что он не готов проводить наступление в таких условиях. Если остаются прежние сроки, цели наступления должны быть приближены территориально. А если все же необходимо придерживаться утвержденного плана, он потребовал переноса срока на 15 мая и дополнительных поставок вооружения. В противном случае он снимает с себя ответственность за успех операции «Цитадель», и ОКХ должно найти для 9-й армии нового командира. Модель немедленно подготовил соответствующую телеграмму, которую штаб группы армий «Центр» переправил в ОКХ. Хотя Модель не добился сдвига срока, однако 23 апреля ему позвонил Цейтцлер и проинформировал, что его армия в течение ближайших дней получит подкрепление, в том числе — 135 танков и штурмовых орудий. Модель успокоился и стал смотреть на операцию «Цитадель» более оптимистично. Однако теперь уже группа армий «Юг» стала вновь оказывать сопротивление слишком ранним срокам начала наступления. 24 апреля она запросила у ОКХ перенос срока на 5 мая, поскольку ранее этой даты было невозможно подтянуть все ударные подразделения. На этот раз Гитлер уступил и 26 апреля перенес срок начала операции на 5 мая.

Если до этого к затяжке начала наступления приводили оперативные и тактические причины, например, такие как погодные условия, имелись и стратегические причины, которым придавалось мало значения в литературе. По большей части игнорировалось то, что генералы были сфокусированы на оперативной обстановке на своем участке фронта, в то время как мысли Гитлера определялись общей ситуацией. Поэтому его соображения далеко не всегда определялись чистым упрямством, иногда они являлись взвешенными стратегическими выводами. Конец апреля был ознаменован очевидным поражением немцев и итальянцев в Северной Африке. Как полагал Гитлер, после победы в Северной Африке западные союзники высвободили значительное количество своих ресурсов для высадки как в Италии, так и на Балканах. Поэтому он хотел провести наступление на Восточном фронте как можно скорее, с тем чтобы после успеха на востоке, собрать резервы для использования на других фронтах. По этой причине Гитлер постоянно отклонял требования своих командующих о переносе операции на середину мая. Гитлер полагал, что операция обязательно должна быть проведена в начале мая и завершена до окончательного поражения в Северной Африке.

Однако его надежды были перечеркнуты генерал-полковником Моделем. 27 апреля Модель прибыл в Оберзальцберг для награждения Рыцарским крестом с мечами и получил возможность лично доложить свое мнение о предстоящей операции. Он продемонстрировал Гитлеру данные аэрофотосъемки на участке перед 9-й армией, на фотографиях была хорошо видна система советских оборонительных сооружений, которая имела глубину 20 км и была хорошо укреплена. Быстрый прорыв через такую оборону, как сказал Модель, невозможен. Вообще-то атаковать и прорвать ее можно, но на это потребуется шесть дней. Однако шесть дней для группы армий «Центр» были определены как то время, за которое должна была быть проведена вся операция «Цитадель». При этом два дня были отведены на прорыв советских оборонительных сооружений, а оставшиеся четыре дня — на захват Курска.

Гитлер был впечатлен докладом Модели. У него начали закрадываться сомнения в возможностях 9-й армии прорвать настолько глубокую советскую оборону. И если прорыв будет длиться, как доложил Модель, почти неделю, не будет ли у Красной Армии достаточно времени для того, чтобы отойти и избежать окружения. Следовательно, тогда нельзя рассчитывать на быстрый успех и на большую победу под Курском. К тому же увеличилась опасность того, что еще до окончания боев под Курском англо-американцы могут высадиться в Италии или на Балканах. Поэтому Гитлер решил отодвинуть проведение операции «Цитадель» до 12 июня 1943 года, что, по его мнению, имело двойную выгоду. Во-первых, это давало возможность завершить поставки новой техники. Тем самым 9-я армия будет существенно усилена, и ее шансы на успех существенно повысятся. Во-вторых, отсрочка наступления до июня 1943 года давала возможность значительного увеличения оборонительного потенциала немецких войск в Италии и на Балканах. В этом случае даже высадка союзников в этих районах не повлекла бы за собой необходимости отвлечь ресурсы с Восточного фронта, и операция «Цитадель» может быть продолжена, даже если союзники высадятся в Средиземном море.

Гитлер сам высказался по этому поводу 26 июля 1943 года, на следующий день после свержения итальянского диктатора Бенито Муссолини: «Я всегда опасался именно такого развития событий. Именно это являлось причиной моего намерения здесь, на Востоке [весной 1943 года], ударить как можно раньше, поскольку я всегда полагал, что на Юге скоро начнутся танцы: англичане это используют, русские зарычат, англичане высадятся, а среди итальянцев, я должен это прямо сказать, предательство висит прямо в воздухе. В связи с этими обстоятельствами я вынужден буду подождать [с наступлением на Восточном фронте] по меньшей мере до того, пока большинство частей [в качестве резерва для Италии] будут готовы. Получается так, что у нас есть резервами на Западе. И я полон решимости здесь [в Италии] провести блицкриг, точно так же как я это уже сделал в Югославии»[73].

Однако против переноса сроков начала операции на 12 июня выступил начальник Генштаба Цейтцлер. Ему удалось убедить Гитлера выслушать командующих группами армий «Центр» и «Юг», прежде чем официально сообщить о новых сроках. Цейтцлер был уверен, что и Клюге, и Манштейн выскажутся против столь длительной задержки начала операции. 4 мая в Мюнхене состоялось совещание, на котором помимо Гитлера и Цейтцлера присутствовали генерал-фельдмаршалы Клюге и Манштейн, главный инспектор танковых войск генерал-полковник Ганс Гудериан, начальник главного штаба люфтваффе генерал-полковник Ганс Йешоннек и другие офицеры. Как и ожидал Цейтцлер, он получил поддержку от Клюге и Манштейна в отношении переноса сроков начала наступления. Клюге был за небольшую отсрочку в 1–2 дня, то есть до 11–12 мая. Откладывание операции на июнь он полностью отклонил и заявил, что считает пессимизм Моделя избыточным. На что Гитлер ему ответил, что пессимистом является не Модель, а он сам. Гудериан поддержал точку зрения Гитлера и высказался за отсрочку реализации плана «Цитадель». Кроме того, он предложил сконцентрировать все танки из групп армий «Центр» и «Юг» и атаковать Курскую дугу с одного направления объединенными силами — это предложение поддержал Йешоннек, однако оно впоследствии не было реализовано. Кроме того, Йешоннек доложил, что отсрочка операции не приведет к существенному усилению авиационной группировки. Кроме Гитлера и Гудериана, никто из присутствовавших не высказался в под держку идеи отсрочки начала операции на июнь. Несмотря на это, Гитлер не поддался и на следующий день, 5 мая, установил в качестве нового срока начала операции «Цитадель» 12 июня 1943 года.

Из армейских командиров только Модель был обрадован переносом срока наступления на июнь. Начальник штаба группы армий «Центр» генерал-лейтенант Кребс уже вечером 4 мая проинформировал его о том, что срок начала операции сдвигается на несколько недель, не сообщив, однако, конкретную дату. Модель ответил, что отсрочка окажет позитивное влияние на успех операции «Цитадель», поскольку позволит должным образом провести обучение войск. Генерал Кемпф в телефонном разговоре с Цейтцлером, напротив, заявил о «тяжелых сомнениях» относительно этой отсрочки. Он подчеркнул, что подготовка проведена в достаточном объеме, силы собраны и находятся в хорошем состоянии. Перенос сроков нежелателен как с оперативной, так и с психологической точек зрения. К тому же это дополнительное время будет более полезным для обороняющихся, а не для атакующих. Кроме того, существует опасность, что Красная Армия опередит вермахт в наступлении и немцам придется только реагировать, утратив инициативу. Цейтцлер подчеркнул, что он придерживается такого же мнения, однако ему не удалось переубедить Гитлера.

В любом случае следует учитывать, что проведение операции «Цитадель» в мае 1943 года вряд ли было возможно, даже если бы Гитлер этого захотел. Это определялось одним фактором, который до этого момента в литературе почти полностью был упущен: погода. На Восточном фронте войска из-за плохой инфраструктуры всегда зависели от хорошей погоды. С середины до конца мая в районе расположения 9-й армии Моделя дожди шли почти каждый день, в связи с чем состояние дорог, большинство из которых не имело твердого покрытия, крайне ухудшилось, до состояния полного паралича движения техники. Крупные военные операции провести было попросту невозможно. Только в июне погода улучшилась и дороги вновь стали проходимыми.

Группа армий «Центр» использовала предоставленную паузу не только для проведения обучения войск и сооружения укреплений на участке фронта перед Орлом, но и для проведения многочисленных операций по борьбе с партизанами. Самая крупная из них была проведена в районе южнее Брянска и носила кодовое наименование «Цыганский барон». В ней приняли участие несколько дивизий, предназначавшихся для операции «Цитадель», а именно 4-я танковая дивизия, 18-я танковая дивизия, 10-я мотопехотная дивизия, 7-я пехотная дивизия и 292-я пехотная дивизия. Привлечение этих соединений подчеркивает, с одной стороны, высокую оценку степени опасности, исходившей от партизан в тыловых районах группы армий «Центр», и в особенности в отношении транспортного узла Брянск, представлявшего собой нервный узел всего снабжения этой группы армий. С другой стороны, проведение операции «Цыганский барон» продемонстрировало, насколько слабы были силы немцев на Восточном фронте, поскольку даже чисто ударные танковые и моторизованные дивизии приходилось привлекать к борьбе с партизанами.

Операция «Цыганский барон» была начата 17 мая 1943 года и продолжалась три недели. При этом выяснилось, насколько хорошо были вооружены партизаны: 27 мая 7-я пехотная дивизия захватила один танк Т-34, который партизаны применили в контратаке. Итоговый отчет группы армий «Центр» от 8 июня 1943 года содержал следующие данные о потерях противника: 3152 убитых, 569 перебежчиков, 24 орудия, 3 танка, 14 противотанковых орудий, 55 минометов, 2 самолета и многочисленное стрелковое вооружение. Показательно сравнение этих данных с докладом, представленным командованием 2-й танковой армии, в районе которой проводилась операция «Цыганский барон», и датированным днем ранее. В нем шла речь о 1584 убитых и 1568 пленных. В соответствии с приказами по обращению с пленными «бандитами» захваченные в плен партизаны были расстреляны.

С 21 по 28 мая в рамках операции «Свободная защита» была проведена еще одна акция против партизан, в которой также участвовала предназначенная для «Цитадели» 6-я пехотная дивизия. Из-за этих боев начало «Цитадели» было дополнительно задержано, поскольку 9-й армии понадобилось время для возврата участвовавших в борьбе с партизанами дивизий, и об этом было доложено 29 мая в группу армий «Центр». Кроме того, подразделения, принимавшие участие в борьбе с партизанами, были ослаблены. Одна только 7-я пехотная дивизия при проведении операции «Цыганский барон» потеряла 859 солдат: 4 офицера и 33 унтер-офицера и рядовых были убиты или пропали без вести, а 183 офицера и 639 унтер-офицеров и рядовых были ранены.

Между тем стратегическое положение еще более обострилось: 13 мая капитулировали последние войска «оси» в Северной Африке. Для Гитлера «Цитадель» отодвинулась на второй план. 19 мая он заявил на совещании, что на итальянцев нельзя положиться. «Если в Италии произойдет свинство», то есть если Италия капитулирует, он хочет «послать в Италию 3 дивизии СС», поскольку «они лучше понимают фашизм»[74]. При этом имелись в виду три танковые дивизии СС «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер», «Дас Райх» и «Мертвая голова», которые были предусмотрены для использования в качестве основных ударных сил в операции «Цитадель». На следующий день Гитлер вновь подчеркнул свою озабоченность положением дел в Италии и выразил мнение, что там в любой момент может начаться кризис. Тремя днями позднее немецкий военный атташе в Риме представил доклад об итальянской армии, где отмечалось, что итальянцы «везде терпят поражение, поскольку недостаточно вооружены, офицерский корпус слабо подготовлен» и «существует неудовлетворительный уровень внутренней готовности среди итальянских солдат». «Костяк итальянских сухопутных войск уничтожили в Африке, Греции и России. Оставшиеся военно-воздушные силы технически устарели и боеспособны лишь частично. Вооружений для обороны береговой линии явно недостаточно. <..> Успешную оборону против крупного вражеского наступления на Италию можно организовать только при сильной немецкой поддержке»[75].

То, что этот доклад соответствовал действительности, было доказано 11 июня 1943 года, когда итальянская Пантеллериа сдалась без борьбы союзникам. Этот остров, называемый «итальянской Мальтой», позднее стал важным опорным пунктом для высадки союзников в Сицилии. В течение последующих 24 часов к ним в руки перешли и соседние острова Лампедуза и Линоса. «Сдача этого опорного пункта», говорилось в военном журнале немецкого военно-морского руководства об утрате Пантеллерии, «который имел решающее значение для воспрепятствования вражеского судоходства в районе Сицилии, означает тяжелое военное и моральное поражение для дела держав “оси”. <..> Пантеллериа не принесла славы итальянцам и, надеюсь, не станет знаковым событием для их позиции в будущих боях за острова»[76]. Похоже комментировал это и Геббельс в своем дневнике: «Капитуляция Пантеллерии показала, что теория о том, что итальянцы на своей земле будут лучше сражаться, чем в Африке, оказалась несостоятельной. Еще это показало, что, воюя с итальянцами, можно многого добиться, применяя только авиацию, без сухопутного вторжения. Здесь в первый раз получилось так, что одна авиация взяла крепость»[77].

Только в конце июня Гитлер уверился, что положение в Италии за счет перевода туда дивизий с Запада для немцев настолько упрочилось, что даже в случае выхода Италии из войны можно обойтись без отвода сил с Восточного фронта, и что теперь можно провести наступление на востоке. Сроки «Цитадели» тем временем бьши сдвинуты соответствующим образом. Еще 11 мая командование группы армий «Юг» сообщило, что установленный до этого срок — 12 июня теперь рассматривается лишь как самая ранняя возможная дата, а не как окончательный срок начала операции. 1 июня штабы групп армий «Центр» и «Юг» доложили, что операция «Цитадель» может быть проведена не ранее 25 июня. 5 июня Верховное командование Сухопутных сил (ОКХ) определило новый срок начала операции, а именно — 20 июня. При этом было добавлено, что окончательный срок начала операции будет доведен до командующих в течение следующей недели. Но ждать этого решения пришлось дольше. Только 16 июня обе группы армий получили указание ОКХ, что, начиная с 18 июня, можно ожидать получения окончательно утвержденного срока начала операции.

Гитлер при этих периодически повторяющихся задержках начала «Цитадели» исходил не только из необходимости достаточного укрепления сил в районе Средиземного моря и получения новой военной техники для войск Восточного фронта. Он был бы рад, если бы необходимость принятия им решения о начале наступления была бы отменена советским наступлением. Геббельс соответственно записал в своем дневнике 23 мая: «В отношении наступления на Восточном фронте обе стороны придерживаются принципа: “Проходите! Я потом!“ (Буквально: Hannemann, geh Du voran, Du hast die lingsten Stiefel an! — “Ханнеман, иди ты первым, у тебя сапоги длиннее”.) Так говорят, когда предстоит какое-либо неприятное, опасное дело. Выражение восходит к шванку о семи швабах, который известен с начала XVII в. Так как швабы по преданию, не отличались умом и смекалкой, то, испугавшись при виде незнакомого зверя, который оказался впоследствии простым зайцем, шесть швабов говорят седьмому: Hannemann, geh du voran! / Du hast die größten Stiefel an, / Daß dich das Tier nicht beißen kann. (Так что зверь тебя не укусит. — Примеч. ред.). <..> Фюрер намеревается сначала дать напасть большевикам»[78]. 6 июня Геббельс проводил совещание с Гудерианом, о котором сделал запись: «Гудериан счастлив, что Гитлер отказал в проведении операции в мае. Он смотрит на военные операции с точки зрения только танковых войск. Тем не менее, он прав, что каждый месяц задержки — это выигрыш для нас, выигрыш в тысячу танков. Если нам придется еще подождать, это будет означать для нас только преимущества. Фюрер рассказал Гудериану, что он опасается, что, если он будет продолжать затягивать начало наступления, его могут счесть трусом. Гудериану удалось развеять эти опасения»[79].

В это время командующие группами армий и армий на Восточном фронте продолжали настаивать на принятии решения либо о проведении операции «Цитадель» как можно скорее, либо о полном отказе от ее проведения. Снова и снова они ссылались на то, что ожидание играет на руку Красной Армии и что прирост собственных сил вермахта нельзя сравнивать с приростом сил противника. 15 июня Манштейн послал в адрес Цейтцлера телеграмму, в которой сообщил, что чем дольше будет затягиваться начало операции «Цитадель», тем меньше будут шансы на оперативный успех, даже с учетом того, что с тактической точки зрения за счет получения новых танков состояние войск улучшится. Тремя днями позднее руководство группы армий «Юг» представило в адрес ОКХ доклад с оценкой сил противника, из которого следовало, что русские на всем протяжении фронта группы армий «Юг» произвели существенное усиление и создали оперативные группы войск. Можно было предполагать наступление в район Харькова. 18 июня ОКХ представило Гитлеру доклад о положении дел, смыслом которого было предложение отказаться от проведения операции «Цитадель» и вместо этого создать крупные оперативные резервы на Восточном фронте и в Германии.

Однако Гитлер не захотел ждать, пока Красная Армия перехватит инициативу. 18 июня он принял решение о проведении операции «Цитадель». На совещании 24 июня он высказался о том, что впечатление, которое оставила «катастрофа в Тунисе», не может быть заглажено только средствами пропаганды, а должно быть преодолено новыми успехами и делами. На следующий день он определил окончательный срок начала наступления, который был доведен до групп армий в секретном сообщении. В военном дневнике 4-й танковой армии об этом говорилось: «Праздник урожая для “Цитадели“ цветочный запах Карл минус 9. То есть 5 июля утверждено для начала операции “Цитадель“»[80].

«Следует потребовать, чтобы и в конструкции, и в выборе материалов было использовано самое лучшее, что только возможно»[81]. — Споры о качественном превосходстве на поле битвы

«Цитадель» вошла в историю прежде всего как танковая битва. Там использовались новые танки и штурмовые орудия, на которые Гитлер возлагал большие надежды в летнюю кампанию 1943 года. На совещании 18 февраля в ставке Манштейна в Запорожье фюрер заявил: «В начале мая мы будем иметь 98 тяжелых штурмовых орудий, сконструированных Порше. К тому же у нас будет 150 новых “тигров“. Еще будет 200–250 “пантер“. Еще 50 тяжелых самоходных орудий для пехоты на самоходной тяге, еще 100 огнеметных танков и некоторое количество T-IV. Большая часть этого оружия — неуязвимо. Действие этого оружия — недостижимо. При помощи самоходного орудия [от Порше] можно подбить любой вражеский танк с 2000 метров. С таким гигантским количеством современных средств нападения должно получиться снова захватить инициативу»[82].

О каких танках и штурмовых орудиях шла здесь речь? Под 98 штурмовыми орудиями Порше подразумевался «истребитель танков» «Фердинанд», разработанная Фердинандом Порше самоходная платформа, работа над которой началась в конце 1942 года. В неподвижной надстройке прямоугольной формы размещалась 8,8-см пушка с длиной ствола в 6,3 м — на тот момент самая эффективная противотанковая пушка. Она была в состоянии на расстоянии в 2000 метров пробивать броневые листы в 13 см и тем самым с безопасного расстояния поражать любые вражеские танки. Сам «Фердинанд», названный так в честь своего конструктора, имел броневую защиту в 20 см и был почти неуязвимым с дальних дистанций. Однако он весил более 68 тонн и потреблял около 1200 литров бензина на 100 км, что ставило перед войсками серьезные логистические проблемы.

Весной 1943 года был произведен 91 «Фердинанд» (а не 98), из которых 2 в качестве опытных машин были направлены на полигон Куммерсдорф и остались в Германии. 89 «Фердинандов» было отправлено на фронт, из них 45 машин в отдельный тяжелый противотанковый батальон 654 и 44 — в батальон 653. Оба этих подразделения, совместно с ударным танковым дивизионом штурмовых орудий 216, образовали ударный тяжелый полк истребителей танков 656, который во время наступления на Курск был подчинен 9-й армии Моделя. Изначально «Фердинанд» именовался как «штурмовое орудие», но с весны 1943 года его чаще называли «истребителем танков», хотя в документах лета 1943 года встречаются оба наименования. В 1944 году состоялось переименование «Фердинанда» в «Элефанта», что еще более осложнило ситуацию с названиями.

Названный Гитлером второй тип — танк «тигр», в действительности не являлся новым танком, он уже применялся в боях на Восточном фронте с сентября 1942 года и в Северной Африке — с декабря 1942 года. «Тигр», несмотря на часто встречающееся утверждение, не разрабатывался в качестве немецкого ответа на советский танк Т-34. В действительности его разработка как «средства прорыва» была начата еще в 1937 году. После многочисленных переделок первоначального проекта, испытаний и задержек, его серийное производство было начато в августе 1942 года. Когда «тигр» появился в войсках, солдаты сначала испытали разочарование. Они хотели увидеть танк современной формы, со скошенными броневыми листами, по аналогии с внушавшим тогда страх танком Т-34. Наклонные броневые листы повышали устойчивость танка к попаданиям не только потому, что некоторые снаряды отскакивали от такой брони, но и потому, что снаряд, войдя в наклонный броневой лист, должен был преодолевать больший путь для ее пробития. Часто недооценивается и третий аспект: снаряд, попадая на наклонную плоскость брони, не способен сохранить прямую траекторию, под воздействием наклона уводится в сторону, что еще больше увеличивает дистанцию пробития брони. Сильно наклоненная броня при определенных условиях способна обеспечить тройную защиту. То есть наклонная броня толщиной в 3 см способна обеспечить такую же защиту, как и броня в 12 см, установленная вертикально. Или, другими словами, взятыми из «новостного листка для танковых войск» от сентября 1943 года: «В качестве правила можно принять: с одинакового расстояния при угле попадания в 30 градусов может быть пробита только одна треть толщины брони, по сравнению с углом попадания в 90 градусов»[83].

Несмотря на эти знания, «тигр» был сконструирован с использованием в основном вертикальных броневых листов и по форме напоминал ящик. Однако экипажи быстро оценили достоинства новой машины: фронтальная броня имела толщину от 10 до 12 см и выдерживала попадания практически из всех применявшихся летом 1943 года орудий советских танков и противотанковых орудий. Боковые и верхние стороны башни имели бронирование в 8 см и обеспечивали хорошую защиту от советской пушки Ф-34 танка Т-34. В докладе Военного совета бронетанковых и механизированных войск Красной Армии от 4 мая 1943 года говорилось о результатах испытаний по обстрелу захваченного «тигра», что обстрел 82-мм бортовой брони танка T-VI («тигр») из 76-мм орудия танка Т-34 с расстояния в 200 м показал, что бронепробивная сила этих орудий недостаточна, так как при попадании в броневом листе образовались трещины, но броня не была пробита[84]. Пушка Т-34 была в состоянии пробить бортовую броню «тигра» только при использовании специальных подкалиберных снарядов или с очень близкого расстояния при благоприятном угле поражения. В этом же докладе сообщалось, что 8,8-см орудие «тигра» было в состояние пробить самую защищенную броней лобовую часть Т-34 с расстояния 1500 метров. При этом в «тигре» использовалась не длинная 8,8-см пушка, которая была установлена на «Фердинанде», а ее старая версия с длиной ствола в 4,9 метра и круговым расположением боеприпасов. Тем не менее орудие «тигра» летом 1943 года было способно уничтожить любой вражеский танк с дальнего расстояния.

Однако не только прекрасное бронирование и огневая мощь делали «тигр» столь любимым в войсках. Танк был относительно просторным и предоставлял экипажу хорошие условия для ведения боя. Кроме того, «тигр», в отличие от предыдущих моделей танков, был оснащен полуавтоматической коробкой передач и рулевым управлением, что давало механику-водителю возможность управлять рулем, а не обычными рычагами. Отсюда следовало, что водитель мог развернуться на месте, не блокируя полностью одну из гусениц танка. Комфорт в движении был необычно высоким, и тогдашние механики-водители вспоминали, что управлять «тигром» было так же легко, как и обычным грузовиком.

Большие боевые возможности в сочетании с относительно высоким уровнем комфорта экипажа, однако, делали «тигр» очень дорогим в производстве, и вопрос о его массовом выпуске не стоял. Поэтому его использование осуществлялось в основном в составе самостоятельных подразделений сухопутных войск, в так называемых «тяжелых танковых батальонах». Летом 1943 года имелось только 5 таких батальонов, из которых на Восточном фронте было 3. Два из них принимали участие в атаках на Курск, а именно 503-й и 505-й тяжелые танковые батальоны, каждый из которых имел штатную численность в 45 «тигров». 505-й батальон, приданный 9-й армии Моделя, начинал операцию «Цитадель», имея в своем составе только две роты и 31 «тигр». Третья рота с 14 «тиграми» прибыла на фронт только 8 июля, три дня спустя после начала наступления.

503-й тяжелый танковый батальон был придан армейской группе Кемпфа на южном участке. Он поступил полностью укомплектованным, с 45 «тиграми», однако генерал Кемпф приказал переподчинить роты этого дивизиона, по одной каждой из трех танковых дивизий III танкового корпуса. Так, 1-я рота была придана 6-й танковой дивизии, 2-я рота — 19-й танковой дивизии и 3-я рота — 7-й танковой дивизии. Кемпф принял это решение с учетом слабости трех танковых дивизий и нехватки в них современной техники. Он исходил из того, что каждая из трех танковых дивизий в результате будет обладать гораздо большей ударной силой, если в их составе будут находиться «тигры». Помимо этого, по роте «тигров» имели в своем составе и 4 элитные танково-гренадерские дивизии — «Великая Германия» и три дивизии войск СС: «Лейбштандарт Адольф Гитлер», «Дас Райх» и «Мертвая голова», что доводило общее количество танков этого типа до 147 штук. Такое небольшое количество говорит само за себя, ведь ни одна из систем оружия не оказала такого влияния на общую картину Курской битвы, как «тигр». В советских книгах и фильмах, посвященных этой битве, возникают сотни «тигров», большинство из которых уничтожаются советскими войсками. Действительность выглядела несколько иначе: с начала производства в августе 1942 года и до конца июня 1943 года в общей сложности было изготовлено 340 «тигров»; дополнительно, в июле и августе, было произведено соответственно 65 и 60 машин. На всех фронтах за июль и август 1943 года было потеряно только 73 «тигра», а за весь 1943 год — в общей сложности 307 машин. Этот факт подчеркивает высокое качество «тигров», которые использовались во всех «горячих точках» войны, а в наступлении всегда выполняли роль «тарана».

Третьим упомянутым в речи Гитлера 18 февраля 1943 года образцом техники была «пантера». Это был действительно абсолютно новый тип танка, работа над которым началась в качестве ответа на советский танк Т-34 на рубеже 1941–1942 годов. Первоначально танк задумывался как средний танк с массой от 30 до 35 тонн. В процессе разработки постоянно усиливалась броневая защита, в результате чего вес танка достиг 45 тонн. Тем самым он вышел из класса средних танков и попал в класс тяжелых. Его масса была равна тяжелому советскому танку КВ-1 и поступившему на вооружение в 1944 году танку ИС-2, который иногда в немецких источниках именуется как «сверхтяжелый танк», хотя он и весил не больше «пантеры». С тактической точки зрения «пантера» не являлась тяжелым «танком прорыва», а предназначалась для подразделений средних танков; она должна была заменить основной танк вермахта T-IV. С начала производства в январе 1943 года до конца июня 1943 года было изготовлено около 500 «пантер». В июле было произведено еще 190 машин и в августе — еще 120. Из-за возникших технических трудностей их поставка в войска задерживалась. Только за несколько дней до начала операции «Цитадель» первые 200 «пантер» достигли фронта. Они были собраны в 39-й танковый полк, состоявший из 51-го и 52-го батальонов и приданный группе армий «Юг». Еще до начала «Цитадели» две «пантеры» выбыли из строя по причине пожара в двигателе, так что 39-й танковый полк вступил в сражение со 198 «пантерами». После начала боевых действий стало ясно, что личный состав 51-го и 52-го батальонов слишком рано был отправлен на фронт и плохо подготовлен, а техника не прошла полный цикл испытаний. Для «пантер» были характерны многочисленные недоработки, приводившие зачастую их экипажи в отчаяние. Танкисты жаловались в особенности на недоработанные боковые передаточные механизмы, чьей задачей была передача крутящего момента от коробки передач на ведущие колеса. Нарекания вызывали плохие топливные насосы, неудовлетворительное уплотнение топливо- и маслопроводов, ненадежное крепление карбюратора и плохое охлаждение двигателя. «Мы должны на этих инвалидах ехать в атаку с абсолютно очевидным ожидаемым результатом», — писал один из солдат 1-й роты 2-го танкового батальона СС[85]. Это подразделение было укомплектовано «пантерами» первых серий и вступило в бой в конце августа, в последней фазе битвы за Курск. Уже через неделю боевого применения этих танков 40 из 71 «пантеры» нуждались в ремонте.

Многочисленные технические недостатки и слабая подготовка экипажей в решающей степени снизили эффективность 198 «пантер», принявших участие в операции «Цитадель». Гитлер возлагал большие надежды на этот танк, который часто описывается как пример самой удачной конструкции танка Второй мировой войны. Эти надежды в битве под Курском не оправдались. В процентном отношении «пантеры» заняли первое место в потерях немецкой стороны среди всех типов танков. Из 200 «пантер», которые в начале июля прибыли на фронт, до конца месяца как безвозвратные потери было списано 83 танка.

Следующая боевая машина, упомянутая Гитлером, может быть идентифицирована только со второй попытки. Описание «50 тяжелых самоходных пехотных орудий» подходит под САУ «Грилле» — легко бронированную артиллерийскую установку на самоходной платформе, вооруженную хорошо проверенной пушкой 33 с калибром 15 см. Однако это орудие Гитлер не мог иметь в виду: во-первых, к лету 1943 года на фронт было поставлено 100, а не 50 таких орудий, а во-вторых, эта САУ с легкой броней и открытым верхом никак не подходила под определение «неуязвимая». В действительности здесь Гитлер имел в виду другую САУ, а именно «Штурмпанцер» (штурмовой танк), самоходную установку, снабженную хорошо бронированной неподвижной надстройкой, в которой размещалась гаубица калибра 15 см, использовавшая те же боеприпасы, что и тяжелое пехотное орудие 33. В литературе эта машина нередко ошибочно именуется «Гризли (Ворчун)». Это название часто встречается в документах союзников того времени, однако немецкой стороной оно никогда не употреблялось. 60 этих САУ было произведено весной 1943 года. Из них 45 машин находились на Восточном фронте в составе 216-го дивизиона «штурмовых танков». Еще 10 поступили в июле для восполнения потерь. Со своей наклонной лобовой броней в 8—10 см «штурмовой танк» обеспечивал экипажу хорошую защиту. Как указывает название, «штурмовые танки» предназначались для использования совместно с «Фердинандами» в составе 9-й армии в качестве «тарана» для разрушения советских укреплений прямой наводкой. При этом 216-й дивизион «штурмовых танков» образовал III дивизион 656-го отдельного полка тяжелых истребителей танков, который во время операции «Цитадель» был придан XXXI танковому и XXIII армейскому корпусам и оказывал поддержку 292-й пехотной дивизии и 78-й штурмовой дивизии. Из 55 «штурмовых танков», использованных в июле 1943 года на Восточном фронте, в этом месяце было потеряно 17 штук.

Как заявил Гитлер на совещании, весной 1943 года было произведено в общей сложности 100 огнеметных танков. Речь шла о танке Т-III, на котором вместо 5-см пушки был установлен огнемет, имевший дальность поражения в 60 метров. Дивизии, принимавшие участие в «Цитадели», получили только 41 такой танк, 14 из них было в 6-й танковой дивизии, 13 — в 11-й танковой дивизии и 14 — в танково-гренадерской дивизии «Великая Германия». Остальные огнеметные танки были поставлены в дивизии, которые находились за пределами Восточного фронта.

Высказывание Гитлера о том, что в дополнение к новым танкам и штурмовым орудиям «будет добавлено некоторое количество танков T-IV», может ввести в заблуждение. Этот средний танк производился в большом количестве и использовался в боях уже с самого начала Второй мировой войны. В первые военные годы его боевая ценность была существенно увеличена, прежде всего за счет усиления бронирования с изначальных 1,5-см до 5-см лобовой брони и 3-см — бортовой. Его слабым местом довольно долго продолжало оставаться вооружение: до начала 1942 года он вооружался 7,5-см пушкой, имевшей длину ствола только 1,8 метра и потому названной солдатами «огрызок пушки». Ее показатели бронепробиваемости были низкими из-за малой начальной скорости у среза ствола: на расстоянии 100–500 метров она могла пробить только броню в 4–5 см.

Против танка Т-34, с толщиной брони в 4–5 см и сильно наклоненными броневыми листами короткая пушка танка T-IV была бессильна. Напротив, 7,6-см пушка Т-34 пробивала слабую броню T-IV практически с любой дистанции.

Улучшение наступило в 1942 году, когда в серию пошел танк модификации G: на нем в качестве важнейшего изменения была установлена 7,5-см пушка с длиной ствола в 3,2 метра. Одновременно был существенно увеличен боезапас. Тем самым бронепробиваемость увеличилась более чем вдвое: на дистанции 500 метров обычный снаряд пробивал лист танковой брони в 9 см, а на 1000 метров — в 8 см. Теперь танк Т-34 можно было победить. В начале 1943 года толщина лобовой брони Т-IV была увеличена с 5 до 8 см. Однако толщину брони башни в 5 см из-за технических и конструктивных причин не смогли увеличить; так что башня танка Т-IV до самого конца войны оставалась его слабым местом.

В апреле 1943 года танк T-IV еще раз модернизировали, установив новую пушку с длиной ствола в 3,6 метра. Начальная скорость снаряда и бронепробиваемость были несколько увеличены. В это же время на танках Т-III и T-IV, равно как и на штурмовых орудиях, начали применять экраны, стальные пластины большой площади, которые крепились по бокам и закрывали почти весь корпус и башню. Вопреки распространенному мнению, эти листы толщиной от 0,5 до 0,8 см изготавливались не из брони, а из мягкой стали. Тем не менее они увеличивали защищенность и живучесть машин. Поскольку бортовое бронирование танка T-IV имело толщину в 3 см и не могло быть увеличено, как и на башне, без этих экранов танк был уязвим даже от легкого советского противотанкового вооружения, включая противотанковые ружья калибром 1,45 см. Эти ружья летом 1943 года массово применялись Красной Армией. Только три советских фронта, которые должны были защищать Курскую дугу, имели в своем распоряжении 36 000 противотанковых ружей. Они были просты в применении и могли, при благоприятных условиях, пробивать броню толщиной в 5–6 см. Однако пули из этих ружей теряли почти всю свою эффективность при встрече с препятствием до того, как они попадали непосредственно в цель, — и для этого было вполне достаточно относительно тонких стальных листов, закрывавших боковые стороны танка. 14 мая на полигоне Куммерсдорф немцы провели испытания путем обстрела корпуса танка T-IV. При этом было установлено, что экраны защищают не только от противотанковых ружей калибра 1,45 см, но даже и от 7,5 см снарядов.

Войска вначале не испытывали энтузиазма по поводу введения этих экранов. В докладе 20-й танковой дивизии от 27 мая 1943 года можно найти исключительно критические замечания: крепление листов ненадежно, малейшие столкновения приводят к искривлениям креплений. При движении по грязи она набивается между экранами и ходовой частью, создавая дополнительное сопротивление. При сухой погоде экраны приводят к засасыванию поднимаемых пыли и песка в воздуховодные отверстия моторного отсека, засоряя радиатор и снижая эффективность охлаждения двигателя. Кроме того, экраны усложняют доступ к агрегатам при ремонте. К тому же экраны загораживают бойницы для стрельбы из стрелкового оружия, вследствие чего противник получает возможность незаметно подобраться к танку. Сами экраны могут использоваться как короба для закладки противником взрывчатого вещества, да и само экранирование усиливает разрушения при взрыве. При тренировке люк корпуса сорвало даже от ручной гранаты, взрыв разрушил конструкционные материалы. Не в последнюю очередь отмечался вес самих экранов, наличие которого увеличивает нагрузку на шасси и двигатель. «Подводя итог», говорилось в докладе, «на основании до сих пор полученного опыта дивизия полагает, что недостатки превышают преимущества. Дополнительные затраты материалов и трудозатраты не представляются обоснованными»[86].

Мнение войск об экранах изменилось благодаря опыту, полученному в битве за Курск, как это следует из многих докладов. Офицер Генштаба Сухопутных войск, посетивший в августе 1943 года группу армий «Центр», сообщил: «Защитные экраны сначала полностью отвергались войсками и зачастую снимались с танков, однако очень скоро они были признаны чрезвычайно необходимыми и стали снова устанавливаться на машины. Нередко случалось так, что танк получал свыше 100 попаданий в защитные экраны»[87]. Однако продолжала оставаться проблема плохого крепления экранов, которую по сей день помнят ветераны танковых войск. Экраны постоянно срывались, когда танк следовал через кусты или деревья. Некоторые экипажи выходили из этого положения путем приваривания на скорую руку экранов к креплениям корпуса. В результате экраны не падали, однако, когда надо было проходить техническое обслуживание или при перевозках по железной дороге, их было нелегко демонтировать. Солдаты делали это при помощи грубой силы и кувалдами сбивали экраны с креплений.

Улучшенная пушка, усиленная броня и дополнительная защита, обеспеченная экранами, настолько увеличили боеспособность танка T-IV, что он полностью удовлетворял требованиям танкового боя летом 1943 года. В качестве важнейших критериев оценки боеспособности танка до нынешнего дня используются четыре фактора: управляемость, огневая мощь, маневренность и защита/бронирование. В 1941 году по трем пунктам: огневая мощь, маневренность и бронирование, — советский танк Т-34 значительно превосходил немецкий. Только по пункту «управляемость» немецкий танк был впереди. Танку Т-34, очевидно, не хватало пятого члена экипажа для эффективного распределения задач. Командир танка одновременно выполнял и функции наводчика и в течение боя был часто перегружен. К тому же многие советские танки не были оборудованы радиостанциями. Все немецкие тяжелые и средние танки имели экипаж из 5 человек (водитель, радист, наводчик, заряжающий, командир). Все танки были оборудованы рациями и внутренними переговорными устройствами, а также имели оптимальную конструкцию башни. Советские танки не имели сидений в башне, на которых могли работать члены экипажа и которые вращались бы вместе с башней. Командир и заряжающий Т-34 все же имели одно место, закрепленное в башне, однако обычно стояли на полу корпуса, на котором к тому же находились боеприпасы, закрытые неопреновыми матами. Когда заряжающему нужно было достать снаряд, он должен был сначала откатить мат и открыть находящийся под ними ящик с боеприпасами. Кроме того, большинство советских танков в 1943 году не имело командирских башенок, облегчавших наблюдение за полем боя, вместо них применялся перископ, имевший ограниченный угол обзора. Когда в 1942–1943 годах для модификаций G и Н немецкого танка T-IV стали использоваться новые пушки, немецкая машина стала превосходить Т-34 в огневой мощи, к тому же немецкий танк имел лучшую систему наведения на цель. Уступал он советскому Т-34 по пунктам «маневренность» и «бронирование», хотя его живучесть на поле боя благодаря усилению бронирования существенно возросла.

В первой половине 1943 года было произведено в общей сложности 1278 танков T-IV. В распоряжении танковых и танково-гренадерских дивизий, начавших 5 июля операцию «Цитадель», находилось 685 танков T-IV модификаций G и Н. К этому количеству надо добавить еще 50 устаревших модификаций с «огрызками пушек». После появления кумулятивных снарядов в конце 1941 года эти танки вновь получили шанс успешно противостоять танкам Т-34. Кумулятивные снаряды пробивали броню толще 7 см, однако были ненадежными. Необходимо было попадание под удачным углом, чтобы они вообще могли показать свое действие; при попадании в цель под острым углом эти снаряды иногда просто отскакивали, даже не взрываясь. Если снаряд взрывался на броне, его воздействие зависело исключительно от угла попадания. В отчете противотанкового подразделения, которое проводило испытания 7,5-см пушки путем обстрела захваченного Т-34, говорилось: «Снаряд 38 HL/В (кумулятивный) должен достигать одинаковых результатов бронепробиваемости, а именно 75 мм, вне зависимости от дистанции (до 1200 метров). В процессе стрельб это не подтвердилось. Бронепробиваемость снаряда в первую очередь зависит от угла попадания». Соответственно, говорится в отчете далее, войска возлагают «мало надежд» на кумулятивные боеприпасы[88]. Похожие результаты были получены и другим противотанковым подразделением еще 18 мая 1943 года, при проведении стрельб по захваченному танку КВ-1. Тогда было отмечено, что кумулятивные снаряды «крайне неудовлетворительны». «После стрельб, — говорится в отчете, — не может идти речи о доверии к кумулятивным боеприпасам»[89]. Это мнение не ограничивалось только солдатами противотанковых подразделений, но и полностью разделялось экипажами танков и штурмовых орудий. Тем самым любой танк или штурмовое орудие, оснащенные короткоствольными орудиями, летом 1943 года могли использоваться для танковых боев лишь очень условно.

Летом 1943 года немецкие войска помимо танков T-IV в модификациях G и Н, «тигров», «пантер» и тяжелых истребителей танков «Фердинанд» располагали большим количеством современных штурмовых орудий и легких истребителей танков, которые превосходили советские образцы техники по огневой мощи. Особую радость войска испытывали от штурмовых орудий. Речь идет о самоходных установках, созданных на платформе танка Τ-III, на которой вместо обычной поворотной башни с пушкой калибром 5 см была установлена неподвижная надстройка, в которую была вмонтирована эффективная пушка калибром 7,5 см. Эта пушка по своим баллистическим характеристикам была равна орудию, установленному на танках Т-IV в модификациях G и Н. Большим достоинством этих штурмовых орудий была их низкая посадка. В противоположность танкам Т-IV с высотой 2,7 метра и 3-метровым «тиграм» и «пантерам», штурмовое орудие имело высоту лишь 2,2 метра и тем самым его было труднее поразить. Помимо этого, имелось 8-см бронирование, что обеспечивало большую защиту, чем защита танка T-IV. Командир этого орудия помимо командирской башенки имел еще и оптические средства наблюдения, позволявшие значительно улучшить обзор поля боя.

Хотя изначально концепция штурмовых орудий предусматривала их использование для поддержки пехоты, прежде всего против небронированных целей, в течение Второй мировой войны они превратились в одно из важнейших противотанковых средств вермахта. Как следует из служебной записки танкового офицера Генштаба Сухопутных войск от 6 декабря 1943 года, штурмовые орудия вообще являлись самыми эффективными немецкими боевыми машинами: они достигли самого лучшего соотношения между количеством выпущенных образцов, низкими собственными потерями и высокими потерями противника, а также в отношении боеготовности. Они были проще по конструкции и дешевле в производстве по сравнению с танками: стоимость штурмового орудия составляла около 87 000 Рейхсмарок. Танк Т-III стоил около 103 000 рейхсмарок, T-IV — 117 000 рейхсмарок, «пантера» — 130 000 рейхсмарок, а «тигр» — 300 000 рейхсмарок. В первой половине 1943 года было произведено 1230 штурмовых орудий, а в течение всего этого года — более 3000 штук. Подразделения, начавшие 5 июля атаку на Курск, имели в своем распоряжении 432 штурмовых орудия с пушкой калибра 7,5 см. Кроме них, имелось еще 42 штурмовых орудия, на которых вместо 7,5-см пушки была установлена 10,5-см гаубица, а также 4 устаревших образца с укороченными стволами.

В литературе часто недооценивается и пренебрегается при подсчетах сил легкий истребитель танков «Мардер». Он представлял собой 7,5-см орудие или захваченную советскую танковую пушку такого же калибра, установленную на танковое шасси, и использовался в целях повышения мобильности противотанковой обороны. Огневая мощь «Мардера» была равной танку T-IV и штурмовому орудию с удлиненным стволом. Однако «Мардер» имел легкобронированный открытый отсек экипажа и высоту в 2,5 м, являясь, в отличие от обычных штурмовых орудий, легко обнаруживаемой целью. Поэтому его экипажи были вынуждены искать укрытие и часто менять огневую позицию, чтобы не попасть под огонь советских танков. В одном из отчетов противотанкового подразделения 6-й танковой дивизии от февраля 1943 года говорится: «В огневой дуэли между Т-34 и самоходной установкой, на дистанциях соответствующих бронепробивной возможности обоих участников, в каждом случае самоходная установка проигрывала из-за своего слабого бронирования»[90].

По сравнению с обычными противотанковыми орудиями, которые транспортировались при помощи грузовиков или тягачей, самоходная установка имела преимущество, уклоняясь от вражеского обстрела путем быстрой смены огневой позиции. По сообщению фронтового офицера группы армий «Центр» от августа 1943 года, эти легкие истребители танков в войсках очень любили, поскольку, несмотря на их недостатки, они были в состоянии «проводить активную охоту»[91] на вражеские танки. С возимыми противотанковыми орудиями это было невозможно: стандартная немецкая противотанковая пушка 7,5 см РаК 40 в боевом положении весила 1,5 т. Расчет этого орудия был не в состоянии своими силами перемещать столь тяжелые орудия на новые огневые позиции; в боях эти пушки в основном использовались на стационарных позициях. В отчете о боях в районах 9-й армии от 20 августа 1943 года говорится: «Отражение танковых атак противника с помощью буксируемых противотанковых орудий удавалось редко, а при помощи танков, орудий на самоходной платформе и истребителей танков — всегда, даже в случаях, когда число атакующих танков значительно превосходило наши силы. Единственное эффективное средство против танков — это орудия на самоходной платформе, неважно в какой форме, — танки, штурмовые орудия или истребители танков. Стационарные противотанковые пушки, во-первых, поражаются артиллерийским огнем или авиацией противника при подготовке к наступлению, во-вторых, они слишком неподвижны для того, чтобы быть в состоянии достичь решающих успехов»[92].

Кроме новых танков, штурмовых орудий, ударных танков, а также истребителей танков «Фердинанд» и «Мардер», игравших большую роль в Курской битве, немецкие подразделения летом 1943 года получили еще целый ряд новых образцов техники: в их числе — артиллерийские установки на самоходной платформе «Веспен» (Оса) (10,5-см танковая гаубица) и «Хуммельн» (Шмель) (15-см танковая гаубица), а также истребитель танков «Хорниссен» (Шершень), построенный на легкой платформе, с открытым отсеком экипажа и имевшим сверхдлинное 8,8-см орудие. Арсенал новой техники был дополнен «Ладунгстрегером» (Носильщиком) — маленьким транспортным средством на гусеничном ходу, груженным взрывчаткой и использовавшимся для прохода минных полей, подрыва бункеров и укреплений противника. К началу наступления на Курск на вооружение поступили две версии: одна — легкая машина «Голиаф», беспилотная, весом около 400 кг, 1,5 м в длину и 60 см в высоту, на гусеничном ходу, из мягкой стали, выглядевшая как миниатюрная копия английских танков времен Первой мировой войны. Машина могла перевозить 60 или 75 кг взрывчатого вещества. Эти танки прибыли в составе двух экспериментальных танковых рот, которые на участке XXIII армейского корпуса должны были поддерживать атаку 78-й штурмовой дивизии и 383-й пехотной дивизии. Второй, тяжелой версией «Носильщика» был «Специальный тягач B-IV», произведенный фирмой «Боргвард». Он имел 3,7 м длины, 1,2 м высоты и весил 3,6 т, был легкобронирован, перевозил 500 кг взрывчатки и управлялся одним водителем, выводившим этот тягач в исходную позицию. Путь к цели этот аппарат проделывал при помощи дистанционного управления. Взрывчатое вещество сбрасывалось у цели и подрывалось только после того, как аппарат был на безопасном расстоянии. Только в случаях отказа дистанционного управления, или отказа системы сброса груза, или же когда аппарат не был в состоянии покинуть зону поражения по каким-либо иным причинам, допускался его совместный подрыв. 500-килограммовые заряды В IV в Курской битве использовались в основном для проделывания проходов в советских минных полях. Во время проведения операции «Цитадель» в 9-й армии Моделя имелось три роты радиоуправляемых танков, оснащенные 36 тяжелыми тягачами B-IV. 312-я рота радиоуправляемых танков была введена в действие в составе XLVII танкового корпуса и поддерживала «тигры» 505-го батальона тяжелых танков. 313-я и 314-я роты были введены в действие в составе XLI танкового корпуса и должны были прокладывать путь «Фердинандам» и ударным подразделениям, входившим в состав 656-го тяжелого батальона истребителей танков.

Красная Армия могла противопоставить в качественном отношении очень немногое многочисленным новым системам оружия германской армии, поступившим в преддверии Курской битвы. Основной танк Т-34 с 1941 года практически не модернизировался. Его новая модификация Т-34/85, с эффективным орудием калибра 8,5 см и пятым членом экипажа, появилась только в начале 1944 года. Во время битвы за Курск почти две трети всех советских танков были Т-34/76. Вторым по численности типом танков Красной Армии был легкий Т-70. Он весил около 10 т, имел экипаж из 2 человек и был вооружен 4,5-см пушкой, которая могла пробить броню только в 4 см с расстояния 100 м. Тем самым он безнадежно проигрывал всем немецким средним и тяжелым танкам. Кроме Т-34 и Т-70, в распоряжении войск, защищавших Курскую дугу, находилось еще несколько сотен танков других типов, которые по своим боевым возможностям также не дотягивали до новых немецких машин: тяжелый танк КВ-1 обладал мощным бронированием, но был вооружен устаревшей пушкой калибра 7,6 см; легкий танк Т-60 имел 2-см автоматическую пушку в качестве основного вооружения, было также несколько типов, поставленных из США и Великобритании в Советский Союз. Среди них были легкие американские танки М3 «Стюарт», средние американские танки «Грант» и «Ли», а также британские танки типа «Черчилль», «Матильда» и «Валентин» — машины, чьи боевые возможности не оценивались особо высоко ни немцами, ни советскими войсками.

Из самоходных артиллерийских установок летом 1943 года в распоряжении Красной Армии имелось три их типа: СУ-76, СУ-122 и СУ-152. Легкий истребитель танков СУ-76 на платформе танка Т-70 напоминал немецкий «Мардер». Его орудие обладало такими же баллистическими характеристиками, как и пушка танка Т-34, и не было приспособлено для борьбы с немецкими тяжелыми танками и самоходными орудиями. Средняя САУ СУ-122, созданная на платформе Т-34, была вооружена 12,2-см гаубицей, подходившей для борьбы с тяжелыми немецкими танками, однако лишь на небольших расстояниях или при использовании специальных боеприпасов. Согласно докладу наркома танковой промышленности СССР Вячеслава Малышева от 10 апреля 1943 года, 12,2-см гаубица при использовании стандартных боеприпасов не могла пробить бортовую броню «тигра» с расстояние более 400–500 м, а лобовую — более 200–300 м. При этом такие доклады обычно были выполнены в оптимистических тонах, поскольку направлялись непосредственно Сталину. Соответствующие баллистические испытания проводились при самых благоприятных условиях, то есть при оптимальном угле попадания и ни в коей мере не отражали реальность на поле боя.

Единственной советской машиной, способной противостоять немецким тяжелым танкам, была самоходная артиллерийская установка СУ-152 на шасси танка КВ-1, вооруженная 15,2-см гаубицей. Максимально возможная бронепробиваемость этого орудия составляла от 13 до 14 см, однако только на небольших расстояниях и при прямом угле попадания. То есть теоретически она была способна поразить лобовую броню всех немецких танков, за исключением «Фердинанда». На дистанции в 1000 метров при оптимальном угле попадания пробивалась броня толщиной 11–12 см, однако эти показатели значительно снижались при отклонении угла попадания на 30 градусов от прямого угла — это был немецкий стандарт при испытаниях — до уровня в 9—10 см. Тем самым экипажи «тигров» и «пантер» сохраняли шанс в боевых условиях выдержать фронтальное попадание при обстреле из СУ-152, хотя воздействие почти 50-килограммового снаряда калибром 15,2-см в реальности было более разрушительным, чем предполагаемые теоретически его пробивные возможности. В отчете 503-го тяжелого танкового батальона от 10 октября 1943 года говорилось: «Попадания из тяжелых орудий в “игры“ уже с 1500 м вызывало образование глубоких трещин на корпусе и лобовой броне»[93]. Кроме этого, сильный удар при попадании в танк постоянно срывал все возможные крепления в отсеках.

Для экипажей советских САУ дело пахло жаренным, если их обнаруживали немецкие танки, поскольку их 6–7,5-см бронирование пробивалось орудиями «тигров» и «пантер» с любой дистанции. К тому же ввиду большого калибра для советских САУ не применялись унитарные снаряды: боевая часть и заряд хранились отдельно, поэтому боезапас самоходки составлял только 20 выстрелов. Только часть из этих 20 выстрелов предназначалась для борьбы с танками, часть боезапаса была отведена под осколочные снаряды. При производстве выстрела из 15,2-см гаубицы образовывалось большое количества дыма, который не только оказывал сильное воздействие на экипаж, находящийся в плохо вентилируемом боевом отсеке, но и демаскировал местоположение САУ — еще одна причина, по которой экипажи СУ-152 в боях с немецкими танками и артиллерийскими установками должны были попадать в цель с первого выстрела. За время, необходимое для производства второго выстрела, экипаж немецкого танка был способен выпустить несколько снарядов.

Главная проблема для советской стороны летом 1943 года состояла в том, что в ее распоряжении было слишком мало самоходных артиллерийских установок, в том числе и тех, которые вообще были способны противостоять немецким танкам. Части Центрального фронта, которые должны были сдержать натиск 9-й армии Моделя, обладали только 22 СУ-152 и 32 СУ-122. Воронежский фронт, защищавший южную оконечность Курской дуги от 4-й танковой армии Гота и армейской группы Кемпфа имел в своем составе только одно подразделение с 12 СУ-152; к ним нужно добавить еще 24 средних СУ-122. Степной фронт, являвшийся резервом Воронежского фронта, обладал только 72 СУ-122, но не имел ни одной СУ-152. Поэтому основная тяжесть противотанковой обороны легла на плечи обычных буксируемых противотанковых орудий. Большинство из них имело калибр 7,6 см и 4,5 см. Дивизионная пушка ЗИС-З калибром 7,6 см имела аналогичные баллистические характеристики, как и пушка Ф-34, установленная на танках Т-34 и КВ-1, и была не в состоянии пробивать лобовую броню немецких танков. Вторая стандартная советская противотанковая пушка, орудие калибром 4,5-см существовала в двух исполнениях, старая модель 1937 и модель 1942, имевшая более высокие показатели. Однако эти показатели были еще ниже показателей 7,6-см орудия. При проведении испытаний на захваченном «тигре» в апреле 1943 года пушки обоих модификаций пробивали бортовую броню только при использовании специальных подкалиберных боеприпасов, модель 1937 — с расстояния в 200 метров, а модель 1942 — с расстояния 350 метров. Разумеется, и в этом случае испытания проводились при самых благоприятных условиях, то есть при угле попадания в 90 градусов, и не отражали способностей орудий в реальных боевых условиях.

Оружием, представлявшим реальную опасность для тяжелых немецких танков, была 5,7-см противотанковая пушка ЗиС-2. Она была разработана еще в 1940 году, и ее первые экземпляры были поставлены в Красную Армию в 1941 году. Но уже в декабре 1941 года ее производство было прекращено. Предпочтение было отдано пушке ЗиС-З с калибром 7,6-см. Красная Армия предпочла ЗиС-З, поскольку ее снаряды имели большую площадь поражения осколками, по сравнению со снарядами в 5,7 см, а пробивной способности 7,6-см снарядов тогда было вполне достаточно для борьбы с относительно легкими немецкими танками того периода. Когда Красная Армия захватила первый «тигр» и в процессе испытаний выяснилось, что пробивной способности 4,5-см и 7,6-см снарядов недостаточно, появилось решение о возобновлении производства 5,7-см пушки ЗиС-2. С 15 июня 1943 года эта пушка снова стала поступать в войска — слишком поздно для того чтобы сыграть большую роль в сражениях за Курск. Если бы эта пушка была на вооружении частей, оборонявших Курский выступ, в достойных упоминания количествах, потери немцев в танках под Курском были бы значительно выше. Об этом, в частности, говорится в отчете 503-го тяжелого танкового батальона от 10 октября 1943 года, который подчеркивает опасность данных орудий: «Эти пушки своими снарядами со стальным сердечником спокойно пробивают броню башни и верхней части корпуса “тигра“ на расстоянии от 800 до 1000 метров при попадании под тупыми углами»[94]. В этом отчете 5,7-см пушки были описаны как американские, и возможно, здесь речь шла об английских «шестифунтовых пушках», с калибром 5,7-см, которые использовались также и американцами под наименованием Μ1 и в больших количествах поставлялись в Советский Союз. В любом случае эти орудия обладали такими же характеристиками в отношении бронепробиваемости, как и ЗиС-2, так что по большому счету не важно, о каком именно орудии говорилось в этом немецком отчете.

Подразделения Красной Армии в июле 1943 года имели в своем распоряжении очень небольшое количество этих пушек, так что эффективные средства противотанковой обороны были в остром дефиците. Поэтому советские солдаты прибегли к способу, применявшемуся немецкой армией еще при вторжении во Францию в 1940 году при отражении превосходящих сил танковых войск противника: они стали использовать в качестве противотанковых средств свои тяжелые зенитные орудия. Знаменитые немецкие 8,8-см зенитки очень быстро завоевали доверие как эффективное противотанковое средство. Их советские аналоги, 8,5-см зенитные орудия 52-К, все же несколько уступали немецкой зенитке по бронепробиваемости. Военный совет танковых и механизированных войск Красной Армии докладывал 4 мая 1943 года Сталину, что 10-см лобовое бронирование корпуса «тигра», пробивается противотанковыми снарядами 8,5-см зенитного орудия с расстояния в 1000 метров. Как это часто бывало, эта оценка была очень оптимистичной, поскольку пробитие брони толщиной в 10 см достигалось только при строго прямом, под 90 градусов, попадании. При отклонении угла на 30 градусов эти результаты получались на удалении лишь в 100 метров и менее. Тем не менее, вместе со 15,2-см гаубицами зенитные орудия калибром 8,5 см представляли собой самое эффективное средство борьбы с танками для Красной Армии. Но советские войска имели их лишь в очень небольшом количестве.

Как в отношении танков, так и в отношении противотанковых орудий летом 1943 года Красная Армия существенно уступала немцам в качестве. На этом факте основывалась уверенность Гитлера в успехе операции, несмотря на большое количественное превосходство и глубоко эшелонированную систему обороны Красной Армии.

«Необходимо уничтожить кок можно больше вражеских средств нападения»[95]. — Немецкое оперативное планирование операции «Цитадель»

Для обеих сторон период распутицы весной 1943 года предоставил необходимую паузу и время на отдых. Иногда появляющиеся в литературе утверждения о том, что операцию «Цитадель» можно было провести еще в апреле, отражают полное непонимание реальности. Во-первых, погодные условия просто не допускали проведение крупных военных операций, а во-вторых, войска были настолько измотаны после завершения зимней кампании 1942–1943 годов, что были не в состоянии снова идти в наступление. В военном дневнике 9-й армии говорится, что большая часть ударных соединений, и в особенности танковых частей, была «вследствие огромной нагрузки в зимних боях» в апреле 1943 года неспособна к наступлению[96].

Повторяющиеся отсрочки начала «Цитадели» предоставили войскам возможность интенсивно подготовиться к боям на Курской дуге. Три немецкие армии, имевшие в своем составе 33 дивизии (17 пехотных, 5 танково-гренадерских и 11 танковых), должны были принять участие в Курской операции. Кроме них, были еще многочисленные самостоятельные части и соединения, которые не входили в состав дивизий и только в некоторых случаях временно придавались по решению верховного командования отдельным дивизиям в целях усиления. В числе таких подразделений, помимо артиллерии, находился целый ряд танковых, истребительных и самоходных частей.

9-я армия стояла в готовности к наступлению к северу от Курска, в районе Орла. Ею командовал генерал-полковник Модель. 17 из 22 ее дивизий приняли участие в наступлении, из них 9 пехотных дивизий (6, 7, 31, 36, 86, 216, 258, 292, 383-я), одна усиленная пехотная дивизия (78-я штурмовая), одна танковогренадерская дивизия (10) и 6 танковых дивизий (2, 4, 9, 12, 18, 20-я).

К югу от Курска, в районе Белгорода, находились 4-я танковая армия и армейская группа Кемпфа. Последняя была названа по имени ее командира — генерала танковых войск Вернера Кемпфа. Из 9 дивизий армейской группы в наступлении приняли участие 6 дивизий, в том числе 3 пехотные (106, 168,320-я) и 3 танковые (6,7,19-я). Еще одна пехотная дивизия (198-я) через несколько дней после начала операции была переброшена для усиления армейской группы Кемпфа. Эти силы имели задачу прикрыть прорыв 4-й танковой армии на восток и защитить ее фланги от советских контратак.

4-й танковой армией командовал генерал-полковник Германн Гот. Ей досталась важнейшая задача на южном фланге: прорвать в кратчайшие сроки глубокоэшелонированную советскую оборону к югу от Курска, продвинуться на север и соединиться с армией Моделя, для того чтобы замкнуть кольцо вокруг советских войск. Командованию 4-й армии во время проведения операции подчинялись в общей сложности 10 дивизий, из которых 9 принимали участие в сражении. К ним относились самые сильные соединения, которые удалось сформировать немецкой стороне, а именно: 4 танково-гренадерские дивизии: «Великая Германия», «Лейбштандарт Адольф Гитлер», «Дас Райх» и «Мертвая голова». Кроме них, в наступлении на Курск участвовали еще 2 танковые дивизии (3 и 11-я)иЗ пехотные дивизии (167, 255, 332-я) 4-й танковой армии. Бросается в глаза небольшое количество пехотных дивизий. К этому постоянно привлекал внимание Манштейн. Пехотные дивизии были нужны не только для занятия и зачистки захваченных территорий, но также и для защиты флангов танковых соединений. Предупреждения Манштейна не дали эффекта. Гитлер заявил, что недостаток пехоты должен быть замещен мощным танковым ударом.

2-я армия под командованием генерала Вальтера Вайса, стоявшая на фронтальной части Курской дуги, первоначально тоже должна была принимать участие в наступлении. Однако в ее распоряжении находилось только 8 пехотных дивизий и небольшое количество истребителей танков и штурмовых орудий. Она была настолько слаба, что вопрос о ее переходе в наступление в начале операции «Цитадель» даже не стоял. Руководство этой армии должно было задаться вопросом, смогут ли ее подразделения вообще отразить возможную советскую атаку и предотвратить прорыв на запад с последующим соединением с сильными партизанскими отрядами в районе Брянска. Это и стало целью 2-й армии. Было принято решение о том, что 2-я армия сможет начать наступление только после того, как исчезнет указанная опасность и удавшийся прорыв 9-й армии и 4-й танковой армии ослабит фронт перед 2-й армией.

Вследствие недостатка немецких сил отдельные участки фронта армий и корпусов, не принимающих участия в операции «Цитадель», фактически оголялись в пользу атакующих частей, а пополнение их резервами и материальной частью осуществлялось по остаточному принципу. В частности, 2-я армия, защищавшая Орел от советского контрнаступления, передала почти все свои танковые подразделения в распоряжение 9-й армии для участия в операции «Цитадель».

Основное внимание немецкого руководства весной 1943 года было направлено на три ударные армии: 9-ю, 4-ю танковую и на армейскую группу Кемпфа. 1 апреля 1943 года эта группа представила первый проект оперативного плана операции «Цитадель», тогда она была названа операция «К». Хотя армейская группа в то время имела другую структуру и другие задачи по сравнению с конечным оперативным планом «Цитадели», в плане «К» уже содержались основополагающие положения: танковый корпус СС в составе танково-гренадерских дивизий «Лейбштандарт Адольф Гитлер», «Дас Райх» и «Мертвая голова» должен был образовать основной ударный кулак. Целью наступления было окружение и уничтожение советских войск, находящихся внутри Курской дуги, спрямление линии фронта путем ликвидации этой дуги и тем самым сокращение линии фронта на 330 км, что позволяло сэкономить силы и средства. Получаемая в результате проведения операции новая линия фронта должна была проходить по местности, хорошо приспособленной для обороны от советских контратак. Важным также считался захват железнодорожных и автомобильных путей сообщения Белгород — Курск — Орел. И, наконец, устранялись возможности для советского наступления из районов Курска на фланги групп армий «Центр» и «Юг».

8 апреля 9-я армия представила свои предложения по «Цитадели». Они также повторяли основные положения оперативного плана, переданного четырьмя днями позднее группой армий «Центр» в адрес ОКХ. План предусматривал прорыв силами XLVII танкового корпуса (2, 9 и 20-я танковые дивизии), который представлял собой основной ударный кулак, в район восточнее Курска, с последующим занятием города и соединением с наступающими с южного направления частями группы армий «Юг». Командование 9-й армии полагало особенно важным возможно более скорое занятие высот к востоку от Курска, поскольку они являлись ключом ко всем коммуникациям по линии восток — запад. Одного взгляда на карту достаточно, чтобы понять: дорога Льгов — Курск — Щигры единственная, входящая с востока через линию фронта и выходящая на запад. Ее захват серьезно осложнил бы как поступление советских резервов, так и быстрое отступление советских войск при угрозе окружения.

Обе группы армий («Центр» и «Юг») видели в качестве решающего фактора быстрое проведение операции. 25 апреля 1943 года начальник штаба группы армий «Юг» генерал Буссе подчеркивал в своем письме командирам 4-й танковой армии и армейской группы Кемпфа, что при проведении операции «Цитадель» крайне необходимо «прорвать и уничтожить вражеский фронт так быстро, чтобы массы его резервов не смогли прибыть своевременно на этой фазе операции». Далее он писал, что «мы должны посредством быстрого проведения операции заставить противника вводить резервы небольшими партиями и поспешно, для того чтобы мы могли их последовательно уничтожать». Кроме того, скорость была необходима еще и для того, чтобы помешать стоящим внутри Курской дуги советским войскам уклониться от окружения путем отхода на восток. Подобный маневр уклонения был вполне ожидаем при успешном развитии немецкой операции. Буссе отметил, что «русский в последних боях показал, что теперь он не позволяет уничтожать себя в безнадежном положении»[97].

Тремя днями позднее Буссе повторил генерал-фельдмаршалу Вольфраму фон Рихтхофену, чей 4-й воздушный флот должен был поддерживать группу армий «Центр», что главной целью операции «Цитадель» является быстрый прорыв к Курску. В этот же день Буссе заявил начальнику Генштаба Цейтцлеру, что для осуществления запланированного быстрого удара на Курск необходимы дополнительные танковые ресурсы, а именно XXIV танковый корпус с входящими в его состав 23-й танковой дивизией и танково-гренадерской дивизией СС «Викинг». Гитлер хотел обязательно оставить этот корпус в Донецком бассейне, для того чтобы иметь под рукой резерв на случай советского контрнаступления в Донбассе. Буссе возразил, что группа армий «Юг» в любом случае хочет рискнуть привлечь к операции «Цитадель» XXIV танковый корпус. Гитлер не позволил себя уговорить и оставил корпус на месте.

Вследствие постоянно затягивающегося срока начала наступления в 4-й танковой армии все громче раздавались голоса, подвергавшие сомнению оперативный план. На совещании 20 июня 1943 года командование 4-й танковой армии внесло предложение об изменении оперативного плана: армейская группа Кемпфа была охарактеризована как слишком слабая для того, чтобы в одиночку противостоять ожидаемому с востока советскому контрнаступлению во фланг 4-й танковой армии. Поэтому командование 4-й танковой армии планировало после прорыва советских укреплений не двигаться сразу на север к Курску, как это было предусмотрено планом. Вместо этого оба танковых корпуса (танковый корпус СС и XLVII танковый корпус) должны были повернуть на восток для разгрома сосредоточенных там советских сил. И только после уничтожения как можно большего количества советских соединений на своем восточном фланге следовало продолжить движение на север для соединения с 9-й армией. Но и эти намерения не удалось провести в жизнь. В оперативном приказе по проведению операции «Цитадель», изданном 23 июня 1943 года, были подтверждены изначальные планы, по которым группа Кемпф прикрывала восточный фланг 4-й танковой армии, в то время как сама 4-я танковая армия должна была сконцентрироваться на ударе на Курск.

Самое важное изменение при планировании наступления «Цитадель» исходило от генерал-полковника Моделя, командующего 9-й армией. 27 апреля 1943 года своим скептическим докладом он убедил Гитлера отсрочить начало проведения «Цитадели» на несколько недель. Поскольку в течение последующего промежутка времени становилось все более явным, что Красная Армия ответит на немецкое наступление своим собственным наступлением на дугу возле Орла, Модель 11 июня запросил у группы армий «Центр» перегруппировку своей 9-й армии. Он предложил вывести из ее состава некоторые танковые дивизии для образования оперативного резерва. При этом Модель хотел иметь возможность принимать во внимание реальное развитие ситуации с немецкой стороны: Гитлер тогда еще не утвердил окончательный срок начала операции. Поэтому было еще не ясно, будет ли «Цитадель» проводиться в инициативном порядке, или группа армий «Центр» должна будет ожидать советского наступления у Орловской дуги и потом контратаковать, или же, наконец, она будет вынуждена занять глухую оборону.

Группа армий «Центр» и ОКХ приняли предложение Моделя, и через три дня, 14 июня, 9-я армия получила новый скорректированный оперативный план для проведения операции «Цитадель». Вместо 2-й и 9-й танковых дивизий, изначально предполагавшихся для нанесения первого удара, теперь для этих целей предназначалась 6-я пехотная дивизия, а вместо 12-й танковой дивизии наступление на вражескую оборонительную систему теперь возглавляла 31-я пехотная дивизия. И только 20-я танковая дивизия осталась в первой наступающей волне. Оставшиеся танковые дивизии должны были применяться во второй и третьей волнах, для того чтобы, используя успешный тактический прорыв пехоты, провести оперативный прорыв на Курск. 20 июня Модель на совещании заявил: «Прибывшая 31-я пехотная дивизия, которая последние три месяца находилась почти исключительно в стадии формирования, нуждается, как и 6-я пехотная дивизия, в пополнении и интенсивном обучении для выполнения новых задач»[98].

Насколько недостаточными были силы, несмотря на длительный период ожидания, и насколько было запутана система их управления, можно проиллюстрировать на примере 12-й танковой дивизии. 28 июня группа армий «Центр» получила требование Моделя сформировать для использования в первой волне наступления по меньшей мере одну танковую роту и одну роту истребителей танков из состава 12-й танковой дивизии. Эта дивизия, и без того слабая, предназначалась для использования в третьей волне наступления, и до начала ее применения находилась в оперативном резерве, над которым Модель теперь не имел власти.

Ввиду крайней недостаточности сил для успешного проведения операции теперь еще большее значение приобретала хорошая подготовка войск. В 4-й танковой дивизии, самом сильном соединении 9-й армии Моделя, за несколько недель до начала наступления было проведено 12 батальонных и ротных учений. В одном из них Модель принял непосредственное участие, о чем в одном из докладов 4-й танковой армии говорится: «Он (Модель) не упустил возможность оказать большое влияние на процесс подготовки к наступлению, начиная от маскировки обозов и их загрузки, которые проверялись уполномоченным генералом, маскировки войск, качество которой контролировалось с воздуха, до раскраски, использования лопат и униформы танковых гренадеров»[99].

Соединения группы армий «Юг» также проводили интенсивные тренировки. Так, весной 1943 года 240-й полк 106-й пехотной дивизии проводил учения, в которых приняли участие добровольцы и из других подразделений, на которых отрабатывались специальные задачи, в числе прочего отработка прорыва и рукопашной борьбы без оружия. В районе расположения трех танково-гренадерских дивизий войск СС, которые на южном направлении составляли ударный кулак, также были проведены многочисленные тренировки и обучение личного состава. Один из бывших бойцов дивизии «Мертвая голова» писал об этом: «Иногда мы только качали головами по поводу качества обучения и нелепости методов подготовки. Позднее мы убедились, что все это было необходимо на войне»[100].

Однако во многих немецких частях уровень подготовки и обучения в июне и начале июля был недостаточным. Это не в последнюю очередь объяснялось тем, что войска постоянно отвлекались то на борьбу с партизанами, то для строительства оборонительных сооружений. Поскольку и группа армий «Центр», и группа армий «Юг» рассчитывали на контратаку советских частей, строительству оборонительных сооружений придавалось больше значение. Недостаток пригодной рабочей силы вынуждал использовать для этих целей солдат строевых частей, что всегда шло за счет обучения. Немецкому командованию было ясно, на каких именно участках фронта будет проводиться советское контрнаступление: в районе группы армий «Юг» — прежде всего на Донецкий бассейн в направлении на Харьков, в районе группы армий «Центр», в первую очередь — против выступа линии фронта в районе Орла. Командование группы армий «Центр» еще 17 марта 1943 года издало приказ, в котором распорядилось о строительстве оборонительных сооружений для того, чтобы измотать и обескровить противника. В районе дуги у Орла немцы создали большое количество следующих друг за другом оборонительных сооружений. В военном дневнике 9-й армии 21 мая 1943 года была сделана запись о том, что строительство второй линии укреплений должно производиться со всей энергией, поскольку нужно исходить из того, что противник не будет вести исключительно оборонительные операции. Двумя днями позднее в этом же дневнике появилась запись: «Мощная артиллерия противника и его значительные резервы, которые могут быть направлены против немецкого удара, нанесенного в любом направлении, дают основание предполагать, что противник сам приступит к наступлению, для ликвидации выступа фронта в районе Орла»[101]. А уже 12 июня в дневнике было записано, что наступление советских войск в районе Орла можно ожидать в любой момент. Для обеспечения единоначалия командования всеми немецкими войсками, находящимися в дуге в районе Орла, было принято решение, что как только начнется наступательная операция советских войск на этом участке, командование над всеми войсками, включая 2-ю танковую армию, должно будет перейти к генерал-полковнику Моделю. Модель благодаря своему энергичному стилю руководства подходил для этой цели лучше всего. Гитлер возлагал на него большие надежды, что вскоре породило слух, что он является любимым генералом Гитлера.

Некоторые соединения группы армий «Юг» также не могли в желаемом объеме сконцентрироваться на подготовке к наступлению. В отличие от группы армий «Центр» в районе дислокации группы армий «Юг» не было больших партизанских соединений, поэтому крупные операции по борьбе с ними здесь не проводились. При этом войска, точно так же, как и подразделения группы армий «Центр» должны были готовиться к возможному советскому наступлению, поскольку весной 1943 года было еще не ясно, будет ли немецкое наступление проводиться в инициативном порядке, или оно будет осуществляться из эластичной обороны. 10 мая 1943 года командующий 4-й танковой армией издал основополагающий приказ по организации обороны, в котором LII армейский корпус (57, 255 и 332-я пехотные дивизии) и 167-я пехотная дивизия получили задание построить оборонительные сооружения в максимально возможных объемах и на максимально возможную глубину. 167-я пехотная дивизия была единственной пехотной дивизией, приданной LXVIII танковому корпусу и танковым дивизиям СС. Оба корпуса к тому же должны были поделить эту дивизию между собой для наступления на Курск. И вместо подготовки к наступлению эта дивизия должна была заниматься строительными работами.

Дефицит наблюдался не только в обучении, но и в материальном обеспечении. Это касалось прежде всего танковых и танково-гренадерских дивизий. Теоретически каждая танковая дивизия образца 1943 года должна была располагать двумя полками. Это относилось и к четырем дивизиям Ваффен СС. Эти четыре дивизии из-за их реального состава и организационной структуры на самом деле не являлись танковогренадерскими дивизиями и были вследствие этого осенью 1943 года переименованы в танковые дивизии.

По штатной численности каждый танковый полк должен был иметь 96 танков, дивизия в составе двух полков — 192 танка. К ним нужно добавить штабную роту с 8 танками. То есть для танковой дивизии теоретический штатный состав составлял 200 танков. Однако ни одна из танковых дивизий летом 1943 года не имела такой численности. В составе большинства танковых дивизий не имелось по два полка: 8 из 11 танковых дивизий и 2 из 4 танково-гренадерских дивизий вступили в Курскую битву, имея в своем составе лишь один полк. Только 7, 11 и 19-я танковые дивизии, а также танково-гренадерские дивизии «Великая Германия» и «Мертвая голова» были укомплектованы двумя полками. Однако и они не смогли достичь предусмотренной штатной численности в 200 танков. 19-я танковая дивизия, была самой слабой из всех: ее танковый полк имел в своем составе к началу операции «Цитадель» только 87 танков. 11 — я танковая дивизия имела 114 танков, из которых 89 были устаревших конструкций. А отличившаяся в предыдущих боях 7-я танковая дивизия, признанная лучшей танковой дивизией вермахта, начала наступление на Курск со 112 танками, из которых 75 были устаревшей конструкции. Лучше всех была оснащена дивизия «Великая Германия», но и ее танковые полки имели только 135 танков и по количеству также не достигали штатной численности. То же самое относилось и к дивизии СС «Мертвая голова», располагавшей 139 машинами, из которых 80 были устаревшими и не имевшими реальной возможности противостоять советскому танку Т-34.

На бумаге поступления весной 1943 года новой техники в состав групп армий «Центр» и «Юг» выглядят впечатляющими. До первоначально определенного ОКХ срока начала «Цитадели» этим группам армий должно было быть поставлено столько техники, что они на 10 мая 1943 года должны были бы иметь в своем распоряжении более 1000 средних танков и 66 тяжелых «тигров». В действительности эти цифры были даже превышены: на 10 мая обе группы армий имели в общей сложности 1008 средних танков и 87 «тигров», то есть на 29 танков больше, чем планировалось. Однако большая часть средних танков состояла из устаревших T-III, которые все еще производились к тому моменту. Часть танков этого типа войска получили не как новую технику, а после ремонта и восстановления. Группа армий «Юг» 2 мая 1943 года доложила, что в ее состав из предприятий промышленности и ремонтных заводов для участия в операции «Цитадель» поступило 50 танков T-III, 24 танка T-IV и 14 штурмовых орудий. Хотя и Красная Армия летом 1943 года тоже имела много устаревших танков, но ввиду большого количественного перевеса на советской стороне германское командование надеялось только на те танки, которые значительно превосходили советскую технику в качественном отношении.

Не в последнюю очередь из-за постоянного переноса сроков начала операции «Цитадель» было проведено дополнительное оснащение германских войск современной техникой. Рассматривая количество танков, переданных на Восточный фронт в мае и июне 1943 года, можно отметить, что прирост был значительным, однако не столь впечатляющим, если сравнить его с одновременным приростом танков у советских войск. На это обстоятельство, вызывающее крайнее беспокойство, постоянно ссылались командующие групп армий и начальник Генштаба Цейтцлер.

С середины мая до начала июля 1943 года количество немецких танков на Восточном фронте увеличилось на 19 командирских танков, 124 танка Т-III, с 5-см длинными и 7,5-см короткими пушками, 291 танк T-IV, 200 «пантер», 41 «тигр» и 45 «штурмовых танков». Из этих 720 танков 150 были устаревшими и могли лишь ограниченно использоваться для танковой войны, а именно: 19 командирских танков, 124 танка Т-III и 7 из 291 танка T-IV (имеется в виду старая модификация с 7,5-см короткой пушкой). 200 «пантер» еще не прошли полигонные испытания, и в боях выяснилась их техническая «недоведенность». Плюсом к 570 современных танков, поступившим на Восточный фронт, дополнительно было поставлено 179 штурмовых орудий и 415 истребителей танков и самоходных артиллерийских установок. Для всего Восточного фронта с немецкой стороны получается увеличение на 1314 танков, штурмовых орудий и САУ. Для сравнения: только три советских фронта, защищавшие Курскую дугу, за период с середины апреля по начало июля получили 3790 танков и САУ.

Повторяемое многократно Гитлером обещание снабдить войска большим количеством современных танков и штурмовых орудий, что компенсировало бы численное превосходство советской стороны, не могло быть выполнено. Недостаток современных танков приводил к тому, что они неравномерно и неразумно, по мнению войск, распределялись между отдельными подразделениями. В то время как танковый корпус СС и дивизия «Великая Германия», зачастую по прямому указанию Гитлера, весной 1943 года получали самые современные танки, остальные танковые и танково-гренадерские дивизии довольствовались остатками. Командующие группами армий и армиями, а также инспектор бронетанковых войск постоянно настаивали на равномерном распределении танков разных типов среди дивизий. Однако в реальности этого не происходило. К началу июля 1943 года распределение танков по отдельным дивизиям было крайне неравномерным.

Когда в своем приказе о начале наступления от 5 июля 1943 года Гитлер заявил своим солдатам, что они наконец имеют лучшие по сравнению с русскими танки, это должно было восприниматься как дешевая пропаганда солдатами любой танковой дивизии, поскольку в основной своей массе они были оснащены устаревшими образцами. В докладе, подготовленном одним офицером ОКХ, посетившим группу армий «Центр» в августе 1943 года, можно прочитать: «По радио и в газетах много говорится об огромных количествах самого современного вооружения — однако солдаты видят, что их устаревшая техника не заменяется»[102].

Но и перед солдатами Красной Армии стояла большая проблема: многие их танки и САУ превосходили большую часть техники вермахта, однако новое поколение немецких танков и штурмовых орудий понизило в классе советские танки и противотанковые средства. Как и в предыдущих сражениях, Красная Армия должна была рассчитывать на численное превосходство и на мощные оборонительные сооружения, превратившие Курскую дугу к началу июля в настоящую крепость.

«Главной задачей обучения является подготовка пехоты, артиллерии, танковых подразделений и саперов к борьбе с немецкими танками»[103]. — Советские приготовления к битве за Курск

Весной и летом 1943 года Курская дуга играла решающую роль не только в немецких оперативных планах. Советский Генштаб очень быстро осознал возможности, предоставляемые растянутой линией фронта в районе Курска, для оперативного планирования. Отсюда можно было проводить наступательные операции во фланг и тыл группы армий «Центр» в районе Орла, равно как и операции против группы армий «Юг» у Белгорода и Харькова. Одновременно Ставка, высший орган руководства Красной Армией, уже с марта полагала, что немцы выберут именно Курский выступ для проведения наступательной операции весной 1943 года. Поэтому Ставка приняла решение, что оба фронта, находящиеся в Курской дуге (Центральный и Воронежский фронты) должны перейти к обороне и соорудить глубокоэшелонированную систему укреплений. Каждый из этих фронтов представлял собой эквивалент немецкой группы армий. Кроме того, было решено сформировать целый резервный фронт, получивший 13 апреля наименование Степного военного округа, а 9 июля переименованный в Степной фронт. Это должно было помочь не только отразить немецкое наступление, но и главным образом организовать собственное наступление из района Курска.

27 марта 1943 года Воронежский фронт получил приказ о строительстве двух оборонительных линий, которые должны были быть готовы к 15 апреля. К работам привлекалось большое количество местного населения. 31 марта последовал приказ о строительстве третьей тыловой линии обороны и ее занятии войсками. Сталин и генерал Ватутин, командующий Воронежским фронтом, высказывали сомнения в целесообразности ожидания немецкого наступления. Они выступали за то, чтобы как можно скорее начать собственное наступление, чтобы опередить немцев и разгромить их силы в районах Белгорода и Харькова. Маршал Георгий Жуков, заместитель главнокомандующего Красной Армией, выступал против этого плана, как и начальник советского Генерального штаба маршал Александр Василевский. 8 апреля Жуков представил доклад, в котором выразил мнение о том, что немцы планируют наступление с целью взять в «клещи» Курск. Он предложил дождаться немецкого наступления в обороне, измотать его войска на Курской дуге и, наконец, со свежими резервами начать собственное большое наступление. Двумя днями позднее штаб Центрального фронта, которым командовал генерал Константин Рокоссовский, в обзоре положения также сделал вывод о том, что немцы собираются атаковать на Курской дуге, но не ранее второй половины мая. Из доклада об обстановке, подготовленного штабом Воронежского фронта 12 апреля, следовало, что и командование этого фронта распознало намерения немцев охватить клещами Курск. Но Воронежский фронт ожидал немецкое наступление раньше, чем Центральный фронт, — в начале мая.

В этот же день, 12 апреля 1943 года, Жуков и Василевский встретились со Сталиным и смогли его убедить, что запланированное собственное наступление должно начинаться не как превентивное, а только после отражения немецкого наступления на Курской дуге. Жуков был убежден, что Курская операция немцев является только вступлением к дальнейшим немецким наступательным операциям с конечной целью взятия Москвы. Одновременно он был уверен, что впервые с начала Великой Отечественной войны советские войска смогут отразить летнее наступление немцев. Строительство трех линий оборонительных сооружений в районе Курской дуги должно было продолжаться со всей энергией. Здесь речь шла о так называемом армейском оборонительном поясе, уходившем на глубину до 40 км от линии фронта. После завершения строительства эта зона должна была быть полностью очищена от гражданского населения. В дополнение к трем армейским оборонительным линиям советское руководство распорядилось о строительстве еще трех так называемых фронтовых оборонительных линий. Четыре из шести оборонительных поясов были заняты войсками еще до начала сражения, а именно три армейские линии и первая фронтовая линия. На Центральном фронте это означало, что на участке 13-й советской армии, на котором ожидался главный немецкий удар, территория на глубину в 30 км была занята советскими войсками. А на Воронежском фронте оборонительные сооружения были заняты войсками на глубину даже до 60 км. Здесь немецкое наступление ожидалось на более широком участке фронта. Цели немецкого наступления здесь, в отличие от Центрального фронта, были не так ясны, и у немцев было больше пространства для изменения места наступления. Поэтому Воронежский фронт подстраховался более глубокой обороной.

Если Гитлер и Модель в конце апреля были крайне озабочены аэрофотоснимками советских оборонительных сооружений глубиной в 20 км, как бы они отреагировали, если бы узнали, насколько сильно Красная Армия укрепила Курскую дугу? В общей сложности советские сооружения достигали глубины до 110 км. К тому же на хорде Курской дуги, за последним поясом обороны, с 16 мая находился резервный фронт, Степной военный округ, то есть еще одна линия обороны. На участке Воронежского фронта в период с 1 апреля по 1 июля 1943 года было прорыто в общей сложности 4240 км траншей, сооружено около 500 км противотанковых заграждений и установлено 600 000 мин. На Центральном фронте — около 5000 км траншей и 400 000 мин. Особенно сильно был заминирован первый оборонительный пояс, так называемая армейская главная оборонительная линия. На этой линии на участке Воронежского фронта на 1 км было установлено 2043 мины, а на участке Центрального фронта — ИЗО мин. Кроме этого, первый оборонительный пояс был занят в общей сложности 37 стрелковыми дивизиями. Штатная численность советской стрелковой дивизии составляла тогда 9354 человека, штатная численность гвардейской дивизии — 10 585 человек. Реальная численность, как правило, была несколько ниже и в среднем составляла около 8000 солдат. Каждая из дивизий имела свой участок обороны в среднем 14 км в ширину, на наиболее важных участках — до 12 км, на менее важных — до 25 км.

Дивизии, занимавшие первую линию обороны, защищали территорию от 5 до 6 км в глубину. Каждая дивизия имела в своем распоряжении в среднем 66 км траншей и соединительных окопов, а на особо ответственных участках находилось до четырех последовательных линий окопов. Первая линия окопов была оборудована пулеметами и противотанковым вооружением, в то время как тяжелое пехотное вооружение в основной своей массе располагалось на второй линии. Не только перед первой линией окопов, но и между окопами находились заграждения из колючей проволоки, минные поля и противотанковые препятствия. Кроме этого, как и на главном оборонительном поясе, так и на втором армейском оборонительном поясе, были оборудованы многочисленные укрепленные пункты для борьбы с танками. Каждый такой пункт представлял собой роту или батальон, вооруженный противотанковыми ружьями, саперное подразделение с запасами взрывчатки, противотанковую батарею с 4–6 орудиями и 2–3 танка или САУ. Некоторые такие пункты были более оснащенными и имели от 8 до 10 противотанковых орудий. Только на главном поясе обороны Воронежского фронта было оборудовано почти 100 таких противотанковых укрепленных пунктов. Немцы обнаружили эти пункты с воздуха и выработали соответствующие рекомендации по борьбе с ними: «С многочисленными опорными пунктами, различаемыми на аэрофотоснимках (врытые в землю танки, тяжелые зенитные орудия, пехотные укрепления) необходимо бороться следующим образом: а) воздушная атака «Штуками». Быстрое использование замешательства противника, сразу после последней бомбы атака гренадеров при огневой поддержке “тигров“; б) сосредоточенный огонь артиллерии по опорному пункту. Разрушение опорного пункта огнем артиллерии и танков “тигр“. Атака пехотой. После пехоты — танковый удар. Для успешного и быстрого уничтожения опорного пункта необходимо упреждающее применение артиллерии до ввода в действие танково-гренадерских частей, поэтому в любой момент времени крайне важно иметь как можно больше батарей, готовых к бою»[104].

Второй советский армейский оборонительный пояс пролегал на расстоянии 10–15 км за главным оборонительным поясом; на отдельных участках это расстояние составляло 20–25 км. На главных участках, там, где ожидалось немецкое наступление, второй пояс был оборудован так же мощно, как и главный, хотя здесь было уложено меньшее количество мин. Кроме того, второй пояс был не так плотно занят войсками. Плотность огня, то есть количество оружия на 1 км фронта, была ненамного меньше, чем на главном оборонительном поясе. Для усиления второго пояса были привлечены отдельные танковые полки и бригады, которые были подчинены армиям. Штатная численность таких самостоятельных танковых подразделений составляла для полка 39 танков, а для бригады — 65 танков.

Третий армейский оборонительный пояс проходил на расстоянии 20–25 км от главного оборонительного пояса. На отдельных участках он был отдален от главного пояса на 35–45 км, а от второго пояса — на 10–23 км. Он был занят войсками только на главных оперативных направлениях. Там находилась большая часть фронтовых резервов. И эти резервы были впечатляющими. В распоряжение каждого из фронтов была своя собственная танковая армия для обеспечения контрнаступления: у Центрального фронта — 2-я танковая армия с 450 танками, у Воронежского фронта — 1-я танковая армия с 645 танками. К ним нужно добавить для каждого фронта большое количество резервных танковых подразделений, которые не входили в состав армий, такие как 9-й и 19-й танковые корпуса для Центрального фронта, 2-й и 5-й гвардейские танковые корпуса для Воронежского фронта. Каждый из этих корпусов имел в своем составе около 200 танков. Помимо танков, в резерве находились различные артиллерийские, минометные и противотанковые подразделения.

На участке Воронежского фронта в районе третьей оборонительной линии река Псёл служила хорошим естественным препятствием. На Центральном фронте важную роль играла возвышенность в районе Ольховатки. Оттуда местность в сторону Курска шла под уклон. Понимая значение этой возвышенности, Красная Армия укрепила ее особенно сильно.

За тремя армейскими оборонительными поясами находились еще три укрепленные фронтовые линии. Они формировали пояс шириной от 40 до 75 км. Первые две из них обоими фронтами были сооружены вокруг Курска. Третий расположился вдоль реки Тим, поскольку советское руководство предполагало, что в случае, если немцам удастся взять Курск, то они продолжат атаку из Курской дуги на восток. Это, кстати сказать, не соответствовало немецким планам. Вокруг Курска было построено большое количество оборонительных сооружений, так что атакующим немцам, чтобы дойти до этого города, было необходимо прорвать шесть линий обороны.

Ставка предполагала, что самые мощные немецкие ударные части находятся в 9-й армии Модели, следовательно, самые тяжелые бои ожидались на участке Центрального фронта. Поэтому в 13-й армии, лежавшей на пути предполагаемого главного удара 9-й армии Моделя, были сконцентрированы крупные силы. 13-я армия под командованием генерал-лейтенанта Николая Пухова в начале июля имела 114 000 бойцов. Без учета фронтовых резервов она располагала 2930 орудиями и минометами, 105 ракетными установками и 270 танками и САУ. При этом армия Пухова обороняла участок шириной лишь 32 км.

Западнее 13-й армии, также в районе предполагаемой атаки армии Моделя, находилась 70-я армия под командованием генерал-лейтенанта Ивана Галанина. На начало июля 1943 года в ее составе было 96 000 солдат, 1660 орудий и минометов и 125 танков. Еще две армии Центрального фронта, 60-я и 65-я, находились на вершине Курской дуги, так же как и 38-я армия, входившая в Воронежский фронт. На этих участках особенно ясно можно проиллюстрировать неравенство сил советской и немецкой сторон. 2-я немецкая армия, стоявшая западнее Курской дуги и вначале даже предназначавшаяся для участия в атаке в рамках операции «Цитадель»·, имела в своем составе около 130 000 солдат и 940 орудий и минометов. У нее вообще не было танков, только 39 истребителей танков «Мардер» и 31 штурмовое орудие. Три советские армии, противостоявшие 2-й немецкой армии, имели в своем составе 256 000 солдат и свыше 4410 орудий и минометов, а также 340 танков и САУ.

На Воронежском фронте ширина полосы обороны составляла в среднем 10 км на дивизию. Главный немецкий удар ожидался на участках 6-й и 7-й гвардейских армий; здесь ширина обороны фронта составляла только 5 км на дивизию. 6-я гвардейская армия возглавлялась генерал-лейтенантом Иваном Чистяковым и на начало июля имела в своем составе 79 900 человек. В армию Чистякова входили 1770 орудий и минометов, а также 155 танков и САУ. 7-я гвардейская армия генерал-лейтенанта Михаила Шумилова была укомплектована 76.800 солдатами, 1620 орудиями и 250 танками и САУ. Кроме этого, в качестве резерва имелась не только 1-я танковая армия, но также и 69-я армия генерал-лейтенанта Василия Крючёнкина. Ее состав — 52 000 солдат и 890 орудий и минометов. Под немецкий удар также попадала и 40-я армия генерал-лейтенанта Кирилла Москаленко, западный сосед 6-й гвардейской армии. 40-я армия располагала 77 000 солдатами, 1640 орудиями и 240 танками.

Как Центральный, так и Воронежский фронты имели в своем распоряжении шесть общевойсковых армий. Кроме этого, каждый фронт имел собственную воздушную армию: Центральный фронт — 16-ю воздушную армию с 1150 самолетами и Воронежский фронт — 2-ю воздушную армию с 1030 машинами. На первой фазе битвы за Курск также привлекалась 17-я воздушная армия Юго-Западного фронта. У нее в наличии имелось 750 самолетов. Кроме них, в битве принимали участие другие советские воздушные соединения, например дальняя авиация, со своими 320 самолетами, действовавшими независимо от воздушных армий, а также самолеты войск ПВО Курска, более 210 машин.

В качестве «стратегического резерва» у Красной Армии для Курской битвы имелся Степной военный округ под командованием генерал-полковника Ивана Конева. Коневу подчинялись 6 общевойсковых армий, одна танковая и одна воздушная армия. Общая численность подразделений составляла 573 200 человек, 8510 орудий и минометов, 1640 танков и САУ, а также 520 самолетов.

Советские планы предусматривали вначале остановить немецкое наступление против Центрального и Воронежского фронтов на оборонительных поясах и при этом измотать и ослабить германские наступающие части. Прежде всего в ходе обороны было необходимо уничтожить как можно больше немецких танковых частей. Советские солдаты проявляли большое уважение к немецким «тиграм» и «Фердинандам». В январе 1943 года Красной Армии удалось захватить неповрежденным один «тигр» и получить возможность провести всевозможные испытания этого типа танка. О «Фердинанде» первые сведения советской стороне удалось получить лишь в апреле 1943 года от разведывательных служб. Поэтому при тренировках особый акцент делался на обучении красноармейцев методам борьбы с новыми тяжелыми немецкими танками и штурмовыми орудиями. Были разработаны плакаты, показывающие слабые места немецких танков, расчетам противотанковых орудий и противотанковых ружей было рекомендовано целиться в смотровые щели немецких танков или в их командирские башенки. Последние были не особо защищены и при прямом попадании нередко отваливались, создавая угрозу для командира танка быть убитым или тяжело раненным. В отчетном докладе германского 503-го тяжелого танкового батальона, имевшего на вооружении «тигры», говорится: «Часто встречались сквозные поражения и тяжелые повреждения командирской башенки. <..> Русские рекомендации по борьбе с “тиграми“ распространились с удивляющей быстротой и упорно соблюдались врагом при использовании любых типов оружия»[105]. Только летом 1943 года на «тиграх» и «пантерах» были введены командирские башенки обтекаемой формы, способные отражать снаряды, а при прямых попаданиях они теперь не отваливались от башни.

Особенно эффективным противотанковым средством оказались танковые окопы. Их подготовили для того, чтобы советский танк в случае необходимости мог быстро его занять при действиях в обороне. Эти окопы были настолько глубоки, что на поверхности оказывалась только танковая башня с пушкой. Окапывание танков оказалось эффективным с двух точек зрения: первое — танковая башня представляла собой малую по площади цель, в которую было трудно попасть, и второе — закопанные танки осложняли целеуказание для немецких командиров и наводчиков, поскольку замаскированную танковую башню на большом расстоянии было сложно отличить от противотанкового орудия.

Существенную роль при обороне от немецкой танковой атаки сыграли мины, уложенные в огромных количествах. При этом советские саперы зачастую выкапывали немецкие плоские мины и с их помощью создавали новые минные поля. Возможно, это являлось ответом на вопрос, почему в немецких докладах часто можно найти жалобы на то, что войска попали на собственное минное поле, нигде не обозначенное и неизвестное.

Основу советской обороны составляли не траншеи, минные поля или танки, а артиллерия. Этот род войск был гордостью Красной Армии, и советские вооруженные силы обладали не только выдающимися орудиями, но и имели их в большом количестве. Воронежский фронт сконцентрировал на участке предполагаемого главного немецкого наступления 40 орудий на 1 км фронта; на Центральном фронте концентрация достигала даже 70 орудий на 1 км. Однако и для советской артиллерии слабым местом было недостаточное обучение личного состава на стадии подготовки к Курской битве.

Следует упомянуть также советских партизан, действовавших в основном в тылу группы армий «Центр». В начале июля штаб вермахта подготовил доклад о «Ситуации с бандитами» для периода с апреля по июнь 1943 года. В нем констатировалось, что партизанская активность на всем восточном пространстве вновь усилилась. Увеличение активности партизанского движения штаб связывал с ухудшением продовольственного снабжения гражданского населения оккупированных областей, поскольку в первую очередь даже небольшое количество продовольствия использовалось для снабжения немцев для ведения войны. Вторым фактором, серьезно ухудшавшим настроение советского населения, был массовый вывозы людей в Германию на работы. В этой обстановке все больше советских граждан изъявляли желание примкнуть к партизанам. Весной 1943 года партизаны путем массовых подрывов железнодорожных путей пытались помешать продвижению немецких эшелонов, чтобы создать препятствия для проведения операции «Цитадель». Только в июне 1943 года было зафиксировано 1092 случая нападения на эшелоны, железнодорожные пути и мосты. При этом, согласно докладу, были повреждены 409 локомотивов и 54 железнодорожных моста. В соответствии с советскими планами партизаны должны были играть важную роль во время Курской битвы путем создания трудностей в поступлении немецкого снабжения и в перемещениях немецких войск.

После отражения немецкого наступления на Курск и нанесения больших потерь войскам противника Красная Армия планировала начать свое большое контрнаступление. Севернее Курска, напротив фронтовой дуги у Орла, советские Центральный, Западный и Брянский фронты должны были приступить к наступлению. Эта запланированная операция получила кодовое наименование «Кутузов», по имени знаменитого русского фельдмаршала времен наполеоновских войн. Операция «Кутузов» была направлена на уничтожение дуги у Орла, после чего советские войска должны были продвигаться дальше на запад.

Южнее Курска части Воронежского фронта, Степного военного округа и Юго-Западного фронта получили задание после завершения оборонительной фазы приступить к осуществлению операции «Полководец Румянцев». Эта операция, получившая имя одного из русских фельдмаршалов XVIII века, имела своей первой целью повторный захват Харькова. В дальнейшем советские войска должны были продвигаться дальше на юго-запад и выйти на Днепр. Советское руководство надеялось, что Красной Армии до осени 1943 года удастся освободить большую часть территорий, которые по пакту Гитлера — Сталина с 1939 года стали принадлежать Советскому Союзу.

Но вначале требовалось выдержать немецкое наступление на Курск и нанести немецким войскам ощутимые потери на оборонительном этапе. Отсрочки немецкого наступления вызывали у советской стороны все большую нервозность. К середине мая Воронежский фронт достиг значительного материального потенциала: тогда у него уже было в распоряжении по сравнению с положением на 1 июля — три четверти танков и девять десятых солдат. Генерал Ватутин, командующий Воронежским фронтом, тогда еще раз предложил не ожидать немецкого удара, а превентивно атаковать немцев. Здесь мог сыграть свою роль тот фактор, что в конце апреля командующие Центральным и Воронежским фронтами доложили в Ставку о том, что задачи по подготовке к оборонительной фазе полностью выполнены. В действительности до середины мая был готов только первый армейский оборонительный пояс, а все остальные еще находились в процессе строительства. В начале июня была установлена лишь половина из запланированных мин. Собственное наступление казалось Ватутину меньшим риском по сравнению с отражением немецкой атаки на неподготовленных оборонительных позициях. Тем самым Ватутин оставил Сталину дверь открытой. Ведь и сам диктатор постоянно высказывался за скорейшее начало собственного наступления. Но и сейчас, как и в середине апреля, маршалу Жукову удалось снова убедить Сталина, что гораздо лучше отразить немецкое наступление, нанести потери немецким подразделениям и затем провести контратаку против сильно ослабленного противника. Жукова поддержали генерал-полковник Алексей Антонов, начальник главного оперативного управления советского Генштаба, а также генерал Рокоссовский, командующий Центральным фронтом. Возражения Рокоссовского против превентивного наступления были обоснованы тем, что его фронт в середине мая имел меньше половины танков по сравнению с началом июля. Однако у него уже были в наличии три четверти орудий и минометов и другого вооружения, необходимого для обороны.

За последующие семь недель советские фронты получили достаточно времени для дальнейшего пополнения и завершения строительства оборонительных сооружений. Кроме этого, советское командование постоянно получало новости о немецких приготовлениях и достаточно хорошо могло оценить приблизительный срок начала немецкого наступления. 2 июля 1943 года Сталин выслал извещение командующим Центральным и Воронежским фронтами о том, что начало немецкого наступления ожидается между 3 и 6 июля 1943 года. Тремя днями позднее, 5 июля, началась операция «Цитадель» и Курская битва.

«Как следует из многих источников, противник давно ожидает немецкое наступление в направлении Курска»[106]. — Разведка и шпионаж перед операцией «Цитадель»

Откуда советское руководство с самого начала получило информацию о намерениях немцев атаковать Курскую дугу? Об этом в литературе о Курской битве начиная с 60-х годов имеется много предположений. Пауль Карл Шмидт, тогдашний пресс-секретарь рейхсминистра иностранных дел Иоахима фон Риббентропа, развернул широкую дискуссию на эту тему, когда он в 1966 году под псевдонимом Пауля Карелла издал свой бестселлер «Выжженная земля». В этой книге он утверждал, что немецкий шпион Рудольф Роеслер снабжал из Швейцарии советское руководство первоклассной информацией о подготовке к операции «Цитадель». Источником Роеслера являлся высокопоставленный офицер с кодовым именем «Вертер», входивший в ближайший круг Гитлера. Шмидт не захотел выдавать имя этого «Вертера», и на тему, кто бы это мог быть, развернулись широкие дискуссии. Рихард Геллен, начальник отделения иностранных сухопутных армий Генштаба, а позднее начальник службы разведки ФРГ, заявил в 1971 году в своих мемуарах, что секретарь фюрера Мартин Борман был «выдающимся информатором и советчиком для Советов» и после войны под другим именем продолжал жить в Советском Союзе[107]. В действительности Борман не пережил закат Третьего рейха: при попытке выхода из охваченного боями Берлина он был либо убит 2 мая 1945 года, или же совершил самоубийство. Его останки были обнаружены в 1972 году при производстве дорожных работ.

Уже в то время появились серьезные сомнения в правдивости истории про супершпиона, который в значительной мере способствовал провалу операции «Цитадель». Журналист и военный историк Вильгельм фон Шрамм в опубликованной в 1967 году книге «Предательство во Второй мировой войне» писал, что сообщения «Вертера» для советского руководства не имели той важности, которую им приписывают. В этом же году Шрамма поддержал его коллега и эксперт по секретным службам Герт Буххайт, справедливо отметивший, что Курская дуга предлагала такие очевидные предпосылки для проведения наступательной операции, что выдача секретов оперативного планирования была особенно и не нужна. При этом Буххайт ссылался на сообщение иностранной службы ОКХ от 26 марта 1943 года. В нем говорилось, что японский военный атташе в Хельсинки от своего агента в Москве узнал, что Красная Армия подтягивает имеющиеся наличные резервы «на угрожаемый нашим (то есть немецким) наступлением, участок фронта за Курском и Донцом»[108].

Британское военное министерство 29 марта 1943 года получило сборник докладов о перехваченных немецких радиопереговорах за период с 18 по 26 марта 1943 года, из которых следовало, что немцы концентрируют в районе Харькова боевые самолеты. Британская разведка предположила два возможных сценария развития событий: или вермахт намеревается начать наступление от Харькова после завершения периода распутицы — а именно, приблизительно в последние недели апреля. Или немцы опасаются советского наступления в этом районе. Польский писатель-реконструктор Януш Пикалкевич сконструировал из этого и еще одного сообщения секретной службы целую сенсацию в своей книге «Операция Цитадель» Он утверждал, что британское военное министерство 22 марта 1943 года получило бесспорные доказательства о подготовке немцев к летнему наступлению на Курской дуге. Благодаря расшифровке переговоров летчиков люфтваффе удалось получить картину не только расположения немецких танковых дивизий в центральной части Восточного фронта и передислокации немецкого 4-го воздушного флота, но и узнать, что начало немецкого наступления запланировано на конец апреля. «Это важная информация», как пишет Пекалкевич далее, «была немедленно передана в Москву»[109].

Однако содержали ли расшифрованные переговоры действительно важную информацию? Нет, поскольку во втором документе, на который ссылается Пекалкевич, говорится: «из двух [немецких] сообщений о дислокации танков от 16 марта следует, что возможно пять или шесть танковых дивизий группы армий “Центр“ сосредоточены во 2-й танковой армии в районе Орла, а кроме них в группе армий “Центр“ в наличии осталось только две танковые дивизии. Можно предположить, что на этом участке немцы либо уже начали масштабное наступление или только собираются его начать, возможно с целью срезать выступ русского фронта между Орлом и Харьковым. При этом имеются сведения, что эти танковые дивизии имеют только 15-процентное оснащение в танках, однако это не точно»"[110]. То есть эти документы содержали информацию, которую Красная Армия могла получить самостоятельно, используя собственную воздушную и наземную разведку, а также радиоперехваты. Даже если англичане действительно передали эту информацию Советам, она не имела для них решающего значения.

Действительно, Курский выступ фронта предлагал для обеих сторон такие очевидные возможности для проведения наступления, что о какой-либо оперативной внезапности попросту не могло быть и речи. Немецкое руководство это полностью осознавало. Уже в конце марта 1943 года Отдел иностранных армий «Восток» разведал расположение советских опорных пунктов в районе Курск — Купянск. 25 апреля от Верховного командования в группу армий «Юг» поступила оценка сил противника для операции «Цитадель». В ней содержалось положение о том, что необходимо рассчитывать на полную готовность противника к обороне и на его контратаки. В районе группы армий «Центр» немцы в это же время зарегистрировали поступления артиллерии, ракетных установок и новых частей на участке советской 13-й армии к северу от Курска. Командование 9-й армии сочло подтвержденным свое предположение о том, что «противник здесь ожидает немецкое наступление и соответственно усиливается»[111].

Разумеется, нельзя исключить, что относительно точная картина, которую имела советская сторона о немецком наступлении на Курск, могла быть дополнена путем получения расшифровок немецких радиосообщений из Великобритании или агентурными сведениями из Швейцарии. Британцы вполне могли расшифровать закодированные немецкие радиопередачи и телеграммы и переправлять полученную информацию в обобщенном виде Сталину. Однако Советы имели гораздо лучшие возможности получать доклады по немецким сообщениям. Джон Кернкросс, один из британских дешифровщиков, работавший в секретном центре Блетчли-Парк, являлся советским шпионом, передававшим бесцензурные расшифровки непосредственно в Москву. Хотя сейчас очень трудно оценить значимость, которую действительно имели эти доклады для советского руководства. Также сложно понять и ценность информации, поставляемой Советам, шпионской сетью в Швейцарии. Хотя в целом шпионы работали настолько эффективно, что даже вызывали уважение у немцев. Геббельс записал в своем дневнике 7 апреля 1943 года: «Английские шпионы мастерски работают в Швейцарии, мы могли бы взять с них пример. Наш адмирал Канарис по сравнению с английскими шпионскими центрами действует как дилетант»[112].

Более важным, чем заграничные агенты, было советское слежение за эфиром, благодаря которому Красная Армия могла получать важную информацию о немецких намерениях. Также и советские шпионы, действовавшие в немецком тылу, добывали важные сведения. Это было хорошо известно немцам и войскам и постоянно напоминало о бдительности. Так, отделу 1с (контрразведка) танково-гренадерской дивизии СС «Дас Райх» 31 мая 1943 года стало известно, что за последние недели из дивизии сбежало 76 «хильфсвилиге» (добровольные помощники). «В этой связи», говорится в докладе, «необходимо отметить, что иностранные агенты часто внедряются под видом “хильфсвилиге“»[113]. Несмотря на это, немецкие войска на Востоке не хотели, да и не могли отказаться от услуг этих советских добровольных помощников, тем более что многие из них были вполне надежными и оказывали ценную помощь немцам.

Через неделю отдел 1с дивизии «Дас Райх» вновь призвал войска к бдительности: «Произошедшие в последнее время инциденты позволяют сделать вывод, что в расположении дивизии находятся ненадежные русские элементы, состоящие в связи с Советами и использующие любую возможность для шпионажа и саботажа»[114]. То, что шпиономания и недоверие к советскому гражданскому населению имели под собой основания, показывает протокол допроса пленного солдата 72-й гвардейской стрелковой дивизии от 6 июля 1943 года. Красноармеец рассказал, что советская сторона располагает информацией о противостоящих его дивизии 320-й и 160-й немецких пехотных дивизиях, вплоть до полкового уровня. По его словам, «в качестве источников информации выступали гражданские лица»[115], и это подтверждается советскими источниками. Советским информаторам играла на руку беспечность немцев. Один из захваченных советских агентов при допросе 1 августа 1943 года рассказывал, что немцы при проведении личного досмотра и обыска действовали крайне небрежно и поверхностно, так что многим шпионам удавалось уничтожать компрометирующие материалы и избавляться от оружия, даже когда немецкие солдаты находились вблизи.

Небрежность немецких солдат проявлялась не только к шпионам, но и в отношении маскировки и хранения тайны. В военном дневнике 4-й танковой армии имеется запись от 2 мая 1943 года: «Несмотря на имеющийся запрет, в дневное время продолжает наблюдаться интенсивное движение колонн по дорогам севернее Харькова»[116]. 4 июня 1943 года советским солдатам удалось во время тактической атаки на участке 258-й пехотной дивизии захватить «список кодовых наименований с открытыми и зашифрованными позывными всех частей дивизии», и, как говорится в военном дневнике 9-й армии, «в отношении виновных дело будет передано в военный трибунал»[117]. Еще через десять дней командование 4-й танковой армии направило циркуляр в адрес танковых дивизий СС, в котором говорилось: «Участились случаи, когда офицеры танковых подразделений в черной униформе производят разведку в местностях, предусмотренных планом “Цитадель“ для атаки, при этом по отношению к войскам противника не соблюдаются режимные мероприятия. Еще раз довожу до сведения, что все разведывательные и рекогносцировочные мероприятия должны проводиться с максимальным соблюдением маскировки»[118]. Советские источники подтверждают, что подобная неосторожная рекогносцировка, проводимая офицерами танковых подразделений СС, тщательно регистрировалась наблюдателями Красной Армии.

2 июля 1943 года офицер, ведущий военный дневник 292-й пехотной дивизии, сделал запись: «Путем прослушивания эфира установлено, что противник тщательно, насколько это возможно, наблюдает за нашими перемещениями, поэтому необходимо быть еще более осторожными, чем прежде. Несмотря на это, допускаются одиночные ошибки, вопреки приказу, подразделения 2-го дивизиона артиллерийского полка 292-й дивизии в дневное время открыто перемещались, в результате чего навлекли на себя вражеский огонь, корректируемый наблюдателями, и понесли потери»[119]. Подобные неосторожные передвижения немецких войск Красная Армия могла фиксировать не только путем наблюдения с земли, но и средствами воздушной разведки. В начале июля отдел 1с армейского корпуса «Кемпф» перехватил вражеские радиопереговоры, из которых следовало, что советские разведывательные самолеты зафиксировали оживленное перемещение военной техники по дорогам в направлении Белгорода, и советская сторона совершенно справедливо ожидала немецкое наступление в этом районе.

Командующий XLVI танковым корпусом генерал Ганс Цорн, во время инспекционной поездки по подчиненным дивизиям отметил, что «войска в районах сосредоточения ведут себя полностью, как в мирное время. Он приказал срочно телеграфировать приказ дивизиям о немедленном принятии мер по надлежащей маскировке»[120]. Но тот факт, что за день до начала операции «Цитадель» главнокомандующий группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал фон Клюге посетил 18-ю танковую и 292-ю пехотную дивизии, не мог быть сохранен в тайне, поскольку Красная Армия имела достаточно информаторов среди гражданского населения, чтобы немедленно получить эти сведения.

Еще одним источником информации для советского руководства были партизаны, наблюдавшие за фактическими перемещениями немецких войск, и тем самым могли предоставлять ценные сведения о наступательных намерениях немцев. Совместно с партизанами действовала и агентурная сеть, заброшенная в немецкий тыл авиацией со специальными заданиями. Немцы часто были поражены, насколько слаженно взаимодействовали агенты и партизаны и насколько хорошо они были оснащены. Так, например, 1 июля 1943 года 4-я танковая дивизия выделила специальную разведывательную группу для ликвидации партизанской или агентурной группы, о местонахождении которой сообщил санитарный взвод 31-й пехотной дивизии. В военном дневнике 4-й дивизии об этом имеется следующая запись: «После прочесывания лесов к северо-востоку от Ленинского были обнаружены четверо бандитов с автоматами и оружием, оснащенным глушителями, среди них одна женщина. После отчаянного сопротивления ответным огнем трое уничтожены и один взят в плен. По найденному парашюту и по показаниям пленного установлено, что бандитская группа была заброшена с воздуха»[121].

Важную информацию Красная Армия собирала также с помощью разведывательных рейдов и небольших наступательных операций. 30 апреля 1943 года советский батальон при поддержке танков атаковал высоту, которую защищали части 78-й штурмовой дивизии. При этом советским солдатам не только удалось захватить тактически выгодную возвышенность, но и взять в плен несколько немецких солдат. При этом, как записано в военном дневнике 9-й армии, «советская сторона получила доказательство того, что немецкий фронт усилен за счет частей из свежей, особенно сильной дивизии»[122]. Спустя пять дней советской разведывательной группе удалось ликвидировать одну пулеметную точку 332-й пехотной дивизии и взять в плен двух человек.

Командование 9-й армии 25 мая 1943 года издало приказ, о занятии постов и точек в темное время суток только в составе групп и всегда с вооружением. Несмотря на это и в последующие недели русским удавалось снова брать пленных, дававших ценные сведения. В одном из отчетов 17-го гренадерского полка 31-й пехотной дивизии по поводу операции «Цитадель» говорилось: «Наше наступление для Красной Армии не явилось сюрпризом ни в отношении времени, ни в отношении места, противник явно ожидал наступление. Место наступления было известно, поскольку дивизия много раз в течение нескольких недель до начала операции “Цитадель“ выдвигалась на одно и то же место для прорыва обороны. Точное начало наступления было выдано плененным унтер-офицером 62-го гренадерского полка 7-й пехотной дивизии. Поэтому атака 17-го гренадерского полка в начале операции происходила против полностью готового противника, и сплошного заградительного огня артиллерии и залповых систем»[123].

Часто советской стороне не приходилось прилагать больших усилий для получения важной информации о предстоящем немецком наступлении. Снова и снова перебежчики предоставляли сведения такого рода. Не только русские и украинские «хильфсвиллиге» весной и летом 1943 года перебегали на другую сторону фронта. Проблемой для вермахта становились и «фольксдойче» (этнические немцы, ранее жившие вне Германии). Все меньше из них было готово рисковать своей жизнью за Гитлера и Третий рейх. Офицер, ведущий военный дневник командования 9-й армии, 17 июня 1943 года сделал следующую запись: «В 78-й штурмовой дивизии произошел неприятный и немыслимый инцидент. В эти дни к противнику перебежали 6 немцев, из них 4 фольксдойче. <..> Отзыв около 150 фольксдойче с фронта становится неотложной необходимостью»[124]. Утром 4 июля, за день до начала операции «Цитадель», дезертировали два словенских солдата из 18-го гренадерского полка 6-й пехотной дивизии. Этим же вечером в дневнике дивизии появилась запись: «Поздним вечером на нашем участке началась трансляция русской пропаганды по громкоговорителю. В ней были названы номера полков и дивизии и указано на предстоящее наступление. Вина за это лежит на двух перебежавших солдатах (они прибыли несколько дней назад в составе пополнения). Каждый сознательный солдат испытывает глубочайшее презрение к их ужасному поступку»[125].

Также солдаты из Эльзаса и Лотарингии постепенно стали считаться ненадежными. Офицер Генштаба 7-й пехотной дивизии сообщил 10 июля 1943 года, что о призванных из Эльзаса и Лотарингии солдатах «поступают в высшей степени негативные сведения»[126]. Генерал Йоханнес Фриснер, командир XXIII армейского корпуса, 11 июля 1943 года даже рекомендовал командиру 216-й пехотной дивизии пригрозить расстрелом прибывшим в составе пополнения эльзасцам при попытке пересечения линии боестолкновения — «с объяснением, что для противника любое движение должно оставаться скрытым»[127].

То, что перебежчики могли давать противнику ценные сведения о летнем немецком наступлении, объяснялось не в последнюю очередь тем, что операция «Цитадель» с весны 1943 года все больше становилась «секретом Полишинеля». Из многочисленных сообщений немецких солдат следует, что не только на самом фронте, но и в тылу, и в самой Германии ходили бесчисленные слухи. Даже сама дата начала операции в итоге перестала быть тайной — подразделения 4-й танковой армии начали «предварительное» наступление уже 4 июля, для того чтобы занять более выгодные позиции для предстоящего на следующий день начала операции «Цитадель».

Унтер-офицер Гюнтер Йостен, командир 51-й эскадрильи, записал у себя в дневнике 4 июля: «Завтра начнется шум на Юге, а мы должны сидеть в Брянске»[128].

«Мы опять существенно недооценили боевую мощь и потенциал вооружения Советов»[129]. — Соотношение сил на вечер перед битвой

В литературе, посвященной битве за Курск, постоянно повторяется мысль, что с самого начала операция «Цитадель» была бесперспективной, поскольку немецкая сторона начала наступление с силами, значительно уступающими количественно силам противника. По этому поводу высказывался немецкий военный историк Карл-Гейнц Фризер в своей книге «Штурм лавины»[130]. Если говорить просто о численном превосходстве, это был не первый случай, когда вермахт на Восточном фронте, несмотря на численное превосходство противника, добивался значительных успехов, — вспомним, например, о начале войны против Советского Союза 22 июня 1941 года: тогда в распоряжении Красной Армии по сравнению с вермахтом было по меньшей мере в 2 раза больше самолетов и в 3 раза больше танков.

Однако во многих отношениях положение в 1943 году существенно изменилось. На третий год Великой Отечественной войны Красная Армия уже была гораздо лучше организована, чем в 1941 году, и набрала большой боевой опыт в сражениях против вермахта. Решающее значение имело то, что обе стороны имели абсолютно ясное представление о том, где будет находиться место главного сражения лета 1943 года. Немецкая сторона уже не планировала искусными оперативными маневрами прорваться глубоко в тыл противника и, захватив обширные территории, достичь удаленных от линии фронта целей, таких как советские индустриальные центры или нефтяные месторождения. Речь шла всего лишь о попытке окружить как можно больше сил противника в рамках проведения ограниченной операции. Противник при этом не должен был отвлекаться на обманные маневры или иметь возможность уклониться от удара, напротив, он должен был собрать свои войска в таком месте, где немецкая сторона могла бы их наилучшим образом уничтожить. Старший лейтенант Хельмут Вендтландт, ответственный в тот период за ведение военного дневника командования 9-й армии, 12 июня 1943 года сделал следующую запись: «С учетом все еще имеющегося неоспоримого превосходства немецкого командования, наземных войск и люфтваффе имеются все возможности для нанесения врагу уничтожающих ударов — и это есть главное на этой стадии войны. Противник должен быть решительно повержен в своих жизненных силах, захват территории становится, напротив, второстепенной задачей»[131]. Если бы Вендтландт и штаб 9-й армии только знали, в какую крепость превратила советская сторона Курскую дугу и какие силы и резервы имелись у Красной Армии, его оптимизм пошатнулся бы очень сильно.

Самым выгодным выглядело для немецких войск положение с танками и штурмовыми орудиями — хотя сегодня тяжело реконструировать даже приблизительно точные цифры. С немецкой стороны, несмотря на утраты во время войны, имеется достаточно статистических данных того времени. Но и они по большей части неполные, поскольку войска почти никогда не докладывали высшему командования обо всех имеющихся в наличии танках. Это можно показать на примере танковогренадерской дивизии СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер»: 1 июля технический отдел дивизии «Лейбштандарт» подготовил обзор всех имеющихся в наличии бронированных машин. Из отчета следовало, что дивизия до сих пор имеет три полностью устаревших легких танка Т-I. Эти танки использовались в качестве машин обеспечения подразделения истребителей танков. Однако ни в статистических отчетах 4-й армии, ни даже в документах ОКХлетом 1943 годатанкТ-I больше не встречается. Такая же ситуация и по захваченным танкам противника: согласно высказываниям Вильгельма Роэса, служившего в штабе 2-го полка «Лейбштандарта», летом 1943 года дивизия имела в своем распоряжении некоторое количество трофейных танков Т-34. И только единственный документ того времени, а именно рапорт тылового подразделения «Лейбштандарта» о состоянии парка машин от 30 июня 1943 года, приводит цифру их наличия в количестве трех штук. Кроме этого, командир танкового полка «Лейбштандарта» использовал в качестве командирского один танкТ-IV. Эти командирские танки летом 1943 года официально еще не существовали, они стали производиться только с марта 1944 года. Под танком командира полка здесь подразумевался обычный танк T-IV, переделанный войсками по своей инициативе и своими силами для нужд управления.

Еще одна трудность при проведении сравнения сил сторон вызвана тем, что почти все представления о количестве танков, использовавшиеся до этого в литературе, являются фальшивыми. Это объясняется не только тем, что многие историки недостаточно критично использовали и без того недостоверные данные, но и тем, что в дальнейшем из-за их неправильной интерпретации соотношение сил было еще больше искажено. Так, при подсчете соотношения сил исключались командирские танки, а также штабные танки полков и батальонов. Действительно, в первые годы войны эти машины были вооружены только пулеметами, а некоторые из них муляжами пушек и тем самым были не приспособлены для борьбы с танками. Но уже с лета 1942 года эти танки полностью устаревших моделей постепенно заменялись на командирские танки с нормальным вооружением. Это было необходимо, поскольку многие командиры вели свои подразделения в первой линии и постоянно встречались с атакующими советскими танками Т-34, против которых они должны были обороняться. Во время проведения «Цитадели» имелось много сведений об обстрелах командирскими танками советских Т-34. В действительности летом 1943 года большинство командирских немецких танков, которые находились в войсках к тому времени, были вооружены нормальным образом. Танков с имитаторами пушек осталось очень мало. Поэтому командирские танки при подсчетах не должны просто так игнорироваться.

Еще большей ошибкой было бы рассматривать штурмовые орудия в качестве «бронированной артиллерии» и исключать из подсчетов, как это делали некоторые авторы. В действительности солдаты подразделений штурмовых орудий принадлежали не к артиллерии, а к танковым войскам. Штурмовые орудия летом 1943 года применялись не как артиллерия, а в качестве атакующей техники для подавления огневых точек противника прямой наводкой. Кроме того, они и в статистике ОКХ проходили по строке «танки», а не как самоходные орудия.

Легкие немецкие танки также часто упускались в подсчете соотношения сил. В частях, участвовавших в атаке на Курск, было в общей сложности 76 легких танков T-II и T-38(t). Часто приводимый аргумент о том, что танки Т-II были слабо вооружены и поэтому не могли участвовать в танковых боях, является ошибочным. Эти танки были оснащены 2-см пушкой и в 1943 году еще использовались в качестве дозорноразведывательных машин, а также в качестве штабных танков. Но, несмотря на это, они частично принимали участие в боях на передовой линии фронта и несли потери. К примеру, 7-я танковая дивизия во время проведения операции «Цитадель» списала 3 танка Т-II как безвозвратные потери, два из них были подбиты бронебойными снарядами и один подорвался на мине. К тому же этот танк имел на советской стороне свой аналог, советский легкий танк Т-60, который в подсчетах соотношения сил в литературе учитывался постоянно. Т-60 также был вооружен 2-см пушкой и также использовался в разведывательных подразделениях. Части Воронежского фронта имели на вооружении на начало июля 1943 года 60 таких танков, а на Центральном фронте их было даже больше. Учитывая легкие танки на советской стороне, просто нельзя игнорировать легкие танки на немецкой стороне.

То же справедливо и для легких истребителей танков типа «Мардер». На Курской дуге на немецкой стороне в июле 1943 года в боевой готовности их было 350 штук; еще 80 находились в пути из Германии или на ремонтных предприятиях. На советской стороне у них также был аналог — СУ-76. Они были сравнимы по своим техническим и тактическим характеристикам с «Мардером», что сознавали и немцы. В тогдашних немецких инструкциях Су-76 описывался как «7,62-см противотанковое самоходное орудие на шасси танка Т-70»[132]. Его боевые возможности были высоко оценены немцами, и трофейные истребители танков СУ-76 постоянно использовались фронтовыми частями вермахта. Только в одном марте 1944 года 752-й батальон истребителей танков ввел в свой состав дополнительно 6 СУ-76, захваченных у противника. При этом, если самоходные установки СУ-76 можно найти во всех подсчетах соотношения сил, напрасно будет искать там «Мардеры», не говоря уже о трофейных СУ-76. А ведь эти самоходные установки имели очень важное значение и не только благодаря их большому количеству, которым обладали наступающие подразделения вермахта, но также и той роли, которую они сыграли в сражении. Например, 12 июля у Прохоровки части 25-й советской танковой бригады были полностью разбиты подразделением «Мардеров» дивизии «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер». Поэтому при подсчетах «Мардеры» никак не могут быть исключены, тем более когда их советские аналоги СУ-76 в этих подсчетах неизменно присутствуют.

Лучше всего ситуацию о количестве немецких танков и САУ летом 1943 года на Восточном фронте можно реконструировать, опираясь на доклады подразделений в ОКХ, которые составлялись каждые 10 дней. Таблицы в этих докладах содержат детальную информацию о количестве танков и САУ каждого типа, находящихся в войсках. Также приведены данные о количестве боеспособной техники, техники в ремонте и техники, находящейся в пути. Хотя и эти данные нельзя считать полностью достоверными. Во-первых, только немногие подразделения докладывали о количестве имеющихся у них трофейных танков, которые соответственно не попадали в сводную отчетность. Во-вторых, в самой сводной отчетности также были неточности как по причине ошибок в отчетности подразделений, так и по причине ошибок, внесенных при переносе данных. Например, в соответствии со сводным отчетом ОКХ, по состоянию на 13 июля 1943 года в наличии имелось 89 тяжелых самоходных установок «Фердинанд» в составе 653-го и 654-го батальонов истребителей танков. В том числе 45 штук в 653-м батальоне и 44 штуки в 654-м батальоне. Еще один «Фердинанд» находился в пути и был предназначен для 654-го батальона. Приведенные данные содержат в себе сразу две ошибки: первая — 654-й батальон в действительности имел 45 «Фердинандов», а 653-й — только 44, то есть наоборот. Вторая — 90-й «Фердинанд», находившийся якобы в пути, на фронт так и не попал. Из этого же сводного отчета следовало, что 4-я танковая дивизия перед началом операции «Цитадель» имела в общей сложности 26 истребителей танков «Мардер». Однако из имеющихся докладов дивизии получается, что в наличии было только 25 «Мардеров». Наконец, можно привести пример еще одной ошибки по 18-й танковой дивизии: согласно сводному отчету ОКХ по состоянию на 11 июля 1943 года в составе дивизии числилось в общей сложности 10 танков T-III с короткоствольными пушками и ни одного — с длинноствольной. По документам дивизии, все было наоборот: все танки Т-Ш перед началом «Цитадели» были оснащены длинноствольными орудиями.

Вследствие этого реальный, с точностью до одного танка, состав сил установить не будет возможно никогда, поскольку даже детализированные документы неполны и содержат много ошибок. Тем не менее сводные отчеты ОКХ и приложенные к ним документы показывают, что общее количество немецких танков и самоходных орудий к началу Курской битвы в литературе до настоящего момента хронически занижалось. В общей сложности в документах генерал-квартирмейстеров по четырем немецким армиям на Курской дуге в июле 1943 года были приведены следующие данные о наличии: около 1980 танков, 570 штурмовых орудий и гаубиц на самоходных платформах, 570 истребителей танков и 260 артиллерийских самоходных установок, то есть всего почти 3400 танков и САУ. Из них около 3150 находились в частях, принявших участие в наступлении на Курск. В начале июля некоторые из них находились в ремонте или в пути из Германии. В полной боевой готовности во всех четырех армиях находились около 1700 танков, 510 штурмовых орудий и гаубиц, 470 истребителей танков и 160 самоходных артиллерийских установок. В общей сложности — около 2840 машин, из них 2650 в атакующих подразделениях.

Реконструировать количество танков и САУ с советской стороны на начало июля 1943 года представляется еще более сложной задачей. Хотя имеются многочисленные источники, но советские документы настолько ненадежны, что вряд ли можно найти хотя бы два документа с полностью совпадающими данными. Достойные доверия цифры можно получить из доклада, подготовленного 19 июля 1943 года полковником Дмитрием Заевым, заместителем начальника штаба танковых и механизированных войск Красной Армии. В соответствии с этим докладом в наличии у Центрального фронта на начало июля находилось 1666 танков, у Воронежского фронта — 1826 танков. Оба фронта дополнительно получили до середины июля еще 328 танков как «усиление из Центра»[133]. Однако этот доклад не содержал данных ни по имеющимся САУ, ни по танкам, находившимся в распоряжении Степного фронта, части которого также принимали участие в Курской битве. Исходя из информации, взятой из литературы, Степной фронт обладал на начало июля 1943 года 1513 танками. У трех фронтов, по данным из литературы, кроме этого в наличии имелось 259 самоходных артиллерийских установок. Для трех советских фронтов, таким образом, суммарное количество бронетехники составляло около 5600 танков и САУ, противостоящие в июле 1943 года 3400 немецким танкам, штурмовым орудиям и САУ на Курской дуге.

В первой фазе Курской битвы с обеих сторон принимали участие не все имевшиеся танки: с немецкой стороны 2-я армия долго оставалась на месте, также не приняли участие в сражении из состава 9-й армии XX армейский корпус, а из армейской группы Кемпф — XLII армейский корпус. С советской стороны не все части Степного фронта были введены в действие. Представление о том, сколько танков Красной Армии приняло участие в великой танковой битве за Курск, можно получить из еще одного доклада полковника Заева: по состоянию на 23 июля 1943 года, до середины июля 1943 года в боях приняли участие 4400 советских танков. К этому числу нужно добавить еще 328 танков, полученных Центральным и Воронежским фронтами для усиления. Однако доклад Заева не содержит данных о самоходных артиллерийских установках и о трофейных танках противника, которые Красная Армия использовала против их бывших владельцев. Если все эти составляющие добавить, то получается, что советская сторона в первой фазе Курской битвы ввела в бой около 5000 танков и САУ.

С немецкой стороны к 2650 боеготовым танкам и САУ, имевшимся на начало июля, необходимо добавить некоторое количество машин, полученных войсками из ремонта или дополнительно поступивших из Германии. Общее количество введенных в бой немецких танков и САУ при проведении операции «Цитадель» можно очень приблизительно оценить в 2900 машин.

Соотношение сил по личному составу, самолетам и артиллерии было еще более неблагоприятным для немцев. В соответствии с различными данными, имеющимися в литературе, 780 000 германским военнослужащим, собранным на Курской дуге, противостояло 1,9 миллиона красноармейцев, а против 1800 немецких самолетов в первой фазе битвы Красная Армия ввела в бой более 3600 машин. Наиболее драматичной картина советского превосходства была в артиллерии: против имевшихся у немцев 7400 орудий и минометов у советской стороны было 31400, что дает превосходство более чем в 4 раза. Но при работе с цифрами по живой силе, самолетам и артиллерии необходимо помнить, что здесь ситуация с источниками во многом еще более проблематична, чем ситуация с танками. Соответственно эти цифры должны приводиться с известной оговоркой.

Танки, штурмовые орудия и САУ, имевшиеся в распоряжении вермахта и войск СС у Курска, были сконцентрированы в относительно большом количестве. Однако цена такого массивного сосредоточения оказалась высокой, поскольку на всех остальных участках Восточного фронта количество бронетехники было сильно сокращено.

За это пришлось поплатиться прежде всего во второй фазе Курской битвы, когда советские Брянский и Западный фронты начали контрнаступление в районе Орла. В распоряжении этих двух фронтов имелось 3260 танков и САУ. Немногие танковые подразделения, подчиненные 2-й армии, защищавшие выступ фронта в районе Орла, имели только 550 танков и САУ, включая и те, которые находились в пути. Несколько лучшим для немцев было соотношение в Донецком бассейне, где 17 июля Красная Армия перешла в наступление. Соединения Южного и Юго-Западного фронтов имели почти 2000 танков и САУ; а немецкая 1-я танковая армия и 6-я армия, защищавшие Донецкий бассейн, — 560 танков и штурмовых орудий, включая все резервы. Если бы, как того хотел Манштейн, 23-я танковая дивизия и танково-гренадерская дивизия «Викинг» были бы введены в бой в рамках операции «Цитадель», то для обороны Донецкого бассейна осталось бы лишь около 410 танков и САУ — на этот риск Гитлер не захотел пойти. Отдел «Иностранные армии — Восток» 3 июля сделало прогноз о том, что Красная Армия вскоре после начала немецкого наступления «Цитадель» приступит к масштабному наступлению против 6-й армии и 1-й танковой армии, чтобы захватить Донецкий бассейн. Единственным шансом преодолеть ожидаемый кризис на слабо подготовленных участках Восточного фронта, остававшихся у немцев, была быстрая победа под Курском. После завершения операции «Цитадель» высвобождающиеся силы могли быть использованы для контратак на других участках Восточного фронта. Было нужно, как верил Манштейн, просто сохранять хладнокровие и быть готовым к коротким ответным ударам. Решающая битва, как он подчеркнул 16 июля 1943 года перед Цейтцлером, будет дана под Курском.