Курск 1943: Величайшая битва Второй мировой войны

«В том, что положение серьезно и что войска на пределе, сегодня не приходится сомневаться»[248]. — Результаты Курской битвы и потери обеих сторон

Курская битва закончилась для немецкой стороны поражением. Ни одна из целей, поставленных немецким командованием на лето 1943 года, не была достигнута. Во-первых, во время операции «Цитадель» немецкие войска должны были в течение нескольких дней прорвать советскую оборонительную систему и окружить советские войска в районе Курска. Это не удалось. Во-вторых, с ликвидацией Курской дуги должно было быть достигнуто существенное сокращение протяженности фронта, что позволило бы немцам высвободить часть войск для резерва. И эта цель не была достигнута. В-третьих, победа под Курском, согласно Гитлеру, должна была послужить маяком для союзников и противников Германии. Эти надежды не оправдались. В-четвертых, под Курском вермахт должен был взять в плен как можно больше советских солдат, которые были нужны для немецкой экономики в качестве рабочих рук. В сражениях под Киевом и в двойном сражении у Вязьмы и Брянска в 1941 году вермахту удалось захватить в каждом случае около 665 000 пленных. При атаках на Курск в июле 1943 года в плену оказалось лишь около 40 000 красноармейцев. С таким количеством пленных дефицит рабочих рук в Германии вряд ли мог быть смягчен. В-пятых, целью немецкого наступления на Курск было разрушение советского наступательного потенциала, с тем чтобы войскам на востоке предоставить передышку до конца 1943 года. И это не было достигнуто. Хотя немцам удалось у Курска нанести Красной Армии огромные потери и несколько ослабить советский наступательный потенциал, СССР в 1943 году имел такие резервы, что, несмотря на тяжелые поражения, был в состоянии, начиная с июля 1943 года, все время пополнять свои армии на всем протяжении советско-германского фронта, чтобы иметь возможность начать наступление.

Но успехи советских наступлений летом и осенью 1943 года отнюдь не были следствием того, что Красная Армия уже во время проведения операции «Цитадель» нанесла вермахту крайне высокие потери, которые нельзя было восполнить. Эта легенда до сих пор живет. Ее истоки — не только в советской пропаганде, но и в мемуарах немецких генералов, которые после войны утверждали, что немецкие части во время проведения операции «Цитадель» были обескровлены. До сегодняшнего дня соответствующие высказывания Хайнца Гудериана, Фридриха-Вильгельма фон Меллентина или Вальтера Варлимонта с удовольствием цитируются в русской литературе, чтобы подкрепить заключение о том, что Красная Армия нанесла сокрушительное поражение вермахту еще во время проведения операции «Цитадель».

Если бы советские доклады того времени об успехах соответствовали действительности, тогда для вермахта операция «Цитадель» была бы настоящей катастрофой. Сталин 24 июля объявил, что в период с 5 по 23 июля Красная Армия уничтожила более 70 000 немецких солдат, 3100 немецких танков и САУ и сбила около 1400 самолетов. При этом Ставка, вероятно, даже занизила немецкие потери, поскольку сумма доложенных от обоих фронтов немецких потерь была существенно выше объявленных цифр!

По немецким данным, вермахт и войска СС во время оборонительной фазы, которая по советской хронологии длилась с 5 по 23 июля, потеряли отнюдь не объявленные Сталиным 70 000 погибших солдат. Действительные потери составили около 10 000 убитых, 46 000 раненых и 2000 пропавших без вести. Если бы на самом деле за это время было уничтожено 3100 немецких танков и штурмовых орудий, все армии Моделя, Гота и Кемпфа остались бы вообще без бронетехники. В действительности во время оборонительной фазы немцы были вынуждены списать в качестве безвозвратных потерь около 350 танков и САУ всех типов. Это количество не грубая оценка, а результат исследований многочисленных имеющихся источников того времени.

Также и число 1400 уничтоженных немецких самолетов было очень далеко от действительности. Фактически в боях под Курском во время проведения операции «Цитадель» люфтваффе безвозвратно потеряли в общей сложности 240 самолетов. Это число включает в себя и потери, возникшие из-за технических неполадок и несчастных случаев. После прекращения операции «Цитадель» VIII воздушный корпус совершил лишь немного вылетов под Курском и вряд ли понес потери. Поэтому с немецкой стороны потери до 23 июля 1943 года составили не более 250 машин. В этот же период советские ВВС в районе Курска (без учета дальних бомбардировщиков) потеряли около 1200 самолетов. Соотношение потерь здесь 1:5.

Воронежский фронт 24 июля 1943 года доложил, что его части за период с 4 по 22 июля безвозвратно потеряли 1571 танк и 57 САУ. Центральный фронт за время оборонительной фазы к северу от Курска списал 526 танков и 28 САУ. Тем самым немецким потерям в 350 танков и САУ соответствуют не менее чем 2182 советских машины, что дает соотношение потерь 1:6.

В отличие от потерь в танках и самолетах потери Красной Армии в живой силе во время оборонительной фазы очень сложно оценить. В 1993 году русская исследовательская группа под руководством военного историка и генерал-полковника в отставке Григория Кривошеева издала книгу под названием «Гриф секретности снят». Там впервые была предпринята попытка на основании советских военных документов определить потери Красной Армии в войнах XX века. Эта книга в 1997 году была переведена на английский и в 2001 вышла в переработанном виде и под другим названием. Цифры по потерям Красной Армии в Курской битве в новом издании ревизии не подвергались. Они считаются «официальными» советскими (российскими) данными. Большинство военных историков, исследующих Курскую битву, до сих пор ссылаются на эти данные. Однако многие данные о потерях Красной Армии, приведенные в книге «Гриф секретности снят», доказуемо ошибочны. Например, под Курском в период с 5 по 23 июля, по официальным данным, Воронежский фронт в общей сложности потерял 74 000 человек, из них 27 500 безвозвратно, то есть убитыми или взятыми в плен. В вышеупомянутом докладе Воронежского фронта, однако, говорится, что уже до 22 июля потери в личном составе составили около 101 000, из них 20 500 убитыми и 26 000 пропавшими без вести. Озвученные 24 июля потери превышают почти на треть официальные данные. Сверх этого нужно учесть, что 23 июля были ожесточенные бои, а потери в них не могли быть учтены в сообщении от 24 июля. Общие потери Воронежского фронта тем самым должны быть еще больше, то есть они превышают официальные данные минимум на 40 процентов.

По двум другим фронтам, принимавшим участие в оборонительной фазе, Центральному и Степному, к сожалению, нет других данных, кроме цифр, содержащихся в книге «Гриф секретности снят». Как уже было сказано выше, критически настроенные русские историки исходят из того, что потери Центрального фронта в 2–3 раза превышают данные, приведенные в книге «Гриф секретности снят». Если прибавить к официальным цифрам потери Центрального и Степного фронтов, те же 40 процентов, как и в случае с Воронежским фронтом, можно выйти на цифру общих потерь в 250 000 человек в оборонительной фазе Курской битвы. Это дает соотношение потерь по личному составу 1:4.

Для подсчетов общих потерь Красной Армии в Курской битве до настоящего времени не имеется других официальных данных, кроме приведенных в «Гриф секретности снят», — и официальные данные доказуемо не соответствуют действительности. По этой книге общие потери в личном составе с советской стороны составили 863 000 человек. Оценки критических русских историков находятся в диапазоне от 910 000 до 2,3 миллиона. Если прибавить к официальным цифрам потерь в Курской битве те же 40 процентов (как при оценке потерь Воронежского фронта), получается сумма в 1,2 миллиона потерь личного состава. И это весьма осторожная оценка. Русский историк Борис Соколов, который в прошлом уже неоднократно проводил точные оценки советских потерь, исходит из того, что Красная Армия в Курской битве потеряла только убитыми 999 300 человек, — общие потери вермахта убитыми, ранеными и пропавшими без вести во время Курской битвы, по немецким источникам, находятся на уровне около 203 000 человек. Исходя из (осторожно) оцененных потерь Красной Армии в 1,2 миллиона, получается соотношение немецких и советских потерь в личном составе 1:6.

За июль и август 1943 года Красная Армия на всех участках советско-германского фронта потеряла около 9300 танков и САУ, в том числе около 7000 во время Курской битвы. Вермахт в июле и августе на всем Восточном фронте лишился 1570 танков и САУ, из них около 1200 в Курской битве. Соотношение потерь получается 1:6, тогда как по самолетам оно составляет 1:5. Вермахт в боях у Курска потерял всего 650 машин, Красная Армия (включая дальние бомбардировщики) — по меньшей мере 3000.

Одной из главных проблем при оценке действительной величины советских потерь не только в Курской битве, но и за все время Второй мировой войны является то, что Красная Армия во время войны всегда занижала свои потери — вероятно, чтобы завуалировать их шокирующие масштабы. Это может быть подкреплено многими примерами. В уже упомянутом докладе Воронежского фронта от 24 июля 1943 года были приведены цифры потерь за период с 4 по 22 июля 1943 года суммарно в 101 000 человек и 1628 танков и САУ (безвозвратно). Месяц спустя, 23 августа 1943 года, штаб Воронежского фронта выпустил доклад о ходе боевых действий во время оборонительной фазы, в котором говорится уже о 74 500 потерях в личном составе и о 1397 уничтоженных танков и САУ. В книге «Гриф секретности снят» эти цифры были еще дополнительно уменьшены — до 73 982 человек в личном составе и 1200 единиц бронетехники!

Показательны также и различные доклады о потерях в танках Центрального фронта во время оборонительной фазы. В соответствии с уже упомянутой сводкой полковника Заева от 19 июля 1943 года, было уничтожено 526 танков. Четырьмя днями позднее Заев подготовил доклад о потерях в танках всех советских фронтов за период с 5 по 20 июля 1943 года. По Центральному фронту там указано только 393 безвозвратно потерянных танка, и это при том, что войска Рокоссовского 15 июля начали наступление против немецкой 9-й армии и поэтому потери должны быть больше, чем указано в первом докладе. Поэтому сводка данных от 23 июля, сделанная Заевым, совершенно очевидно, является ложной. В этом же докладе по состоянию на 5 июля в распоряжении Центрального фронта находилось 1634 танка еще 109 танков прибыло для усиления в период, охваченный докладом. Следовательно, Центральный фронт во время сражения располагал суммарно 1763 танками (без САУ). На 20 июля, по докладу Заева, оставалось только 672 боеготовых танка, еще 415 находились в ремонте. Вычитаем общее количество имеющихся 1087 танков на 20 июля из 1763 танков, изначально находившихся в строю, и получаем разницу в 676, но никак не 393. Число в 676 танков, потерянных в период с 5 по 20 июля, кажется гораздо более реалистичным. Из них, очевидно, 526 было утрачено во время оборонительной фазы и оставшиеся 150 — в первые дни контрнаступления «Кутузов».

Также и в последующих боях советские потери в танках были очень высоки. Примечательно, что одни и то же части при наступлении, как правило, несли меньше безвозвратных потерь, чем при обороне. Ведь при успешном прорыве все подбитые танки оставались на своей территории, в то время как отступающие войска часто были не в состоянии эвакуировать свои поврежденные танки и вынуждены были оставлять их наступающему противнику. Это можно проиллюстрировать на примере советских танковых потерь в Курской битве: по докладу Заева от 19 июля, Центральный фронт во время оборонительной фазы потерял 651 танк, из них 526 безвозвратно, что составило 80 процентов от общей суммы подбитых танков. Воронежский фронт доложил о потере 2405 танков за период до 22 июля. Из них 1571 танк, или 65 процентов, были утрачены безвозвратно. Напротив, процентное соотношение безвозвратных потерь к суммарному количеству подбитых танков при последующем контрнаступлении существенно снижается. Так, советская 3-я гвардейская танковая армия во время проведения операции «Кутузов» до конца июля 1943 года потеряла всего 669 танков, из них только 309 безвозвратно (46 процентов). Советская 4-я танковая армия потеряла во время проведения той же операции в конце июля в течение нескольких дней 534 танка, из них только 249 безвозвратно (47 процентов).

Хотя соотношение советских безвозвратных потерь танков к общей сумме их потерь снизилось, при проведении наступательной операции «Кутузов», по официальным данным в книге «Гриф секретности снят», Красная Армия потеряла не менее 2586 танков и САУ безвозвратно, а в операции «Полководец Румянцев» — 1864. Вместе это составляет 4450 танков и самоходных орудий. Реальные потери наверняка были еще больше и могут быть оценены в 4800 танков и самоходных орудий. В отношении средних ежедневных потерь Курская битва была для Красной Армии самой кровопролитной битвой за всю историю Второй мировой войны. В течение июля и августа 1943 года она потеряла безвозвратно свыше 9000 танков, без учета самоходных орудий, на всем протяжении Восточного фронта. Это было приблизительно такое же количество танков, которое вермахт потерял за два года войны на Восточном фронте, начиная с лета 1941 года. А ведь в этих танках умирали десятки тысяч танкистов. Из приблизительно 400 000 танкистов, подготовленных Красной Армией за время всей Второй мировой войны, более 300 000 погибло в боях.

Почему Красная Армия понесла такие огромные потери? Битва под Курском дает убедительные ответы на этот вопрос. Тактическое и военно-техническое превосходство вермахта в отношении бронетанковой техники и люфтваффе уже упоминались выше. Также следует отметить существенное повышение огневой мощи пехотных подразделений вермахта с принятием на вооружение пулеметов марки МГ42. Этот пулемет был в высшей степени надежным и имел скорострельность в 25 выстрелов в секунду. Многие немецкие подразделения, принимавшие участие в операции «Цитадель», были с весны 1943 года оснащены этим оружием. Но, кроме того, существовали многочисленные и гораздо более важные факторы. Особенно большое значение в германских сухопутных войсках возлагалось на оптимальное взаимодействие различных родов войск в «сражении объединенным оружием», на «руководство с переднего края» и на «руководство по задачам». Это были тактические концепции, позволявшие вермахту постоянно достигать впечатляющих успехов в сражениях против превосходящих сил противника. Это уже подробно и часто описывалось в литературе и здесь не нуждается в дальнейшем разъяснении. Напротив, часто упускается из виду, что вермахт также обладал очень точной артиллерией, которая летом 1943 года сыграла большую роль. Так, 14 июля 1943 года советские войска большими силами атаковали фронт LXVIII танкового корпуса. Об этом говорится в военном дневнике 4-й танковой армии: «Все новые массы пехоты идут на нас в атаку и падают под ударами минометного и другого огня, искусно управляемого корпусной артиллерией»[249]. Военный дневник 7-й пехотной дивизии 17 июля констатирует: «Артиллерийский полк своим корректируемым огнем господствует над любыми вражескими передвижениями»[250].

Особенно оправдали себя самоходные артиллерийские установки — «бронированная артиллерия». В отчете о боевых действиях от 20 августа 1943 года командира II батальона 103-го артиллерийского полка 4-й танковой дивизии говорится: «В прошедших боях на истощение на востоке преимущества живучести самоходной артиллерии оказались решающими. В то время, как другие батальоны полка вследствие продолжительных авианалетов и артиллерийского огня несли большие потери на своих огневых позициях, II батальон не пострадал из-за имеющегося бронирования и возможности просто уйти от сконцентрированного вражеского огня, хотя в соответствии со складывающейся ситуацией часто был вынужден выбирать открытые огневые позиции»[251]. С советской стороны, напротив, был острый недостаток «бронированной артиллерии»; она ограничила себя в течение всей Второй мировой войны в разработке штурмовых орудий, штурмовых гаубиц и истребителей танков на самоходной платформе.

В июле и августе 1943 года немецкая артиллерия израсходовала так много боеприпасов, как никогда ранее во Второй мировой войне. Начальник 200-го отдела комплектования и обучения штурмовых орудий подполковник Хельмут Крист посетил Восточный фронт в период с 30 августа по 22 сентября 1943 года для обобщения полученного войсками опыта. В своем докладе он написал: «Немецкая артиллерия превосходна, без всяких оговорок. Она хребет фронта. Если уже где-то нет пехоты, то есть выдвинутый вперед наблюдатель. Командир дивизии сказал: “Артиллерия мое последнее спасение“»[252].

Еще одной причиной больших потерь Красной Армии, которую нельзя недооценивать, были очень эффективные атаки немецких штурмовиков и пикирующих бомбардировщиков. Прежде всего, это знаменитые «Штуки» — Юнкерсы Ju 87, которых так боялся противник. Тут играла свою роль не только хорошая подготовка летчиков и их большой боевой опыт, но и качества этих боевых машин. Хотя Ju 87 являлся устаревшим и мог эффективно выполнять свои задачи только при полном господстве в воздухе люфтваффе, свою роль в Курской битве он часто исполнял со смертельной точностью. Британский летчик-испытатель, получивший возможность вскоре после окончания войны полетать на захваченном Ju 87, писал: «Чувство, что ты сидишь на неустойчивой, проваливавшейся посудине, не покидающее тебя на большинстве пикирующих бомбардировщиках, на Ju 87 отсутствует полностью. <..> Каким-то образом мне показалось, что Ju 87 в пике находится в своем естественном состоянии. На этом самолете кажется самой естественной вещью на земле, когда с ним “встаешь на голову“. Никогда у меня не было чувства, во время ускорения, когда падаешь под углом около 90 градусов, что можно оказаться в неконтролируемом состоянии, которое я испытывал на других пикирующих бомбардировщиках этого же поколения»[253].

Эффективность немецких тактических воздушных атак увеличивалась тем, что при всех крупных соединениях вермахта и войск СС находились офицеры по связи с люфтваффе, координировавшие совместные действия между наземными войсками и авиацией и передававшие летчикам цели для поражения. Кроме этого, использовались и «наводчики “Штук“» или «наводчики штурмовиков», которые находились на передовых позициях в войсках на земле и имели прямой радиоконтакт с подразделениями люфтваффе. Насколько действенной могла быть эта совместная работа между наземными войсками и авиацией, показывает фраза в дневном докладе одного из танковых полков дивизии «Великая Германия» от 9 июля 1943 года: «Результаты деятельности люфтваффе в течение второй половины дня очень существенны. В то время как неприятельские ВВС ограничиваются атаками при помощи штурмовиков и бомб на отступающие части, люфтваффе, в особенности “Штуки“, независимо от хода боя, великолепным образом и с большим успехом, приспосабливаясь к атакам танковых клиньев, поражают танки, зенитки и артиллерию врага»[254]. В дневном докладе 9-й армии от 11 июля 1943 года говорится о боях в районе XLI танкового корпуса: «Около 18:00 при помощи “Штук“ была полностью отбита атака противника на высоту 253,5 из 6–8 танков, сопровождаемых пехотой на грузовиках»[255]. Советский солдат, захваченный в плен 31 июля 1943 года на участке немецкой 6-й армии в районе Миуса, на допросе рассказал, что запланированная за два дня до этого атака его подразделения быта отменена по причине недостаточной артиллерийской поддержки: «Штуки» полностью уничтожили прибывший артиллерийский полк. С немецкой стороны в течение всей летней кампании 1943 года неизвестно ни одного случая, когда целое подразделение было бы уничтожено советской авиацией.

Вдобавок к их меткости, необходимо отметить, что «Штуки» оказывали сильное деморализующее действие, в особенности на неопытных советских солдат, когда они пикировали на цели со своим инфернальным воем сирен. Эти сирены, по большей части ошибочно называемые «Иерихонскими трубами», создавались маленькими пропеллерами, закрепленными на обшивках шасси с обеих сторон и включаемыми перед началом пикирования. Официальное название звучало как «шумовое устройство», но экипажи «Штук» называли их в большинстве случаев просто «Сиренами». Напротив, как об «Иерихонских трубах» можно говорить о другом устройстве, также должным оказывать деморализующее действие на противника, а именно о маленькой трубке, вмонтированной в оперение авиационной бомбы и при сбросе бомбы издававшей нервирующий звук. Чем более устрашающими были эти звуки для солдат противника, тем более мотивирующими они были для собственных солдат: «Завывания “Штук” — это музыка для наших ушей», — записал солдат 7-й пехотной дивизии 5 июля в своем дневнике[256].

Кроме военно-технического и тактического превосходства вермахта и лучшего обучения его солдат, большие потери Красной Армии в Курской битве имели под собой и другие причины. Во время оборонительной фазы было показано, что Красная Армия умела строить выдающиеся оборонительные сооружения и упорно сражаться на относительно неподвижных рубежах. Однако при этом советские командиры, прежде всего при контратаках, постоянно совершали фатальные ошибки. Их войска постоянно распылялись, размывались или попросту «сгорали». Разумеется, советские военные и историки прилагали все усилия, чтобы замолчать подобные бесславные явления. Однако в немецких военных документах и в докладах участников сражения мы находим многочисленные высказывания об этом. Так, 8 июля 1943 года советский 3-й танковый корпус и 307-я стрелковая дивизия предприняли не менее 11 безуспешных атак частью своих сил, вместо того чтобы собрать все войска в один концентрированный кулак и ударить по относительно слабой немецкой обороне на этом участке, причем этот удар для немцев был бы фатальным. Антон Бюмюллер, радист 18-й танковой дивизии, 8 июля наблюдал вблизи, как советская атака у Понырей была отбита одним-единственным «Фердинандом»: «На расстоянии 600 или 700 м, параллельно линии фронта, была впадина, достаточно глубокая, чтобы скрыть любой танк. Русский командир послал вперед первый Т-34. Он вскарабкался наверх и, как только появился его нос и орудие, тут же с первого выстрела получил прямое попадание под корпус. Появился язык пламени, и он откатился снова назад. И так происходило до 14-го танка, все они были подбиты. Только после этого одновременно выехало сразу два танка, рядом друг с другом. Как только первый появился, задрав нос, он тут же получил снаряд. Второй почти выехал на ровную поверхность, но и он получил свое и загорелся. После этого русский командир прекратил попытки»[257].

В военном дневнике LXVIII танкового корпуса 10 июля 1943 года отмечено: «В ходе обмена опытом боевых действий между начальником [штаба корпуса] и начальником штаба танкового корпуса СС однозначно выявилась картина того, что многочисленные и хорошо обеспеченные танками танковые подразделения противника на участках обоих корпусов никогда не прибегали к концентрированным большим наступлениям. Противник в большинстве случаев наступал небольшими группами по 20–30 танков. Возможно, причину этого следует искать в низкой боеспособности русской пехоты, которая в основной своей массе сформирована из очень старых и очень молодых людей. Люди среднего возраста почти полностью отсутствуют. Тем самым противник вынужден использовать свои танки для поддержки морального духа своей пехоты»[258].

Можно привести много подобных высказываний, причем не только для оборонительной фазы, но и для советских контрнаступлений «Кутузов» и «Полководец Румянцев». В отчетном докладе I батальона 35-го танкового полка (4-я танковая дивизия) от 21 августа 1943 года говорится об отражении советской танковой атаки на участке немецкого XLVI танкового корпуса во время проведения операции «Кутузов»: «Продолжающиеся потери, наконец, подвигли противника к тому, чтобы на открытой местности держаться на больших расстояниях. В атаке он передвигался только вместе с пехотой через деревни и овраги и тем самым спровоцировал “дружественный огонь“, так как потом был обстрелян собственными танками, находящимися на заднем склоне в засаде. Гибкость в выборе благоприятного места для атаки отсутствует. Даже там, где уже стояло множество подбитых танков, он продолжал упрямо атаковать. Кроме использования танков для поддержки пехоты, он пытался применить их на немецкий манер, для прорыва обороны силами танковых бригад. Однако русские командиры явно недостаточно обучены, чтобы после прорыва пехотных позиций продвигаться дальше. Танки останавливались и осматривались вокруг до тех пор, пока их наконец не подбивали»[259].

Последний пример, на этот раз о потерях советской пехоты во время летней кампании 1943 года, взят из уже упоминавшегося доклада подполковника Криста: «Русская пехота повсеместно очень плоха и начинает атаку в целом только с сопровождающими танками. Она несет немыслимые потери, вряд ли вообще обучена, идет вперед без борьбы и почти без руководства. В плен был взят лейтенант, который до войны работал в регистратуре, получивший без обучения 30 человек в подчинение и этот, так называемый взвод, должен был вести в атаку на немецкие укрепления»[260]. В этих отчетах речь идет не о пропаганде, а о секретных материалах, подготовленных для военного руководства в целях изучения опыта боевых действий.

Помимо недостаточного обучения солдат и отсутствия опыта у советских командиров нижнего и среднего звена, также и ошибки на высшем командном уровне явились причиной огромных потерь Красной Армии. Снова и снова советское руководство посылало свои войска во фронтальные атаки против мощнейших сил немецкого фронта. Так было 12 июля у Новосиля и Прохоровки, 15 июля у Понырей и Теплого и 17 июля у Дмитриевки и Куйбышево. Для многих советских военачальников потери просто не играли никакой роли, и они и в дальнейшем раз за разом посылали своих солдат в «бессмысленные и кровавые атаки»[261]. Немыслимые потери, разумеется, полностью скрыть было нельзя. Советские командиры были вынуждены оправдывать их таким образом, чтобы не возбудить подозрение, что высокие потери возникли из-за их собственной некомпетентности. Ведь Сталин уже арестовал и даже расстрелял не добившихся успехов некомпетентных полководцев.

По сравнению с огромными советскими потерями немецкие потери в Курской битве кажутся умеренными. Но такой вывод неверен, поскольку по германским меркам потери вермахта были очень высоки, и боеспособность германских сухопутных войск к концу лета 1943 года была исчерпана. Однако это не являлось следствием провалившейся операции «Цитадель», поскольку материальные потери в обороне во второй фазе операции были выше, чем при наступлении на Курск. Если бы вермахт в начале июля не начал наступление, Красная Армия все равно бы провела свое запланированное наступление. В своих мемуарах Гудериан говорил об имевшейся возможности избежать крупных сражений на Восточном фронте, с тем чтобы пополненные весной танковые подразделения сохранить в качестве резерва, но в действительности это было невозможно. В любом случае вермахт был бы втянут в тяжелые бои и понес большие потери. И эти потери совершенно точно были бы не меньше, чем понесенные в ходе операции «Цитадель». Эту гипотезу можно подкрепить многочисленными примерами. Командование группы армий «Центр» 9 августа 1943 года представило Генштабу Сухопутных войск сводку танковых потерь, понесенных танковыми подразделениями группы армий «Центр» за период с 5 июля по 1 августа 1943 года. Этот период включал в себя как наступательные бои в рамках операции «Цитадель», так и оборонительные бои против советских атак в рамках операции «Кутузов», начавшейся 12 июля. Из восьми сражавшихся танковых дивизий самые большие потери в 55 безвозвратно потерянных танков понесла 5-я танковая дивизия. Но эта дивизия не принимала участия в операции «Цитадель».

Второе место по потерям с 45 танками заняла 2-я танковая дивизия, за ней — с 41 танком 8-я танковая дивизия, которая также не участвовала в наступлении на Курск. По остальным пяти танковым дивизиям потери составляли от 14 до 27 танков. Все эти дивизии участвовали после прекращения операции «Цитадель» также и в оборонительных сражениях у Орла.

Обе танковые дивизии СС «Дас Райх» и «Мертвая голова» 30 и 31 июля 1943 года безвозвратно потеряли при контратаке у Миуса 23 танка и САУ. Это было ровно столько же, сколько было списано за весь период с 5 по 18 июля, то есть за все время проведения операции «Цитадель». При этом нужно учесть, что обе дивизии у Миуса имели значительно меньше боеготовых танков, чем в начале «Цитадели», и эти потери для них имели относительно больший вес.

Напротив, по сравнению с советскими потерями потери немецких войск в личном составе при проведении операции «Цитадель» были относительно выше, чем в последующих оборонительных боях. Соотношение потерь при наступлении на Курск, согласно приведенным выше данным, составляло 1:4, в то время как за все время Курской битвы —1:6. Это не вызывает удивление, поскольку хорошо укрепленные оборонительные сооружения на Курской дуге прорывались в основном ударными гренадерскими частями. А Красная Армия при обороне от немецких атак, прежде всего на северном участке Курской дуги, опиралась не на свою пехоту, а на мины, танки и артиллерию. Совершенно справедливо утверждение генерал-фельдмаршала фон Клюге от 11 июля о том, что провал наступления 9-й армии произошел вследствие «воздействия вражеской артиллерии, минометов и систем залпового огня»[262].

Традиционно военные потери при наступлении выше, чем при обороне, поскольку обороняющиеся имеют защиту в виде окопов, ячеек, укрепленных сооружений и бункеров, в то время как атакующие вынуждены покинуть свои укрытия. Несмотря на это, немецкие ударные подразделения после «Цитадели» не были полностью истощены, как это утверждали немецкие генералы в своих послевоенных мемуарах и постоянно подчеркивалось в советских исторических изданиях. Это подтверждается, например, оценками боеготовности дивизий, которые делались командирами дивизий в еженедельных отчетах. 18 июля 1943 года командиры 3-й и 11-й танковых дивизий, а также танковогренадерских дивизий «Дас Райх», «Мертвая голова» и «Великая Германия» доложили командованию 4-й танковой армии о том, что их части полностью готовы к «выполнению любых задач по наступлению»[263]. Это была высшая оценка, которую мог выдать командир. В отношении 255-й пехотной дивизии, для сравнения, 5 июля была дана оценка «условно готова для наступления».

Только у двух дивизий 4-й танковой армии в результате операции «Цитадель» была серьезно снижена боеспособность. Это были дивизии «Лейбштандарт Адольф Гитлер» и 332-я пехотная дивизия. Еще 5 июля оценка для обеих дивизий звучала как «полностью готовы для выполнения любых задач по наступлению». Но уже 18 июля в еженедельном отчете «Лейбштандарта» оценка звучала как «полностью готова к наступлению, к обороне только условно, вследствие недостатка пехоты». Действительно, дивизия «Лейбштандарт» понесла большие потери в гренадерах во время проведения операции «Цитадель». В первый день наступления выбыло 636 солдат, когда дивизия прорывала главный советский оборонительный армейский пояс. Когда 6 июля дивизия «Лейбштандарт» преодолела второй оборонительный пояс, она потеряла еще 487 солдат. После этого потери личного состава стали уменьшаться. Третьим по количеству потерь в дивизии в 374 солдата было 12 июля, когда она была застигнута врасплох атакой 5-й гвардейской танковой армии. Но эти потери возникли в ходе обороны, а не в наступлении. Согласно отчету от 18 июля, 332-я пехотная дивизия была «условно готова к наступлению». В действительности в ходе операции «Цитадель» дивизия потеряла большую часть своей боеспособности.

На участке армейской группы «Кемпф» 106-я, 168-я и 320-я пехотные дивизии, а также 19-я танковая дивизия понесли тяжелые потери. Также и пехотные дивизии 9-й армии Моделя потеряли существенную часть своих сил. В первый день «Цитадели» 78-я штурмовая дивизия лишилась 912 человек, 216-я пехотная дивизия — 862. В военном дневнике 292-й пехотной дивизии двумя днями позднее появилась запись: «Потери дивизии на 7.7 очень высоки, боеспособность дивизии тем самым через три дня наступления исчерпана. Главной причиной высоких потерь является очень сильный огонь вражеской артиллерии, который не удается подавить»[264].

Нет никаких сомнений в том, что некоторые немецкие ударные дивизии при проведении операции «Цитадель» сильно уменьшились в численности, а отдельные части, такие как 73-й танково-гренадерский полк 19-й танковой дивизии, были почти полностью уничтожены. Нужно также учесть, что в оборонительных боях летом 1943 года в течение нескольких дней целый ряд соединений полностью «выгорел». Так, например, во время советского наступления на Донбасс 17 июля 1943 года немецкая 16-я танково-гренадерская дивизия оказалась в центре боев у Миуса. Она защищалась очень хорошо, и генерал Цейтцлер 25 июля даже предложил Гитлеру отметить дивизию в докладе. В этот же день ОКХ распространила заявление: «Во время последних боев на Миусском фронте особенно проявила себя рейнско-вестфальская 16-я танково-гренадерская дивизия»[265]. Оборотной стороной этой медали было то, что дивизия в боях у Миуса была почти полностью истощена. В военном дневнике 6-й армии 21 июля 1943 года была сделана запись: «Вследствие необычайно сильного вражеского артиллерийского огня и массового применения штурмовиков, частично с фосфорными бомбами, наши собственные потери значительны; боеспособность тяжело сражающихся уже 5 дней соединений серьезно ослаблена, в особенности 16-й танково-гренадерской дивизии, 294-й и 306-й пехотных дивизий»[266]. В этот день из 53 танков 16-й танково-гренадерской дивизии боеготовыми оставались только четыре танка. На следующий день военный дневник 6-й армии сообщал: «16-я танково-гренадерская дивизия, вынужденная нести основную тяжесть оборонительных боев последних дней, вследствие больших потерь в личном составе и давящей жары, сильно истощена»[267]. Утром 23 июля дивизия доложила, что численность ее гренадерских батальонов частично сократилась до 50 человек, а общая численность пехоты в дивизии составляла только 550 человек. При этом общее количество пехотинцев в танково-гренадерской дивизии обычно составляло более 6000 человек.

Еще одним доказательством того, что немецкие потери при проведении операции «Цитадель» по сравнению с последующими оборонительными боями летом 1943 года не были необычно высоки, являются десятидневные сводки отдела учета потерь вермахта при общей канцелярии Верховного командования вермахта: так, 6-я армия потеряла в Донецком бассейне за 20 дней, с 11 по 31 июля, в общей сложности 18 673 человека. Это больше, чем потеряли армейская группа Кемпфа (17 769) и 4-я танковая армия (15 702) за 20 дней с 1 по 20 июля 1943 года, то есть в то время, когда проводилась операция «Цитадель». Только 9-я армия Моделя с потерями в 28 447 солдат имела больше потерь. 4-я танковая армия за 10 дней, с 21 по 31 августа, потеряла 14 545 солдат, понеся почти такие же потери как за 20 дней, с 1 по 20 июля, на которые пришлась операция «Цитадель» (15.702). Армейская группа Кемпфа, или 8-я армия, за 20 дней, с 11 по 31 августа, потеряла 23 470 человек, больше, чем за 20 дней, с 1 по 20 июля 1943 года, то есть во время наступления на Курск (17 769). 2-я танковая армия за 10 дней, с 21 по 31 июля 1943 года, потеряла 34 749 человек — это самые большие потери, понесенные любой другой немецкой армией летом 1943 года за период в 10 или 20 дней. Сама 9-я армия в 20-дневный период, в течение которого проводилась операция «Цитадель», имела не такие большие потери (28 447). 4-я армия в обороне в 10-дневный период, с 11 по 20 августа, понесла приблизительно такие же потери (21 453), как и 9-я армия при атаке на Курск (22 201).

Эти примеры показывают, что наступление на Курск ни в коей мере не оказало такого фатального воздействия на боеспособность немецких сухопутных войск, как это часто утверждали авторы послевоенных мемуаров. Не операция «Цитадель», а все сражения на Восточном фронте летом 1943 года оказали опустошающее воздействие на боеспособность немецких войск. В июле и августе 1943 года немецкие сухопутные войска понесли самые большие потери с начала войны. Но и Красная Армия понесла крайне высокие потери. В июле 1943 года выбытие личного состава раненными на 44 процента превышали среднемесячные потери в течение всей Великой Отечественной войны, а в августе это превышение составило даже 73 процента. Это подтверждает, что для обеих сторон боевые действия летом 1943 года были тяжелейшими боями Второй мировой войны независимо от того, в наступлении или обороне они находились. Однако имелось одно решающее отличие: Советский Союз смог быстро возместить ужасные потери, и это было не только потому, что его население вдвое превышало население Германии. Последняя в противостоянии с СССР имела дело с коалицией, охватывающей половину мира, ресурсы которой многократно превышали ресурсы любой из стран «оси». Хотя Германский рейх в последующие месяцы смог увеличить производство вооружений, но потери в людях возместить было невозможно. Только с июля по октябрь 1943 года сухопутные войска Германии на Восточном фронте в общей сложности потеряли 911 000 человек, получив в качестве пополнения только 421 700. Измотанные дивизии тем самым могли обновляться еще реже. Манштейн в своем личном дневнике 27 августа отметил, что нет сомнений в том, что положение серьезно и что войска близки к концу. Двумя неделями позднее Геббельс записал в своем дневнике: «Наши солдаты выдохлись, наши войска обескровлены»[268].

«Сейчас в наших авторитетных кругах встает вопрос, а возможно ли вообще победить Советский Союз военными методами»[269]. — Значение Курской битвы для Германии и для Советского Союза

Для германской стороны провал летнего наступления на Курск означал тяжелое моральное поражение. Гитлер в начале июля 1943 года в дневном приказе своим командирам объявил, что «значение первых ударов в этом году» носит «выдающийся характер» и что «от успешного проведения этих первых в 1943 году больших ударов зависит гораздо больше, чем от обычной победы». Следующий дневной приказ он посвятил всем солдатам атакующих подразделений. Он начинался словами: «С этого дня вы вступаете в большое сражение, исход которого может иметь решающее значение для войны». Почти в конце приказа Гитлер еще раз подчеркнул: «И вы должны знать, что от успеха этой операции может зависеть все»[270]. Фюрер сознательно преувеличил значение предстоящего сражения для мотивации солдат. Это соответствовало его пропагандистским максимам. Еще в «Майн кампф» в 1924 году он писал: «Во всех случаях, когда речь идет о выполнении кажущихся невыполнимыми требований или задач, все внимание народа должно быть направлено только на этот вопрос, так, как будто от его решения действительно зависит “ Быть ил и не быть“. Только так народ будет добровольно и действенно предпринимать большие усилия с полным напряжением сил. И это есть самое первое непременное условие, которое необходимо для движения по такому тяжелому отрезку человеческого пути, которое дает возможность руководству направить массы народа прямо к цели, к ее достижению, а лучше — к ее завоеванию, и эта цель будет представляться как одна-единственная, достойная человеческого внимания, и от достижения которой зависит все»[271].

Однако летом 1943 года тактика пропаганды обернулась бумерангом. Когда названное решающим наступление на севере от Курска через неделю, а на юге почти через две недели было прервано, многие солдаты были разочарованы. Лейтенант Карл Фрейганг, служивший в 7-й пехотной дивизии, записал 16 июля 1943 года в своем дневнике: «Мы должны идти назад!!! Все жертвы были напрасными, все усилия были бесполезными, я плакал от ярости и бессилия»[272]. 17 августа 1943 года майор Маркус фон Буссе подготовил отчет о поездке на фронт, которую он совершил по заданию орготдела Генштаба Сухопутных войск в период с 12 по 15 августа. Помимо командования группы армий «Центр», фон Буссе посетил несколько армий, корпусов и дивизий, чтобы ознакомиться с полученным боевым опытом. Он охарактеризовал настроение на фронте следующим образом: «Вера в руководство угрожающе пошатнулась. <..> Наступление “Цитадель“ должно было быть решающим — за ним последовали тяжелые бои в отступлении. У командиров отсутствуют текущие ориентировки, поскольку в сегодняшнем положении они не в состоянии отвечать на многочисленные вопросы, возникающие у солдат»[273].

С оперативно-исторической точки зрения Курская битва стала началом большого немецкого отступления. Несмотря на надежды немецкого командования, советско-германский фронт больше не оставался в покое. Уже 7 августа началось советское наступление на Смоленск, шестью днями позднее Красная Армия снова начала атаковать Донецкий бассейн. За этим, 26 августа, последовало наступление на Полтаву, а 1 сентября — на Брянск. Теперь Гитлеру стало абсолютно понятно, что вермахт не в состоянии обеспечить решающий поворот войны на Восточном фронте. Поэтому осенью 1943 года он перенес стратегический центр войны в Западную Европу. Если бы удалось нанести западным союзникам тяжелое поражение при высадке во Франции, полагал Гитлер, война все еще могла быть выиграна.

Был ли Курск в стратегическом смысле решающим сражением или даже сражением, определяющим ход войны, как до сегодняшнего дня часто утверждается? Однозначно нет, поскольку были и другие события, гораздо в большей степени изменившие дальнейший ход Второй мировой войны, например, вступление в войну США, провал обоих немецких наступлений на Восточном фронте в 1941 и 1942 годах или сражение у Мидуэя в июне 1942 года, вследствие которого в тихоокеанском театре военных действий инициатива перешла от японцев к американцам. Тем не менее Курская битва ознаменовала собой поворотный пункт, поскольку отчетливо показала всем наступивший окончательный перелом на Восточном фронте. Развитие событий, сопровождаемое этим переломом, началось еще раньше, и уже Сталинградская битва показала грядущее поражение Германии. Но успехи немцев в марте 1943 года и последовавшая за ними пауза на германо-советском фронте пробудили у немцев надежду на то, что Германия все еще может победить Советский Союз военными методами. Тем отчетливее стало ясно после провала немецкого летнего наступления, что война на востоке не может быть выиграна, поскольку существовала антигитлеровская коалиция и Германия вела войну на несколько фронтов. Служба безопасности СС 2 сентября 1943 года так характеризовала настроение населения Германии: «Самую серьезную озабоченность вызывает положение на Восточном фронте. Если до сих пор не удалось нанести Советам решающее поражение, появились опасения, что это вообще невозможно...»[274] Четырьмя днями позднее служба безопасности доложила: «Примечательно, что в настоящее время все возрастающее количество отпускников с Восточного фронта приезжают домой с пессимистическими настроениями, хотя они же еще несколько месяцев тому назад имели твердую, как скала, убежденность и полную веру в победу нашего оружия»[275]. 18 сентября 1943 года Карл-Фридрих Колбов, глава правительства провинции Вестфалия, записал в своем дневнике: «Угроза Германии с востока выросла до огромной опасности, и о грядущей зиме я могу думать только в серых тонах. Если наш фронт на востоке будет сломлен, тогда война проиграна, и мы все вместе с ней. Надеемся только на чудо и на немецкую храбрость»[276]. Сражения летом 1943 года оказали решающее воздействие как на боеспособность германских сухопутных войск на востоке, так и на моральный дух как на фронте, так и в тылу.

Однако и для советской стороны Курская битва имела долговременные последствия. Не удалось уничтожить немецкие войска на фронтовой дуге у Орла и в районе Харькова, как это предусматривалось операциями «Кутузов» и «Полководец Румянцев». Также не удалось достичь оперативных целей, поставленных Ставкой в рамках всего 1943 года. Заместитель начальника оперативного управления советского Генштаба генерал-лейтенант Сергей Штеменко в своих мемуарах, вышедших в 1968 году, вспоминал, что операция «Кутузов» имела целью «наступление силами Западного и Брянского фронтов прямо на запад с целью разгрома орловской группировки и последующего овладения Белоруссией, а затем вторжения в Восточную Пруссию и Восточную Польшу»[277]. Все это удалось Красной Армии только год спустя.

Потери советской стороны в Курской битве были столь высоки, что для многих русских историков даже сегодня очень тяжело признать их истинный масштаб. Они слишком привыкли к распространяемому в течение десятилетий официальному мифу о том, что Курская битва окончилась сокрушительной победой Красной Армии и отмечена прежде всего огромными потерями немецкой стороны. В действительности победа под Курском была оплачена такой ценой, которую русский историк Борис Соколов еще двадцать лет назад назвал «катастрофической»[278]. Но для Советского Союза главным было то, что Красная Армия победила как в Курской битве, так и во Второй мировой войне. И согласно коммунистической идеологии победа Красной Армии носила «закономерный характер» и продемонстрировала мнимые преимущества советского общественного строя[279]. «Учиться у Советского Союза значит учиться побеждать», — так звучал широко используемый пропагандистский лозунг в Германской Демократической Республике[280]. Многочисленные ошибки советского командования, тактическое превосходство вермахта и огромные потери Красной Армии не вписывались в образ собственной гениальности и соответственно замалчивались в советской историографии.

Но и бывшие генералы вермахта, сильно повлиявшие на немецкую историографию в первые послевоенные десятилетия, предприняли много усилий, чтобы наложить шлейф забвения на бесславные события, а также на собственные ошибки. Обе стороны меньше интересовались правдой, чем созданием мифов. И были в этом весьма успешны.