Курск 1943: Величайшая битва Второй мировой войны

«Противник был полностью застигнут врасплох атакой корпуса»[134]. — Раннее наступление XLVIII танкового корпуса 4 июля 1943 года

За день до непосредственного начала операции «Цитадель» XLVIII танковый корпус со своими пятью танковыми дивизиями начал битву под Курском. Это было необходимо, поскольку на участке корпуса между первой немецкой линией фронта и первым советским оборонительным поясом пролегала многокилометровая ничейная земля. Там возвышалась целая цепь холмов, которые закрывали немецким атакующим войскам обзор советских укреплений. На самих холмах были оборудованы советские форпосты. Их необходимо было устранить до начала операции «Цитадель» и захватить сами холмы, для того чтобы получить возможность наблюдения за советскими оборонительными укреплениями и следить за результатами работы собственной артиллерии в день начала наступления.

Это предварительное наступление было запланировано как атака пехоты без использования танков. Однако гренадеры получали поддержку от саперов и были поддержаны огнем штурмовых орудий и истребителей танков. В 14:55 над фронтом появились немецкие бомбардировщики («Штуки»), которые начали атаку. По Московскому времени это было в 15:55. Разница во времени в один час объясняется тем, что в Германии (в отличие от Советского Союза) было вновь введено летнее время. В 15:00 по немецкому времени XLVIII корпус начал атаку. На крайнем левом фланге наступала 332-я пехотная дивизия, входившая в состав LII армейского корпуса, однако с началом операции «Цитадель» она была переподчинена LXVIII танковому корпусу. Она нанесла удар по подразделению советской 71-й гвардейской стрелковой дивизии, которая вначале не оказала серьезного сопротивления. 57 красноармейцев были взяты в плен, еще 9 советских солдат перебежали к немцам. Только когда пехотинцы достигли железнодорожной линии западнее Герцовки, советское сопротивление усилилось.

Правее 332-й пехотной дивизии наступала 3-я танковая дивизия (без своих танков). Командир дивизии генерал-лейтенант Франц Вестховен принял непосредственное участие в этой атаке в составе одного из полков и тем самым показал пример тактического приема, который сделал возможным многие успехи вермахта: руководство с передовой линии. Целью наступления 3-й танковой дивизии была Герцовка, которую обороняли части той же 71-й гвардейской дивизии. Здесь советские войска оказали ожесточенное сопротивление, так же, как и на участке 332-й пехотной дивизии. Несмотря на эффективную поддержку с воздуха «Штуками», 3-я танковая дивизии смогла занять Герцовку только поздним вечером. Этот успех был оплачен потерями: 24 солдата были убиты, 102 ранены и 4 пропали без вести. До раннего утра гренадеры дивизии занимались зачисткой Герцовки от противника, то есть подавляли отдельные очаги сопротивления и брали в плен красноармейцев, отбившихся от своих частей.

Восточнее 3-й танковой дивизии в атаке принимала участие танково-гренадерская дивизия «Великая Германия». Ее целью была возвышенность между Герцовкой и Бутово. Удар пришелся в стык 71 — й гвардейской стрелковой дивизии и 67-й гвардейской стрелковой дивизии, и вначале наступление шло успешно при небольшом сопротивлении противника. Однако вскоре немцы попали под фланговый огонь советской артиллерии, кроме того, они напоролись на минное поле, на котором многие солдаты и офицеры получили тяжелые ранения. В итоге гренадеры дивизии «Великая Германия» достигли своей цели, определенной приказом, однако потери офицеров были существенны: III батальон танково-гренадерского полка дивизии «Великая Германия» потерял своего командира, а танково-артиллерийский полк дивизии «Великая Германия» лишился командира одной из своих батарей.

Местечко Бутово было атаковано 11-й танковой дивизией. Удар наносился вначале южнее Бутово, однако в самом Бутово части советской 67-й гвардейской стрелковой дивизии оказали ожесточенное сопротивление. До вечера так и не удалось захватить Бутово. Только утром следующего дня, когда непосредственно началась операция «Цитадель», последнее сопротивление советских войск здесь было сломлено.

Быстрее всех из пяти участвовавших в этом наступлении дивизий продвигалась 167-я пехотная дивизия. Она наносила удар у Стрелецкого на север и находилась под командованием генерал-лейтенанта Вольфа Триренберга, который также руководил с передовой линии. С советской стороны на этом участке, между Стрелецким и Яхонтовым, стояли подразделения 52-й гвардейской стрелковой дивизии. В дневном докладе 167-й пехотной дивизии говорилось: «В результате планомерного наступления при слабом противодействии противника цель дня была достигнута около 17:00. Во время наступления отмечался только слабый артиллерийский и минометный обстрел, особенно на левом фланге»[135].

Поздним вечером 4 июля LXVIII танковый корпус достиг почти всех заданных рубежей и пробился к главной советской линии обороны. Советские форпосты были ликвидированы и открылся обзор на оборонительные укрепления. Одновременно 4 июля стало также и горьким предвкушением предстоящей борьбы: советские войска, отмечалось в журнале боевых действий LXVIII танкового корпуса, «с точки зрения пехоты защищены сверх ожиданий»[136]. Немецкие дивизии понесли первые болезненные потери, среди которых были потери от собственных люфтваффе, по ошибке два раза бомбивших подразделения 11-й танковой дивизии в Бутово. А советские минные поля оказались необычайно глубокими. И наконец, за линией фронта произошел несчастный случай, который сочли дурным знаком перед первым применением «пантер», «пантера» 51-го танкового батальона, двигаясь по мосту в Борисовке, упала в реку Ворксла и загорелась, из-за чего и на самом мосту начался пожар. Из-за опасности взрыва нельзя было проводить тушение пожара. В результате полностью сгорел не только сам танк, но и мост также был принесен в жертву огню.

По немецким оценкам, советские войска были полностью застигнуты врасплох этим предварительным наступлением LXVIII танкового корпуса. Хотя даже самому последнему красноармейцу было известно, что в самое ближайшее время ожидается главное немецкое наступление. Конечно, Советы ожидали главный удар летнего наступления 9-й армии севернее Курска. Поэтому именно там находился главный пункт советской артиллерийской «контрподготовки».

«Небольшие потери из-за вражеской артиллерии, в остальном все в порядке»[137]. — Советская «контрподготовка» в ночь с 4 на 5 июля 1943 года

За много месяцев до начала битвы под Курском, советское командование запланировало опередить немецкий удар собственным артиллерийским ударом по позициям изготовившихся к наступлению немецких войск. Красная Армия хотела этим не только деморализовать непосредственно перед атакой немецкие части, но и нанести немцам тяжелые потери, ослабив силу готовящегося наступления. Важным для советской стороны был выбор времени открытия артиллерийского огня — именно тогда, когда немецкие войска займут исходные позиции для атаки. Советское руководство за несколько месяцев знало, где будет немецкое наступление, а по крайней мере начиная с предварительного немецкого наступления 4 июля, стала ясна и вероятная дата начала главного наступления — 5 июля. Но точное время начала атаки было Красной Армии еще неизвестно.

По советским сведениям, в ночь на 5 июля солдаты 15-го артиллерийского дивизиона у деревни Верхнее Тагино захватили в плен сапера 6-й пехотной дивизии. В ходе допроса немецкий солдат сказал, что операция «Цитадель» начнется в 2:00 по немецкому летнему времени (3:00 по московскому времени). По немецким сведениям, время начала наступления было выдано двумя гренадерами 6-й пехотной дивизии, дезертировавшими 4 июля в Красную Армию.

Генерал Рокоссовский, командующий Центральным фронтом, на основе полученной информации отдал приказ в 2:20 по московскому времени начать артиллерийский упреждающий удар. По воспоминаниям Рокоссовского, на участках 13-й и 48-й армий был открыт огонь из 500 орудий, 460 минометов и 100 ракетных установок, которые поразили сосредоточенные немецкие войска на исходных позициях. Немцы якобы понесли тяжелые потери, и им понадобилось еще два часа, чтобы оправиться от этого удара и быть в состоянии начать наступление. Это представление не соответствует реальным событиям. Но оно оказало значительное влияние на исторические описания Курской битвы. Так, историк из ГДР Олаф Грёллер дополнил этот рассказ и заявил, что советский артиллерийский огонь уничтожил целые немецкие батареи, батальоны и полки. Также и западные историки переняли это представление абсолютно некритично. В частности, американский автор Мартин Кайдин заявил, что этот упреждающий артиллерийский удар оказал решающее влияние на дальнейший ход Курской битвы.

Хотя последствия этого упреждающего артиллерийского удара редко описываются так драматически, как это сделано у Грёллера и Кайдина, до сегодняшнего дня можно найти в книгах о Курской битве утверждение, что артиллерийский огонь нанес большие потери немецким войскам, изготовившимся к наступлению, и вынудил перенести атаку на два часа. То, что это было не так, следует из ежедневных докладов и военных дневников дивизий, которые 5 июля 1943 года начинали операцию «Цитадель». К счастью, эти важнейшие источники информации по большей части сохранились и дают возможность оценить действительные последствия советского упреждающего артиллерийского удара. На участке 9-й армии Моделя находился XLVI танковый корпус с 258, 7 и 31-й пехотными дивизиями на западном фланге. По советским источникам, этот участок фронта не обстреливался, что подтверждается немецкими докладами.

Восточный сосед XLVI танкового корпуса, XLVII немецкий танковый корпус, начал наступление только двумя дивизиями, а именно 6-й пехотной и 20-й танковой. В военном дневнике 20-й танковой дивизии говорится: «(1:15) Начался сильный вражеский артобстрел из тяжелого вооружения. Русские предполагают начало нашего наступления на 2:00, подтвержденного двумя перебежчиками из 6-й пехотной дивизии»[138]. Кроме этой заметки, в дневнике нет больше никакой информации об «упреждающем ударе». Если бы этот артобстрел нанес большие потери, это было бы точно отмечено. В военном дневнике танкового полка 20-й танковой дивизии «упреждающий удар» вообще не упомянут, также мало говорится о нем и в дневнике 6-й пехотной дивизии.

Основной артиллерийский удар, по советским источникам, был нанесен по местности севернее Поныри, где Рокоссовский ожидал главный немецкий удар. В ранние утренние часы там готовились к атаке части 292-й и 86-й пехотных дивизий (XLI танковый корпус), а также восточнее — подразделения 78-й штурмовой дивизии и 216-й пехотной дивизии (XXIII армейский корпус). Наступление должно было начаться в 3:30 по немецкому времени (4:30 по московскому времени). Военный дневник 292-й пехотной дивизии сообщает: «Подготовка происходила планомерно и была завершена в 2:00. Кажется, русские что-то заподозрили, поскольку они открыли сильный беспокоящий огонь в 1:00—1:45 по главной линии и за ней, нанесен небольшой ущерб»[139].

К сожалению, военные дневники 86-й пехотной дивизии за период проведения операции «Цитадель» не существуют, также утерян и дневник XLI танкового корпуса. Однако ежедневные доклады корпуса сохранились. В утреннем сообщении от 5 июля говорится: «После спокойного вечера в 1:00—3:00 противник открыл сильный беспокоящий огонь по передней линии на всем участке корпуса. В остальном, до начала собственного наступления — никаких особых событий»[140]. В этом сообщении нет упоминания о потерях. Из этого можно сделать заключение, что и в 86-й дивизии «было не слишком много [потерь]», как позднее вспоминал один из солдат 653-го тяжелого батальона истребителей танков[141]. Это подразделение 5 июля наступало совместно с 86-й пехотной дивизией. В одном из немногих еще оставшихся документов о действиях дивизии в операции «Цитадель» изданной уже после войны истории дивизии об упреждающем артиллерийском ударе говорится: «Еще до начала нашей артподготовки, внезапно из всех орудий [противника] начался обстрел предполагаемых им мест сосредоточения, однако на ход нашего наступление это не повлияло»[142].

Одним из наиболее полных документов по «контрподготовке» является дневной рапорт командира 35-го артиллерийского полка XLI танкового корпуса: «Начиная с 1:10 часов противник произвел обстрел, с большим расходом боеприпасов, силами 15–18 батарей и минометов. Целью обстрела была главная линия и находившиеся за ней леса и низменности. Огонь прекратился около 2:00. До начала наступления противник вел себя спокойно. Плохое управление огнем не привело ни один из выпущенных снарядов к успеху»[143].

Согласно советским представлениям, этот огонь должен был нанести тяжелые потери 86-й пехотной дивизии и, особенно, 78-й штурмовой дивизии. Военный дневник дивизии за период битвы за Курск не сохранился. Однако имеется военный дневник XXIII армейского корпуса, которому была подчинена 78-я штурмовая дивизия. Согласно ему, дивизия доложила в 1:30 о «необычно оживленном беспокоящем огне», который повредил отдельные линии связи. В 3:20 пришло следующее сообщение: «Небольшие потери из-за вражеской артиллерии, в остальном все в порядке»[144]. Восточный сосед 78-й дивизии, 216-я пехотная дивизия, вообще ничего не докладывал об артобстреле в XXIII армейский корпус.

Командование 9-й армии в дневнике ни разу не упомянуло о советском упреждающем ударе, поскольку все дивизии приступили к наступлению в соответствии с ранее утвержденным планом. Советское утверждение о том, что немецкое наступление было сдвинуто на два часа, основано на ложной информации. Захваченные в плен или дезертировавшие солдаты 6-й пехотной дивизии, показавшие на допросе умышленно или по незнанию, что наступление начнется в 2:00 по немецкому летнему времени, или в 3:00 по московскому времени, выдали ложную информацию. В действительности еще в середине апреля 1943 года было утверждено следующее время начало наступления: для XLI танкового корпуса и XXIII армейского корпуса — в 3:30 немецкого летнего времени, а для XLVI и XLVII танковых корпусов — в 6:30.

При этом упреждающий артиллерийский удар был нанесен не только на участке немецкой 9-й армии к северу от Курска, но и на южном участке, по 4-й танковой армии и армейской группе Кемпфа. К сожалению, военные дневники практически всех дивизий, находившихся в подчинении этих штабов, за период проведения операции «Цитадель» на сегодняшний день утеряны. В наличии имеются военные дневники отдельных корпусов обеих армий, так что и на южном участке можно провести соответствующие сравнения. По советским источникам, в ходе проведения упреждающего артиллерийского удара по немецким позициям было нанесено два удара артиллерией 6-й и 7-й гвардейских армий. В соответствии с одним из докладов 6-й гвардейской армии, первый обстрел был начат в 22:30 московского времени (21:30 немецкого летнего времени) и продолжался только пять минут. В 3:30 московского времени (2:30 немецкого летнего времени) советская артиллерия вновь открыла огонь и обстреливала немецкие позиции в течение 40 минут. Якобы и на юге от Курска эти упреждающие артиллерийские удары нанесли немецким войскам тяжелые потери и задержали немецкое наступление на несколько часов.

Сравнение с имеющимися немецкими источниками дает следующую картину: в военном дневнике LII армейского корпуса, прикрывавшего западный фланг 4-й танковой армии, записано: «На протяжении всего фронта корпуса противник ведет себя спокойно»[145]. Выдвинувшаяся в ходе предварительного наступления в район Бубны 332-я пехотная дивизия докладывала в 2:30 о советском контрнаступлении и «сильном оборонительном огне противника из артиллерии, минометов и систем залпового огня»[146]. Прежде чем дивизия смогла приступить к наступлению в рамках операции «Цитадель», она должна была отбить советское контрнаступление и стабилизировать положение. Поэтому запланированное на 5:00 начало наступления 332-й дивизии было перенесено на 9:30. Однако это было не следствием упреждающего артиллерийского удара, а ведением боя.

Остальные 4 дивизии, входившие в состав LXVIII танкового корпуса (3-я танковая дивизия, танково-гренадерская дивизия «Великая Германия», 11-я танковая дивизия и 167-я пехотная дивизия), зарегистрировали ночью на своих участках фронта сильный огонь вражеской артиллерии, минометов и систем залпового огня. Однако ни одна из дивизий не доложила о потерях. Соответственно в военном дневнике LXVIII танкового корпуса сделана лаконичная запись: «Ночь прошла относительно спокойно. На всем участке фронта перед корпусом был открыт сильный вражеский огонь артиллерии, минометов и систем залпового огня»[147]. О задержке наступления, вызванной этим огнем, не говорится ни слова. То же самое и по II танковому корпусу СС: дивизии СС регистрировали в своих докладах артиллерийский огонь «упреждающего удара» и другие советские обстрелы. О потерях они не докладывали. Однако из опубликованных уже после войны мемуаров отдельных частей следовало, что все же некоторые солдаты получили ранения в результате этих обстрелов. Потери были столь незначительны, что о них не упоминается ни в докладах дивизий корпусу, ни в военном дневнике 4-й танковой армии, ни в личных документах главнокомандующего группой армий «Юг» генерал-фельдмаршала фон Манштейна.

На участке армейской группы Кемпфа (корпус Рауса — 106-я и 320-я пехотные дивизии) «упреждающему удару» вообще не было уделено никакого внимания. О нем нет упоминания ни в военном дневнике корпуса, ни в утренних и дневных докладах. Наступление здесь началось в соответствии с планом, в 2:25 по немецкому летнему времени. Только для III танкового корпуса «контрподготовка» имела бесспорно негативные последствия. По советским источникам, главной целью «контрподготовки» в районе 7-й гвардейской армии были укрепления перед мостом у села Михайловка к востоку от Белгорода. Это подтверждается и немецкими документами, хотя имеются некоторые расхождения в отношении времени. По советским источникам, второй упреждающий удар артиллерии был начат одновременно с началом наступления III танкового корпуса, в 3:30 московского времени (2:30 немецкого летнего времени).

В действительности дивизии III корпуса приступили к наступлению по плану в 2:25 немецкого летнего времени. По утреннему докладу 19-й танковой дивизии, к этому моменту советская артиллерия уже полчаса обстреливала плацдарм у Михайловки. В результате этого возведение мостов через Донец, которое должно было быть завершено точно к началу наступления, было значительно задержано. До 2:25 были готовы только переходы для пехоты. Танки «тигр» 503-го тяжелого батальона, которые должны были возглавить наступление III танкового корпуса, нуждались в мостах, способных выдержать нагрузку в 60 тонн.

Два таких моста находились в процессе строительства на участках 6-й танковой и 19-й танковой дивизий, и именно в это время начался советский артиллерийский обстрел. Почти полностью готовый 60-тонный мост на участке 6-й танковой дивизии был разрушен прямым попаданием. Второй мост, на участке 19-й танковой дивизии, обстреливался советской артиллерией с такой точностью, что немецкие саперы вынуждены были прервать его сооружение. К началу наступления ни один «тигр» не смог переправиться через Донец, а без этих машин прорыва части III танкового корпуса вначале застряли под советским огнем.

Суммируя факты из имеющихся немецких источников, остается констатировать, что советская «контрподготовка» на участке 9-й армии оказалась безрезультатной, равно как и на участке 4-й танковой армии. В армейской группе Кемпфа в результате этого артиллерийского огня перед началом наступления были понесены незначительные потери. Однако советская артиллерия воспрепятствовала своевременной переправе через Донец танков «тигр» 503-го тяжелого танкового батальона. Было бы немецкое наступление более успешным, если бы «тигры» были переправлены вовремя, остается спорным вопросом, поскольку, когда они все-таки пересекли Донец для поддержки наступления 6-й и 19-й танковых дивизий, они застряли в обширных советских минных полях.

В конечном счете эта «контрподготовка» имела негативные последствия и для Красной Армии. Советское командование планировало наряду с артиллерийскими обстрелами перед началом операции «Цитадель» также и использование авиации. Крупные соединения 2-й и 17-й воздушных армий на рассвете 5 июля должны были уничтожить как можно больше немецких самолетов на земле. К тому же 4-я танковая армия и армейская группа Кемпфа фактически были почти лишены воздушной поддержки, и советские ВВС могли достичь превосходства в воздухе без серьезных потерь в воздушных боях. Но все пошло не так, как было запланировано. Рассвет в районе Курска в начале июля начинался в 2:30 немецкого летнего времени; около 3:20 начинался восход солнца. К этому времени советские машины внезапно должны были атаковать немецкие аэродромы под Харьковом. Подполковник Вальтер Левес-Литцман, в то время командир 3-й бомбардировочной эскадры, в своих воспоминаниях указал одну из причин, почему советский план не сработал: «Утром 5 июля сосредотачивающиеся для наступления части ожидал неприятный сюрприз: советские войска начали сражение с внезапного огневого нападения. Мне позвонили — я как раз собрал командиров на последнее перед боем совещание в своем штабе и успел скорректировать отданные ранее приказы. Мы должны были немедленно взлететь, чтобы подавить советскую артиллерию, хотя было еще темно»[148]. Многие из немецких самолетов были уже в воздухе, когда советская авиация приступила к нападению на немецкие аэродромы. Кроме того, советские воздушные соединения еще до пересечения линии фронта были обнаружены немецкими службами радиоперехвата, а чуть позднее — службами акустического и визуального наблюдения. Поэтому по тревоге в воздух были подняты многочисленные немецкие истребители, ввод в бой которых изначально предусматривался позднее. Так запланированное внезапное нападение обернулось неприятным сюрпризом для самих советских летчиков, и в утреннем небе над Харьковом завязались ожесточенные воздушные бои.

«И русские, как дохлые мухи, падали с небес»[149]. — Воздушный бой над Курской дугой 5 июля 1943 года

Утром 5 июля 1943 года, в 3:10 с аэродрома Харьков-Роган к юго-востоку от Харькова стартовало несколько немецких истребителей из состава II группы 3-й истребительной эскадры для «свободной охоты». II группа 3-й истребительной эскадры была одной из четырех групп истребителей, находившаяся в распоряжении VIII воздушного корпуса, которым командовал генерал-майор Ганс Зайдеман. Корпус Зайдемана имел своей задачей обеспечение воздушной поддержки атакующих подразделений 4-й танковой армии и армейской группы Кемпфа. Истребителям была поставлена задача защищать во время наступления собственные штурмовики и бомбардировщики от атак советских истребителей. Кроме того, небольшие группы немецких истребителей постоянно проводили «свободную охоту» за линией фронта, с внезапными нападениями на советские самолеты.

Четыре группы истребителей Зайдемана располагали 150 самолетами «Мессершмит» Bf-109G, из которых около 120 были в полной боеготовности. Это было очень мало и отражало ситуацию войны на несколько фронтов, в которой оказалась Германия в 1943 году: большинство немецких истребительных групп сражались в это время в Западной Европе, участвуя в «защите Отечества» над Германией и в боях в районе Средиземного моря против англичан и американцев. Красная Армия проблемы войны на несколько фронтов не имела и могла привлечь большую часть своего воздушного флота на германо-советский фронт против вермахта. В результате 150 истребителям немецкого VIII корпуса в начале июля противостояли около 700 истребителей 2-й и 17-й советских воздушных армий.

По советским планам во внезапном нападении на немецкие аэродромы должны были принять участие почти 420 самолетов, из них одна треть штурмовиков типа Ил-2 и две трети истребителей Як-1, Як-7Б, а также Ла-5. В действительности стартовало только около 300 машин, из которых около 100 штурмовиков и 200 истребителей. Теоретически это была внушительная сила, если бы она была применена сконцентрированно. Однако летчикам в качестве целей указали сразу пять немецких аэродромов, причем атака на них должна была быть произведена не последовательно, а одновременно. Следовательно, каждый аэродром был атакован силами 20 штурмовиков и 20–30 истребителей, в то время как остальные советские истребители патрулировали над другими аэродромами, препятствуя взлету немецких истребителей.

Истребители II группы 3-й истребительной эскадры успели пролететь только 10 км на север для «свободной охоты», когда они получили сообщение, что советские штурмовики находятся в воздухе. Они немедленно развернулись для перехвата советских самолетов. Остальные истребители этой группы, оставшиеся три группы 3-й эскадры, а также I и III группы 53-й истребительной эскадры были подняты по тревоге. Незадолго до половины четвертого утра немецкие истребители и советские штурмовики встретились, немцы пробились сквозь защиту истребителей и сбили первые «ильюшины». Советским летчикам уже было не до выполнения задания, им пришлось просто бороться за собственную жизнь. Штабной врач III группы 27-й истребительной эскадры, который наблюдал за воздушным боем над аэродромом Харьков-Основа, на следующий день писал своей жене, что советские самолеты «падали с неба как дохлые мухи», и далее: «Ранним утром вчера русские осмелились на одну-единственную атаку на наше место. Однако, похоже, ни одна машина не вернулась домой. Только одна эскадрилья нашего истребительного полка сбила 25 русских. С этого времени ни один русский больше не осмеливается показаться здесь»[150].

Немецкие истребители по итогам утренних боев над аэродромами доложили о 50 сбитых советских штурмовиках и истребителях. Из них только II группа 3-й эскадры заявила о 30 воздушных победах. По советским источникам, 2-я и 7-я воздушные армии потеряли в ходе налета около 35 машин, в это число не входили поврежденные самолеты, совершившие вынужденную посадку на советской стороне фронта. Но все это было лишь вступлением к большой воздушной битве, развернувшейся 5 июля 1943 года над Курской дугой. Обе стороны большими силами принимали участие в наземных сражениях, при этом VIII воздушный корпус в первую очередь поддерживал II танковый корпус СС. Дивизия «Лейбштандарт Адольф Гитлер» докладывала о «великолепной поддержке нашими “Штуками”[151]. В наличии у VIII авиационного корпуса имелось около 200 бое готовых пикирующих бомбардировщиков “Юнкере” Ju-87D. Они практически без перерывов использовались в боевых действиях, некоторые экипажи совершали до шести вылетов в день. Похожая картина была и с истребителями, которые были вынуждены компенсировать свое небольшое количество машин путем 4–6 ежедневных боевых вылетов.

В общей сложности 5 июля 1943 года самолеты VIII авиационного корпуса совершили более 2700 полетов. В том числе обе эскадры пикирующих бомбардировщиков (Штука), 2-я и 77-я, — около 1070 вылетов и четыре группы истребителей 3-й и 52-й эскадр — более 600 вылетов. Остальные вылеты выпали на штурмовиков и бомбардировщиков поддержки. Хотя 730 боеготовым самолетам VIII авиационного корпуса противостояли более чем вдвое превосходящие их по количеству советские самолеты 2-й и 17-й воздушных армий, 5 июля советская авиация совершила на южном участке Курской дуги лишь 1720 вылетов, то есть на тысячу меньше, чем немцы.

Тем не менее советские воздушные атаки создавали большие проблемы для наземных войск. Утром 5 июля LXVIII танковый корпус доложил о «крайне интенсивном воздушном налете Ил-2 и бомбардировщиков» и запросил срочную поддержку истребителей[152]. Также и II танковый корпус СС неоднократно подвергался налетам советских самолетов, атаковавших его бомбами и бортовым вооружением. Однако наиболее сильно пострадали от советских авианалетов подразделения армейской группы Кемпфа. Ведь VIII авиационный корпус в первый день наступления поддерживал почти исключительно действия 4-й танковой армии. А советская 17-я воздушная армия, напротив, сконцентрировала во второй половине дня все свои силы против группы Кемпфа. В дневнике группы имеется соответствующая запись: «На протяжении всего фронта по Донцу вражеское превосходство в воздухе, атаки с воздуха, главным образом, по пунктам переправы»[153].

Советские ВВС заплатили высокую цену за такую энергичную поддержку своих сухопутных войск. Хотя большинство немецких самолетов находилось в небе над 4-й танковой армией, VIII авиакорпус периодически отсылал отдельные истребители в район боев группы Кемпфа. Хотя они были не в состоянии завоевать превосходство в воздухе, однако нанесли существенные потери советской авиации. Подразделения VIII авиационного корпуса 5 июля доложили о 260 сбитых советских самолетах, из них 220 — в воздушных боях и 40 — от зенитного огня. По советским данным, 17-я воздушная армия 5 июля потеряла в боях в общей сложности 76 самолетов, из них только во второй половине дня — 55 штурмовиков типа Ил-2, при налетах на переправы через Донец. Советская 2-я воздушная армия понесла еще более тяжелые потери: 91 самолет полностью уничтожен и еще 23 совершили аварийные посадки. Некоторые из них позднее были также списаны в безвозвратные потери, поскольку их ремонт не имел смысла. Таким образом, советскими источниками можно подтвердить потери в 190 машин из заявленного немецкой стороной количества. Из них к безвозвратным потерям можно отнести около 170 машин.

Советские летчики-истребители 2-й и 17-й воздушных армий доложили об уничтоженных 5 июля 173 немецких самолетах. Сверх этого, по докладам советских штурмовиков, на земле во время утреннего налета на немецкие аэродромы было уничтожено 60 машин. Немецкие документы показывают, что этот утренний налет был полной неудачей и ни один немецкий самолет на земле не пострадал. Также и заявление о 173 советских воздушных победах было очень далеко от реальности. В действительности 5 июля 1943 года лишь 33 самолета VIII авиакорпуса были уничтожены или повреждены до неремонтопригодного состояния в воздушных боях, от зенитной артиллерии и в результате технической неисправности, а также от несчастных случаев.

Также и на север от Курска, где начала наступление 9-я армия Моделя, 5 июля 1943 года развернулись тяжелые воздушные бои. Здесь немецкой 1-й авиационной дивизии под командованием генерал-майора Пауля Дайхмана противостояла советская 16-я воздушная армия под командованием генерал-лейтенанта Сергея Руденко. 640 боеспособным самолетам Дайхмана Руденко мог противопоставить 1030 машин. Однако количественное соотношение еще больше изменилось не в пользу немцев, когда с советской стороны в сражение была введена также и 15-я воздушная армия, подчинявшаяся Брянскому фронту. Обе советские воздушные армии совершили 5 июля 1670 вылетов. Из них 1150 выпадало на 16-ю воздушную армию и 520 — на 15-ю воздушную армию.

Как и на юге, здесь немецкие летчики были также вынуждены компенсировать свою слабость в количестве самолетов тем, что за один день они совершали до 6 вылетов. Было необходимо с самого раннего утра оказать поддержку наступлению XLI танкового и XXIII армейского корпусов, начавших атаку в 3:30 немецкого летнего времени. Позднее, в 6:30, 1-я авиационная дивизия должна была всеми силами поддержать наступление XLVI и XLVII танковых корпусов. Летный журнал старшего лейтенанта Эрхарда Йёнерта, командира III группы 3-го полка пикирующих бомбардировщиков, дает представление о боях 5 июля 1943 года. Йёнерт стартовал уже в 2:50 с аэродрома Коневка под Орлом в первый полет, в ходе которого надо было прикрыть наступление частей 9-й армии, приступивших к атаке в 3:30. Через 70 минут, в 4:00, Йёнерт вернулся на аэродром. В 5:40 он поднялся на второе задание, для поддержки двух корпусов, приступивших к атаке в 6:30. В течение дня он совершил еще 4 боевых вылета. Когда в 18:40 он вернулся из последнего боевого вылета, он уже имел за спиной в общей сложности 7 летных часов. Похоже обстояло дело и с остальными пилотами 1-й авиадивизии, совершившими суммарно 2100 боевых вылетов.

Когда 9-я армия Моделя угром 5 июля приступила к выполнению операции «Цитадель», командующий советской 16-й воздушной армией вначале сомневался, началось ли главное немецкое наступление, или за ним последуют другие, более мощные удары. Руденко решил не вводить основную часть своих самолетов в бой. Немцам это решение сильно благоприятствовало. Ведь 51-я и 54-я истребительные авиационные эскадры, включая испанскую эскадрилью, имели в наличии лишь 145 боеготовых истребителей типа «Фокке-Вульф» Fw-190А, тогда как 16-я советская армия была в состоянии выставить 455 истребителей, а 15-я воздушная армия — еще 265. Поскольку вначале в бой была брошена только часть этих сил, немецким летчикам было гораздо проще защищать собственные самолеты непосредственной поддержки пехоты и нанести большие потери советским ВВС. Так, уже в первых воздушных боях в районе Малоархангельска был сбит и погиб капитан Владимир Залевский на своем Як-7Б. Эта потеря была для советских ВВС особенно болезненна, поскольку Залевский был одним из самых опытных советских летчиков и был удостоен высшей советской награды — звания Героя Советского Союза.

В течение короткого промежутка времени утром 5 июля немецким летчикам удалось завоевать превосходство в воздухе на северном участке фронта Курской дуги. Командир 10-й танково-гренадерской дивизии, стоявшей в это время в резерве южнее Орла, вспоминал позднее: «С самого рассвета безостановочно тянулись немецкие бомбардировщики и штурмовики под защитой наших истребителей на юг. Похоже, советские ВВС отключены»[154]. Однако в течение дня советские силы постоянно прибывали и во второй половине дня, а также вечером 5 июля нанесли многочисленные бомбовые удары по наступающим частям 9-й армии. Около 20:00 немецкого летнего времени отдел 1с (разведка и контрразведка) 9-й армии доложил, что применение советских ВВС в этот день «вначале носило непланомерный и разрозненный характер, однако вскоре их ожесточенность и решительность увеличились. Особенно сильно атакам волнами подвергся XXIII армейский корпус»[155].

Поскольку немецкие летчики-истребители постоянно пытались перехватить советские бомбардировщики и штурмовики, над полем сражения развернулись тяжелые воздушные бои. Советские истребители 16-й воздушной армии доложили о 106 воздушных победах, что было большим преувеличением, поскольку в действительности 5 июля германская 1 — я авиадивизия вынуждена была списать в качестве безвозвратных потерь лишь 23 машины. Шесть из них были потеряны не в результате боев, а вследствие технических неисправностей или несчастных случаев. Из оставшихся 17 по меньшей мере 6 были подбиты огнем зенитной артиллерии и еще один был уничтожен диверсией. Тем самым остается только 10 самолетов, которые могли быть сбиты советскими истребителями. Немцы 5 июля доложили об уничтожении 165 советских самолетов, из них 163 в воздушных боях и 2 — от зенитной артиллерии. По советским источникам, 16-я воздушная армия потеряла ровно 100 самолетов, из них 83 истребителя, 16 штурмовиков и 1 бомбардировщик. Эти цифры свидетельствуют о том, что советские истребители хорошо выполняли свою основную задачу сопровождения, хотя сами несли большие потери. К сожалению, по 15-й воздушной армии данных о потерях не имеется, хотя ввиду большого количества совершенных вылетов в этот день потери у них наверняка были.

Когда первый день сражения на Курской дуге подходил к концу, 2, 16 и 17-я воздушные армии, по их собственным данным, потеряли в общей сложности 267 самолетов. К этому количеству надо добавить потери 15-й воздушной армии и, возможно, потери самолетов ПВО Курска, а также сбитые советские дальние бомбардировщики. Если еще учесть сильно поврежденные машины, которые впоследствии также были списаны в безвозвратные потери, можно практически без опасения говорить о потере 300 машин советскими ВВС в этот день — 5 июля 1943 года. Немецкие люфтваффе на севере и юге от Курска потеряли 56 самолетов, которые были или сбиты, или сильно повреждены до неремонтопригодного состояния. Из этих 56 машин только 43 были уничтожены советскими истребителями или зенитными орудиями, тогда как остальные 13 машин были потеряны из-за технических неисправностей, несчастных случаев или саботажа.

Почему советские ВВС понесли такие большие потери у Курска? Есть несколько причин. Одна из них — качество советских истребителей. На протяжении десятилетий советские авторы распространяли легенды о техническом превосходстве Красной Армии. Например, 728-й истребительный полк перед Курской битвой был обеспечен поставками новых истребителей Як-7Б. Арсений Ворожейкин, самый успешный летчик этой части, в своих воспоминаниях писал: «Самолетами нельзя не восхищаться. Лучшие истребители мира, они превосходят по маневренности и не уступают в скорости немецким»[156].

В действительности почти все советские истребители, участвовавшие в Курской битве, уступали немецким «Мессершмиту» Bf-109G и «Фокке-Вульфу» Fw-190A. Во внутренних советских докладах того времени об этом тоже говорилось. Расхваленный Ворожейкиным Як-7Б, как и почти все самолеты Як, имел мотор мощностью только 1210 л. с. Немецкий Bf-109G обладал силовой установкой мощностью в 1475 л. с. и на средних высотах был быстрее Яка на 30–50 км/час. Кроме того, он обладал более высокой скоростью набора высоты. Самолет Fw-190А имел мотор в 1700 л. с. и на средних высотах был быстрее Яков даже на 50–70 км/час. Советские истребители Лавочкина, Ла-5, обладали двигателем такой же мощности, как и «Фокке-Вульф-190А», — 1700 л. с. Но скорость Ла-5 была не выше, чем у Як-1, Як-7Б и Як-9. Первые модификации Ла-5 тем самым уступали немецким истребителям. Только модернизированная версия Ла-5ФН с мотором мощностью в 1850 л. с. могла сравняться с немецкими истребителями, а в чем-то даже превзойти их. Как почти все советские истребители, самолет проявлял свои лучшие качества на низких высотах и был очень маневренным. Поэтому опытные немецкие истребители избегали вступать с ними в маневренный бой на низких высотах. Самолет Ла-5ФН поступил на фронт летом 1943 года и впервые был применен в больших количествах именно под Курском. Но и этот тип истребителя не мог оказать существенного влияния на превосходство немецких люфтваффе летом 1943 года как в техническом, так и в тактическом отношении.

Большие потери советских ВВС под Курском нельзя объяснить одним лишь превосходством немецких самолетов. Советские машины не были настолько уж безнадежно плохи, чтобы у них вообще не было шансов противостоять немецкой технике. С опытным пилотом за штурвалом и Як, и Ла были опасными противниками. Гораздо большее значение для высоких потерь имела тактика советских ВВС. В начале Курской битвы истребители использовались главным образом для тесного сопровождения штурмовиков. А поскольку последние применялись на малых и сверхмалых высотах, истребители также держались на этой высоте. Это даже устраивало летчиков, поскольку наилучшими боевыми качествами их машины обладали именно на малых высотах. Однако именно эта тактика и привела к большим потерям. Немецкие истребители предпочитали средние высоты от 4000 до 6000 метров. Обнаружив строй низко летящих советских самолетов, они пикировали на него на высокой скорости сверху, стреляя короткими очередями, когда снижались до их высоты, и далее, используя запас скорости, быстро уходили вверх, чтобы выбрать очередную цель или улететь. Из 200 воздушных побед, заявленных истребителями 3-й и 52-й эскадр 5 июля 1943 года, три четверти было на высотах менее 2000 метров. Советские летчики обучились только в ходе битвы. Позднее сопровождение осуществлялось на различных высотах, и особое внимание уделялось наличию отдельных групп истребителей на большой высоте для защиты от немецких нападений сверху.

Большое значение имели и другие слабости, ликвидировать которые удавалось не так быстро. Чтобы возместить большие потери, понесенные советскими ВВС с начала войны в воздушных боях с люфтваффе, на фронт было отправлено много неопытных и плохо обученных пилотов. Кроме того, в Красной Армии не хватало опытных командиров на среднем уровне, что частично можно объяснить сталинскими «чистками» 30-х годов. И, наконец, советские командиры были приучены получать детальные указания, оставляющие мало места для импровизаций. Принципу «управляй приказами» противостоял немецкий принцип «управляй задачами»: у немцев командирам на нижних уровнях делегировалось гораздо больше ответственности и разрешались самостоятельные действия — даже без приказа. Именно эти самостоятельные действия часто определяли успех или неудачу. Этому Курская битва дала впечатляющие примеры, особенно на участке действий 9-й армии Моделя.

«Битва на истощение»[157]. — Атака 9-й армии на Курск

В 3:30 немецкого летнего времени XXIII армейский корпус открыл наступление 9-й армии Моделя. Задачей корпуса было взятие Малоархангельска и защита восточного фланга 9-й армии при атаке на Курск. Малоархангельск был укреплен особенно сильно и являлся краеугольным камнем оборонительных рубежей 13-й армии генерал-лейтенанта Николая Пухова. Три дивизии 15-го стрелкового корпуса оборонялись на этом участке, а плотность советской артиллерии здесь была особенно высока и составляла 68 орудий и минометов на 1 км фронта. Только у Понырей Пухов сконцентрировал еще больше артиллерии — 86 орудий и минометов на 1 км.

Командованию 9-й армии изначально было понятно, что Красная Армия будет ожесточенно защищать Малоархангельск.

Поэтому для атаки наряду с 216-й пехотной дивизией была привлечена и 78-я штурмовая дивизия. В отличие от обычной пехотной дивизии 78-я штурмовая дивизия имела в своем составе, помимо прочего, 26 самоходных установок типа «Мардер». Кроме того, в ее распоряжении имелся 189-й батальон штурмовых орудий с 31 машиной. Еще один батальон штурмовых орудий, 185-й, поддерживал атаку 216-й пехотной дивизии. Но, как 216-я пехотная дивизия, так и 185-й батальон оказались «ахиллесовой пятой» XXIII армейского корпуса. В то время как наступление 78-й штурмовой дивизии вначале шло хорошо, 216-я дивизия сразу после начала атаки залегла под сильным советским заградительным огнем. 185-й батальон, который должен был поддержать ее наступление, понес серьезные потери от артиллерии противника и мин. В 7:50 533-й гренадерский полк доложил, что из 10 приданных штурмовых орудий 6 выбыли из строя и к этому времени на позициях находится только одно орудие, остальные отведены для пополнения боезапаса. Четыре часа спустя наступление все еще не было начато. 216-я пехотная дивизия доложила XXIII армейскому корпусу, что у них в наличии только 2 штурмовых орудия, остальные «не обнаружены»[158]. Без их поддержки командир 533-го полка полковник Курт Грунер не решался продолжить атаку. «Командир полка, кажется получил нервный срыв», говорится в военном дневнике XXIII армейского корпуса[159]. И это было не удивительно, поскольку полк Грунера до полудня потерял более половины своих солдат, участвовавших в атаке.

Вечером генерал Йоханнес Фриснер, командующий XXIII армейским корпусом, доложил генерал-полковнику Моделю о своем решении отвести 216-ю пехотную дивизию на исходные позиции. Модель согласился и приказал не проводить дальнейшие наступательные операции силами этой дивизии на следующий день, даже если обстановка будет благоприятной. Поскольку и наступление 383-й пехотной дивизии на участке 16-й советской стрелковой дивизии к северу от Малоархангельска также провалилось из-за высоких потерь, 78-я штурмовая дивизия для дальнейшего продвижения могла рассчитывать только на себя.

Без сомнения, наступление XXIII армейского корпуса провалилось по причинам отчаянной обороны, превосходства советской артиллерии и из-за минных полей. Однако нельзя не упомянуть, что свою роль сыграл и дефицит руководства с немецкой стороны. Вечером 5 июля генерал Фриснер узнал, что командир 216-й пехотной дивизии объяснял «большие трудности этого дня в наступлении» неудовлетворительной подготовкой офицеров и унтер-офицеров, которые «не могут должным образом выполнять свои обязанности»[160].

Похожую критику можно обнаружить и в докладах о наступлении XLI танкового корпуса, проводившего атаку западнее от XXIII армейского корпуса в направлении на Поныри. Поныри состояли из нескольких составных частей. Главный поселок с железнодорожным вокзалом находился непосредственно на ветке Орел — Курск. К северо-западу от него, во втором армейском оборонительном поясе, находились Поныри-1 и, в нескольких километрах к югу, за третьим армейским оборонительным поясом, — Поныри-2. Саму местность перед этим хорошо укрепленным населенным пунктом обороняющиеся оборудовали не только многочисленными рвами, противотанковыми препятствиями, опорными точками и минами. Для того чтобы нанести атакующим немецким танкам еще более тяжелые потери, чем потери, вызываемые обычными противотанковыми минами, советские саперы вместе с минами закладывали крупнокалиберные снаряды и авиационные бомбы. Сразу после начала атаки командир 2-й батареи 244-го дивизиона штурмовых орудий, старший лейтенант Ганс-Дитрих Раде, на своей машине имел несчастье наехать на такую мину. В военном дневнике дивизиона имеется запись: «Орудие старшего лейтенанта Раде полностью уничтожено. Корпус разорвало, башня отлетела. Старший лейтенант Раде ранен, водитель (...) убит, остальные члены экипажа ранены»[161]. Сам Раде вспоминал: «Я ударился головой о стереотрубу, один глаз вытек, и я получил сотрясение мозга. До августа был в лазарете. Орудие было полностью уничтожено»[162].

244-й батальон штурмовых орудий поддерживал наступление 292-й пехотной дивизии. Далее к западу наступал 101-й танковогренадерский полк под командованием подполковника Пауля Фляйшауэра. Фактически он входил в состав 18-й танковой дивизии, но на время наступления был переподчинен 292-й пехотной дивизии. После начала наступления в хорошем темпе полк натолкнулся на сильное сопротивление советского 676-го стрелкового полка у деревни Озерки. Гренадеры залегли под сильным артиллерийским огнем и понесли тяжелые потери, поскольку их командир упустил возможность рассредоточить свое подразделение для минимизации жертв. Слишком плотное построение было не единственной ошибкой Фляйшауэра. Генерал Йозеф Харпе, командир XLI танкового корпуса, возмущался «полным провалом разведки»: «Когда полк в течение долгих часов не делает ничего, чтобы для ведения боя разведать свои фланги или когда сильная вражеская часть может незамеченной выйти из почти окруженного лесного массива, тогда командир должен быть привлечен к ответственности, поскольку подобные упущения оплачиваются ненужной кровью»[163]. И утром 7 июля был издан приказ об отстранении от командования и переводе в резерв 9-й армии подполковника Фляйшауэра. Под «почти окруженной вражеской частью» имелся в виду 676-й стрелковой полк. Этот полк в течение 5 июля оказался временно отрезанным, однако вечером сумел прорваться к новой линии обороны 15-й стрелковой дивизии.

Неудача 101-го полка у Озерков повлияла и на другие участки наступления 292-й пехотной дивизии. Оба гренадерских полка, 507-й и 508-й, которые вначале хорошо продвигались вперед, вынуждены были во второй половине дня изменить первоначальное направление наступления на юго-восток и свернуть на юго-запад, чтобы поддержать 101-й полку Озерков. Тем самым появилась возможность отрезать с тыла 676-й стрелковый полк. Но все опять пошло не так: атака должна была начаться в 15:00, однако задержалась на два часа, поскольку 244-й батальон штурмовых орудий в это время заправлялся и пополнял боекомплект. Советские войска использовали этот временной промежуток для того, чтобы вырваться на юг. Показательно, что в военном дневнике 244-го батальона штурмовых орудий нет ничего об этой задержке; там, напротив, говорится, что отступающим на юг от Озерков советским частям были нанесены большие потери. Это был типичный случай приукрашивания действительности, который нередко можно обнаружить в источниках того времени, когда было необходимо прикрыть собственные ошибки и упущения. Хотя немецкие военные дневники в целом достаточно надежны, нельзя забывать, что они специально виделись как «незаменимые источники для написания истории»[164]. И какой же командир подразделения захочет войти в историю войны неудачником?

Из всех дивизий 9-й армии, начавших наступление 5 июля в 3:30, 86-я пехотная дивизия продвинулась дальше всех. Ее удар был направлен на юг вдоль железнодорожного полотна Орел — Курск. Ее наступление поддерживалось 656-м отдельным батальоном тяжелых истребителей танков, состоявшим из двух рот истребителей танков «Фердинанд» и одной роты штурмовых танков «Гризли». Кроме этого, ему был придан 177-й батальон штурмовых орудий. На протяжении десятилетий в литературе распространялось утверждение о том, что наступление XLI танкового корпуса значительно усложнилось из-за того, что истребители танков «Фердинанд» себя не оправдали. Это обосновывалось прежде всего тем, что «Фердинанды» не имели пулеметов для ближнего боя и поэтому были особенно уязвимы для советской пехоты. В советской пропаганде, которая до сих пор находит отражение в представлениях о Курской битве, утверждалось, что большое количество «Фердинандов» было уничтожено советскими пехотинцами «коктейлями Молотова». Записи военнослужащих 656-го батальона тяжелых истребителей танков говорят совершенно о другом. Так, в одном из отчетов полковника Рольфа Хеннинга командиру 654-го батальона говорится: «Существовавшие ранее опасения того, что “Фердинанды“ весьма уязвимы от вражеской пехоты, на практике оказались безосновательными. Мощный звук детонации при выстреле и сильное моральное воздействие “Фердинандов“ привели к тому, что на протяжении всех дней операции, ни один вражеский пехотинец не приблизился к “Фердинандам“»[165]. Такие же выводы сделали и солдаты из 653-го тяжелого батальона. Карл Нойнет, тогда унтер-офицер и наводчик на одном из “Фердинандов“, заметил по этому поводу: «Никогда не было, чтобы отдельные вражеские солдаты приближались к нашему орудию. А в целом, следующая за нами пехота знала, что они должны нас защищать от подобных нападений»[166].

Это высказывание подтверждается и советскими источниками: 15 июля 1943 года специальная комиссия Красной Армии обследовала истребитель танков «Фердинанд», брошенный немцами при отступлении от Понырей. Было установлено, что отдельные истребители танков действительно были сожжены «коктейлями Молотова», однако не советскими солдатами, а собственными экипажами, после того как их машина подрывалась на минах, или была подбита артиллерией, или застревала и не могла быть эвакуирована. Кроме того, имеются многочисленные свидетельства экипажей 656-го батальона тяжелых истребителей танков, а также записи в военных дневниках и отчетах о том, что «Фердинанд» зарекомендовал себя в боях и был очень любим в войсках. У советской стороны он вызывал ужас. «Враг иногда спасается бегством, испытывая ужас перед “Фердинандами“»[167], — говорится в одном из докладов XLI танкового корпуса.

653-й батальон тяжелых истребителей танков наступал восточнее железнодорожной линии Орел — Курск. На время наступления ему была подчинена 314-я рота радиоуправляемых танков, оснащенная Боргвардами ВIV. Утром 5 июля этой роте удалось при помощи своей техники путем подрывов проделать три прохода в минных полях перед советской главной линией обороны. Минное поле было таким большим, что для этой цели из 36 радиоуправляемых танков было израсходовано 12. Вследствие сильного советского артиллерийского обстрела немецкие саперы не смогли четко обозначить эти проходы, поэтому экипажи «Фердинандов» не знали правильные траектории и многие из них наезжали на мины.

654-й батальон тяжелых истребителей танков вел наступление западнее от железнодорожной линии Орел — Курск. Его поддерживала 313-я рота радиоуправляемых танков, также применявшая Боргварды ВIV. Но здесь рота потерпела неудачу: еще на исходной позиции, в зоне подготовки, один В IV был поражен советской артиллерией. Взрыв привел к детонации еще двух В IV. При выдвижении к месту применения транспорт роты попал на минное поле, на котором было потеряно не только еще четыре В IV, но и почти одна треть всех «Фердинандов». Некоторые экипажи, покидавшие машины для ремонта разорванных гусениц, погибли под сильным артиллерийским огнем. Прошедшие неповрежденными через минное поле «Фердинанды», которые продолжили наступление, советская артиллерия накрыла концентрированным огнем. Поэтому за «Фердинандами» не могли следовать ни саперы, которым предстояло расчистить следующее минное поле, ни солдаты 86-й пехотной дивизии. Тем временем солдаты советской 81-й стрелковой дивизии преодолели страх, вызванный первым появлением «Фердинандов». Командование XLI танкового корпуса вечером докладывало командованию 9-й армии: «Пехота противника оказывает отчаянное сопротивление и защищается до последнего»[168].

Главное направление удара 9-й армии Моделя было не на участке XLI танкового корпуса, как полагало советское руководство, а на участке XLVII танкового корпуса, начавшего наступление в 6:30 и сначала столкнувшегося с 47-м стрелковым полком. Эта часть в результате артподготовки и воздушных налетов немецкой авиации 5 июля понесла огромные потери. Две трети противотанковой артиллерии полка было уничтожено, а связь со штабом 15-й стрелковой дивизии прервана. Пехотинцы 6-й пехотной дивизии поэтому вначале столкнулись со слабым сопротивлением. Первый прорыв советской обороны был достигнут исключительно действиями пехоты. В 8:00 6-я дивизия ввела в бой ударный кулак, а именно две роты 505-го тяжелого танкового батальона в составе 31 «тигра». Им также была подчинена 312-я рота радиоуправляемых танков, оснащенная машинами В IV. В отличие от двух других аналогичных рот, которые при 656-м батальоне истребителей танков занимались в основном расчисткой минных полей, 312-я рота применяла машины для проведения разведки поле боя перед «тиграми». Эта тактика оказалась эффективной: как только обнаруживались советские опорные пункты, или противотанковые орудия, или бункеры, тут же применялся радиоуправляемый танк. Один раз советский танк попытался уничтожить В IV посредством тарана. Танк В IV загорелся, а советский танк вследствие мощного взрыва был уничтожен. Эти машины также оказались эффективны против советской пехоты: «Один В IV достиг русской позиции, был забросан бутылками с зажигательной смесью и загорелся. Тотальное воспламенение [и взрыв] оказали опустошительное воздействие на вражескую позицию»[169].

На участке наступления 505-го тяжелого танкового батальона проходы в минных полях также не были достаточно четко обозначены саперами. Многочисленные «тигры» наезжали на мины, а запасных частей не хватало, чтобы обеспечить оперативный ремонт всех поврежденных танков. Несмотря на это, наступление продвигалось в хорошем темпе, и «тигры» стали главным тараном XLVII танкового корпуса. Одновременно, западнее от 505-го батальона 20-я танковая дивизия наступала на юг. Она ударила встык между 28-м стрелковым корпусом 70-й армии генерал-лейтенанта Галанина и 29-м стрелковым корпусом, входившим в состав 13-й армии генерал-лейтенанта Пухова. Подобные стыки между подразделениями часто являлись болезненным нервным узлом, поскольку с тактической точки зрения не были возможны какие-либо быстрые единые организационные действия обороняющейся стороны, так как один противник атакует сразу два подразделения, принадлежащие различным армиям. Уже утром 20-й дивизии удалось прорвать фронт советской 15-й стрелковой дивизии. В 10:30 немецкого летнего времени был захвачен поселок Подоляны и тем самым была выполнена дневная задача. Однако Иохим Лемельсен, командир XLVII танкового корпуса, не остановил танки. 20-я танковая дивизия продолжила наступление на юг и смогла к 15:00 захватить селение Бобрик. 505-й батальон тяжелых танков двинулся от Подолян на юго-восток и достиг поселка Степь. Однако здесь оперативная концепция Моделя вступила в конфликт с продвижением вперед его танковых частей. Модель рассчитывал, как на внезапные советские артиллерийские удары и авианалеты, так и на контратаки советских танковых подразделений. Поэтому он не хотел позволить своим дивизиям углубляться слишком далеко. Вместо этого он требовал всегда следить за достаточной защитой флангов и использовать все возможности обороны. Еще в ночь с 4 на 5 июля, за несколько часов до начала наступления, он приказал: «1) управление на коротком поводке, 2) постоянное применение нового тяжелого оружия и артиллерии всех калибров, 3) не отводить тяжелое вооружение слишком рано, 4) использовать вражеские позиции и укрепления для собственной пехоты»[170]. На столь быстрое продвижение 20-й танковой дивизии и 505-го батальона тяжелых танков Модель не рассчитывал. Генерал-лейтенант Хорст Гроссман, командир 6-й пехотной дивизии, писал после войны, что дивизии XLVII танкового корпуса уже в первый день наступления продвинулись до линии, которую они должны были достигнуть лишь через два дня после начала наступления. «Если бы танковые дивизии продолжили движение, возможно мы бы достигли Курска; поскольку враг был полностью ошеломлен и еще слаб. Ценное время было упущено, и его противник использовал для подтягивания своих резервов»[171]. На первый взгляд это высказывание кажется типичным из серии послевоенных заявлений об «упущенной победе». Однако оно подтверждается документами того времени, например докладом о ходе сражения 1 — го батальона 74-го полка самоходных орудий. Этот батальон поддерживал своими САУ наступление 505-го батальона тяжелых танков и продвигался вместе с «тиграми» и штурмовыми танками 245-го и 904-го батальонов восточнее Подолян, в направлении населенного пункта Степь. На местности южнее и юго-восточнее Заборовки около полудня были обнаружены советские части, в том числе 25–30 танков, некоторое количество грузовиков с пехотой и четыре установки залпового огня. Очевидно, это были войска, которые генерал-лейтенант Пухов выдвинул из резерва в зону боевых действий 15-й стрелковой дивизии, для закрытия бреши возле Бобрика: 237-й танковый полк, полк САУ и артиллерийская бригада. Немцы обстреляли место их сосредоточения, доложили об их уничтожении и приготовились преследовать противника. Однако, как потом лаконично заметил штабист 74-го полка самоходных орудий, «сзади ничего не поступает»[172]. Неясно, что имелось в виду, то ли поставки бензина и амуниции, или то, что гренадеры 6-й пехотной дивизии не догоняют танки. Майор Бернахард Заувант, командир 505-го батальона тяжелых танков, в этой ситуации принял решение отвести свой выдвинувшийся вперед батальон обратно в местность к юго-востоку от Подолян.

Однако этим еще не был упущен последний шанс, который был у немцев 5 июля для прорыва через Свапу на юг, поскольку вечером 20-й танковой дивизии удалось захватить Заборовку и создать плацдарм к югу от Свапы. Генерал-майор Мортимер фон Кессель, командир 20-й танковой дивизии, пытался убедить генерала Лемельсена в том, что его дивизия нащупала «слабость» противника и выгоду этого положения необходимо использовать. Кессель был уверен, что его дивизия сможет прорваться до господствующих высот между Теплым и Ольховаткой. Однако Лемельсен отклонил это предложение? поскольку 20-я дивизия уже в тот момент имела открытый фланг на западе. Наступление XLVI танкового корпуса, которое должно было прикрыть фланг XLVII танкового корпуса, увязло к северу от Гнильца. Поскольку Лемельсен не мог высвободить никакие подразделения для защиты флангов, 20-я дивизия должна была защищать свой западный фланг самостоятельно и тем самым отказаться от дальнейшего продвижения на юг.

Был ли 5 июля действительно упущен хороший шанс на участке XLVII танкового корпуса и как бы это могло сказаться на последующих событиях, оценить трудно. Во-первых, нельзя упускать из виду, что Модель на следующий день ожидал (и справедливо) мощные советские контратаки, которые должны были быть встречены войсками на наиболее выгодных позициях. Во-вторых, Гроссман в своих оценках не учел того факта, что немецкие танки не имели возможности просто «докатиться» до Курска; это не соответствовало существовавшим тогда оперативным и тактическим данностям, поскольку XLVII танковый корпус к вечеру 5 июля не прорвал все советские оборонительные системы, и даже еще не начал бои против оперативных советских резервов. В одиночку 20-й танковой дивизии, очевидно, не удалось бы прорваться на сильно укрепленный возвышенный участок между Теплым и Ольховаткой и удержать его, отбивая советские контратаки. Единственной возможностью превратить тактический успех 20-й дивизии в оперативное преимущество был бы немедленный ввод в действие одной из резервных танковых дивизий, предназначавшейся для второй волны наступления. Однако ввод в действие дивизий из резерва в первый день наступления Модель не предусмотрел. Когда во второй половине дня 5 июля он узнал о неожиданном успехе наступления XLVII танкового корпуса, он отдал приказ о немедленном вводе в сражение 2-й и 9-й танковых дивизий из второй очереди. Однако было уже поздно. Модель лишь надеялся, что на следующий день может быть полностью завершен прорыв через советские оборонительные позиции.

Тем временем командующий Центральным фронтом генерал Рокоссовский принял решение о проведении 6 июля контрнаступления против частей 9-й армии, как и предполагал Модель. Целью было отбросить немецкие войска на исходные рубежи по состоянию на 5 июля. Главный удар должны были нанести советская 2-я танковая армия под командованием генерал-лейтенанта Александра Родина в составе 3-го и 16-го танковых корпусов, а также отдельная 11 — я гвардейская танковая бригада. Кроме них, из резерва фронта привлекался 19-й танковый корпус. В контрнаступлении должна была также участвовать 13-я армия Пухова в составе 17-го гвардейского стрелкового корпуса, 4-го артиллерийского корпуса и частей 15-го и 29-го стрелковых корпусов. Но эти соединения не были готовы начинать оперативное контрнаступление так рано, и на советской стороне тоже не все всегда проходило по плану. Ни 3-й танковый корпус, ни 11-я танковая бригада, ни 19-й танковый корпус к моменту начала наступления полностью не подготовились. Вместо предусмотренных планом 650 танков и САУ утром 6 июля в боевой готовности было лишь 220 танков и САУ 16-го танкового корпуса под командованием генерал-майора Василия Григорьева.

Как еще неоднократно будет происходить в ходе Курской битвы, Красная Армия направила удар не по флангам немецких клиньев. Удар 16-го танкового корпуса был нанесен фронтально, по основным немецким силам. На острие удара находилась 107-я танковая бригада под командованием подполковника Николая Телякова. Большинство советских танковых бригад летом 1943 года имели штатную численность в 53 танка, из них 32 средних Т-34 и 21 легкий Т-70 или Т-60. Бригада Телякова была оснащена почти по штату и имела утром 6 июля 51 полностью боеготовый танк. Они атаковали у поселка Степь на участке 6-й пехотной дивизии и наткнулись на «тигры» 505-го тяжелого танкового батальона и штурмовые орудия 245-го батальона штурмовых орудий. В течение короткого промежутка времени бригада Телякова была почти полностью разбита и потеряла 47 своих танков, из них 41 — безвозвратно.

Две другие танковые бригады советского 16-го танкового корпуса, 109-я и 164-я атаковали западнее, навстречу 2-й и 20-й танковым дивизиям. Они также были отброшены и потеряли 42 танка. Главное бремя сражения 6 июля несла 20-я танковая дивизия. После того как она весь день отбивала атаки 16-го советского танкового и 17-го гвардейского стрелкового корпусов, вечером она была атакована еще и 19-м танковым корпусом. Этот корпус под командованием генерал-майора Ивана Васильева должен был принять участие в утренней атаке совместно с 16-м танковым корпусом. Однако он не успел к назначенному времени подготовиться к атаке и начал наступление в направлении Подолян только вечером 6 июля. У корпуса Васильева были в подчинении 79,101 и 202-я танковые бригады со 187 танками. Две бригады, 79-я и 101-я, наносили удар из района Заборовки, с юга, по позициям 20-й танковой дивизии. Последняя довольно быстро отбила это наступление. Однако 202-й бригаде, прорвавшейся через западный фланг дивизии, удалось дойти до Бобрика. После ожесточенной схватки с разрозненными немецкими танками, штурмовыми орудиями и истребителями танков типа «Мардер» советские танки в итоге отступили. Тем самым наступление 19-го корпуса провалилось. В этот день корпус списал в качестве безвозвратных потерь 52 танка. Прорыв 202-й бригады к Бобрику показал, какой потенциал мог бы быть у этих оперативных контратак, если бы они были направлены во фланги вклинившихся немецких частей. Однако Красная Армия должна была еще много раз испытать горечь поражений, прежде чем пришло понимание необходимости контратаковать самые слабые места противника, вместо того чтобы в бессмысленной фронтальной атаке «сжигать» собственные войска. После поражения 6 июля генерал Рокоссовский приказал врыть танки 16-го и 19-го танковых корпусов в землю и использовать их в обороне для остановки атакующих частей 9-й армии. При контратаках советские танкисты должны были вступать в бой только с легкими немецкими танками.

Не только на земле, но и в воздухе на северном участке Курской дуги 6 июля советские части потерпели тяжелое поражение. Генерал-лейтенант Руденко, командующий 16-й воздушной армией, планировал утром 6 июля нанести массированный удар против XLVII танкового корпуса перед началом советской контратаки. Но одиночные советские истребители появились над полем боя слишком рано и вызвали тревогу у истребителей немецкой 51 — й эскадры. Последние прибыли к месту боя одновременно с основными силами Руденко и нанесли им большие потери. В течение всего дня велись тяжелые воздушные бои, прежде всего на участке XLVII танкового корпуса. При этом 16-я воздушная армия потеряла 91 самолет. После двух дней тяжелых боев истребительные части 16-й армии были так обескровлены, что Руденко вынужден был просить советское Верховное командование о переводе 234-й истребительной дивизии 15-й воздушной армии Брянского фронта для подкрепления своей армии.

На южном участке Курской дуги 6 июля также происходили ожесточенные воздушные бои. Советские 2-я и 17-я воздушные армии потеряли в этот день 80 машин. Вместе с 16-й армией совокупные потери исчислялись соответственно в 171 самолет. Однако это была не полная цифра потерь, поскольку летчики 15-й воздушной армии также принимали участие в боях, совершив около 400 вылетов. Для этой армии нет данных о потерях. Общее количество уничтоженных 6 июля 1943 года советских самолетов можно оценить по самому минимуму в 180 машин. Советские летчики доложили со своей стороны о сбитых только в воздушных боях 217 немецких самолетах. Это было большое преувеличение. В действительности 1-я авиационная дивизия на северном участке Курской дуги потеряла 10 машин, а VIII авиационный корпус на южном участке — 12 машин, из которых большая часть была сбита зенитной артиллерией.

Хотя на протяжении последующих дней люфтваффе сохраняли преимущество, дальнейшее наступление 9-й армии Моделя на северном участке Курской дуги застопорилось. Это произошло прежде всего благодаря большой концентрации артиллерии, которую Рокоссовский противопоставил немецкому наступлению. В одном из отчетов 656-го полка тяжелых истребителей танков, наступавшего совместно с 86-й и 292-й пехотными дивизиями у Понырей, говорится, что атака собственной пехоты была отбита сильным артиллерийским огнем. Из 19 истребителей танков «Фердинанд», которые были списаны как безвозвратные потери в течение первых дней боев, большинство, как утверждалось в германских документах, было уничтожено путем прямых попаданий артиллерийских снарядов в воздухозаборники моторных отсеков. Однако это не соответствовало действительности. Советские обследования поврежденных или уничтоженных немцами «Фердинандов», брошенных у Понырей, показали, что только одна машина была выведена из строя из-за прямого попадания артиллерийского снаряда. Снаряд пробил крышу отсека экипажа (а не моторного отсека). Другой «Фердинанд» был уничтожен бомбой советского штурмовика. Остальные машины подорвались на минах или на других взрывных устройствах, которые советские саперы оборудовали с использованием захваченных немецких снарядов и авиабомб.

Несмотря на обширные минные поля, отличные оборонительные сооружения и убийственный огонь советской артиллерии, 86-й пехотной дивизии 6 июля все же удалось прорвать второй советский оборонительный пояс к северу от Понырей. Утром 7 июля 292-я пехотная дивизия при поддержке 654-го полка тяжелых истребителей танков и 244-го батальона штурмовых орудий начали атаку на Поныри. Эта местность была превращена в настоящую крепость силами 307-й стрелковой дивизии под командованием генерал-майора Михаила Еншина. К тому же дивизия Еншина получила такую поддержку, которую не получала ни одна дивизия в течение Второй мировой войны: артиллерийские подразделения с 380 орудиями, противотанковые и саперные подразделения, а также танки и САУ 27-го гвардейского танкового полка, 103-й и 129-й танковых бригад и 1442-го полка самоходных орудий. Однако, невзирая на это, утром 7 июля 292-й немецкой дивизии все же удалось прорваться сначала в северную часть Понырей и продвинуться к вечеру уже к центру. Дивизия Еншина вынуждена была отступить в южную часть Понырей, где уже были подготовлены оборонительные позиции. Здесь наступление XLI танкового корпуса окончательно остановилось. Хотя бои в южной части Понырей продолжались еще несколько дней, но ни немцы, ни Советы не могли достичь никакого успеха.

Модель предпринимал усилия спасти операцию «Цитадель». У него в распоряжении еще были резервы, которые он мог бросить в бой. И он 7 июля принял решение ввести в бой 4-ю танковую дивизию, чтобы «подпитать» наступление XLVII танкового корпуса. А 12-я танковая дивизия должна была быть снова введена в действие при XLVI танковом корпусе, чтобы привести в движение его наступление. В XLI танковом корпусе Модель хотел заменить истощенную 292-ю пехотную дивизию на 10-ю танково-гренадерскую дивизию. Он еще и потому не считал себя побежденным, что ему казалось не таким важным наступление XLI танкового корпуса на Поныри в сравнении с продвижением XLVII танкового корпуса. И действительно, последнему удалось достичь 7 июля впечатляющего успеха. На участке советской 75-й гвардейской дивизии второго армейского оборонительного пояса 6-й немецкой пехотной дивизии удалось прорвать оборону противника и пробиться до высоты 257,0 к востоку от Кашар. Об отчаянном сопротивлении, оказанном советскими солдатами, говорится в военном дневнике 6-й пехотной дивизии: «Собственные потери очень велики <..> Каждый окоп и каждую траншею приходилось брать в ближнем бою»[173].

Продвигавшаяся восточнее от 6-й пехотной дивизии 9-я танковая дивизия смогла к позднему вечеру 7 июля, несмотря на сильное противодействие советской 6-й гвардейской стрелковой дивизии, продвинуться до высоты 260,0 и тем самым дойти до третьего советского оборонительного пояса. Однако для прорыва укреплений этого пояса сил 9-й танковой дивизии было уже недостаточно, так как у нее осталось лишь 11 боеспособных танков. Квартирмейстер дивизии записал «Около 2/3 танков вышли из строя, два полностью, остальные временно. Большая часть потерь из-за противотанковых ружей. Введенные защитные экраны показали себя очень хорошо»[174].

Самое сильное подразделение XLVII танкового корпуса, 2-я танковая дивизия, атаковала западнее Кашар совместно с 505-м тяжелым танковым батальоном в южном направлении. Когда дивизия утром 7 июля у Заборовки в открытом поле готовилась к атаке, а командиры проводили заключительное совещание, внезапно появились советские штурмовики и сбросили бомбы точно на немецкие позиции. Много солдат погибло, среди них командир 304-го танково-гренадерского полка полковник Вильгельм фон Горне. Количество раненых также было большим: «Огромный приток раненых. Сильный авианалет», — говорилось в докладе о наступлении медицинской службы дивизии[175]. Наступление нужно было готовить заново. У Кашар немцам удалось прорвать второй оборонительный пояс, оттеснить 70-ю стрелковую дивизию и захватить местечко Кашары. В этих боях немецкие танки натолкнулись на многочисленные хорошо замаскированные противотанковые пушки советской 3-й истребительной бригады, а также на врытые в землю танки 16-го танкового корпуса. Несмотря на сильную авиационную поддержку «Штуками», 2-й танковой дивизии не удалось продвинуться до третьего советского оборонительного пояса. «В течение дня противник, применяя все имеющееся у него вооружение, жестко удерживал свои оборонительные позиции», — говорится в одном из докладов дивизии. «Особенно сильна и планомерна артиллерийская поддержка и противотанковая оборона, а также периодические атаки [советской] авиации с использованием штурмовиков и бомбардировщиков»[176].

Обороняющиеся нанесли 2-й танковой армии существенный урон, но и сами понесли тяжелые потери. 16-й танковый корпус, уже потерявший за предыдущий день 89 танков во время фронтальной атаки против XLVII танкового корпуса, 7 июля доложил о потере еще 35 танков, хотя на этот раз они были врыты в землю для обороны. 19-й танковый корпус, наступавший 6 июля на немецкую 20-ю танковую дивизию и потерявший 52 танка, 7 июля был вынужден списать в безвозвратные потери еще 49 танков. Немецкая 2-я танковая дивизия безвозвратно потеряла за два дня боев только 8 танков. Но большое количество машин получило повреждения и не могло далее использоваться в бою; тем самым потенциал дивизии значительно снизился.

Из 31 «тигра» 505-го тяжелого танкового батальона 2 были полностью уничтожены. 25 «тигров» из-за полученных повреждений и технических неполадок были обездвижены. Из Германии 8 июля на фронт поступила 3-я рота этого батальона с 14 «тиграми». Кроме того, имелась свежая 4-я танковая дивизия, готовая к наступлению на советский третий армейский оборонительный пояс. Эта дивизия была одной из самых боеспособных дивизий вермахта. С ее помощью Модель надеялся 8 июля осуществить прорыв на юг.

Но 4-я танковая дивизия готовилась к наступлению не в полном составе. Танковые батальоны 2-й и 4-й танковых дивизий, а также 505-й отдельный батальон тяжелых танков были сконцентрированы в единую танковую группу и подчинены «танковому штабу бригады Бурмайстер». Этот штаб получил название по фамилии своего командира, полковника Арнольда Бурмайстера. Целью наступления этой бригады была высота 274,5 к юго-западу от Ольховатки, самая высокая точка, господствующая на местности. Западнее, в направлении Теплого, атаковала 4-я танковая дивизия без своих танков, но при поддержке 904-го батальона штурмовых орудий. Местность у Теплого защищала советская 140-я стрелковая дивизия. В тяжелых боях солдатам 4-й танковой дивизии удалось оттеснить советских стрелков и в начале второй половины дня захватить эту позицию. Советская 140-я дивизия отошла в южном направлении, тем самым образовав брешь во фронте, которая должна была быть закрыта 70-й гвардейской стрелковой и 175-й стрелковой дивизиями. Несмотря на это продвижение, 4-я танковая дивизия остановилась в нескольких сотнях метров к югу от Теплого, поскольку советские войска с юга и юго-востока на господствующих высотах своей артиллерией контролировали всю местность. На высотах к югу от Теплого кроме того находилась 79-я танковая бригада 19-го танкового корпуса на оборонительных позициях. Врытые в землю до линии орудия, эти танки было почти невозможно поразить, стреляя снизу, поскольку для немецких наводчиков это были слишком мелкие цели. К тому же после полудня начался дождь и немецкие люфтваффе более не могли участвовать в сражении и бомбить советские позиции.

У танковой бригады Бурмайстер, продвигавшейся в направлении высоты 274,5, дела шли не лучше. Ее танки мало что могли предпринять против укрепленных позиций советских войск на высотах и находились под постоянным обстрелом советской артиллерии и врытых в землю танков 16-го танкового корпуса. На открытой равнине немецкие танки стояли как на выставке. Здесь произошла грубейшая ошибка командования, что было отражено в военном дневнике 9-й армии: «К сожалению, многочасовое стояние немецких танков под непрерывным обстрелом из всех стволов из укреплений противника на высотах — бесспорная ошибка командира бригады! Значительное число вышло из строя, также “тигры“ пострадали»[177]. Ранним вечером, когда бригада Бурмайстера отходила, советская 11-я гвардейская танковая бригада начала контрнаступление. Среди еще не закончивших отход солдат 2-й танковой дивизии разразилась паника. Кроме того, из-за отхода бригады открылся восточный фланг 4-й танковой дивизии. Чтобы не быть обойденными и отрезанными советскими танками, 33-й танково-гренадерский полк 4-й танковой дивизии был вынужден оставить Теплое, захваченное в тяжелых боях.

Генерал-полковник Модель от неудач 8 июля пришел в ярость. Он обвинил в провале не только полковника Бурмайстера и командира 2-й танковой дивизии генерал-лейтенанта Вольрата Люббе, но и командование XLVII танкового корпуса: Лемельсен и его штаб без продвижения в боях слишком часто руководят за столом и поэтому в большинстве случаев не имеют реальной картины состояния дел. Модель инициировал временное отстранение Люббе и Бурмайстера, однако в итоге все же оставил Люббе командовать дивизией. А бригадный штаб Бурмайстера был заменен на «штаб генерала фон Эзебека», названный по имени генерал-лейтенанта Ганса-Карла фон Эзебека.

После беседы с командующим XLVII танковым корпусом генералом Лемельсеном Модель решил дать передышку измотанным войскам 9 июля. Только на 10 июля была запланирована повторная попытка атаки высот между Теплым и Ольховаткой. Теперь Модель не рассчитывал на быстрый успех. В расположении XLVII танкового корпуса 9 июля состоялось совещание о ходе операции «Цитадель», в котором помимо Моделя принял участие и генерал-фельдмаршал фон Клюге. Модель доложил, что потребуется от 4 до 5 дней для прорыва советских укреплений на высотах у Ольховатки. Для этого XLVII танковый корпус должен атаковать силами 2, 4, 9 и 20-й танковых дивизий, а также силами 6-й пехотной дивизии, однако теперь не в стиле «танковых рейдов», а чередующимися локальными атаками. Модель считал, что преодоление высот и прорыв третьего советского оборонительного пояса теперь займут гораздо больше времени и конечная цель — Курск не может быть достигнута быстро. «Сражение приняло новый характер. Это битва на постоянное истощение людей, материальных средств и боеприпасов, без постоянного и достаточного пополнения которых операция не может быть доведена до конца»[178]. Тем самым он признал, что операция «Цитадель» в изначально запланированном варианте провалилась. Генерал-фельдмаршал фон Клюге придерживался такого же мнения, но подчеркнул необходимость продолжения наступления для разгрома становящихся все сильнее резервов Красной Армии. На следующий день, 10 июля, Клюге посетил место боя XLVI танкового корпуса. В ходе доклада командира корпуса генерала Ганса Цорна о том, что поставленная задача не может быть выполнена наличными средствами, Клюге возразил: «Необходимо пресекать любой пессимизм, возникающий в разных местах, поскольку для него нет никаких оснований». Клюге назвал пессимистов брюзгами и заявил: «Идет борьба на истощение, которая еще более усилится и в ходе которой все поставленные нами цели будут достигнуты»[179].

Запись в военном дневнике 9-й армии объясняет, почему Модель был более пессимистичен, чем фон Клюге: 9-я армия, как было записано 9 июля, «должна рассчитывать на усиление вражеского сопротивления. Остается суровой правдой, что до сегодняшнего дня противник сражается с фанатичным ожесточением. Перехваченные по радио приказы всегда содержат требование о запрете оставления позиций и требуют держаться до смерти»[180]. К тому же у командующего Центральным фронтом генерала Рокоссовского все еще имелись в распоряжении резервы, в том числе 9-й танковый корпус генерал-майора Семена Богданова со 168 танками. Участок фронта перед немецкими XLVI и XLVII танковыми корпусами был усилен дополнительными частями: 162-й стрелковой дивизией, а также 40-м и 251-м танковыми полками.

Танковая бригада генерала Эзебека утром 10 июля в 7:00 начала наступление на третий советский армейский оборонительный пояс. Подразделения «Штук» оказывали поддержку удару, а немецкие артиллеристы путем обстрела дымовыми снарядами пытались ослепить защитников высот. В атаке должны были принять участие 2, 4 и 20-я танковые дивизии, а также 505-й батальон тяжелых танков, в то время как 9-я танковая дивизия в этот день оставалась в обороне. Сразу с началом атаки начались опоздания и неприятности. На час позже запланированного, в 8:00, выступила 20-я дивизия, прикрывавшая западный фланг. Наступавшая от Кашар в направлении высоты 274,5 2-я танковая дивизия довольно быстро залегла под сильным артиллерийским огнем. Поэтому 4-я дивизия, наступавшая по центру, вынуждена была продвигаться с открытыми флангами. Тем не менее ей удалось быстро дойти до Теплого. Но в 10:15 позиции 4-й дивизии были по ошибке подвергнуты бомбардировке собственным самолетом. Погиб командир 4-го танкового разведывательного батальона капитан Лотар Шмидт, был тяжело ранен начальник оперативного отдела штаба дивизии подполковник Ганс Лутц. До того как на место прибыл его заместитель капитан Айке Миддельдорф, прошло некоторое время, в течение которого случилась еще одна неприятность. Около полудня командир 4-й танковой дивизии генерал-лейтенант Дитрих фон Заукен на своем командирском танке упал с моста через овраг в западной части Теплого. Овраг был виден с советской стороны, и при попытке спасти командира из его отчаянного положения погибли два офицера дивизии. Фон Заукену не оставалось ничего другого, как только терпеливо ждать в своем разбитом командирском танке. Оттуда по радио он мог управлять действиями дивизии только в экстренном порядке. С почти одновременным выбытием командиров на протяжении короткого периода времени, 4-я дивизия осталась практически без руководства, что и подвело ее в самый решающий момент. После сильных ударов с воздуха и артиллерийской подготовки «тиграм» 505-го батальона около полудня удался прорыв к высоте 253,5 к югу от Теплого. Они выбили все вкопанные советские танки и посеяли такую панику среди советской пехоты, что солдаты покинули позиции и сбежали с высоты. Однако гренадеры и танки 4-й дивизии не воспользовались выигрышным моментом и не последовали за «тиграми». Вместо этого командир 1-го батальона 35-го танкового полка майор Ганс-Детлоф фон Коссель стал запрашивать у руководства дивизии разрешение на продолжение наступления. Тем самым Коссель явно проигнорировал принцип руководства войсками в вермахте, основанный на самостоятельности и инициативе командира. Хотя именно Коссель должен был бы соблюдать этот принцип, ведь он 8 сентября 1941 года был награжден Рыцарским крестом. Эта высшая немецкая награда за храбрость давалась только за успехи в сражении, когда этот успех достигался исключительно «по собственному решению». Поскольку 10 июля ни танки Косселя, ни гренадеры 4-й танковой дивизии не последовали за «тиграми» 505-го тяжелого танкового батальона на высоту 253,5, «тигры» в итоге вынуждены были отойти назад. Тем самым советские солдаты получили передышку и, преодолев кризис, вернулись на свои позиции.

Ближе к вечеру генерал фон Заукен вновь начал атаку на высоту 253,5. Солдатам 33-го танково-гренадерского полка снова удалось достичь вершины. Однако опять подвел майор Коссель. В докладе II батальона 33-го танково-гренадерского полка говорится: «Как было согласовано на совещании, танки [1 батальона 35-го танкового полка] должны были немедленно двигаться на вершину. Незадолго до начала наступления, высота была обработана бомбами полка “Штук“. Наступление проходило под сильным, частично фланговым огнем противника, сверх ожиданий в хорошем темпе. На вершине произошел исключительно ожесточенный ближний бой. Русских буквально нужно было доставать из всех щелей. К сожалению, танки стояли у подножия высоты без движения. Еще во время зачистки вершины холма началась русская контратака, поддержанная танками. Оставшиеся солдаты, которые, невзирая на физическое и душевное перенапряжение последних трех дней, блестяще провели атаку, видя, как собственные танки не оказывают им никакой поддержки, были не в состоянии выдержать контрудар, нанесенный свежими русскими силами. Высота, за которую в течение трех долгих дней велись ожесточенные бои, и которая была оплачена бесчисленными жертвами, снова была вынужденно оставлена. Она никогда бы не вернулась к русским, если бы хоть небольшое количество танков стояло на заднем склоне высоты, чтобы батальон, измотанный сражениями и находившийся на пределе своих физических возможностей, имел хотя бы моральную поддержку при вражеской танковой атаке. Когда в вечернем небе растворялись один за другим наши дымовые сигналы и ни один танк так и не сдвинулся с места, чтобы помочь, батальон с тяжелым сердцем (sic!) был вынужден снова отойти на окраину деревни [Теплое]»[181].

Показательно, что в военном дневнике 4-й танковой дивизии ничего не говорится об ошибках, небрежности и неудачах. Майор фон Коссель, который в течение этого дня дважды на решающих участках подвел немцев, погиб в бою 22 июля 1943 года. Спустя месяц он был посмертно награжден дубовыми листьями к Рыцарскому кресту за «участие в операции “Цитадель“»[182]. Солдаты 33-го танково-гренадерского полка восприняли бы это как насмешку.

У командования 9-й армии после неудач 10 июля возникло явное разочарование: «Несмотря на приведение в порядок и перегруппировку атакующих сил, несмотря на мобилизацию всех доступных артиллерийских ресурсов, несмотря на концентрированное применение авиации, не удалось в главном достичь поставленных целей наступления. <..> Нельзя закрывать глаза на тот неприятный факт, что немецкое наступление в настоящее время застопорилось»[183]. Когда 11 июля Модель узнал, что высота 253,5 поздним вечером 10 июля вновь была потеряна, ему стало ясно, что дальнейшие атаки XLVII танкового корпуса на советские укрепления между Теплым и Ольховаткою бесперспективны и что 9-й армии не удастся осуществить прорыв до Курска. Поэтому теперь были необходимы небольшие удары с локальными целями наступления, для нанесения противнику большого ущерба при минимизации собственных потерь. Модель планировал нанести первый удар силами XLVI танкового корпуса. Корпус был усилен еще не принимавшими участия в сражениях частями 12-й танковой дивизии, 4-й и 20-й танковыми дивизиями, а также введенной в действие 36-й пехотной дивизией. Наступление корпуса было запланировано на 14 июля в направлении Никольского. Однако до этого дело не дошло, поскольку 12 июля Красная Армия начала собственное наступление на фронтовом выступе в районе Орла. Поэтому 9-я армия была вынуждена прекратить все дальнейшие наступательные операции и вернуться на исходные позиции по состоянию на 5 июля. Потери, понесенные в течение недели тяжелых боев, были высоки: 3869 солдат было убито, 17 510 ранено и 882 пропали без вести. Этим суммарным потерям личного состава в 22 201 человек, по официальным советским данным, противопоставлены потери Центрального фронта в 33 897 человек, из них 15 336 убитых и 18 561 раненых. Различные критически настроенные русские историки исходят из того, что эти цифры слишком малы и потери Центрального фронта во время оборонительной фазы с 5 по 11 июля 1943 года составили в действительности 63 000 или даже 92 600 человек.

Потери 9-й армии в танках во время проведения операции «Цитадель» оценить нелегко, поскольку не имеется достаточного количества документов того времени. Офицер связи ОКХ при штабе 9-й армии докладывал 17 июля 1943 года, что 9-я армия в ходе проведения операции «Цитадель» безвозвратно потеряла 87 танков, штурмовых орудий, штурмовых танков и тяжелых истребителей танков «Фердинанд». Эта цифра, как суммарное количество потерь, представляется слишком низкой, поскольку здесь не учтены легкие и командирские танки, истребители танков «Мардер» и самоходные орудия. Отсутствуют также и машины, которые позднее были списаны в безвозвратные потери. Например, 656-й полк тяжелых истребителей танков, согласно докладу в ОКХ, потерял 19 «Фердинандов». После возврата немцев на исходные позиции советские войска обнаружили в районе боев у Понырей 21 уничтоженный или поврежденный «Фердинанд». Кроме того, 656-й полк потерял как минимум еще 3 танка типа Т-III, которые были ему переданы для наступления на Курск. Также и эти потери не нашли отражение в докладе ОКХ.

По отчету ОКХ, 4-я танковая дивизия во время «Цитадели» потеряла 6 танков в качестве безвозвратных потерь, а согласно справке о состоянии танкового парка, сохранившейся в документах дивизии, указано 14 танков. В 18-й танковой дивизии, по отчету ОКХ, потеряно 11 танков, а по документам дивизии — 13. Еще три танка получили настолько сильные повреждения, что их для ремонта отправили на восстановление на завод в Магдебург. По остальным танковым соединениям 9-й армии, к сожалению, не имеется документов, по которым можно восстановить цифры потерь. С учетом этого суммарные безвозвратные потери 9-й армии во время проведения операции «Цитадель» можно только оценить: они должны находиться в районе около 120 танков и САУ.

Части советского Центрального фронта, согласно докладу от 19 июля полковника Дмитрия Заева, заместителя начальника штаба бронетанковых и механизированных войск Красной Армии, в период с 5 по 15 июля потеряли в общей сложности 651 танк (без учета САУ), из них 526 — в качестве безвозвратных потерь. Эти цифры отражают, видимо, только те танки, которые были потеряны в оборонительной фазе с 5 по 11 июля. Они почти полностью совпадают с расчетами русского историка Бориса Соколова: не зная о существовании доклада Заева, Соколов оценил общие безвозвратные потери Центрального фронта на оборонительной фазе операции в 530 танков и 28 САУ.

Полных данных о потерях самолетов на советской стороне пока не имеется, поскольку нет цифр по 15-й воздушной армии и ПВО Курска. Вынесшая основную тяжесть сражений 16-я воздушная армия в период с 5 по 11 июля потеряла 439 истребителей, штурмовиков и бомбардировщиков, из них 323 в воздушных боях, 57 от зенитной артиллерии и 11 машин вследствие аварий и несчастных случаев. Еще 48 самолетов были так сильно повреждены, что их впоследствии также списали в безвозвратные потери. Здесь еще надо добавить самолеты связи и самолеты разведки. Общее количество потерь 16-й воздушной армии можно оценить в цифру около 450 машин, а суммарные безвозвратные потери советской авиации на северном участке Курской дуги — около 500. При этом 1 — я немецкая авиадивизия за тот же период времени безвозвратно списала только 66 самолетов, разрушенных от огня противника, несчастных случаев и зенитной артиллерией, включая и самолеты, получившие повреждения, делающие бессмысленным их ремонт. По этим цифрам очевидна та огромная цена, которую заплатила Красная Армия за победу на северном участке Курской дуги. Частое повторение пренебрежительных оценок многочисленных авторов о том, что немецкие войска с севера смогли продвинуться в глубь советской обороны лишь на 10–15 км, не может затмить тот факт, что им тем не менее удалось нанести советским войскам потери, многократно превышающие их собственные и дойти до третьего оборонительного пояса. То, что армия Моделя при этом захватила лишь небольшую территорию, не в последнюю очередь объясняется тем, что советские оборонительные линии на севере от Курска по сравнению с южным участком были расположены гораздо ближе друг к другу.

«Оборонительная система невиданных до сего дня масштабов»[184]. — Наступление армейской группы «Кемпф» восточнее Белгорода

С юга, из района Белгорода, 5 июля 1943 года пять немецких корпусов группы армий «Юг» Манштейна начали наступление на Курск. Главный удар наносила 4-я танковая армия под командованием генерал-полковника Германа Гота. В его подчинении находились LII армейский корпус генерала Ойгена Отта, LXVIII танковый корпус генерала Отто фон Кнобельсдорфа и II танковый корпус СС обергруппенфюрера СС Пауля Хауссера. Восточнее 4-й танковой армии наступала армейская группа Кемпфа в составе двух корпусов: III танкового корпуса под командованием генерала Германа Брайта и корпуса «Раус» под командованием генерала Эрхарда Рауса. III танковый корпус Брайта должен был прикрывать правый фланг 4-й танковой армии, двигаясь на восток, с тем чтобы дивизии Гота могли сконцентрироваться на прорыв в северном направлении. В распоряжении командования III танкового корпуса для проведения наступления находились четыре дивизии. На левом фланге (с запада), опираясь на правый фланг II танкового корпуса СС, атаковала 6-я танковая дивизия. Справа от нее начали продвижение вперед 168-я пехотная, 19-я и 7-я танковые дивизии. Защиту правого фланга III танкового корпуса осуществлял корпус «Раус» в составе 106-й и 320-й пехотных дивизий.

План наступления армейской группы Кемпфа имел одну серьезную тактическую слабость: все 6 дивизий в начале наступления должны были форсировать Донец. Места переправы хорошо просматривались с советской стороны фронта. Поэтому, а также с учетом фактора внезапности, здесь не были заранее построены мосты. Поскольку эти мосты были необходимы, все они должны были быть построены в ночь с 4 на 5 июля. Точно к началу наступления, в 2:25, танки и штурмовые орудия должны были проехать по готовым мостам и поддержать продвижение гренадеров на восточном берегу Донца. Поскольку каждой из трех дивизий III танкового корпуса было придано по одной роте из 14 «тигров» из 503-го батальона тяжелых танков, было предусмотрено строительство для каждой дивизии по два моста, способных выдержать нагрузку от танков: один 60-тонный мост для каждой роты «тигров» и один 24-тонный мост для легких и средних танков. 7-я танковая дивизия была одной из немногих, в распоряжении которых для атаки на Курск были два танковых батальона в полку, а именно I и II батальоны 25-го танкового полка. Для этой дивизии было необходимо построить даже три моста: два 24-тонных для обоих батальонов и один 60-тонный для «тигров». Пригодились бы даже два 60-тонных моста. Ведь 3-я рота 503-го тяжелого танкового батальона, приданная 7-й танковой дивизии, была разделена: две группы из 8 «тигров» должны были поддерживать II батальон 25-го танкового полка, в то время как еще одна группа из 4 «тигров» должна была возглавить наступление I батальона. Командир группы из 4 «тигров» лейтенант Рихард фон Розен полагал, однако, что он сможет пересечь Донец вброд, поскольку он уже пешком провел разведку этого брода.

Но в день начала наступления почти все пошло не так, как было запланировано. Плацдарм Михайловка, откуда должны были выдвигаться 6-я танковая и 168-я пехотная дивизии для наступления на сильно укрепленный Старый город, с 2:00 находился под сильным советским артиллерийским обстрелом. Почти готовый 60-тонный мост для «тигров» 1 роты 503-го тяжелого батальона, которые должны были поддерживать наступление на Старый город, был разрушен прямым попаданием. По второму, 24-тонному мосту, через Донец должны были переправляться штурмовые орудия 228-го батальона штурмовых орудий и, позднее — танки 11-го танкового полка 6-й танковой дивизии. Но когда первое штурмовое орудие въехало на мост, пролет провалился, и мост стал непроходимым. Поскольку с началом наступления все места переправы подвергались обстрелу артиллерией, отремонтировать мост не представлялось возможным. Поэтому танки 6-й танковой дивизии были направлены южнее, на участок 19-й танковой дивизии. Но и у этой дивизии были проблемы с ее мостами: 60-тонный мост для «тигров» 2 роты 503-го батальона был не готов к началу наступления: из-за огня советской артиллерии работы по его сооружению были временно прекращены. Второй мост, грузоподъемностью в 24 тонны, был предусмотрен для переправы легких и средних танков 27-го полка 19-й танковой дивизии. Но одному командиру танка «тигр», фельдфебелю Вильгельму Кракову, надоело сидеть и ждать без дела на западном берегу Донца, в то время как гренадеры 19-й танковой дивизии, вооруженные лишь «ручными гранатами и автоматами», ценой больших потерь должны были «вгрызаться» в неповрежденные оборонительные укрепления советской 81 — й гвардейской стрелковой дивизии[185]. В итоге Краков попробовал на своем «тигре» переправиться по 24-тонному мосту. Однако мост не выдержал веса 57-тонного тяжелого танка и разрушился — неудача, которая по понятным причинам не нашла своего отражения в военных дневниках. Теперь танки 27-го танкового полка 19-й дивизии были перенаправлены на участок 7-й танковой дивизии.

Гренадеры 7-й танковой дивизии вначале также не имели поддержки со стороны своих танков. Поскольку Донец просматривался с восточной стороны, а первые советские укрепления находились сразу за рекой, строительство мостов могло быть начато только после того, как гренадеры захватят плацдармы на восточном берегу. Тем не менее было предусмотрено, что в начале атаки поддержку гренадерам окажут четыре «тигра» лейтенанта фон Розена. Когда гренадеры на надувных лодках переправились через реку, саперы взорвали восточный береговой откос, для того чтобы «тигры» смогли въехать на противоположный берег. В принципе танкам удалось переехать через Донец. Но когда первый «тигр» достиг взорванного берегового откоса, он застрял в иле и был вынужден вернуться назад. В итоге группе фон Розена не оставалось ничего другого, как только ждать постройки 60-тонного моста. Строительство моста было завершено лишь в 11:15.

Чуть позднее 6:00 утра саперы 674-го саперного полка завершили строительство первого 24-тонного моста в северной части Соломино. По этому мосту первыми переправились через Донец танки 25-го полка 7-й танковой дивизии. Несколько позднее по тому же мосту за ними последовали танки 27-го полка 19-й танковой дивизии. В 8:15 саперами было завершено сооружение 60-тонного моста на участке 19-й танковой дивизии, там, где ночью из-за советского артиллерийского обстрела работы были временно прекращены. По этому мосту переправились «тигры» 1-й и 2-й рот 503-го тяжелого танкового батальона и танки 11-го полка 6-й дивизии. Однако наступление 6-й и 19-й танковых дивизий не продвигалось вперед: 19-я дивизия остановилась по причинам болотистой местности, мин и сильного советского огня. Из 14 «тигров» 2-й роты 503-го батальона, которые должны были поддерживать наступление 19-й дивизии, выбыло 13. Из них 9 попали на мины, причем один «тигр» подорвался на немецкой мине, которую вовремя не убрали. Наступление 6-й танковой дивизии на Старый город также застопорилось вследствие ожесточенного сопротивления 81-й гвардейской стрелковой дивизии и большого количества мин. «Тигры» 1-й роты 503-го батальона и штурмовые орудия 228-го батальона штурмовых орудий тоже не могли далее сопровождать атаку 6-й танковой дивизии. В военном дневнике III танкового корпуса записано: «На всем протяжении участка фронта корпуса враг на глубоко эшелонированных, усиленных минами укрепленных позициях оказывает ожесточенное сопротивление»[186]. В 16:00 командир 6-й танковой дивизии генерал-майор Вальтер фон Хюнерсдорф доложил, что он приказал прекратить атаку на Старый город. Он обосновал свое решение тем, что те жертвы, которые нужно будет принести при дальнейших фронтальных атаках, не соотносятся с возможным успехом. Ударная группа 168-й пехотной дивизии, поддерживающая наступление 6-й танковой дивизии, также не продвинулась вперед и встречной советской контратакой была отброшена на исходные позиции.

Также и в корпусе «Раус» строительство мостов было начато только после завоевания гренадерами плацдармов на восточном берегу Донца. Несмотря на отсутствующую поддержку тяжелого вооружения, вначале наступление 106-й и 320-й пехотных дивизий шло хорошо. В военном дневнике корпуса «Раус» говорится об этом: «В 02:25, в соответствии с планом, началось наступление по всей ширине участка через Донец. Время переправы было неожиданным для противника, и переправа вначале проходила без особых трудностей»[187]. Передовые отряды обеих дивизий примерно через час достигли железнодорожной насыпи ветки Белгород — Купянск. Здесь сопротивление советских 72-й и 78-й гвардейских стрелковых дивизий значительно окрепло. Части 106-й пехотной дивизии на целый день завязли в тяжелых уличных боях с подразделениями 78-й советской дивизии в поселке Нижний Ольшанец. Южнее, в Масловой Пристани, другим частям 106-й пехотной дивизии удалось окружить и почти полностью уничтожить 229-й полк 72-й гвардейской стрелковой дивизии. Только 17 солдатам полка удалось вечером 5 июля вырваться из Масловой Пристани.

Тем временем передовым частям 320-й пехотной дивизии к югу от Масловой Пристани удалось продвинуться до Безлюдовки. Они должны были обходиться без тяжелого вооружения, поскольку строительству мостов сильно препятствовала советская артиллерия. Как только мост был почти готов, он тут же снова разрушался артиллерийским огнем. Наконец произошла еще одна неприятность: около 11:00 был готов 20-тонный мост, по которому должны были переправляться штурмовые орудия 905-й бригады штурмовых орудий, для поддержки наступления 320-й пехотной дивизии; но за Донцом на этом месте оказался еще и 10-метровый ров, который раньше не заметили. Теперь штурмовые орудия должны были ждать, пока будет построен еще и вспомогательный мост грузоподъемностью в 20 тонн через этот ров. Еще до того, когда могли быть готовы мосты для 320-й пехотной дивизии, подразделения советских 72-й гвардейской стрелковой и 213-й стрелковой дивизий при поддержке 27-й гвардейской танковой бригады после полудня начали контратаку, имевшую тяжелые последствия для 320-й пехотной дивизии. Поскольку у солдат 584-го гренадерского полка не было ни штурмовых, ни тяжелых противотанковых орудий, они оказались беспомощными перед советскими танками, понесли большие потери и были вынуждены отойти. Им повезло, что 27-я танковая бригада контратаковала не с полной энергией и не всем своим составом. Вечером атака была отбита немцами после уничтожения шести танков. В этот день в распоряжении 27-й гвардейской танковой бригады было 52 танка.

С немецкой стороны 320-я пехотная дивизия была настолько обескровлена, что не могло быть и речи о дальнейших крупных наступательных операциях с ее участием. Только 5 июля дивизия потеряла 1700 человек. Этому прежде всего способствовал недостаток воздушного прикрытия. Соединенные силы штурмовиков и пикирующих бомбардировщиков VIII воздушного корпуса в этот день поддерживали наступление 4-й танковой армии, а армейская группа Кемпфа в этот день прикрывалась только истребителями. Только вечером над расположением 320-й пехотной дивизии появились штурмовики и «Штуки». Однако к этому времени дивизия уже отбила советские атаки, и поддержка с воздуха была не нужна.

Из всех дивизий армейской группы Кемпфа 5 июля дальше всех продвинулась 7-я танковая дивизия. Ее командиром был генерал-лейтенант Ганс фон Функ. Его солдаты нанесли удар по 78-й гвардейской стрелковой дивизии под командованием генерал-майора Александра Скворцова. Дивизия Скворцова с ее 84 орудиями калибра 4,5 см, 7,6 см и 12,2 см имела внушительную огневую мощь. Утром 7-я танковая дивизия смогла ввести в бой свой танковый полк, который переправился через Донец в районе 6:00 по первому готовому 24-тонному мосту возле Соломине. Дивизии удалось относительно легко прорвать оборонительные укрепления советского 225-го гвардейского стрелкового полка и продвинуться до Разумного. После этого командир 25-го гвардейского стрелкового корпуса генерал-майор Ганий Сафиулин приказал контратаковать силами 167-го гвардейского танкового полка. В сообщении III танкового корпуса об этом говорится: «Контратака силами около 30 танков Т-34 от Генераловки на Разумное отбита. Подбито 10 танков Т-34»[188]. В действительности 167-й полк в этом сражении потерял даже 24 из своих 32 введенных в бой танков, а именно 20 Т-34 и 4 Т-70.

После полудня 5 июля командование группы Кемпфа решило переместить направление главного удара на участок 7-й дивизии, поскольку здесь наступление развивалось лучше всего. Советские силы в Старом городе теперь было решено не атаковать с фронта, а обойти их и ударить с тыла. Это решение, бесспорно, было здравым, однако теперь между III танковым корпусом и II танковым корпусом СС образовалась брешь. То есть оба корпуса должны были наступать с открытыми флангами, а II корпус СС теперь должен был защищать свой правый (восточный) фланг самостоятельно. А именно это должен был предотвратить III танковый корпус.

Хотя первый день наступления группы Кемпфа не принес ожидаемых результатов и с немецкой точки зрения бросил тень на дальнейший ход операции, при объективном рассмотрении нужно убавить пессимистический тон, преобладающий в докладах частей и в документах. Все документы и последующие описания утверждают, что все подразделения, участвовавшие в наступлении, понесли тяжелые потери. Но нужно принять во внимание те трудности, с которыми столкнулось это наступление с самого начала, равно как и неблагоприятные тактические условия: почти полное отсутствие поддержки с воздуха, непригодная для наступления местность и недостаточная поддержка пехоты тяжелым вооружением из-за отсутствия мостов. Также огромное значение имела советская оборона, опиравшаяся на глубокие минные поля, отлично построенные укрепления и превосходство советской артиллерии, которая имела хорошие возможности для наблюдения и господствовала над местностью. Вдобавок советская авиация на этом участке фронта доминировала в воздухе. Однако, несмотря на все это, нужно констатировать, что немецким войскам в течение этого дня все же удалось прорвать первую советскую линию обороны. При этом 6-я и 7-я танковые дивизии (несмотря на противоположные утверждения в военных дневниках и историях частей) понесли относительно небольшие потери: 6-я танковая дивизия потеряла 78 человек, из них 11 убитыми и 4 пропавшими без вести, а 7-я дивизия—96 солдат, из них Юубитыми. Потери были высокими у 19-й танковой дивизии (497 человек) и, особенно у 106-й пехотной дивизии (1183 человека) и 320-й пехотной дивизии (1663 человека). Безуспешно атаковавшая утром Старый город совместно с 6-й танковой дивизией 168-я пехотная дивизия потеряла 201 военнослужащего, из них 9 убитыми.

На второй день наступления, 6 июля 1943 года, III танковый корпус прорывался из местности между Генераловкой и Крутым Логом в северо-восточном направлении. Главный удар наносился 7-й танковой дивизией, продвигавшейся к Батрацкой Даче. Солдаты 73-й и 78-й гвардейских стрелковых дивизий оказывали отчаянное сопротивление. Для их поддержки командующий 7-й гвардейской армией генерал-лейтенант Шумилов выделил несколько противотанковых полков. Кроме них в сражение вступили два советских танковых полка и один полк САУ, также и пилоты 17-й воздушной армии проводили многочисленные налеты на войска 7-й танковой дивизии. Несмотря на тяжелые бои, дивизия понесла сравнительно небольшие потери — 135 человек.

Учитывая тяжесть боев, потери танков 7-й дивизии также были незначительны. Цифры потерь для отдельных дней отсутствуют, но за первые три дня проведения операции «Цитадель» 7-я дивизия списала семь танков как безвозвратные потери. Напротив, 167-й танковый полк, уже потерявший за предыдущий день 24 танка, 6 июля вынужден был списать еще 11. Из его 40 танков в строю осталось только 5. 262-й танковый полк потерял 16 из своих 37 танков.

Поддерживавшая наступление 7-й танковой дивизии 3-я рота 503-го батальона тяжелых танков 6 июля первый раз встретилась с новыми советскими самоходными орудиями СУ-122. Эти орудия находились в ведении 1438-го самоходно-артиллерийского полка, совершившего обстрел «тигров» с выгодной позиции, а именно сзади. Самоходным орудиям СУ-122 удалось подбить два «тигра», однако полк оплатил этот успех потерей 8 СУ-122 и 3 СУ-76.

Несмотря на сильное советское сопротивление, 7-й танковой дивизии 6 июля удалось прорвать второй советский армейский оборонительный пояс и продвинуться в район западнее Батрацкой Дачи. Успех дивизии позволил продвинуться вперед и 6-й танковой дивизии. До вечера этой дивизии удалось соединиться с 25-м танковым полком 7-й дивизии западнее Батрацкой Дачи. Как успех этого дня, в числе прочего 6-я дивизия доложила об уничтожении 7 советских танков. Это сообщение полностью соответствует и советским источникам, по которым в этот день 148-й танковый полк действительно потерял в боях с 6-й немецкой дивизией 7 танков.

Как командование III танкового корпуса, так и командование группы Кемпфа были недовольны 19-й танковой дивизией, которой руководил генерал-лейтенант Густав Шмидт. Несколько раз 6 июля эта дивизия упоминалась в донесениях в смысле, когда же наконец она «начнет наступление»[189]. Утром ее продвижение было остановлено минным полем. 14 ее танков подорвались на минах, еще 4 выбыли из строя от огня противника. Когда после полудня дивизия вновь приступила к атаке, она снова оказалась на советском минном поле, проходы через которое удалось сделать только к вечеру. Особенно тяжелые потери понес 73-й танково-гренадерский полк 19-й танковой дивизии. В то время как основные силы дивизии уже пересекли железнодорожную линию Белгород — Купянск к северу от Разумного, этот полк застрял восточнее Белгорода на первой советской оборонительной линии. Только после полудня командиру роты лейтенанту Герберту Крогелю удалось продолжить наступление. Сам Крогель показал хороший пример того, что в сражении решающее значение могут иметь отдельные храбрые офицеры. Все же в этот день полк потерял 180 солдат, в том числе много офицеров.

Несмотря на успехи 7-й танковой дивизии, генерал-фельдмаршал Манштейн был недоволен ходом наступления III танкового корпуса. После полудня он указал армейской группе Кемпфа, что их задачей было обеспечить прикрытие правого фланга 4-й танковой армии. В вечернем телефонном разговоре с генералом Кемпфом Манштейн сказал, что у него сложилось впечатление, что в III танковом корпусе каждый делает что захочет. Поскольку тогда уже стало ясно, что корпус «Раус» слишком слаб, чтобы обеспечить защиту правого фланга армейской группы Кемпфа, Манштейн принял решение привлечь для усиления 198-ю пехотную дивизию. Однако до того, как эту дивизию привлекли для защиты фланга, прошло еще два дня, в течение которых обязанности по защите восточного фланга лежали на самом III танковом корпусе.

7 июля 7-й танковой дивизии удалось захватить Батрацкую Дачу и Мясоедово. Однако дальше дивизия продвигаться не могла, поскольку 106-я пехотная дивизия еще не прибыла. Поэтому 8 июля главные сражения были на участке 6-й танковой дивизии, которая при поддержке частей 19-й танковой дивизии продвинулась до Мелихово. 73-й танково-гренадерский полк 19-й танковой дивизии продолжал бои у оборонительных сооружений восточнее Белгорода, которые с особенным упорством защищала 81-я гвардейская стрелковая дивизия под командованием генерал-майора Ивана Морозова. «Противник стоит насмерть на своих хорошо отстроенных позициях», говорится в военном дневнике армейской группы Кемпфа[190]. Только после введения в бой «Штук» и огнеметных танков 73-го танковогренадерского полка вечером 9 июля удалось захватить последние советские позиции. В тяжелых боях, продолжавшихся весь день, полк был почти полностью обескровлен и потерял более 1000 человек. 10 июля он похоронил еще 85 человек.

В этот же день 168-й пехотной дивизии удалось захватить Старый Город. Одновременно 6-я танковая дивизия нанесла удар на Шишино и вынудила советские войска, которые еще находились восточнее и северо-восточнее Белгорода, отойти на север, чтобы избежать возможного окружения. После того как III танковый корпус устранил опасность своего открытого левого фланга, он смог продолжить наступление на север. Однако дивизии армейской группы Кемпфа были так ослаблены, что сам генерал Кемпф вообще сомневался в возможности какого-либо дальнейшего продвижения вперед. Он хотел бы заменить по меньшей мере крайне истощенную 19-ю танковую дивизию свежим танковые соединением, однако Манштейн не мог ему в этом помочь.

Генерал Брайт, командующий III танковым корпусом, напротив, оставался оптимистом. Когда 6-й танковой дивизии и 503-му батальону тяжелых танков удалось продвинуться от Мелихово через Шляховое до Казачьего, он полагал, что его корпус прорвал последний советский оборонительный пояс. Даже после войны он сохранял убеждение, что III танковому корпусу 11 июля удался оперативный прорыв, позволявший «действовать в свободном пространстве»[191]. В действительности корпус осуществил прорыв лишь второго оборонительного пояса. В ночь на 12 июля в результате внезапной ночной атаки 6-й танковой дивизии удалось продвинуться до Ржавца и захватить этот поселок. Однако здесь наступление III танкового корпуса впервые остановилось. Между 4-й танковой армией и армейской группой Кемпфа образовался большой разрыв. Еще опасней было то, что III танковый корпус не мог выполнить свою задачу по прикрытию восточного фланга 4-й танковой армии от атак стратегических резервов Красной Армии. И самое мощное объединение из этих резервов, 5-я гвардейская танковая армия, 12 июля ударила не по III танковому корпусу, а по острию атаки 4-й танковой армии у Прохоровки.

«Сталь, сталь, сталь»[192]. — Танковое сражение у Прохоровки 12 июля 1943 года

После предварительного наступления 4 июля 1943 года ранним утром 5 июля 4-я танковая армия начала наступление в рамках операции «Цитадель». На крайнем правом (восточном) фланге наступал II танковый корпус СС, состоящий из 3 танково-гренадерских дивизий: «Лейбштандарт Адольф Гитлер», «Дас Райх» и «Мертвая голова». Слева от них наступал XLVII танковый корпус в составе 3-й танковой дивизии, танково-гренадерской дивизии «Великая Германия» и 11-й танковой дивизии. На стыке между II танковым корпусом СС и XLVII танковым корпусом сражалась 167-я пехотная дивизия. На крайнем западном фланге находился LII армейский корпус, имевший задачу защищать левый фланг 4-й танковой армии. В первые дни 4-я танковая армия нанесла удар по 6-й гвардейской армии генерал-лейтенанта Ивана Чистякова и по 1-й танковой армии генерал-лейтенанта Михаила Катукова.

Тлавный удар немецкого наступления наносился II танковым корпусом СС, который уже с первого дня ввязался в тяжелые бои. Особенно ожесточенно оборонялась в районе деревни Березов 52-я гвардейская стрелковая дивизия, которой командовал генерал-майор Иван Некрасов. Начальник штаба 4-й танковой армии генерал-майор Фридрих Фангор констатировал: «Вражеский пехотинец сражается хорошо, вопреки существующему мнению, что у противника плохие окопные дивизии, надо признать, что и этот враг знает, как сражаться и как умирать»[193].

Около полудня дивизии СС прорвали первый советский оборонительный пояс. Несколько позднее, после тяжелых боев и массового применения авиации, дивизии «Дас Райх» удалось захватить Березов и продвинуться дальше на север.

Во второй половине дня у Быковки состоялся первый встречный танковый бой, когда советский 230-й танковый полк предпринял контратаку против передовых частей дивизий «Лейб-штандарт» и «Дас Райх». Советский полк имел на вооружении 32 американских танка типов М3 «Ли» и М3 «Стюарт», которые не имели никаких шансов против немецких танков. Они были просто расстреляны еще до того, как смогли приблизиться на расстояние выстрела по немецким танкам.

Второй советский армейский оборонительный пояс был прорван II танковым корпусом СС Хауссера 6 июля. Дивизия «Дас Райх» продвинулась до Калинина, а «Лейбштандарт» — до Тетеревино (север). Однако наступательный порыв дивизий СС был несколько заторможен по причине того, что оба соседних корпуса — на западе XLVII танковый корпус и на востоке III танковый корпус — не смогли продвигаться достаточно быстро, и открытые фланги корпуса Хауссера становились все протяженней. Советские войска оказывали ожесточенное сопротивление, неся при этом ужасные потери. Так, 51-я гвардейская стрелковая дивизия за три дня боев из своих 8400 солдат потеряла более 5000, большинство из которых 6 июля. А 5-й гвардейский танковый корпус под командованием генерал-майора Андрея Кравченко 6 июля, во время контратаки на дивизию «Дас Райх», лишился 110 танков. Сама дивизия «Дас Райх» в этот день списала в безвозвратные потери только один танк T-IV, уничтоженный советским противотанковым орудием. Правда, эта потеря была тяжела, поскольку в этом танке погиб кавалер Рыцарского креста гауптшарфюрер СС Карл-Хайнц Вортманн, один из самых опытнейших танкистов и командир взвода танкового полка дивизии «Дас Райх».

Генерал Ватутин, командующий Воронежским фронтом, был поражен, узнав, что немцам уже в первый день наступления удалось прорвать хорошо укрепленную главную линию обороны советских войск. Он поспешно отдал приказ о вводе в действие своего важнейшего резерва -1-й танковой армии — уже с 6 июля для проведения полномасштабного контрудара. Однако в ночь с 5 на 6 июля Сталин запретил контрудар, поскольку он полностью противоречил советской оборонительной концепции. Согласно этой концепции, немецкие танковые соединения вначале должны были быть значительно ослаблены во время атаки на советские оборонительные сооружения. Только после этого должны начаться контрудары. Провалившийся 6 июля контрудар советской 2-й танковой армии против острия наступления 9-й армии Моделя на северном участке Курской дуги совершенно отчетливо показал, какие фатальные последствия может иметь преждевременный встречный удар.

Когда II танковый корпус СС утром 6 июля преодолел второй армейский оборонительный пояс, нервозность Ватутина увеличилась. Он приказал 6-й гвардейской армии и 40-й армии немедленно провести контрудар в тот же день. Однако ни штабы армий, ни подчиненные им корпуса не были в состоянии так быстро спланировать масштабную операцию, вследствие чего советские войска в этот день проводили только нескоординированные локальные атаки. Между тем Ватутин находился под большим давлением. Сталин и Ставка обвиняли его в том, что его войска не в состоянии остановить немецкое наступление.

В течение последующих двух дней танковая битва на южном участке Курской дуги достигла первого пика. Ватутин ввел свои усиленные танковые резервы для контратаки. И 8 июля немецкой 4-й танковой армии противостояли семь советских танковых и механизированных корпусов: на участке XLVII танкового корпуса — 3-й механизированный корпус и 6-й танковый корпус; на участке II танкового корпуса СС — 10-й и 31-й танковые корпуса, 2-й и 5-й гвардейские танковые корпуса, а также 2-й танковый корпус. Последние три корпуса 8 июля приступили к контрнаступлению с целью окружить II танковый корпус СС. В военном дневнике корпуса Хауссера говорится об этом: «Используя свежие танковые подразделения <..> противник с небывалой яростью, около полудня начал непрекращающуюся череду массированных танковых атак против восточного и северо-восточного фронтов дивизии “«Дас Райх“, а также силами выдвинувшихся с северо-запада танков — против опорных пунктов дивизии “Лейбштандарт“ и вынудил корпус перейти к тяжелым оборонительным боям, которые пришлось вести с использованием последних резервов»[194]. Главная тяжесть борьбы с немецкой стороны в этот день выпала на дивизию СС «Дас Райх». Она доложила о 190 подбитых танках и сама списала в безвозвратные потери одно штурмовое орудие, которое было уничтожено прямым попаданием в бою против советского танка у Калинина.

В общей сложности части Ватутина потеряли в этот день 343 танка и САУ, из них около двух третей — как безвозвратные потери. Напротив, 4-я танковая армия Гота безвозвратно лишилась лишь около 20 танков и штурмовых орудий. Тем не менее войскам Ватутина удалось остановить танковую армию Гота. Военный дневник II танкового корпуса СС констатирует: «После удавшегося прорыва второй линии укреплений стало необходимым проведение оборонительных боев с целью уничтожения вражеских оперативных резервов»[195]. Этот успех был оплачен дорогой ценой для Воронежского фронта. С начала боев 527 его танков были подбиты, из них 372 были полностью списаны в безвозвратные потери. Число безвозвратных потерь германской 4-й танковой армии с начала наступления можно оценить около 70 танков и штурмовых орудий. Поскольку Ватутин использовал практически все свои оперативные резервы и при этом не ликвидировал опасность немецкого прорыва к Курску, Красная Армия была вынуждена прибегнуть к использованию стратегических резервов, находившихся в распоряжении Ставки. Она 8 июля приняла решение ввести в бой из состава Степного военного округа 5-ю гвардейскую армию под командованием генерал-лейтенанта Алексея Жадова и 5-ю гвардейскую танковую армию под командованием генерал-лейтенанта Павла Ротмистрова для усиления Воронежского фронта.

9 июля немецкому LXVIII танковому корпусу удалось прорвать первый участок советского третьего армейского оборонительного пояса. Этот третий пояс пролегал западнее железнодорожной линии Белгород — Прохоровка и состоял из двух линий, относительно далеко отстоящих друг от друга. Первая линия тянулась от местности к юго-западу от Прохоровки почти горизонтально на запад, в то время как вторая линия поворачивала на северо-запад и следовала по реке Псёл. Немецким подразделениям, продвинувшимся западнее линии Белгород — Прохоровка, нужно было последовательно прорвать в общей сложности семь участков обороны, чтобы пробиться к Курску.

Прорыв первого участка третьего оборонительного пояса подействовал на советское руководство как сигнал тревоги. Ведь чем дальше располагались участки обороны, тем слабее они были оборудованы. A LXVIII танковый корпус в течение пяти дней прорвал три самых укрепленных советских оборонительных рубежа. Танково-гренадерская дивизия «Великая Германия» во второй половине дня 9 июля дошла до высоты 244,8, к северу от Новоселовки, и это была самая северная точка, достигнутая этим корпусом в рамках операции «Цитадель». Здесь дальнейшее продвижение на север было вынужденно остановлено, поскольку флангу корпуса угрожали значительные советские силы. В последующие дни сражения на этой местности развернулись вокруг высоты 258,5 и в лесах у населенного пункта Толстое.

Напротив, II танковый корпус СС продолжил наступление на север и северо-восток в направлении на Прохоровку. 9 июля дивизии «Мертвая голова» удалось осуществить прорыв на первом участке третьего армейского оборонительного пояса и продвинуться в местность у Кочетовки и в район Красного Октября у Псёла. Советская 5-я гвардейская танковая армия тогда получила приказ выдвинуться в местность у Прохоровки и подготовиться к контрнаступлению.

10 июля дивизия «Мертвая голова» предприняла попытку создать плацдарм на реке Псёл у Козловки. Оказывавшие ожесточенное сопротивление солдаты 95-й гвардейской стрелковой дивизии во второй половине дня все же медленно отступили. Решающим здесь было то, что погода после полудня улучшилась (после грозы) и стало возможно использовать люфтваффе. «Русский бежит от “Штук“» — так докладывала дивизия «Мертвая голова» в 18:00[196]. Несколько позднее удалось занять господствующую высоту 226,6. Тем самым третий оборонительный пояс севернее Псёла был окончательно прорван.

На следующий день к юго-западу от Прохоровки сражалась дивизия СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер», прорываясь через последний оборонительный пояс, и вышла к высоте 252,2. Теперь у дивизии оказались открытыми оба фланга, и поэтому дальнейшее продвижение было остановлено. На следующий день, 12 июля, в наступление должна была идти одна дивизия «Мертвая голова» для прикрытия открытого левого фланга «Лейбштандарта». Солдаты дивизии «Лейбштандарт» не имели ни малейшего понятия, что в этот день они попадут в одну из самых жестоких танковых битв операции «Цитадель». Немецкая разведка не заметила приближения советской 5-й гвардейской танковой армии. Согласно воспоминаниям оберштурмфюрера СС Рудольфа фон Риббентропа и других свидетелей, немецкие солдаты «спали глубоким сном», когда 5-я гвардейская танковая армия утром 12 июля начала наступление[197]. Риббентроп, сын рейхсминистра иностранных дел Иоахима фон Риббентропа, командовал танковой ротой, входившей в состав дивизии «Лейбштандарт», которая первой встретилась утром 12 июля с танками советской 5-й гвардейской армии.

В этот день генерал-лейтенанту Ротмистрову были подчинены пять корпусов с 860 боеготовыми танками и САУ: 18-й танковый, 29-й танковый и 5-й механизированный гвардейский корпуса, а также приданные армии 2-й танковый и 2-й гвардейский танковый корпуса. Последние два уже принимали участие в боях и понесли серьезные потери. Остальные три корпуса поступили из резерва и были свежими. Четыре из пяти корпусов утром 12 июля с 514 танками и САУ начали наступление против танковых дивизий СС «Лейбштандарт» и «Дас Райх»: 18-й танковый корпус с 149 танками и 29-й танковый корпус с 219 танками и САУ атаковали «Лейбштандарт», 2-й танковый корпус с 52 танками и 2-й гвардейский корпус с 94 танками нанесли удар по дивизии «Дас Райх». У обоих дивизий СС в наличии было суммарно 218 танков, штурмовых орудий и истребителей танков «Мардер».

Одновременно с 5-й гвардейской танковой армией несколько западнее от нее 12 июля наступали 1 — я танковая армия, 6-я гвардейская и части 5-й гвардейской армии против LXVIII танкового корпуса и дивизии СС «Мертвая голова». Советское руководство намеревалось уничтожить всю немецкую 4-ю танковую армию одним концентрированным контрнаступлением. Главный удар должен был быть нанесен на юго-восток 18-м и особенно сильным 29-м танковыми корпусами на участке шириной только в 5 км между Псёлом и железнодорожной линией Прохоровка — Белгород. Однако советское командование допустило ряд ошибок при планировании этой операции. Началось с выбора местности для наступления. Маршал Василевский, начальник советского Генерального штаба, вечером 11 июля прибыл в расположение 5-й гвардейской танковой армии для координации контрнаступления. Вместе с генералом Ротмистровым они сразу же совершили инспекционную поездку для осмотра исходной позиции 29-го танкового корпуса. Удар корпуса должен был наноситься из позиций третьего оборонительного пояса. Ошеломленные Василевский и Ротмистров вынуждены были констатировать, что немцы уже прорвали третий оборонительный пояс и предусмотренная в качестве исходной позиции для советской атаки местность уже находится в руках у немцев. В результате Василевский отдал приказ о начале атаки в тот же день в 21:00 московского времени вместо ранее запланированного начала контрнаступления на следующий день в 10:00 утра. Однако это было невозможно, поскольку в течение такого короткого промежутка времени не могли быть завершены все необходимые приготовления. Поэтому время начала атаки было сдвинуто на 3:00 утра. В ночь на 12 июля 29-й танковый корпус должен был занять новые исходные позиции западнее и юго-западнее от Прохоровки. При внесении изменений в план наступления никто не заметил, что к третьему армейскому оборонительному поясу, который 29-й корпус, контратакуя, должен был прорвать с тыла, примыкал непроходимый с двух сторон противотанковый ров.

Еще одной фатальной ошибкой было указание Ротмистрова советским экипажам сближаться с немецкими подразделениями на максимальной скорости и навязывать немецким танкам «ближний бой». Ротмистров отдал этот приказ, поскольку советские танковые пушки не могли пробить лобовую броню «тигров», а он полагал, что в обоих танковых дивизиях СС «Лейбштандарт» и «Дас Райх» в наличии имеются 110 «тигров». В действительности в этих дивизиях утром 12 июля было лишь пять боеготовых «тигров».

В 3:00 утра московского времени экипажи советских танков напряженно ждали сигнала на начало наступления. Но его не было. Только в 4:00 измученные солдаты узнали, что начало наступления отодвинуто на 8:30. По советской истории битвы, в 8:30 утра Ротмистров по радио дал сигнал к началу наступления, после чего 18-й и 29-й танковые корпуса немедленно начали атаку. Однако указанное время представляется недостоверным, поскольку, по немецким сообщениям о ходе битвы, первые советские танки появились только в 10:15 московского времени на высоте 252,2. Это подтверждается докладом советской 31-й танковой бригады, наступавшей вслед за 32-й танковой бригадой: «В 10:30 наши танки, достигли местности у совхоза Октябрьский»[198]. Представляется абсурдным, что советским танкам понадобилось почти два часа для преодоления нескольких километров от места сосредоточения возле Прохоровки до передовых немецких позиций у совхоза Октябрьский (на высоте 252,2). Очевидно, советские командиры решили предоставить своим солдатам еще немного времени для отдыха перед сражением и начали выступление, как и было изначально запланировано, в 10:00 московского времени.

Вдоль железнодорожной линии Прохоровка — Белгород наступал советский 29-й танковый корпус под командованием генерал-майора Ивана Кириченко. Ему подчинялись три танковые бригады, одна мотострелковая бригада и полк самоходных орудий. Танковые бригады Кириченко были усилены. Вместо обычной численности бригад в 53 танка его бригады имели штатную численность в 65 танков каждая. Кроме того, 32-я танковая бригада, в отличие от остальных танковых бригад 5-й гвардейской танковой армии, имела в своем составе исключительно средние танки Т-34 и никаких легких танков. Поэтому она была на острие атаки. Бригада атаковала севернее железнодорожных путей с непосредственным примыканием к ним, фронтом в 900 метров в направлении высоты 252,2. Второй волной, непосредственно за ней, атаковала 31-я танковая бригада. Обе бригады, имея в совокупности 130 танков, выдвинулись на высоту 252,2 и на полном ходу прорвали передовые позиции 2-го танково-гренадерского полка дивизии СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер». За высотой, еще вне зоны видимости, стоял на отдыхе танковый батальон «Лейбштандарта». Чтобы предупредить своих танкистов об опасности, немецкие гренадеры подали сигнал ракетницей фиолетовым дымом, означавшим «танковую опасность»[199]. Не имея представления о количестве атакующих советских танков, оберштурмфюрер СС фон Риббентроп выехал на высоту со своими семью танками T-IV для обороны. В коротком сражении четыре из семи танков T-IV были подбиты. Советские экипажи не заботились об оставшихся трех танках, а продолжали двигаться на максимальной скорости дальше через высоту. Поэтому оставшимся трем танкам не только удалось без повреждений вернуться на свои позиции. Риббентроп даже развернул свой танк и продолжил движение к немецким позициям в самой гуще советских танков, при этом он полностью расстрелял свой бронебойный боезапас по движущимся рядом танкам противника. После сражения за ним признали уничтожение 14 советских танков. Конечно, это была лишь маленькая часть наступавших войск, но шум боя и радиосообщения фон Риббентропа подняли тревогу в остальных танковых подразделениях «Лейбштандарта»: «Я как раз стоял на высоте орудия и собирался сделать несколько приседаний, когда дикие крики тревоги внезапно прервали мою сонливость», — писал танкист одного из подразделений[200]. Танки 31 — й и 32-й танковых бригад на полном ходу мчались по юго-западному склону высоты 252,2, чтобы врезаться в боевые порядки немецких танковых частей. Но на их пути оказался собственный противотанковый ров: несколько танков свалилось в этот ров, их командиры его просто не заметили. Другие попытались его «перепрыгнуть», что удалось только отдельным танкам, которые почти сразу же после этого были подбиты. Большинство советских командиров танков повернули свои машины на юг, чтобы достичь единственного перехода через этот ров, находившегося на улице рядом с железнодорожной насыпью. Это было фатально, поскольку советские танки просто сгрудились перед этим единственным переходом. Танки «Лейбштандарта», стоявшие напротив за рвом, просто расстреляли советские танки обеих бригад, сами не потеряв ни одного танка.

В это же время на поле битвы на высоте 252,2 появились другие советские танки, это были танки 170-й и частично 181-й танковых бригад. Обе бригады принадлежали 18-му танковому корпусу под командованием генерал-майора Бориса Бахарова. Поскольку танки Бахарова прошли севернее противотанкового рва, некоторым из них удалось прорваться до совхоза «Комсомолец». Однако здесь их все же подбили, частично огнем артиллерии, частично в ближнем бою с гренадерами. Два советских танка, достигших железнодорожной насыпи южнее совхоза, натолкнулись там на два «тигра», только что прибывших из ремонта, и были также уничтожены.

Ненамного лучше пришлось и танкистам советской 25-й танковой бригады из 29-го танкового корпуса, атаковавшим южнее железнодорожной насыпи. В докладе 25-й бригады о ходе боя говорится: «Как только танки достигли передовых рубежей обороны противника, они попали под ураганный огонь танков “тигр”, самоходных и противотанковых орудий, из леса к северо-западу от Сторожевого и из района восточнее окраины Сторожевого. Пехота была отрезана от танков и вынуждена была искать укрытие. После прорыва в глубь обороны танки понесли большие потери»[201]. В действительности танки 25-й танковой бригады наткнулись не на «тигры», а на части истребителей танков и штурмовые орудия дивизии «Лейбштандарт». В совхозе «Сталинское», к северо-востоку от Сторожевого, стояли четыре самоходных установки типа «Мардер» для поддержки гренадеров СС, которые без собственных потерь смогли подбить 24 советских танка и САУ. Остальные машины 25-й танковой бригады встретились к северу от Сторожевого с батальоном тяжелых штурмовых орудий «Лейбштандарта». Они всегда были во главе наступательных операций, но в этот день не рассчитывали на бои. «Мы были оперативным резервом и нас использовали только когда наши передовые части бежали назад»[202]. Тем не менее в течение короткого промежутка времени штурмовые орудия были готовы к бою. Они отбили советскую танковую атаку и сами перешли в наступление, чтобы ликвидировать угрозу флангу «Лейбштандарта» и закрыть пустоту между своей дивизией и соседней дивизией «Дас Райх». При этом они дополнительно нанесли советской 25-й танковой бригаде тяжелые потери. Через два часа после начала наступления из 69 танков бригады остался лишь 21. Наступавший к югу от насыпи 1446-й полк самоходных орудий в течение короткого времени потерял 19 из 2 °CУ-76 и СУ-122, из них 14 безвозвратно.

Все советские атаки были отбиты не только на участке «Лейб-штандарта». Дивизии «Дас Райх» и «Мертвая голова», равно как и LXVIII танковый корпус, 12 июля справились с этой задачей. Советское оперативное контрнаступление, которое должно было уничтожить 4-ю танковую армию, закончилось для Красной Армии тяжелым поражением. Только 5-я гвардейская танковая армия Ротмистрова 12 июля потеряла 3908 солдат; 1827 из них были убиты или взяты в плен, остальные ранены. Кроме того, было подбито 382 танка 5-й гвардейской танковой армии; 223 из них были списаны как безвозвратные потери. Дневник 4-й танковой армии сообщает: «Враг 12 июля силами минимум девяти танковых и механизированных корпусов и нескольких стрелковых дивизий атаковал позиции 4-й танковой армии по всей линии фронта. Главный удар противника [был направлен] против обоих флангов возле и севернее Калинина, западнее Прохоровки, а также западнее Верхопенья. Для этого враг сегодня ввел в действие два новых танковых корпуса в районе Прохоровки. Все попытки врага ударить по флангам танковой армии, были отбиты в тяжелых оборонительных боях»[203].

Генерал-фельдмаршал фон Манштейн 12 июля убедился лично в успехах 4-й танковой армии: «На всех в этот день посещенных [Манштейном] местах боев командиры высказывались в отношении положения после успешного преодоления первоначальных трудностей, о том, что на стороне врага появились отчетливые признаки начинающейся слабости»[204]. Вследствие этого Манштейн был уверен, что уже наметился оперативный прорыв его подразделений и победа в Курской битве у него находится на расстоянии вытянутой руки. Красная Армия на южном участке Курской дуги уже потеряла безвозвратно около 1200 танков и САУ, в то время как дивизии Манштейна — только около 200 танков и штурмовых орудий. Но 13 июля фельдмаршала вызвали в ставку фюрера «Вольфшанце» в Растенбурге (Восточная Пруссия), где Гитлер сообщил ему о своем решении прекратить проведение операции «Цитадель».

«Атака против 6-й армии ожидается 17.7»[205]. — Прекращение немецкого наступления на Курск

Помимо Манштейна на совещание в ставку фюрера прибыл и командующий группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал фон Клюге. Согласно записям в личном дневнике Манштейна, Гитлер начал свою речь с утверждения о том, что положение в Сицилии очень серьезно. Англо-американцы высадились на остров 10 июля, а итальянские солдаты не оказали им никакого сопротивления. Гитлер заметил, что, вероятнее всего, Сицилия будет вскоре потеряна. Следующим шагом западных союзников может быть высадка в Нижней Италии или на Балканах. Поэтому стало необходимым формирование новых армий в Италии и на западных Балканах. Восточный фронт должен предоставить для этого соответствующие ресурсы и поэтому операция «Цитадель» прекращается.

Эти замечания Гитлера были почти дословно повторены в мемуарах Манштейна, опубликованных в 1955 году; они заставили поколения военных историков видеть главную причину прекращения операции «Цитадель» в высадке союзников на Сицилии. Как показало дальнейшее развитие событий, в течение двух недель ни одна часть не была выведена в Италию с Восточного фронта. Только тогда, когда итальянский диктатор Бенито Муссолини был свергнут 25 июля 1943 года, Гитлер увидел необходимость действовать и перевел дивизию СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» в Италию. Однако эта дивизия не должна была воевать против англо-американцев в Сицилии или на юге Италии, а только охранять пути сообщения, а в случае выхода Италии из союза держав «оси» — разоружить итальянские войска на севере страны. Все остальные дивизии, принимавшие участие в операции «Цитадель», остались на Восточном фронте.

Однако почему Гитлер выставил перед Манштейном положение в Сицилии в качестве решающего аргумента, хотя в действительности оно имело только символическое значение для прекращения операции «Цитадель»? Объяснение можно найти, если интенсивнее поработать с дневниками Манштейна и рукописными приложениями к его документам 1943 года. Гитлера прежде всего беспокоила угроза Донецкому бассейну и флангам дуги фронта у Орла. Манштейну же он представил в виде аргумента ситуацию в Сицилии, чтобы не вступать с ним в дискуссии об оперативных возможностях на Восточном фронте. Поскольку в этих дискуссиях Манштейн чаще всего не только выражал другую, отличную от Гитлера, точку зрения, но и превосходил его в обсуждении того, что касалось оперативного управления войсками. В таких случаях Гитлер предпочитал ссылаться на технические, экономические и стратегические аспекты, в которых Манштейн не разбирался. Так Гитлер 13 июля сначала выдал аргумент о положении в районе Средиземноморья, чтобы сразу убрать ветер из парусов Манштейна.

Согласно дневнику Манштейна, сразу за Гитлером выступил генерал-фельдмаршал фон Клюге. Он доложил, что наступление 9-й армии Моделя не продвигается вперед и что 9-я армия уже потеряла 20 000 человек. Кроме того, Клюге вынужден был снять «все подвижные силы» из 9-й армии, для того чтобы «закрыть три глубоких прорыва, сделанных русскими во время их вчерашнего наступления против 2-й танковой армии»[206]. Поэтому наступление 9-й армии не может быть продолжено. В гораздо большей степени Клюге нуждался в дополнительных силах с других участков фронта, чтобы отбить советское наступление на дуге фронта у Орла. Манштейн возразил на это, «что битва подошла к своему решающему моменту. После их потерь, существует надежда, что русский скоро схлопнется». Во всех случаях наступление без участия 9-й армии не может быть продолжено, поскольку ударной силы атакующих подразделений группы армий «Юг» хватит «в лучшем случае до рубежа южнее Курска». Необходимо учесть, как говорил Манштейн далее, что Красная Армия скоро начнет наступление против 6-й армии и 1-й танковой армии в Донецком бассейне. «На это нужно всегда рассчитывать. Если сейчас отпустить русского, у него будет полная свобода». Если 9-я армия не в состоянии продолжить действовать, тогда, говорил Манштейн, «я должен по крайней мере попробовать очистить местность южнее Псела, путем удара на запад, чтобы глотнуть воздуха, может быть так, что развитие событий в Донецком бассейне вынудит к немедленному прекращению». Последняя фраза примечательна, поскольку Манштейн здесь прямо заявляет, что кризис в Донецкой области может вынудить сразу прервать все наступательные операции у Курска.

Прекращение операции «Цитадель» Гитлером постоянно дает почву для легенд. Граф Йохан Адольф фон Кильманзегг, после Второй мировой войны продолживший карьеру в качестве высокопоставленного офицера НАТО, летом 1943 года был штабным офицером в оперативном отделе Генштаба Сухопутных войск. Он обнародовал в 1993 году на военно-исторической конференции в Ингольштадте историю, согласно которой он совместно с начальником Генштаба Цейтцлером и генерал-лейтенантом Хойзингером, начальником оперативного отдела Главного штаба Сухопутных войск, затеяли интригу против Гитлера: «Указание Гитлера о прекращении операции “Цитадель“, то есть о прекращении наступления, было получено в этот же день — 13 июля обоими фельдмаршалами (Манштейном и Клюге). <..> однако приказ об этом я подготовил только 16 июля. Здесь Вы можете видеть пример “тактики выжидания”. Почему? Потому что Хойзингер и Цейтцлер надеялись в эти два дня получить одобрение на проведение операции “Роланд“» в успешных перспективах которой мы все были убеждены»[207]. Операция «Роланд» была ограниченной наступательной операцией, при помощи которой Манштейн намеревался уничтожить советские войска, стоявшие на западном фланге 4-й танковой армии Гота. То, что Хойзингер, Цейтцлер и Кильманзегг применили против Гитлера «тактику выжидания», чтобы получить одобрение Гитлера на операцию «Роланд», опровергается записями Манштейна, сделанными в то время. В действительности уже на совещании 13 июля Манштейн получил от Гитлера одобрение идеи о проведении ограниченной наступательной операции к югу от Псёла. «Фюрер в главном одобрил эти намерения, подчеркнув, что возможность проведения, естественно, будет зависеть от развития ситуации в Донецком регионе»[208].

Хотя Гитлер одобрил ограниченную операцию «Роланд», Манштейн был разочарован тем, что операция «Цитадель» не будет продолжаться. В расстроенных чувствах он записал в своем личном дневнике: «Результат: Клюге прекратил наступление. Должен позднее высвободить резервы для задач на Орловской дуге. Тем самым судьба Цитадели окончательно решена. Не произошло ничего неожиданного. Нужно было атаковать еще в мае! Если при наступлении кризиса, на других ли участках фронта, или на Средиземном море, сразу хотят прекратить Цитадель, тогда не нужно было ее вообще начинать»[209].

Гитлер же, напротив, 13 июля заявил своим генералам, что он доволен результатами «Цитадели»: «Даже если наступление “Цитадель“ не достигло своих изначальных целей, тем не менее оно выполнило свою задачу, поскольку были разбиты существенные наступательные силы русских»[210]. Теперь внимание Гитлера прежде всего было направлено на Донецкий бассейн, где Красная Армия готовилась к наступлению. На севере Донбасса, на реке Донец, четыре армии советского Юго-Западного фронта под командованием генерала Родиона Малиновского приступили к наступлению против немецкой 1-й танковой армии под командованием генерал-полковника Эберхарда фон Макензена. Одновременно советский Южный фронт под командованием генерал-полковника Федора Толбухина должен был вторгнуться в Донбасс с востока на реке Миус. Пяти ударным армиям Толбухина с немецкой стороны противостояла только одна 6-я армия под командованием генерала Карла-Адольфа Холидта.

Советское наступление в Донбассе преследовало две цели: вернуть себе экономически значимый регион и вынудить немцев снять часть войск с участка фронта Белгород — Курск, чтобы облегчить Красной Армии запланированное контрнаступление в этом районе. Для этой цели подразделения Южного фронта Толбухина, начиная с 10 июля, демонстративно готовились к наступлению перед немцами. «Сразу после полудня на участках XXIX и XVII армейских корпусов начались пехотные и механизированные передвижения в таких размерах, что не оставалось сомнений в том, что на следующий день начнется вражеское наступление» — говорится в одном из докладов 6-й армии[211]. Также и в 1-й танковой армии наблюдатели заметили «нарастающие передвижения частей врага в районе Изюма»[212]. В начале немецкое руководство считало, что здесь речь идет об отвлекающем маневре. Министр пропаганды Геббельс, которого ежедневно подробно информировали о положении на фронтах, записал 12 июля в своем дневнике: «На участке Миуса враг пытается, путем передвижения колонн туда-сюда в различных направлениях, представить какое-то большое движение. Этот трюк, однако, был распознан»[213]. Также и Гитлер пока еще не верил в реальность опасности, и 12 июля передислоцировал XXIV танковый корпус с 23-й танковой дивизией, а также танково-гренадерскую дивизию СС «Викинг» в район западнее Белгорода, чтобы ввести их в бои за Курск.

В последующие дни усилились признаки того, что Красная Армия на Донце и Миусе не просто занимается имитацией маневров, а действительно через короткое время намеревается начать наступление. В качестве объекта наступления советского Южного фронта руководство 6-й армии еще 11 июля определило местности восточнее Куйбышево и возле Дмитриевки. Три дня спустя 1-я танковая армия доложила о «концентрации советских войск в районе Изюма»[214]. После этого Гитлер отдал приказ не переводить XXIV танковый корпус для участия в битве за Курск, а снова ввести его в состав 1-й танковой армии. Кроме этого VIII летный корпус получил задание атаковать советские части, готовящиеся перейти в наступление у Изюма. Старший лейтенант Райнер Мульцер, служивший в 23-й танковой дивизии, записал в своем дневнике: «После полудня (15 июля) была гладкая поездка темным вечером по той же самой дороге по которой мы приехали. У Изюма враг проводит большую начальную подготовку к атаке с целью прорыва. Без перерыва в направлении на этот город тянутся полки бомбардировщиков с аэродромов Харькова»[215]. Вечером 15 июля Манштейн связался по телефону с Макензеном и Холидтом. Оба командующих армиями выразили мнение, «что противник подтянул силы и в состоянии начать наступление завтра»[216].

16 июля Гитлер приказал снять II танковый корпус с фронта и передислоцировать его в район западнее Белгорода. В этот же день состоялся телефонный разговор Манштейна с Цейтцле-ром, по результатам которого Манштейн сделал запись: «Фюрер опасается, что мы можем прийти в Донецкую область слишком поздно, ведь судя по последним событиям, наступление там вполне может начаться уже завтра. Если нужно было бы этого избежать, не следовало начинать “Цитадель“. Прежде всего, кажется он хочет получить резервы для [группы армий] “Центр“. То, что у нас решение уже было принято, по-видимому, уже забыто»[217]. Где Гитлер собирался использовать II танковый корпус СС, сначала было неизвестно. Когда Манштейн позвонил Цейтцлеру на следующий день и спросил, что будет с этим корпусом, начальник Генштаба ответил ему: «С корпусом СС Фюрер хочет иметь возможность охватить весь глобус. Его следующее применение может быть как в Донецкой области, так и у Орла, или в другом месте»[218].

16 июля советский военнопленный подтвердил то, что было уже известно немцам и не в последнюю очередь благодаря «очень неосторожному» поведению советских войск, а именно: Южный фронт Толбухина сосредоточил ударную группу в районе Дмитриевки и другую ударную группу — в районе Куйбышево[219]. Кроме того, пленные красноармейцы сообщили, что начало советского наступления запланировано на 17 июля. Вечером 16 июля информация о предстоящем на следующий день наступлении была передана трем немецким корпусам, стоявшим на этом участке фронта.

Утром 17 июля подразделения советских Юго-Западного и Южного фронтов действительно начали наступление. Непостижимо, но главные удары Южного фронта были нанесены точно в тех местах, где советские войска в предыдущие дни демонстративно совершали марши, а именно у Дмитриевки и у Куйбышево. Возможно, советское руководство полагало, что немцы, приняв эти демонстративные маневры за отвлекающую операцию, не будут ожидать там наступления. Однако это предположение не подтверждается советскими документами. Только в одном можно быть уверенным: советское руководство отправило 17 июля своих солдат прямо в мясорубку.

Хотя немцы и ожидали наступление и подготовились к нему, однако мощь советской атаки на Миусе далеко превзошла их ожидания. Один из служивших в 210-м батальоне штурмовых орудий записал 17 июля в своем дневнике: «Утром в 2:30 я проснулся. Глухие разнообразные звуки заставили меня прислушаться. <..> я никогда до этого еще не слышал такого барабанного огня, и все наши “русские зайцы“ [ветераны] не могут вспомнить подобного. <..> вскоре последовали громкое рычание и дым. Знакомый звук падающих тяжелых бомб. В мгновение мы выскочили из палатки и не поверили своим глазам. Все небо было заполнено русскими самолетами.<..> в 7:30 зазвучал сигнал тревоги. Русские начали большое наступление на всем протяжении фронта у Миуса. Во многих местах наши укрепления уже были прорваны врагом»[220].

210-й батальон штурмовых орудий находился в самом центре сражения, а именно западнее от Дмитриевки, там, где наносился главный советский удар. Здесь наступала 5-я ударная армия генерал-лейтенанта Вячеслава Цветаева. Ее поддерживала с воздуха 8-я воздушная армия, имевшая более 800 самолетов. Ураганный артиллерийский огонь нанес немецким окопным батальонам XVII армейского корпуса «существенные людские и материальные потери», а советская авиация, господствовавшая в воздухе, «чувствительно и во многих местах» поразила немецкую оборонительную систему[221]. Только тогда, когда поздним вечером в бой вступили немецкие пикирующие бомбардировщики и были подтянуты локальные резервы, удалось временно остановить советское наступление.

Атаку советского Юго-Западного фронта на Донце удалось отбить в тот же день повсюду на участке XXX армейского корпуса. Но частям советской 8-й гвардейской армии генерал-лейтенанта Василия Чуйкова удалось на участке немецкого XL танкового корпуса создать несколько плацдармов юго-восточнее Изюма. Утром 18 июля 17-я танковая дивизия и танково-гренадерская дивизия СС «Викинг» по приказу командования 1 — й танковой армии начали контратаку, которая после успешного начала в итоге остановилась.

Также и у Миуса немецкие контратаки 18 июля не принесли успеха. Советская 5-я ударная армия смогла увеличить плацдарм западнее Дмитриевки на глубину около 10 км. С захватом высоты 213,9 советские войска получили тактическую ключевую позицию на этом участке фронта, Хотя и понесли большие потери. Военный дневник командования 6-й армии отметил, что только на участке одного полка при контратаке насчитали 510 убитых красноармейцев, 110 было взято в плен, захвачено 56 пулеметов и 13 противотанковых ружей. «По перехваченным радиопереговорам вражеским командирам грозил расстрел, если высота не будет взята 18.7»[222]. Также и немецкие потери были очень высоки: 513-й гренадерский полк (294-я пехотная дивизия) и 581-й гренадерский полк (306-я пехотная дивизия) в течение дня потеряли две трети состава. В 581-м полку кроме командира полка и его адъютанта выбыли также и несколько командиров батальонов.

Очень быстро для немецкого руководства стало понятно, что как на Донце, так и у Миаса нужны дополнительные части для того, чтобы окончательно остановить советское наступление и ликвидировать советские плацдармы. Поэтому 18 июля Манштейн позвонил в оперативное управление Главного штаба Сухопутных войск и запросил перевод II танкового корпуса СС в Донецкую область. В этот же день Гитлер одобрил это предложение.

19 июля советские войска на Донце и у Миуса продолжили наступление. Они несли тяжелые потери, но и немецкие войска тоже таяли. В военном дневнике 1-й танковой армии говорится об этом: «Армия растягивает менее угрожаемые участки фронта до крайней степени, чтобы отдать последние резервы XL танковому корпусу. Дальнейшее ослабление обоих фланговых корпусов более невозможно»[223]. У Миуса 23-я танковая дивизия и 16-я танково-гренадерская дивизия в этот же день предприняли попытку отбить высоту 213,9, но не добились успеха. При этом 23-я танковая дивизия потеряла 28 танков, в том числе 10 как безвозвратные потери. К вечеру в ее составе было только 25 боеготовых танков, а в 16-й танково-гренадерской дивизии вообще осталось пять танков. Военный дневник 6-й армии сообщает: «Ход событий 19.7 показал, что при русском материальном и человеческом превосходстве, контратаки можно проводить только с существенно более мощными собственными силами»[224].

На следующий день Манштейн выслал Верховному командованию Сухопутных войск доклад о состоянии дел, в котором он указал, что «опасность прорыва в двух ключевых точках», а именно у 6-й армии западнее от Дмитриевки и у 1 — й танковой армии в районе к югу от Изюма, «существует по-прежнему. Необходимо последовательное проведение отдельных успешных контрмероприятий. Для этого нужны танковый корпус СС и III танковый корпус»[225]. Это было ясное признание, что также и Манштейн верил, что советский прорыв в Донецкий бассейн может быть предотвращен частями, ранее принимавшими участие в операции «Цитадель». Гитлер и Манштейн здесь имели одинаковое мнение. На дневном совещании 25 июля в ставке «Вольфшанце» Гитлер заявил, что он намерен и дальше усиливать Манштейна в Донбассе, и если будет необходимо, даже путем вьщеления ресурсов из группы армий «Центр»: «ничего другого не остается. Манштейну нужны несколько дивизий. И они должны появиться...»[226] Некоторое время Гитлер даже обдумывал использовать для контратаки у Миуса дивизию «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер» вместо ее запланированного перевода в Италию; однако в итоге он отказался от этой идеи. В качестве замены «Лейбштандарта» II танковому корпусу СС были подчинены 3 танковые дивизии Сухопутных войск. Совместно с XIV танковым корпусом, а также частями XVII и XXIX армейских корпусов II танковый корпус СС 30 июля начал контрнаступление в целях уничтожения советских плацдармов у Миуса. После ожесточенной борьбы немцы к 2 августа смогли отвоевать свои старые позиции. Двумя днями позднее 1-й немецкой танковой армии также удалось уничтожить советский плацдарм на Донце. Тем самым советское наступление для завоевания Донбасса, после относительно небольших начальных успехов, достигнутых ценой больших потерь, полностью провалилось. Однако Красная Армия достигла одной из поставленных целей: немцы оттянули из-под Харькова несколько из своих самых боеспособных частей — II танковый корпус СС и XXIV танковый корпус. И 3 августа там начали наступление советские Воронежский и Степной фронты. Началась последняя фаза Курской битвы.

Операция «Кутузов». — Советское наступление под Орлом

Советские планы летней кампании 1943 года уже с апреля предполагали, что Красная Армия, сразу после успешной обороны от немецкого наступления в рамках операции «Цитадель», сама приступит к мощному контрнаступлению. На севере Курской дуги советские Западный, Брянский и Центральный фронты получили задание подготовить наступления на изгибе фронта у Орла. При этом Ставка не ограничивалась целью просто взять противника в «клещи», как это пытались сделать немцы у Курска в операции «Цитадель». Красная Армия должна была путем нанесения концентрических ударов с разных сторон раздробить немецкие силы и в дальнейшем разбить эти группы поодиночке. Главный удар должен был наносить Брянский фронт от поселка Новосил прямо на запад с задачей как можно скорее дойти до Орла. Брянским фронтом командовал генерал-полковник Маркиан Попов. К началу сражения у него в подчинении было около 470 000 солдат, 1525 танков и САУ, а также 10 200 орудий и минометов. С севера Орловскую дугу должен был атаковать Западный фронт под командованием генерал-полковника Василия Соколовского. Фронт Соколовского имел в своем составе почти 250 000 солдат, около 1740 танков и САУ, а также 5800 орудий и минометов. Атака Брянского и Западного фронтов вначале затрагивала только позиции немецкой 2-й танковой армии. Ее командир, генерал-полковник Рудольф Шмидт, из-за своих политически нелояльных писем впал в немилость и в апреле 1943 года был отправлен в отпуск. Позднее, 10 июля 1943 года, он был переведен в резерв фюрера Верховного командования ОКХ, а 30 сентября 1943 года окончательно уволен из Вермахта. С 24 апреля 2-ю танковую армию возглавлял генерал Эрик-Хайнрик Клёснер в должности заместителя командующего. У него было 120 000 человек и 940 орудий и минометов. Включая резервы и машины, находившиеся в пути, 2-я армия могла противопоставить 3620 танкам и САУ Брянского и Западного фронтов только около 550 собственных танков и САУ.

Немецкое командование ожидало советское контрнаступление, но не имело ясного представления о силе советских войск и мощи атаки. Еще в июне 1943 года генерал-фельдмаршал фон Клюге объявил, что в случае контрнаступления у Орла генерал-полковнику Моделю, как наиболее энергичному и стойкому командующему 9-й армией, будет передано и командование 2-й танковой армией для централизации и тем самым для упрощения управления войсками на всем протяжении Орловской дуги. Модель приветствовал это решение.

Перед лицом впечатляющего численного превосходства советских Брянского и Центрального фронтов над немецкой 2-й танковой армией было ясно, что она в одиночку не в состоянии удержать фронт против советской атаки. Соотношение по живой силе было 6:1, по танкам — 6:1, а по артиллерии 17:1. Как только немцы были вынуждены перевести войска из 9-й армии во 2-ю танковую армию, Центральный фронт генерала Рокоссовского тоже принял участие в наступлении на Орловской дуге.

11 июля Брянский и Западный фронты начали локальные атаки в целях разведки боем и уничтожения немецких передовых постов. Командование немецкой 2-й танковой армии видело, что эти бои носят связывающий характер, но рассматривало их как начало советского контрнаступления на Орловской дуге. В советской интерпретации операция «Кутузов» началась 12 июля. После почти трехчасовой артподготовки оба советских фронта в трех местах Орловской дуги начали наступление против 2-й танковой армии: восточнее Орла, у Новосила, атаковали 3-я армия (генерал-лейтенант Александр Горбатов) и 63-я армия (генерал-лейтенант Владимир Колпакчи) против фронта XXXV армейского корпуса (генерал Лотар Рендулиц) и встретились с 56-й и 262-й пехотными дивизиями. Главный удар наносился 63-й армией Колпакчи, наступавшей в составе 4 стрелковых дивизий, артиллерийского ударного корпуса и 5 танковых полков. Поддержку с воздуха обеспечивали почти 1000 самолетов 15-й воздушной армии под командованием генерал-лейтенанта Николая Науменко. К западу от Новосила красноармейцы наткнулись на хорошо оборудованные немецкие позиции и в первый день наступления смогли захватить лишь небольшую территорию, заплатив за это потерей 60 танков.

Вторая точка главного советского удара находилась у Волхова, севернее Орла. Там 61 — я армия (генерал-лейтенант Павел Белов) силами четырех стрелковых дивизий наступала на позиции 208-й немецкой пехотной дивизии. До вечера советским войскам удалось продвинуться вглубь на 5–6 км. Самым опасным образом ситуация для немцев развивалась чуть дальше на северо-запад, в районе Ульяново, на участке советского Западного фронта. Здесь 11-я гвардейская армия (генерал-лейтенант Иван Баграмян) в составе 6 дивизий, артиллерийского ударного корпуса и 2 гвардейских танковых полков ударила встык между немецкими 211-й и 293-й пехотными дивизиями и совершила глубокий прорыв в немецком фронте. Для закрепления успеха, в целях окончательного разрушения немецкого фронта и продвижения вглубь, Баграмян после полудня ввел в действие 5-й танковый корпус со 185 танками и САУ. Частям Баграмяна удалось продвинуться на 10–12 км и достигнуть Ульяново. Поскольку все наличные немецкие воздушные силы были заняты в действиях против Брянского фронта, господство в воздухе имела советская 1-я воздушная армия (генерал-лейтенант Михаил Громов) с ее 1320 самолетами.

Чтобы отбросить советские войска от Ульяново, группа армий «Центр» со всей поспешностью подтянула 5-ю танковую дивизию, находившуюся в резерве. Командиром дивизии бьш генерал-майор Эрнст Фёкенштедт. Генерал Клёснер, заместитель командующего 2-й танковой армии, уже вечером 12 июля отправил эту свежую дивизию в контратаку. Эта контратака окончилась полным провалом, в чем имеется вина как Клёснера, так и Фёкенштедта.

13 июля солдаты 5-й танковой дивизии пережили «самый черный день за всю русскую кампанию»[227]. Еще до рассвета дивизия начала атаку против стоящих на северо-западе Ульянове частей советской 11-й гвардейской армии. Основные части дивизии, а именно II батальон 31-го танкового полка и 14-й танково-гренадерский полк, наступали на господствующую на местности высоту и фронтально столкнулись с частями советского 16-го гвардейского стрелкового корпуса, который, при сильной танковой поддержке, в этот момент сам был готов к дальнейшему наступлению. Поскольку немецкая атака проводилась с запада на восток, экипажи немецких танков из-за восходящего солнца не увидели, что они уже находятся в нескольких сотнях метрах от советского танкового подразделения. В этот момент советские танки открыли прицельный огонь. «На такой короткой дистанции стали особенно заметны недостатки тонкого бронирования и ящикоподобной, угловатой конструкции танка T-IV, — писал солдат 31-го танкового полка. — Это случилось потому, что противник был перед восходящим, но еще низко стоящем солнцем, которое ослепило наших ребят, а наши танки были подсвечены и стояли перед противником как на ладони. Так, уже в первые минуты, беспрерывные звуки выстрелов наших пушек тут же смешались с грохотом прямых попаданий»[228].

В течение короткого времени немецкая атака была расстреляна советскими танками. II батальон 31-го танкового полка безвозвратно потерял 45 танков; ни одно немецкое танковое подразделение на всем протяжении операции «Цитадель» не теряло такого количества машин. После того как немецкие танки были уничтожены, советские войска начали свое наступление и нанесли 14-му танково-гренадерскому тяжелые потери в живой силе. В целом 5-я танковая дивизия в этот день, 13 июля, потеряла 855 солдат, из них 126 убитыми и 315 пропавшими без вести. Чтобы уничтожить сильно ослабленную дивизию и совершить оперативный прорыв, во второй половине дня генерал-лейтенант Баграмян ввел в действие 1-й танковый корпус с 200 танками и САУ и 1-ю гвардейскую стрелковую дивизию. Советским подразделениям удалось пробить брешь в 20 км в немецком фронте, за которой не было никаких достойных упоминания немецких частей. Однако советское руководство не увидело появившийся шанс для удара на юг и окружения немецких войск в районе Орла. Вместо этого 11 — я гвардейская армия продолжила продвижение на юг в направлении на Чортынец, вместо того чтобы повернуть на юго-восток и разбить немецкие войска в районе Волхова.

Утром 13 июля немцы осознали, что советское наступление представляет собой не «связывающие атаки, а атаки с долгосрочными целями»[229]. Как было предусмотрено изначально, после полудня генерал-полковник Модель принял на себя командование и 2-й танковой армией. Сразу же после передачи командования он собрал всех командующих генералов 2-й танковой армии и проинформировал их о том, что «оперативное положение с сегодняшнего утра изменилось. Сейчас речь не идет о выполнении старого плана, а о необходимости остановки русского прорыва на определенной линии и высвобождении сил для контрудара на решающих участках. Тактические захваты или потери территории более не играют решающей роли»[230].

Днем 13 июля и последующей ночью с фронта 9-й армии были сняты 2-я, 8-я, и 20-я танковые дивизии, часть 12-й танковой дивизии и три батальона штурмовых орудий. Все эти подразделения были переведены на фронт 2-й танковой армии. Дополнительные танковые подразделения последовали за ними в последующие дни. Хотя большинство этих подразделений были подчинены XXXV армейскому корпусу, для того чтобы остановить советский прорыв восточнее Орла и несмотря на то, что там советские войска вряд ли смогли продвинуться дальше, советская Ставка продолжала настаивать на выполнении первоначального оперативного плана. Она подпитывала наступление к западу от Новосила дополнительными резервами, вместо того чтобы перенести главный удар на участок 11-й гвардейской армии у Ульянове, где советские подразделения могли бы еще больше расширить брешь в немецком фронте и продвинуться на юг еще дальше.

Гитлер понял, что удар 11-й гвардейской армии был особенно опасен для немецких войск на Орловской дуге, и 14 июля отдал приказ 1-й авиационной дивизии «имеющимися машинами в районе Ульянове» принять участие в сражении[231]. Поскольку Модель вначале вообще не имел в распоряжении никаких резервов, которые он мог бы противопоставить 11-й гвардейской армии у Ульянове, он принял решение поэтапно сократить фронты LV и LIII армейских корпусов для высвобождения сил.

В этот же день Центральный фронт Рокоссовского начал свое наступление южнее Орла. После тяжелых потерь, понесенных на оборонительной фазе операции «Цитадель», части Центрального фронта нуждались в пополнении. Когда они 15 июля начали наступление, они были еще сильно ослаблены. Так, 2-я танковая армия имела лишь 358 танков. Однако в целом части Рокоссовского обладали впечатляющей мощью: 645 300 солдат, более 12 000 орудий, минометов и ракетных установок, почти 1500 танков и САУ, а также более 700 самолетов. Если бы основная масса этих сил атаковала на участке советских 65-й или 70-й армий, войска Рокоссовского без особого труда прорвали бы слабый в этом месте немецкий фронт. Для Красной Армии представилась возможность проведения «клещевой» операции по образцу, задуманному немцами при атаке на Курск. Вместо этого Центральный фронт нанес главный удар фронтально против все еще находящихся юго-восточнее села Кромы ударных подразделений XLVII и XLI танковых корпусов. По советским представлениям главный пункт атаки находился на участке советских 16-го и 19-го танковых корпусов у Теплого. Там войска Рокоссовского наступали на немецкие 4-ю и 9-ю танковые дивизии и на «тигры» 505-го отдельного батальона тяжелых танков. Немцы знали об этой атаке из радиоперехватов и от перебежчиков и нанесли атакующим подразделениям большие потери.

Самые тяжелые советские атаки командование 9-й армии зарегистрировало не у Теплого, а у Понырей. Там наступали 18-я гвардейская стрелковая и 55-я стрелковая дивизии, выдвинутые из района 60-й армии. Танковую поддержку у Понырей оказывали 3-й и 9-й танковые корпуса. На немецкой стороне 15 июля у Понырей находились 10-я танково-гренадерская дивизия, 86-я пехотная дивизия и части 292-й пехотной дивизии. Главная тяжесть борьбы в этот день выпала на 86-ю пехотную дивизию. Для борьбы с танками в ее распоряжении имелись два батальона штурмовых орудий и 654-й батальон тяжелых истребителей танков. В дневном сообщении XLI танкового корпуса говорится: «15.7 началась танковая битва доселе невиданных масштабов. Снова и снова противник пытался прорвать линию фронта путем атак многочисленных танков, сопровождаемых массами пехоты»[232]. Красноармейцам действительно удалось прорвать фронт во многих местах. До вечера немцам все же удалось ликвидировать почти все прорывы и подбить более 100 советских танков. Но и немецкие части понесли значительные потери и остались под давлением атак Центрального фронта. Несмотря на это, Модель захотел снять дополнительные подразделения из 9-й армии, чтобы перевести их во 2-ю танковую армию. Для этого он приказал частям 9-й армии вечером 15 июля совершить отход на исходные позиции, которые занимали войска 5 июля. До 18 июля немцы в три этапа отошли назад и сдали всю захваченную во время проведения операции «Цитадель» территорию.

И на других участках Орловской дуги в течение последующих недель Модель реагировал на кризисы и угрожающие советские прорывы гибкой тактикой отступления. Гитлер не имел ничего против. Диктатору, известному своими строгими приказами об удержании позиций любой ценой, скорость спрямления изгиба фронта у Орла казалась недостаточно быстрой, поскольку он нуждался в резервах для других участков фронта и рассматривал территорию вокруг Орла и сам город не такими важными, как Донецкий бассейн или Харьков. На совещании 26 июля 1943 года в ставке «Вольфшанце» Гитлер сообщил фон Клюге, что он хотел бы ликвидировать изгиб фронта у Орла, для того, чтобы высвободить силы для других участков фронта. Клюге ответил, что он не хотел бы до начала сентября отходить до «линии Хагена», то есть на позиции на хорде Орловской дуги, которую немецкие войска займут после полного освобождения района Орла. На это Гитлер возразил, что «это невозможно, совсем невозможно, герр фельдмаршал!». После препирательств Клюге заявил, что «по моему мнению, отход на “позицию Хагена” возможен самое раннее — сегодня 26 — через четыре недели; если решить отступить пораньше, от 3 до 4 недель; это самое раннее». Гитлер возразил: «Так долго мы точно не можем ждать, силы должны быть высвобождены раньше, это не годится»[233].

Облегчение в оборонительных боях 9-й армии и 2-й танковой армии возникло не только из-за того, что Гитлер относительно развязал руки генерал-полковнику Моделю в оперативном отношении, но в особенности также и благодаря тому, что Красная Армия опять раздробила свои силы. Советское командование 18 июля бросило в бой на участок 11-й гвардейской армии у Ульяново свежий 25-й танковый корпус с примерно 200 танков и САУ. Основная масса корпуса атаковала не на юг, чтобы ударить во все еще открытые бреши во фронте между LV и LUI армейскими корпусами. Вместо этого большинство танков двигалось на юго-восток, на Волхов. Какие возможности при этом были упущены, было выявлено на следующий день: нескольким танкам 162-й танковой бригады полковника Игнатия Волынца, продвинувшимся на юг, удалось у Чортынца выйти на железную дорогу Брянск — Орел. Эта линия была крайне важной для всех немецких войск на Орловской дуге, поскольку это была главная и единственная линия снабжения, выходившая из фронтовой дуги. Так как за этим советским танковым подразделением никто не последовал и отсутствовало снабжение, советские танкисты были вынуждены довольствоваться тем, что взорвали полотно во многих местах, до того как вынуждены были отойти назад. Уже на следующий день немцы смогли отремонтировать дорогу.

Вместо того чтобы использовать слабые позиции к югу от Ульяново, Ставка упорно делала все для того, чтобы обеспечить прорыв Брянским фронтом немецкой обороны восточнее Орла. Советское командование 19 июля ввело в бой против XXXV армейского корпуса один из своих наиболее боеспособных резервов: 3-ю гвардейскую танковую армию под командованием генерал-лейтенанта Павла Рыбалко. Армия располагала более 730 боеготовыми танками и САУ, из которых сначала в бой было введено около 450 машин в составе 12-го и 15-го танковых корпусов. Войска Рыбалко нанесли удар по немецким 36-й пехотной, а также по 2-й и 8-й танковым дивизиям и нанесли им тяжелые потери. Но немцам удалось остановить их продвижение через 12 км. Однако XXXV армейский корпус вынужден был во второй половине дня доложить командованию 2-й танковой армии о том, что «прорванный фронт не может быть закрыт собственными силами». Тогда Модель приказал отойти на новую линию обороны, которую «надо держать еще несколько дней»[234].

На следующий день Рыбалко ввел в бой 2-й механизированный корпус с более чем 200 танков, а 21 июля еще один резерв, 91-ю танковую бригаду с 72 танками. Но и этим подразделениям не удалось прорвать немецкую оборону к востоку от Орла. Одно за другим подразделения Моделя организованно оттягивались назад, как только возникала опасность окружения или раздробления. Далее они закреплялись на следующей линии обороны, оказывали ожесточенное сопротивление и одновременно готовились к отходу на следующий рубеж.

Из района западнее Волхова 26 июля 11-я гвардейская армия начала наступление на юг, чтобы продвинуться в район западнее Орла и оказаться в тылу немецких войск, все еще находившихся около города. Для поддержки этого наступления была введена в действие 4-я танковая армия под командованием генерал-лейтенанта Василия Баданова, которую ранее держали в резерве и в составе которой находилось около 750 танков и САУ. Кроме нее, к наступлению присоединился 2-й гвардейский кавалерийский корпус. Однако возможности прорыва на юг и окружения немецкой группировки у Орла, которая была у 11 — й гвардейской армии неделю назад, больше не существовало. Частям Моделя удалось закрыть бреши севернее Чортынца и несколько стабилизировать положение за счет, в числе прочего, введения в бой танково-гренадерской дивизии «Великая Германия», переброшенной из группы армий «Юг». Теперь советские войска с большим трудом должны были прорываться на юг, неся большие потери. Например, 11-й танковый корпус, входивший в состав Бадановской 4-й танковой армии, за два дня потерял 119 из своих 214 танков и САУ.

Наконец, 28 июля Модель отдал приказ о подготовке к отступлению на «позицию Хаген». Спрямление линии фронта должно было произойти в период с 31 июля по 17 августа в четыре этапа. При этом предписывалось оставлять для преследующих частей Красной Армии «выжженную землю». Городу Орлу посчастливилось в несчастье. Генерал-фельдмаршал фон Клюге 29 июля сообщил командованию 2-й танковой армии, что он «не видит никакого смысла в полном уничтожение Орла <..> однако должно быть произведено уничтожении крупных зданий»[235]. По докладу немецкой военной комендатуры в Орле, в итоге были разрушены только здания, ценные с военной точки зрения, до того как 5 августа немецкие войска окончательно оставили город. На следующий день 11 — я гвардейская армия Баграмяна возобновила наступление на Чортынец, однако не смогла продвинуться до железной дороги Брянск — Орел. Только 10 августа, после того как немецкие войска отошли дальше на запад и оставили Чортынец, советские войска наконец заняли этот населенный пункт. В течение следующих дней части Брянского фронта пытались прорваться к Карачеву. Но и этот город был взят только после отхода немецких войск. Карачеву не повезло так, как повезло Орлу. Уже 3 августа в военном дневнике 2-й танковой армии появилась запись: «В соответствии с приказом по армии, Карачев должен быть разрушен путем поджогов и подрывов всех важных объектов. Поскольку местность находится перед [будущей] прямой линией фронта, особенно подчеркнута важность полного разрушения»[236]. О тактике «выжженной земли» говорится и в военном дневнике 9-й армии неделю спустя: «В то время как на передовых участках фронта отражают наступление противника, сзади поджигаются деревни, и все, что не может быть взято с собой, сжигается или уничтожается»[237].

18 августа последние немецкие части, отошедшие из районов Орловской дуги, дошли до «линии Хаген». В это же время генерал-фельдмаршал фон Манштейн звонил Гитлеру за несколько сотен километров к югу с просьбой о разрешении оставить Харьков. Последний акт великой Курской битвой начался.

Операция «Полководец Румянцев». — Советское наступление под Харьковом