«Гибридная» война: Моделирование информационных полей

1.1. Эволюция и периоды становления феномена «гибридной» войны

В экспертной среде происходит постоянная, достаточно жесткая полемика относительно содержания и понятия «гибридной» войны. Значительная часть специалистов по данной проблематике говорит о несостоятельности самого права и целесообразности употребления подобного термина.

Так, на тематической научной конференции «Гибридные войны в хаотизирующемся мире ХХI века», которая состоялась 27 февраля 2015 г. в Москве, фактически говорилось о том, что «“гибридные” войны – это фантомное понятие, ничего не поясняющее». Эксперты настаивали на том, что «гибридным» и иным войнам сегодня не хватает «нормативного содержания» [Гибридные войны…].

В научном сообществе также существует понимание того, что «гибридная» война – специальный пропагандистский конструкт, который имеет мало общего собственно с войной, зато полностью нагружен тем смыслом, что Россия ведет против Запада настоящую войну, хотя по формальным признакам международного права это, к неудовольствию зарубежных стратегов, нельзя назвать войной» [Белозеров, Соловьев, с. 9].

Все чаще пишут о том, что «в понятие “гибридной” войны сегодня можно включать все, что заблагорассудится, лишь бы это было объявлено вызовом безопасности США и даже совершенно незначительным странам НАТО, после чего необходимо срочно принимать меры, реагировать, “сдерживать Россию”» [Александрович, с. 101].

При этом, на наш взгляд, можно признать лишь то, что «гибридная» война на данном историческом отрезке времени представляет собой не столько явление, сколько процесс временного и содержательного развития в рамках даже не столько международных отношений и классических геополитических стратегий, сколько трансформации самого общества и миросистемы в целом. С этим, с одной стороны, связана исключительная мобильность самого понятия «гибридной» войны, с другой – адекватность современным процессам, происходящим в обществе, а значит и исключительно высокая эффективность и актуальность данного феномена. Не обесцениваются временем идеи гениального военного стратега Сунь-цзы: «Как вода не имеет постоянной формы, так война не имеет постоянных условий» [Сунь-цзы, с. 97].

Исторически формирование концептов «гибридных» войн можно разделить на три периода относительно концептуально-содержательной основы деления:

–первая связана с пониманием необходимости, описанием и применением особых форм невоенного воздействия на противника;

–вторая – с разработкой теоретических концепций узко научной направленности;

–третья – с процессом конвергенции разработанных теорий и практик, выход на совершенно новый уровень (когда в уравнении 1 + 1 результатом может быть даже не 3, а бесконечно возможное числовое значение) противостояния в «гибридных» войнах, основанный на конструировании, взаимном столкновении, взаимодействии новых реальностей.

Первый этап охватывает значительный исторический период и представляет собой процессы накопления информации и предварительное ее осмысление, а также связан с появлением опыта использования СМИ в рамках реализации и повышения эффективности военных действий.

На данном этапе исследования достаточно сложно проследить весь путь невоенного противостояния, но, на наш взгляд, совершенно необходимо обозначить саму динамику «гибридности» военного и невоенного противоборства, возрастание значимости данного процесса в исторической ретроспективе. Более подробно данный период рассматривается в монографии Игоря Панарина «Гибридная война: теория и практика» [Панарин, 2017].

Примеры невоенных действий, прямо сопряженных с чисто военными операциями, отражаются уже в мифологии и эпосе. В древнегреческом – ахейский Троянский конь становится не только залогом взятия Трои, но и фактически учебным материалом для формирования будущих военных стратегов. Агентура ахейцев реализовала стратегически важную информацию, что конь – подарок Афины, и троянцы, совершая критическую ошибку, не учитывая экспертного мнения Кассандры, терпят сокрушительное поражение, которое обозначило завершение самого существование данного общества.

Термин «троянский конь» превратился в один из ключей в международном профессиональном разведывательном сообществе для маркировки операций по дезинформации противника с последующим его военным поражением.

Приемами дезинформации успешно пользовались Чингисхан и Батый, всегда заранее распространявшие слухи, преувеличивающие численность и жестокость монгольских войск. При вторжении в Грузию в целях введения в заблуждение передовых отрядов грузинского ополчения монголы несли перед собой кресты. По приказу Чингисхана на Западе распространялись грамоты, в которых говорилось, что Чингисхан – не вождь неизвестных варваров, а царь Давид с воинством [Манойло, с. 77].

Китайское искусство психологического воздействия оттачивается тысячелетней историей войн на территории Срединного царства. Сунь-цзы в VI в. до н. э. подчеркивает высокую важность, эффективность психологических методов давления на противника. В своем трактате «Искусство войны» он подчеркивает: «Во всякой войне, как правило, наилучшая политика сводится к захвату государства целостным. Разрушить его значительно легче. Взять в плен армию противника лучше, чем ее уничтожить… Одержать сотню побед в сражениях – это не предел искусства. Покорить противника без сражения – вот венец искусства» [Сунь-цзы, с. 53].

Сунь-цзы писал, что «война – это путь обмана», выигрывает тот, кто умеет вести войну, не сражаясь. Для этого необходимо «разрушить планы противника», затем «расстроить его союзы» и лишь в итоге – «разгромить его войска». «Разлагайте все хорошее, что имеется в стране противника. Разжигайте ссоры и столкновения среди граждан вражеской страны. Мешайте всеми средствами деятельности правительства. Подрывайте престиж руководства противника и выставляйте в нужный момент на позор общественности» [Сунь-цзы, с. 43]. Не это ли современная реальность?

Еще один знаковый военный теоретик Карл фон Клаузевиц (1780–1831) определяет войну «организованным насилием, ставящим перед собой политические или социальные цели». Он рассматривает войну как средство, чтобы заставить врага исполнить нашу волю. По его мнению, «война суть не только истинный хамелеон – поскольку она слегка меняется в каждом конкретном случае, – в своем общем внешнем проявлении она также, по причине присущих ей неотъемлемых свойств, суть странная троица. Первобытные насилие, ненависть и вражда, рассматриваемые как слепые силы природы; игра случая и возможности, внутри которой свободен скитаться созидательный дух; и некоторый элемент субординации как орудие политики, делающий ее зависимой от чистого разума». В следующем абзаце размышления Клаузевица прямо связывают войну и информационно-психологическое воздействие на противника: «Война – это акт насилия, имеющий целью заставить противника выполнить нашу волю» [Клаузевиц, с. 30].

Далее совершенно необходимо обозначить известного политического деятеля, собирателя германских земель в условиях отсутствия военно-экономических ресурсов, гения гибридных операций, искусного вербовщика и манипулятора журналистским сообществом и общественным мнением Отто Эдуарда Леопольда фон Бисмарка-Шёнхаусена (1871–1890). В истории дипломатического аспекта «гибридных» войн он, несомненно, занимает одно из значимых мест. При отсутствии возможностей в данной работе особого рассмотрения его личностного роста, деятельности и формирования Германии, что представляет особый научный интерес, как отдельный предмет реализации концепций «гибридной» войны, остановимся лишь на двух моментах.

«История дипломатии» говорит следующее: «Бисмарк всегда старался вредить России. Он стремился втянуть ее в конфликты с Англией, Турцией. Но канцлер был достаточно умен, чтобы понимать, какая огромная сила таится в русском народе. Бисмарк видел, что царская власть сковывает могучие силы России, и это было одной из причин, почему он предпочитал царское самодержавие всякому другому русскому режиму. Всячески нанося вред России, Бисмарк старался это делать чужими руками» [История дипломатии, с. 666], в том числе невоенными средствами. Вся истории конструирования им немецкого государства, на наш взгляд, представляет совершенно блестящую историю «гибридной» войны XIX века.

Подчеркивая особое внимание Бисмарка к невоенным аспектам международного противостояния, считаем целесообразным привести следующее его высказывание 1888 г. относительно планируемой военной операции в России: «Об этом можно было бы спорить в том случае, если бы такая война действительно могла привести к тому, что Россия была бы разгромлена. Но подобный результат даже и после самых блестящих побед лежит вне всякого вероятия. Даже самый благоприятный исход войны никогда не приведет к разложению основной силы России, которая зиждется на миллионах собственно русских… Эти последние, даже если их расчленить международными трактатами, также быстро вновь соединятся друг с другом, как частицы разрезанного кусочка ртути. Это неразрушимое государство русской нации, сильное своим климатом, своими пространствами, ограниченностью потребностей…» [История дипломатии, с. 666]. Больше сложно добавить, исключая лишь то, что понимание необходимости гибридной составляющей войны в тот период не предоставило канцлеру тех возможностей, которые возникли в XXI в., о чем мы расскажем далее.

Первая мировая война своим успехом была также во многом обязана невоенным действиям и разработкам стран Тройственного союза, хотя позже дезинформация существенно снизила ее эффективность.

В итоге Англия оказалась наиболее подготовленной и эффективной в информационном противоборстве. Своим успехам она обязана медиамагнату лорду Нортклиффу, возглавлявшему во время войны английскую пропаганду в отношении неприятельских стран.

Важнейшими принципами осуществления пропаганды лорда Нортклиффа были:

–обеспечение правдоподобности, а не достоверности содержания пропагандистских материалов за счет умелого сочетания лживых и истинных сообщений;

–массированный характер пропаганды;

–опережение пропагандой политических действий своего правительства;

–пропагандистская поддержка оппозиции правительств неприятельских стран;

–ведение пропаганды от имени патриотических сил противника.

Важнейшей задачей пропаганды лорд Нортклифф считал разложение армии и населения неприятельских государств [Манойло, с. 128].

Российский генерал-майор А. Свечин также отмечал, что «будущая война развернется на многочисленных фронтах – политическом, дипломатическом, экономическом» [Свечин, с. 35]. Далее идею «гибридности» разрабатывал в своих работах генерал-лейтенант А. Снесарев. Он говорил о том, что «стратегия работает не мечем, а другими средствами, хотя бы и чужими: агитацией, сокрушением вражеской экономики, обгоном в воссоздании своих сил и т. п.» [Снесарев, с. 73].

Исследования методик невоенного противостояния и далее развиваются достаточно интенсивно, анализу подвергается прежде всего опыт Первой мировой войны.

В 1920 г. в Лондоне публикуется книга К. Стюарта «Тайны Дома Крю. Английская пропаганда в Мировую войну 1914–1918 гг.», в которой интегрируется опыт английской пропаганды по дезорганизации, квантификации войск противника.

В 1922 г. в Германии вышли в свет следующие труды, посвященные невоенным технологиям воздействия на общество: монографии Штерн-Рубарта «Пропаганда как оружие политики» и Иоганна Пленге «Немецкая пропаганда».

В 1924 г. – продолжение исследований, книга Фридриха Шенемана «Искусство влияния на массы в Соединенных Штатах Америки» [Шенеман].

В 1927 г. в Лондоне была издана книга англичанина Гарольда Ласвеля «Техника пропаганды в мировой войне». В ней впервые информационно-психологический аспект военных действий рассмотрен как особый вид оружия, воздействующий на нравственное состояние неприятеля, призванный нарушить его психическое состояние или сформировать позитивное отношение к врагу. В качестве основных стратегических целей пропаганды в книге были названы следующие: «Возбуждение в собственном населении, а также в населении стран-союзников и нейтральных стран ненависти к неприятелю; поддержание дружественных отношений с союзниками; сохранение добрых отношений с нейтральными странами и получение их поддержки; деморализация противника. Важнейшими факторами успеха пропаганды признаны искусность применяемых средств и верный учет условий ведения пропаганды» [Ласвель, с. 139–151].

Второй этап развития современного понятия «гибридных» войн обусловлен, во-первых, значительными, массовыми разрушениями и потерями Второй мировой войны и, как следствие, осознание основной массой экспертов и населения необходимости исключения прямого военного столкновения в будущем; во-вторых, несомненно, связан с научно-технической революцией, и прежде всего с первыми опытами применения оружия массового уничтожения, формированием двуполярной мировой системы, позже – информационной НТР. Активизируются процессы специализации в сферах психологии, коммуникации, экономики, управления, финансов.

Вторая мировая война ознаменовала собой не только значительный виток в развитии технологий, в том числе военных, но прежде всего, исходя из масштабов разрушений, мировоззренческих трансформаций значительного числа людей в мире. Являясь свидетелями, а часто – непосредственными участниками, мировой катастрофы, население задумалось о необходимости невоенного решения международных проблем. Невоенный аспект в этот период приобретает все большую важность. Конечно, способствует этому разработка и первое применение атомного арсенала. Создается Организация Объединенных Наций.

Вклад «кембриджской четверки», которую литературно, а во многом документально подтвержденно описывает в своей книге «Советник королевы – суперагент Кремля» чрезвычайный полномочный посол РФ в Великобритании В. И. Попов, интенсифицирует значение невоенной составляющей военных действий. Реальность придает этому направлению военной мысли неоспоримое преимущество, ставит точки в чисто военных, глобальных конфликтах [Попов].

«Сегодня точками роста военной науки как раз и является определение границ целесообразности и допустимых масштабов реагирования со стороны геополитических игроков на нарушение стабильности в том или ином регионе Земного шара, равно как и поиски таких форм ведения войны (или таких новых “войн”), которые в максимальной степени позволяли бы минимизировать вероятность перерастания “стычек” на мировой периферии в вооруженные столкновения на региональном или даже на глобальном уровне» [Александрович, с. 86].

На этом этапе происходит кардинальное переосмысление войны как основного ключа к решению вопросов миросуществования. Война и мир перестают противостоять друг другу. Планета вступает в иной период, который впоследствии историки назовут «холодной войной».

Российский военный теоретик Евгений Месснер высказался об этом в следующем ключе: «Надо перестать думать, что война это когда воюют, а мир – когда не воюют. Можно быть в войне, не воюя явно… Современная форма войны есть мятеж. Это отклонение от догм классического военного искусства. Это ересь. Но мятеж есть война – еретическая война. Насилие (устрашение и террор) и партизанство – главные “оружия” в этой войне. Ведение войны партизанами, диверсантами, террористами, вредителями, саботерами, пропагандистами примет в будущем огромные размеры» [цит. по: Кузьмович, с. 85].

Началась эпоха «информационной войны» (сегодня данное направление интегрировано в понятие «гибридной» войны, которое явилось для него общим), название которой впервые употребил в 1967 году директор ЦРУ Аллен Даллес в книге «Тайная капитуляция» [Даллес]. На тот момент он еще даже не представлял перспектив «гибридности» и потенциала технологического развития. Затем термин появляется в аналитическом докладе Тима Рона «Системы вооружения и информационная война». По мнению аналитика, информационная структура становится наиболее важным элементом экономики с одной стороны и наиболее уязвимой мишенью с другой [Саяпин, с. 183].

Предложим значительную по размеру, но главное по содержанию, выдержку из Директивы Совета Национальной Безопасности США 20/1 от 18 августа 1948 года: «Есть очень высокая вероятность того, что если мы максимально, в рамках наших военных возможностей, позаботимся о том, чтобы не возбуждать враждебного отношения между советскими людьми и военной полицией, чинящей непривычные им лишения и жестокости, то в ходе войны мог бы начаться расширяющийся распад советской власти, который с нашей точки зрения был бы благоприятным процессом. С нашей стороны, разумеется, было бы совершенно справедливо способствовать такому распаду всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами. Это, однако, не означает, что мы могли бы гарантировать полное падение советского режима в смысле ликвидации его власти на всей нынешней территории Советского Союза.

Независимо от того, сохранится или нет советская власть где-либо на нынешней советской территории, мы не можем быть уверены, что среди российского народа найдется какая-то другая группа политических лидеров, которые окажутся полностью “демократичными” в нашем понимании этого слова.

Хотя в России и были моменты либерализма, понятия демократии не знакомы огромным массам российских людей, а в особенности тем из них, кто по своему темпераменту склонен к управленческой деятельности. В настоящее время существует ряд интересных и влиятельных российских политических группировок среди российских изгнанников, которые в той или иной степени приобщились к принципам либерализма, и любая из них была бы, возможно, с нашей точки зрения, лучшим руководителем России, нежели Советское правительство. Но никто не знает, насколько либеральными окажутся эти группы, придя однажды к власти, или смогут ли они сохранить свою власть среди российского народа, не прибегая к методам полицейского насилия и террора. Действия людей, находящихся у власти часто гораздо сильнее зависят от обстоятельств, в которых им приходится осуществлять свою власть, нежели от идей и принципов, воодушевлявших их в оппозиции. После передачи правительственной власти любой российской группе мы никогда не сможем быть уверены, что эта власть будет осуществляться способом, который одобрил бы наш собственный народ. Таким образом, делая такой выбор, мы всегда будем полагаться на случай и брать на себя ответственность, которую нельзя с честью нести.

В конце концов, мы не можем надеяться действительно привить наши понятия о демократии за короткий промежуток времени какой-то группе российских лидеров. В дальней перспективе политическая психология любого режима, приемлемо ответственного перед волей народа, должна быть психологией самого народа. Но наш опыт в Германии и Японии наглядно показал, что психология и мировоззрение великого народа не могут быть изменены за короткий промежуток времени простым диктатом или предписаниями иностранной власти, даже следующими за тотальным поражением и подчинением. Такое изменение может стать только следствием органичного политического опыта самого этого народа. Лучшее, что одна страна может сделать для привнесения изменений такого рода в другую страну – это изменить внешние условия, в которых существует рассматриваемый народ, и предоставить ему возможность реагировать на эти условия по-своему.

Все вышеизложенное указывает на то, что мы не можем надеяться в результате успешных военных операций в России создать там власть, полностью подчиненную нашей воле или полностью выражающую наши политические идеалы. Мы должны признать, что с высокой вероятностью нам придется в той или иной степени продолжать иметь дело с российскими властями, которых мы не будем полностью одобрять, которые будут иметь цели, отличные от наших, и чьи взгляды и намерения мы будем обязаны принимать во внимание, нравятся они нам или нет. Иными словами мы не можем надеяться достичь какого-то тотального навязывания нашей воли на Российской территории, подобно тому, как мы пытались проделать это в Германии и Японии. Мы должны признать, что какого бы решения мы в конечном итоге не добились, это должно быть политическое решение, достигнутое в результате политических переговоров» [Containment].

Данная идеологическая установка в дальнейшем создаст основу стратегического российско-американского невоенного противостояния. Биполярность международной системы приведет к квантификации, специализации научных разработок относительно «гибридной» войны. На данном этапе появятся основные направления негибридного воздействия. Из них можно выделить следующие основные сегменты противостояния:

1) научно-техническое;

2) экономическое;

3) культурно-идеологическое.

В рамках холодной войны именно эти направления, наряду с локальными региональными военными противостояниями, занимают центральное место в межгосударственных взаимодействиях. В рамках блоков создаются специализированные подразделения, которые занимаются практической реализацией данных направлений. Например, в рамках Советского блока это Совет экономической взаимопомощи, Организация Варшавского договора, система Обществ мира и дружбы и т. д.

«В этих целях американская разведка ставит задачу осуществлять вербовку агентуры влияния из числа советских граждан, проводить их обучение и в дальнейшем продвигать в сферу управления политикой, экономикой и наукой Советского Союза» [Панарин, 2017, с. 238].

Период, описываемый в данном контексте, совершенно по-другому интерпретирует, воспринимает теорию войны, ставит иные задачи, оценки происходящим и будущим событиям новейшей истории. Если на первом этапе методики невоенного воздействия на противника носят прежде всего тактический характер, то на втором этапе гибридное воздействие приобретает системное, научное конструирование, долговременный стратегический характер ее разработки и реализации. При этом, в отличие от третьего этапа, разработки носят узкоспециальный характер, ограничения технологического порядка не дают авторам данных методик прибегнуть к применению в значительных объемах конвергентных инструментов.

Третий период во многом продиктован научным прорывом в теоретическом осмыслении систем, появлением и разработкой теории ноосферы Вернадского, теорий хаоса, самоорганизующихся и саморазвивающихся синергетических моделей, конвергенцией научного знания, появлением новых научных направлений и методов построения и управления сложноорганизованными системами (в том числе социально-экономическими) в процессе их развития и точках бифуркации. Последний элемент во многом находится на этапе роста в данный момент.

Этот период связан с появлением «науки о сложном». В центре внимания этой новой междисциплинарной области находятся проблемы исследования систем с нелинейной динамикой, неустойчивым поведением, эффектами самоорганизации, наличием хаотических режимов, бифуркациями [Колмогоров].

1.2. Специфика «гибридных» войн на современном этапе

Современные конфликты преодолевают территориальные и временные рамки. «Ситуация усугубляется тем, что в настоящее время Вашингтон под влиянием событий, в первую очередь в мусульманском мире, где конфликты имеют ярко выраженный паратерриториальный и мультипликативный характер (а это крайне дискомфортно для Соединенных Штатов и ведущих западных стран), явно старается найти такое решение проблем, которое бы позволило обеспечить мировое господство, включая и господство в “хаотизированных” регионах, без активного использования фактора военной силы» [Александрович, с. 87].

Противостояние в современном мире разворачивается прежде всего на уровне мировоззренческих концепций и смыслов. Так, во время своей речи в Парламенте Великобритании в 1983 году президент США Рональд Рейган заявил, что «исход борьбы, развернувшейся в мире, будет зависеть не от числа бомб и ракет, а от победы или поражения стремлений и идей».

В январе этого же года выходит директива № 77 «Руководство общественной дипломатией, связанной с целями национальной безопасности». Само понятие дипломатии в контексте «гибридной» войны также претерпевает существенные трансформации и «включает мероприятия правительства США, направленные на обеспечение поддержки политики национальной безопасности», организацию и реализацию ряда информационно-культурных акций. На первый план выходит необходимость разработки механизмов планирования и координации общественной, информационной деятельности государств, а также координация работы средств массовой информации.

В 1986 году концепция общественной дипломатии выходит на новый этап. В своем обращении к американскому народу Р. Рейган призвал к активной реализации «программ развития контактов между людьми, которые могли бы привести к обменам не просто между несколькими представителями элиты, а между тысячами рядовых граждан обеих наших (СССР и США) стран». Противостояние выходит на уровень общественного культурно-идеологического контролируемого взаимодействия.

Следующей главной чертой современных «гибридных» войн, по мнению российских исследователей, является то, что «в современных конфликтах все чаще акцент используемых методов борьбы смещается в сторону комплексного применения политических, экономических, информационных и других невоенных мер, реализуемых с опорой на военную силу» [Герасимов]. Раскрывая содержание этих методов, начальник Генерального штаба ВС РФ генерал армии Валерий Герасимов указывает на то, что они заключаются в достижении политических целей путем минимального вооруженного воздействия на противника посредством подрыва его военного и экономического потенциала средствами информационно-психологического давления, через активную поддержку внутренней оппозиции, с использованием партизанских и диверсионных методов. В. Герасимов концентрирует особое внимание на информационной составляющей, когда сознание граждан государств – объектов агрессии подвергается массированному целенаправленному влиянию через интернет-сети. Вышеуказанные методы, считает В. Герасимов, следует «дополнять военными мерами скрытого характера, в том числе, с использованием экстремистских и террористических организаций» [Герасимов]. Конвергентность, гибридность воздействий выходит на первый план.

Одной из важнейших особенностей «гибридных» войн третьего этапа, является также изменение современной модели безопасности – скрытность гибридного противостояния. «В условиях нынешней парадигмы международных отношений государства, планируя совершить агрессивные действия против другого субъекта, начали активно искать новые способы обойти международное право, международное гуманитарное право и определение “агрессии”» [Резолюция 3314…], оставаясь при этом «чистыми» в глазах международного сообщества и скрывая свои действительные замыслы.

Целью современной «гибридной» войны является «полная или частичная дезинтеграция государства, качественное изменение его внутри– или внешнеполитического курса, замена государственного руководства на лояльные режимы, установление над страной внешнего идеологического и финансово-экономического контроля, ее хаотизация и подчинение диктату со стороны других государств или ТНК» [Панарин, 2017, с. 21].

Современные военные теоретики выделяют следующие общие черты обычных и «гибридных» войн, что говорит о процессах все большего смешения конвенциональных и «гибридных» войн:

1) вооруженное противостояние;

2) применение пропаганды, ведение информационной войны и психологического давления как в отношении вооруженных сил противника, так и населения государства в целом;

3) использование полного спектра сил специальных операций, осуществление диверсий, подрывной деятельности в тылу противника, использование партизанских, террористических движений;

4) ведутся на тактическом, оперативно-тактическом и оперативном уровнях;

5) современные войны могут вестись без официального объявления войны.

Среди основных отличий, характерных маркеров «гибридной» войны:

1) элемент открытости – обыкновенные войны почти всегда носят открытый характер: существует четкое понимание относительно сторон конфликта, кто с кем воюет, тогда как при гибридном конфликте подобное понимание отсутствует, по крайней мере на начальном этапе конфликта;

2) «гибридные» войны требуют более длительной подготовки; завершение конфликта зависит не только от уровня развития военно-промышленного потенциала страны. Для достижения желаемых результатов необходимы годы идеологической «обработки» населения противника и благоприятная среда для проявления сепаратизма, внутренних противоречий, всплеска активности криминалитета.

Характер современных «гибридных» войн и основные векторы их развития определяются следующими факторами:

–постоянно возрастающее значение стратегического неядерного сдерживания противника путем массового оснащения войск новейшими средствами вооруженной борьбы для ведения неядерных, неконтактных (дистанционных) боевых действий. Боевые действия больше не соревнования в численности вооруженных отрядов, а смотр их оснащенности и боевой подготовки;

–нарастающая роль динамичности и маневренности в действиях войск на разрозненных направлениях с широким применением сил быстрого реагирования, аэромобильных войск и войск специального назначения;

–расширение пространства и масштабов вооруженной борьбы, перенос боевых действий с земли и поверхности морей в воздух, под воду и в космос. Одновременное огневое и электронное поражения войск, объектов тыла, экономики, коммуникаций на всей территории противника;

–постоянное возрастание роли противоборства в информационной сфере и использование новейших информационных технологий;

–борьба с международным терроризмом, создания экспедиционных сил для проведения миротворческих и антитеррористических операций [Василенко, с. 80–86].

Основные инструменты реализации «гибридных» войн:

–информационные операции, проводимые в целях воздействия на органы государственного и военного управления противника для введения его в заблуждение, нарушения обмена данными и провоцирование на принятие невыгодных для него решений;

–психологические операции, направленные на подавление морально-психологического состояния населения и боевого духа личного состава вооруженных сил противника, создание в обществе атмосферы недоверия и формирование мотивации к деструктивным действиям;

–атаки хакеров на государственную и коммерческую инфраструктуры с целью выведения из строя или затруднения работы критически важных объектов противника, а также получения несанкционированного доступа к «чувствительной» информации;

–экономические санкции, прекращение инвестиций;

–этническое оружие;

–терроризм;

–дезинформация;

–миграционное оружие;

–организационная, финансовая и информационная поддержка оппозиционных движений, деструктивные действия «агентов влияния», внедренных в структуры власти» [Панарин, 2017, с. 23].

1.3. К вопросу о понятии «гибридной» войны

Особого внимания, на наш взгляд, заслуживает само определение «гибридной» войны. Исходя из сложности генезиса явления, которое мы рассмотрели выше, вытекает исключительная подвижность самого понятия «гибридной» войны. Более того, можно констатировать тот факт, что на данный момент отсутствует общепринятое определение, научное сообщество находится в процессе поиска данного понятия, что связано, с одной стороны, с относительной новизной данного явления, с другой – с тем, что концепция «гибридной» войны находится на этапе активного развития.

Ф. Хоффман, один из разработчиков концепции «гибридных» войн, акцентирует свое внимание на следующем: «Война есть не только военные действия, проведение сражений. Необходимо принимать во внимание и учитывать социально-культурные, техноэкономические и геополитические измерения войны. Война является развивающейся реальностью, и наше понимание и лексикон также должны развиваться, чтобы быть в состоянии ухватить данную эволюцию – новые условия для своего описания и решений требуют новых типов оружия для максимально эффективного реагирования и новых творческих методов и концепций» [Hoffman, 2009, p. 34–39].

В связи с этим приведем несколько устоявшихся определений «гибридной» войны в среде российских и зарубежных ученых.

Для осмысления понятия «гибридный» нам стоит обратиться к семантическим корням латинского hibrida, означающего помесь. Понятие «гибрид» пришло из биологии, где означало животное или растение, полученное в результате скрещивания генетически различающихся особей [Гибрид, с. 351]. В других науках означает объект, полученный сочетанием разнородных частей. В основе данного понятия заключена одна из определяющих констант современного развития – конвергентность.

Сам термин «гибридная» война начали употреблять относительно недавно, в начале XXI века. Одним из первых его озвучил подполковник Корпуса морской пехоты США в запасе Ф. Хоффман, ссылаясь на выступление генерала Дж. Н. Мэттиса в сентябре 2005 года на Конференции по обороне, проводимой Институтом ВМС США и Ассоциацией Корпуса морской пехоты [Mattis, Hoffman, p. 18–19]. Хоффман полагает, что гибридная война – это сочетание межгосударственного конфликта с фанатичностью партизанской войны. Автор подчеркивает, что понятие гибридной войны нельзя сузить до рамок конфликта между государствами или другими вооруженными группами. Такой тип войны означает использование гибридных форм конфликта, которые могут включать в себя как обычные боевые действия, так и террористические акты, криминальное насилие и партизанские тактики [см.: Murphy].

В своей статье «Теория и практика ведения “гибридных” войн» полковник С. Клименко говорит, что «по оценке специалистов НАТО, “гибридные операции” представляют собой согласованные по целям, задачам, месту и времени мероприятия и акции, направленные на оказание требуемого воздействия на страну, осуществляемые без прямого и явного использования силовых структур» [Клименко, с. 109–112]. Другими словами, цель такой войны – силовое перераспределение ролевых функций субъектов социума в пользу сильного, способного сформировать собственную модель послевоенного управления социумом. Гибридная война ведется за право выбора вектора дальнейшего развития социума и отличается скрытым, неявным характером протекания конфликта.

Ф. Хоффман в определении гибридной войны, говорит о том, что «гибридные войны включают целый ряд разных режимов ведения войны, в том числе конвенциональные возможности, нерегулярные тактики и формирования, террористические акты, в том числе неизбирательное насилие и принуждение, а также криминальные беспорядки, которые, как правило, оперативно и тактически управляются и координируются в рамках основного пространства боестолкновений для достижения синергетического эффекта в физическом и психологическом измерениях конфликта» [Hoffman, 2007, p. 53].

Позицию Ф. Хоффмана развивает Р. Гленн тем, что конфликт XXI века уже давно выделен в отдельный тип, который можно было бы назвать «гибридной» войной [Glenn]. Используя понятие «гибридной угрозы», под которым Р. Гленн понимает любого противника, одновременно и адаптивно прибегающего к определенной комбинации, во-первых, политических, военных, экономических, социальных и информационных средств, во-вторых, конвенциональных, нерегулярных, катастрофических, террористических и подрывных (криминальных) методов и способов ведения войны, он говорит о том что, данное явление может заключать в себе совмещение как государственных, так и негосударственных участников конфликта [Glenn].

Более осторожно к определению подходит В. Герасимов: «содержание “гибридных” войн заключается в достижении политических целей с минимальным вооруженным воздействием на противника. Преимущественно за счет подрыва его военного и экономического потенциала, информационно-психологического давления, активной поддержки внутренней оппозиции, партизанских и диверсионных методов. В качестве главного средства используются “цветные революции”, которые, по мнению инициирующих их сторон, должны привести к ненасильственной смене власти в стане оппонента. По сути любая “цветная революция” – это государственный переворот, организованный извне. А в основе лежат информационные технологии, предусматривающие манипуляцию протестным потенциалом населения в сочетании с другими невоенными средствами.

Важное значение при этом приобретает массированное, целенаправленное воздействие на сознание граждан государств – объектов агрессии посредством глобальной сети Интернет. Информационные ресурсы стали одним из самых эффективных видов оружия. Широкое их использование позволяет в считанные дни раскачать ситуацию в стране изнутри.

Все это дополняется военными мерами скрытого характера, в том числе помощью экстремистским и террористическим организациям. К открытому применению силы переходят только в крайнем случае, как правило, под видом миротворческой деятельности и кризисного урегулирования. Таким образом, непрямые и асимметричные действия и способы ведения гибридных войн позволяют лишить противоборствующую сторону фактического суверенитета без захвата территории государства» [Герасимов].

Более общее определение «гибридной войны» предложено Лондонским международным институтом стратегических исследований: «Использование военных и невоенных инструментов в интегрированной кампании, направленной на достижение внезапности, захват инициативы и получение психологических преимуществ, используемых в дипломатических действиях; масштабные и стремительные информационные, электронные и кибероперации; прикрытие и сокрытие военных и разведывательных действий в сочетании с экономическим давлением» [Heisbourg, p. 5–6].

Доктор политических наук И. Н. Панарин предлагает свое определение: «Гибридная война – это совокупность методов военно-силового, политико-дипломатического, финансово-экономического, информационно-психологического и информационно-технического давления, а также технологий цветных революций, терроризма и экстремизма, мероприятий спецслужб, формирований сил специального назначения, сил специальных операций и структур публичной дипломатии, осуществляемых по единому плану органами управления государства, военно-политического блока или ТНК» [Панарин, 2017, с. 20–22].

Несмотря на различные трактовки понятия «гибридной» войны, все теоретики базируются прежде всего на признании особой значимости процесса конвергенции классических конвенциональных и невоенных методов реализации современных военных операций.

Таким образом, мы видим, что война практически всегда, с глубокой древности и вплоть до наших дней, носила гибридный характер. Военные действия сопровождались невоенными операциями. При этом мы также можем констатировать, что само явление войны претерпело значительные трансформации в процессе исторического развития. Проведя периодизацию гибридных войн, рассмотрев динамику их информационной составляющей, мы пришли к формулировке основного вектора развития данного феномена. Если на первом этапе невоенные действия носили прежде всего незначительный, вспомогательный характер, то уже во втором – невоенное воздействие на противника уравновешивает непосредственно военные действия, приобретает долгосрочное стратегическое значение. В XXI веке, на третьем этапе, который переживает фазу активного развития в данный исторический период (учитывая последние военные операции в Ираке, Сирии, на Украине), мы можем констатировать, что традиционные военные действия уже являются вспомогательными относительно методов невоенного воздействия. Сегодня сложно определить с военной точки зрения необходимость и результативность ракетных ударов западного блока по САР, провокации на Украине, операций в Ираке, Ливии, бомбардировок Югославии. Все противостояние сместилось в невоенную часть, в задачу влияния на умы, разрушение и конструирование новых человеческих обществ, создание новых немыслящих, бездуховных, роботизированных, «гибридных людей будущего».