«Навеки вместе». Швеция, Дания и Норвегия в XIV–XV веках

Глава IV. Восстание Энгельбректа

Восстание 1434–1436 годов под руководством Энгельбректа Энгельбректссона всколыхнуло современников и оставило след в истории. Оно сыграло важную роль в формировании политических традиций средневековой Швеции, а в Новое время стало символом борьбы за права и свободы. Для специалистов в Швеции и за ее пределами восстание Энгельбректа стало своего рода зеркалом особенностей и ключевых проблем истории страны.

Документальные источники немногочисленны: два десятка документов — писем, резолюций, соглашений. Они отражают историю восстания односторонне — сквозь призму официальной пропаганды и требований восставших. Лишь некоторые документы содержат сведения о ходе восстания, организации, масштабе, тактике. Однако существует источник, содержащий подробный рассказ о движении — стихотворная «Хроника Энгельбректа».

Уже из первых строк хроники следует: главное в ней — социально-политическая тематика. Во вступлении автор обещает рассказать о «бедствиях шведов»: аристократы сделали правительницей Маргарету; она стала ущемлять интересы шведов и навязала им в качестве короля своего внучатого племянника — герцога Бугислава, принявшего имя Эрик. Последний был избран в Швеции в соответствии с законами, принеся присягу.

Хроника содержит рассказ о противоречии политики датских правителей интересам жителей Швеции. Маргарета и Эрик Померанский начинают войны с Голштинией из-за Шлезвига — ненужные и разорительные для Швеции. Тяжелые последствия, указывает хронист, имела внутренняя политика Эрика как шведского короля: вопреки законам и присяге раздал замки и лены иноземцам, не считался с интересами Швеции, не согласовывал политику с риксродом.

Король пытался упразднить выборность лагманов и херадсхёвдингов — лиц, наделенных судебной и административной властью в провинциях — ландах и сотенных округах. Он разорял страну, вывозя в Данию весь налог. Духовенству Эрик Померанский навязывал датских клириков — по мнению хрониста, жестоких и безнравственных:

Главное зло, говорится в хронике, состояло в том, что король превратил право распоряжения замками страны в наследственное право померанских герцогов, а эта мера грозила Швеции утратой независимости:

От политики короля и от действий его представителей страдали купцы и терпели бедствия крестьяне. Притеснения бондов области Даларна одним из фогдов — датчанином Йоссе Эрикссоном — привели к восстанию. Повстанцы избрали вождем Энгельбректа Энгельбректссона — «достойного человека», ранее, по сообщению хрониста, взявшего на себя роль заступника за бондов перед королем.

Восстание, сообщает хроника, перекинулось на соседние области. К Энгельбректу присоединилась часть верхнешведской аристократии. Отряды повстанцев захватили замки, охраняемые гарнизонами фогдов и ленников короля. В результате нажима и угроз со стороны вождя восстания, к движению примкнули члены Государственного совета Швеции, объявив об отказе от присяги королю:

Эрик Померанский с большими силами прибыл в Швецию. Между ним и восставшими, осадившими Стокгольм, начались переговоры. Подписание соглашений (Хальмстадское перемирие и после вынужденной для короля отсрочки Стокгольмский мирный договор) знаменовало конец первого этапа восстания.

В обмен на соблюдение лояльности Эрик Померанский согласился выполнить политические требования шведских аристократов — жаловать лены и замки в Швеции только уроженцам страны, не передавать право распоряжения замками померанским герцогам, не вводить иноземцев в риксрод, назначить высших должностных лиц Швеции — дротса и марска, притом из числа шведов.

Несоблюдение королем обязательств, оговоренных в соглашении, привело к новой стадии конфликта. Отряды шведов, возглавляемые Энгельбректом и его временным союзником — марском Карлом Кнутссоном идут походом на Стокгольм и помощи городской бедноты, открывшей ворота, занимают город и осаждают охраняемый датским гарнизоном Стокгольмский замок.

Вскоре обнаруживаются противоречия между Энгельбректом и Карлом Кнутссоном. В результате борьбы за титул вождя-хёвитсмана оба лидера становятся соправителями. Энгельбрект, в привычной роли военного руководителя, предпринимает поход в южношведские и пограничные датские области.

Между тем у Энгельбректа обостряется конфликт с Бенгтом Магнуссоном и Магнусом Бенгтссоном — отцом и сыном, представителями рода Натто-Даг. Причины хроника описывает отчасти конкретно (ссора из-за нарушения привилегий ганзейских купцов, которым, как можно заключить из хроники, покровительствовал Энгельбрект), отчасти туманно. Кульминацией конфликта стало убийство Энгельбректа Магнусом Бенгтссоном на острове в озере Ельмарен:

При чтении хроники бросаются в глаза симпатии автора к восставшим шведам, а также пропагандистский характер повествования. Вместе с тем, как отмечалось специалистами, это серьезный, заслуживающий внимания источник по социально-политической и военной истории восстания.

Источниковедческие представления об этом произведении претерпели эволюцию[49]. Долгое время считалось, что существует единая «Большая рифмованная хроника». В 60-е годы XIX в., шведский ученый Г. Клемминг сделал вывод о самостоятельности частей «Большой хроники»[50]. Первая из них — «Хроника Эрика», созданная в XIV в., сохранилась в позднейших списках; следующая за ней «Хроника Карла» дошла в оригинале, в единственном списке.

Десятилетие спустя источниковед Г. фон дер Ропп заключил, что «Хроника Карла», в свою очередь, была создана в несколько этапов. В дальнейшем мнения относительно самостоятельности «Хроники Энгельбректа» разделились.

По итогам дискуссий специалисты пришли к компромиссной теории: «Хроника Энгельбректа» — самостоятельное произведение, созданное в конце 1430-х годов. Она заключала в себе апологию восстания, а также прославляла погибшего в 1436 г. Энгельбректа. В 50-е гг. XV века это произведение и позднейший текст о событиях конца 1430-х гг. были включены в хронику о правлении Карла Кнутссона[51]. Результатом утверждения этой концепции стало издание «Хроники Энгельбректа» как самостоятельного произведения, осуществленное в 1994 г. шведским филологом и историком культуры С.-Б. Янссоном.

Полемика о тексте «Хроники Энгельбректа» имела значение и для ответа на вопрос о причинах восстания. В исторических исследованиях трактовка восстания претерпела эволюцию.

Изучение восстания 1434–1436 годов было тесно связано с развитием историографии, появлением новых школ и методов, эволюцией источниковедения, развитием культуры и общественной мысли.

Это в первую очередь относится к «романтической» концепции историка Э. Г. Гейера. Особенностями исторического развития Швеции Гейер считал наличие свободных крестьян — бондов и их союз с правителем, нередко направленный против аристократии, игравшей, по мнению Гейера, реакционную роль. Свободное крестьянство Гейер рассматривал как главную силу в борьбе за независимость.

Гейер рассматривал восстание Энгельбректа как народное движение против датского владычества. Деятельность высшего фрельсе Гейер оценил негативно: аристократы предали интересы освободительной борьбы и пошли на сговор с королем.

Сменившая «романтическую» школу либеральная историография во многом унаследовала указанные воззрения. Взгляды либеральных историографов нашли законченное выражение в работе историка Хенрика Шюка. В его интерпретации лидер восстания — вождь шведского народа — вел борьбу против датского короля и шведской аристократии.

В либеральной исторической мысли Энгельбрект изображался как зачинатель национально-освободительной борьбы шведов, основатель риксдага — института, через который народ осуществлял свою власть[52].

Среди вопросов, важных для понимания характера восстания, оказался вопрос о роли горнорудной области Даларна. Оттуда началось восстание; далекарлийцы, судя по ряду источников, составляли ударную силу восставших; наконец, Даларна — родина Энгельбректа. Даларна и после восстания Энгельбректа не раз выступала как оплот и своего рода эпицентр восстаний и освободительных движений. Историки XIX — начала XX вв. объясняли это тем, что в свободолюбивой и воинственной Даларне ярко проявлялся национальный дух шведского народа, его патриотизм и демократизм.

Современная историография внесла коррективы в представления о восстании Энгельбректа. Историки пришли к выводу, что во взрыве народного возмущения была повинна политика Эрика Померанского, которую претворяли в жизнь его фогды и ленники. По свободному крестьянству, бюргерству, светскому фрельсе и церкви ударили экономические и политические мероприятия короля: девальвация денег и налоговая реформа, налоги и повинности, связанные с войнами, которые Эрик Померанский вел против Голштинии и ганзейцев.

Войны Эрика Померанского с ганзейскими городами негативно отразились на экономике Швеции, торговые связи которой с Ганзой были важными для страны. Это объясняет, почему восстание началось именно в Даларне: ганзейская торговая блокада имела отрицательные последствия для экспорта продукции горнорудных промыслов, которые составляли основу экономики области[53].

По знаменательному совпадению, восстание в Даларне вспыхнуло почти одновременно с началом мирных переговоров с Ганзой. Какие-либо данные о координации действий восставших и ганзейцев отсутствуют. Но объективно повстанцы действовали в интересах Ганзы и фактически лишили Эрика Померанского всех завоеваний в борьбе с последней[54].

Эти соображения, восходящие к работам Э. Лённрута, развитые в трудах таких историков, как Й. Русейн, Л.-У. Ларссон, А. А. Сванидзе, объясняют социально-экономические предпосылки восстания. Сложным остается вопрос: почему движение началось, когда война с Ганзой уже закончилась, было подписано перемирие, начались мирные переговоры и появилась надежда на возобновление внешней торговли, в частности — экспорта продукции горнорудных промыслов? Знаменательным совпадением является тот факт, что восстание 1434 г. в Даларне вспыхнуло и превратилось в общешведское после того, как в Швеции разразился политический кризис 1432–1434 годов и лидеры шведского духовенства, поддержанные частью светской аристократии, выступили против Эрика Померанского.

Во многом именно в связи с той ролью, которую сыграло в движении 1434–1436 гг. дворянство, специалисты констатируют сложный, комплексный характер восстания[55]. Показательна вызвавшая интерес скандинавских ученых[56] концепция А. А. Сванидзе, подчеркивавшей значимость восстания как освободительного движения, которое положило начало борьбе против иноземцев, за независимую государственность. По мнению Сванидзе, особенности восстания — умеренность, отсутствие четко выраженной программы податных сословий, смешанный социальный характер движения — были связаны со спецификой общественного строя Швеции: личной свободой и высокой политической ролью бондов, относительной слабостью господствующего, отсутствием жестких сословных границ. В восстании, по Сванидзе, присутствовали две программы: аристократическая и народная, направленная против усиления налогового бремени. В ходе восстания имело место подчинение интересов бондов — главной движущей силы движения — интересам аристократии — «наиболее собранной, осознавшей себя и целеустремленной силы»[57].

В целом, несмотря на разногласия, историки констатируют: аристократия сыграла в восстании значительную роль. По мнению исследователей, восстание не имело целью выход из Кальмарской унии, а было направлено против гнета Эрика Померанского и нарушения прав шведов, в первую очередь — прав шведской аристократии[58]. Важную роль играла апелляция восставших к законам, что нашло отражение в «Хронике Энгельбректа». Дискуссионным является вопрос о роли аристократии до присоединения шведского Государственного совета и значительной части магнатов к восстанию на встрече Энгельбректа с риксродом в Вадстене и вопрос об оценке самой встречи.

Рассказ о начале восстания, содержащийся в «Хронике Энгельбректа», дополняется сообщениями других источников, в частности письма Берндта Осенбрюгге, секретаря стокгольмского фогда Ханса Крёпелина магистрату Данцига, датированного 1 августа 1434 года. В письме говорится: Энгельбрект Энгельбректссон, «коренной швед из Даларны, где добывают медь и железо», собрал крестьянские отряды общей численностью от сорока до пятидесяти тысяч человек, «и несомненно может, если захочет, собрать и больше».

Восставшие, сообщается далее, захватили и предали огню множество городов, замков и деревень, подошли к Стокгольму и подступили к городу с одной из сторон — наподобие того, как это сделали гуситы под Данцигом. Требования участников восстания заключаются, пишет Осенбрюгге, в том, чтобы иметь в Швеции собственного короля; датского же монарха они намерены изгнать из [всех] трех [скандинавских] государств, «и хотят сами быть господами». Они желают вернуться к «законам святого Эрика»: «тогда не было ни пошлин, ни налогов, ни крестьянских повинностей, как теперь»[59].

О происхождении вождя восстания известно немного. Предками Энгельбректа Энгельбректссона являлись осевшие в Швеции немцы, имевшие двойственный статус: бюргеров Вестероса и горных мастеров Бергслагена. К концу XIV в. род был аноблирован: отец Энгельбректа предстает в источниках фрельсисманом, имеющим герб. Известно, что ряд его земельных владений были редуцированы Маргретой. Возможно, это отразилось на отношении Энгельбректа к датскому режиму[60].

Сведения документальных источников об Энгельбректе Энгельбректссоне до 1434 г. скудны: он фигурирует только в двух документах, скрепленных печатью с личным гербом. В одном он именуется горным человеком — montanus[61]. Он являлся, таким образом, бергсманом — горным мастером и одновременно помещиком[62]. Помимо этих данных, имеется сообщение хрониста Эрикуса Олаи о том, что Энгельбрект был воспитан при дворе государя — in curiis principum[63], т. е., возможно, в усадьбе какого-то магната. Подобное воспитание могло дать Энгельбректу навыки военного и политического руководства, пригодившиеся ему как лидеру восстания.

В августе 1434 года, когда вся верхняя Швеция находилась в руках восставших, состоялись переговоры вождя восстания с членами риксрода в Вадстене. Результатом стало письмо от 16 августа 1434 г. об отказе от вассальной присяги Эрику Померанскому[64].

Помимо указанного письма, подписанного «с согласия всего народа Швеции» тремя епископами и шестнадцатью рыцарями и свенами, единственным источником, описывающим события, является «Хроника Энгельбректа». Там сообщается: отделившись от основных сил, осаждавших замок Рингстадахольм, Энгельбрект отправился в Вадстену, где находились члены риксрода, вернувшиеся из Дании с совещания членов Государственных советов стран — участниц Кальмарской унии.

По сообщению хрониста, Энгельбрект потребовал, чтобы члены риксрода присоединились к восстанию. После двукратного (по тексту хроники) отказа магнатов Энгельбрект якобы применил насилие и заставил членов государственного совета расторгнуть клятву верности королю и присоединиться к восстанию.

Письмо Эрику Померанскому, под которым поставили печати участники встречи, сохранилось в списке и, как и вадстенская встреча в целом, является предметом полемики в среде специалистов. Содержанием послания была мотивация отказа от присяги. Энгельбрект, заявляли авторы письма, «внезапно напал на нас с большими силами, схватил нас и с оружием в руках принудил, угрожая лишить жизни, владений и чести[65], присоединиться к нему и к народу и защищать земли и право нашего королевства от всех неправедных налогов, повинностей и беззакония, которое Вы и многие от Вашего имени творят уже долгое время». Далее следовала политическая мотивировка: шведы — авторы письма — отказывают в верности королю, поскольку тот не сдержал клятв, которые дал жителям Швеции. Разрыв с королем вступит в силу, указывалось в письме, через 14 дней со дня написания письма: эта отсрочка, говорилось в документе, с огромным трудом вымолена у Энгельбректа.

Изучение и интерпретация вадстенской встречи прошли несколько этапов. «Старая» историография (XIX — начало XX в.) воспринимала события буквально: вождь восставших бондов одержал победу над аристократами и заставил примкнуть к восстанию. Рассказ хрониста расценивался как повествование очевидца. В новом свете увидел события И. Андерссон. Он высказал мнение, что версия хроники основана на тексте письма королю; очевидцем хронист, по мнению Андерссона, не являлся.

Развернутую интерпретацию событий дал Э. Лённрут: отказ аристократов от присяги Эрику Померанскому не давал, по его мнению, никаких гарантий Энгельбректу: как показала практика того времени, любой из авторов письма мог отказаться от своих слов, заявив, что действовал по принуждению. По мнению Лённрута, аристократы ссылкой на насилие как бы подготовили оправдание своих действий на тот случай, если восстание потерпит поражение[66].

Иную интерпретацию предложил А. Э. Кристенсен: характер письма Эрику Померанскому обусловлен выжидательной позицией аристократов, как бы намекнувших столь необычным посланием на возможность компромисса[67]. С новыми гипотезами выступил шведский медиевист Л.-У. Ларссон[68]. Проанализировав состав участников, он высказал мнение, что собрание в Вадстене являлось не сессией риксрода, а встречей аристократов нижнешведских областей[69]. Результатом их переговоров с вождем движения было их присоединение к восставшим.

В полемику с Ларссоном вступил Херман Шюк: вадстенское собрание являлось сессией риксрода и имело достаточный для того кворум[70]. Насилие Энгельбректа над аристократами, по мнению Шюка, действительно имело место[71]. В пользу этого, полагал исследователь, говорит путаный характер письма королю Эрику, его непродуманный стиль, с грубейшими нарушениями принятых формальностей, в особенности обращение в начале письма: «Вашей досточтимой милости королю Дании Эрику» (Eder värdige nåd konung Erik i Danmark). Анализируя рассказ «Хроники Энгельбректа» о вадстенских событиях, Шюк предположил, что автор мог основываться на личном опыте, но пользоваться и письмом шведов королю как дополнительным источником.

На мой взгляд, письмо королю было написано не в спешке, как то доказывал Шюк. Напротив, оно было хорошо продумано: налицо аффектация пренебрежения и официального непризнания. Мы видим, что шведы признают за Эриком Померанским только датскую корону и обращаются к нему нарочито неуважительно.

В то же время письмо заключает своего рода политическую концепцию, возможно состоящую в следующем. Аристократы, констатируя факт злоупотреблений короля Эрика и признавая справедливость народных претензий и требований, считают для себя возможным на данном основании присоединиться к восстанию исключительно по принуждению. Но будучи принужденными к участию в движении, они декларируют и собственные политико-правовые причины расторжения присяги: нарушение королем своих монарших обязательств. Такой вариант разрыва не сжигал за восставшими мосты в отношениях с монархом и ставил их в нейтральное положение в свете предстоящих переговоров.

По-видимому, тезис о принуждении был фикцией; в лучшем случае оно было инсценировано. Каждого магната такого уровня, в особенности светских членов риксрода и епископов, обычно сопровождала в поездках вооруженная свита. В силу этого «схватить» членов риксрода Энгельбректу, не сопровождаемому, как следует из хроники, большими военными силами, было невозможно.

Кроме того, насилие над членами риксрода было бы большим риском, влекло бы негативные последствия для движения в случае, если хотя бы часть потерпевших не согласилась участвовать в восстании. Особенно скандальным фактом являлось бы насилие над епископами. Но «схватив» епископов и светских магнатов, «принудив» их, Энгельбрект, напротив, обеспечил им своего рода алиби как будущим участникам вооруженного выступления.

Таким образом, хроника и документальный источник выражают одну и ту же идеологию, отражают одинаковый менталитет. Как аристократы — авторы послания королю, так и создатель хроники разыгрывают из себя простачков, преподнося хорошо продуманную политическую концепцию. При всей условности и относительной недостоверности повествования, хроника, тем не менее, вполне реалистична.

После вадстенской встречи отряды восставших овладели замками Нижней Швеции и принадлежавшего Дании Северного Халланда и подошли к границам Сконе, где, встретив отпор жителей области, поспешили заключить мир.

В то время как военное руководство восстанием продолжал осуществлять Энгельбрект, полноту государственной власти получил риксрод[72], члены которого, находясь в Стокгольме, подготовили письмо на немецком и шведском языках, разосланное гроссмейстеру, сословиям и городам Тевтонского ордена; магистру, сословиям и городам Ливонского ордена, Любеку и другим городам Вендской Ганзы, а также сословиям Норвегии.

Письмо содержало обоснование свержения короля Эрика, который не желал править справедливо, по законам страны и попустительствовал фогдам, угнетавшим народ и облагавшим его тяжелыми налогами[73]. Эрик Померанский обвинялся и в нарушении присяги: он изгонял законно избранных епископов и навязывал церкви кандидатов, не соответствующих должности; назначал чиновников, непригодных к исполнению обязанностей; не принимал во внимание жалобы; обрек страну на «вечное рабство», нарушив принцип выборности монарха; истощил народ непомерными поборами; обделяя шведов, раздавал замки и лены иноземцам. Послание содержало просьбу поддержать борьбу шведов и обещание избавить торгующих в Швеции купцов от высоких пошлин, действовавших при Эрике Померанском.

Как доказали современные историки, послания не были отправлены, несмотря на то что их подготовили к отправке и частично скрепили печатями. В историографии высказывались различные объяснения этого факта. Вероятно, ситуация с данным посланием отразила раскол в риксроде или, по крайней мере, расхождения между партией радикальных сторонников Энгельбректа и умеренным крылом аристократии.

В ноябре 1434 г. Эрик Померанский с большими войсками прибыл в Швецию — с целью подавить восстание, либо, по другой версии, для того чтобы показать свою мощь. Результатом явились переговоры короля с мятежными аристократами. Переговоры завершились подписанием перемирия, не распространявшегося на Энгельбректа Энгельбректссона, Эрика Пуке и их ближайших сподвижников. Перемирие было заключено на год; указывалось, что до его истечения в сентябре 1435 г. в Стокгольме должно состояться собрание, которому надлежит разрешить взаимные претензии и противоречия; было постановлено, что оно должно руководствоваться Ландслагом Швеции, что, очевидно, являлось уступкой со стороны Эрика Померанского[74].

Компромисс, достигнутый на предварительных переговорах, не устраивал радикальное крыло шведской аристократии: вероятно, этим объясняется проведение в январе 1435 г. так называемого риксдага в Арбоге[75] — в историографии долгое время фигурировавшего в качестве «первого шведского риксдага», хотя участие в нем, помимо аристократии и дворянства, делегатов от бюргерства Швеции, о чем сообщает «Хроника Энгельбректа», не подтверждается ни протоколом этого собрания, ни какими-либо другими документами.

Что касается рассказа хроники о собрании в Арбоге, состоявшемся в январе 1435 г. и являвшемся по сути съездом радикальной оппозиции из числа фрельсе, то, вероятно, будет правильным вслед за Х. Шюком признать достаточно достоверным рассказ о его решениях: избрании Энгельбректа руководителем, вождем — «хёвитсманом» Шведского королевства и назначении местных «хёвитсманов» в каждой провинции.

Целью этих решений, как предположил Шюк, был переход контроля над страной в руки радикальной оппозиции. Результатом собрания явилась также ратификация писем на немецком и шведском языках о разрыве с Эриком Померанским, которые опять были не отосланы по назначению. Ратификация посланий, таким образом, скорее имела значение как демонстрация силы и решимости радикальной оппозиции и средство давления на датчан.

Вскоре последовали переговоры оппозиционеров с королем при посредничестве Ханса Крёпелина и представителя Тевтонского ордена, комтура Хенрика Ровердере. Было достигнуто соглашение о встрече в Хальмстаде 1 мая 1435 г. шведских и датских аристократов.

В свете предстоящих переговоров шведы составили новые письма о разрыве с королем, которые на сей раз были разосланы. По тону они были умереннее: в них говорилось не о свержении короля Эрика как свершившемся событии, а о намерении свергнуть короля, если он откажется выполнить требования восставших. В письмах выражалось желание восстановить торговые отношения с ганзейцами и провести встречу с представителями Ганзы[76].

Переговоры в Хальмстаде прошли успешно. Главным результатом стало соглашение о переговорах шведов с королем по всем спорным вопросам. Король обязывался держаться шведских законов и обычаев; проявлять умеренность, вводя налоги, и согласовывать эти налоги с риксродом; назначить в Швеции дротса и марска. Оговаривалось, что военные лидеры восстания Энгельбрект и Эрик Пуке получат амнистию и станут ленниками короля. Энгельбрект по условиям соглашения получил замковый лен Эребру[77].

Несмотря на компромисс, вскоре, в июне 1435 г., непримиримые оппозиционеры провели новое собрание. Его участники, именуя себя риксродом Швеции, постановили: все дела королевства должны вершиться «с совета риксрода» и по шведским законам; король должен жаловать лены только уроженцам Швеции; право распоряжаться замковыми ленами должно быть отобрано у иноземцев. В противном случае, заявляли авторы постановления, они снова станут с оружием в руках отстаивать свободу и законы Швеции. А те, кто в этом случае сохранит верность королю и окажет ему помощь, будут считаться предателями и подвергнутся казни с конфискацией имущества.

В тот же день открытым письмом было объявлено, что все фрельсисманы и другие коренные шведы, состоящие на службе у иноземцев, должны в течение 15 дней перейти на шведскую службу; в противном случае они утратят принадлежность к фрельсе и обрекут себя на изгнание[78].

Через три дня (9 июня) участниками собрания были составлены от имени фрельсе, бюргеров и народа новые послания для Ганзы и Тевтонского ордена. Ссылаясь на опасения, что король желает нарушить достигнутое перемирие, авторы просили оказать помощь в борьбе против короля, взамен обещая ганзейским купцам свободу от пошлин. Однако официального отклика эти послания не встретили[79].

Король был в это время занят переговорами с Ганзой, затяжка которых вызвала перенос прибытия в Швецию. Неявка короля породила опасения, что он не желает соблюдать условия перемирия. С трудом был достигнут компромисс; шведы получили от датских и норвежских аристократов гарантии того, что Эрик Померанский будет соблюдать хальмстадские соглашения. Подписание мирного договора было перенесено на более поздний срок — 8 сентября. Крайние оппозиционеры вновь заявили, что откажутся повиноваться королю, если он не будет соблюдать условия перемирия в их трактовке.

На осеннюю встречу со шведами король прибыл вовремя. Начались переговоры со шведскими аристократами. Энгельбрект и его сторонники не входили в шведскую делегацию и были размещены отдельно от нее.

На переговорах шведская сторона предъявила «жалобу» — перечень претензий к королю. Этот обвинительный документ был составлен от имени риксрода, фрельсе, бюргеров и бондов.

Претензии шведов по тексту «жалобы»[80] были следующими. Король не пребывает в Швеции, где в его отсутствие не имеется также дротса и марска. Многие годы в Швеции не заседал королевский суд; на единственном заседании, которое имело место, этот суд не смог отстоять интересы короны и пресечь произвол фогдов. У риксрода в свою очередь не было полномочий, чтобы защитить крестьян. Последние, отчаявшись найти правосудие на родине, пытались добиться справедливости за пределами страны.

Однако они возвращались домой «столь же бесправными, что и ранее» и становились жертвами насилия со стороны фогдов. В результате произвола значительная часть земель по всему королевству пришла в запустение. «Поскольку из страны вывозилась монета», налоги взимались из расчета заниженной стоимости продуктов. Так, бык, который в торговых городах стоит 4 марки[81], оценивался в 12 эре; корова, за которую в городах дают 2 марки, взималась в счет 6 эре. В случае смерти бондов или покидания земель сумма налога оставалась столь же большой, что и ранее. Вопреки законам, весь собранный налог вывозился из страны.

Далее следовали претензии, исходившие от шведского фрельсе. Король, указывалось в тексте, ущемлял права церкви, навязывая ей архиепископов-иноземцев. Вследствие этого церковь потерпела огромные убытки. К ущербу для светского фрельсе, король жаловал замки и лены иноземцам. В войнах короля Эрика шведы, потерпев огромный ущерб и не снискав чести королю и себе, оказывали королю военную помощь, причем в большем объеме, нежели допускает шведское право. Участвуя в этих войнах, шведы сами обеспечивали себя провиантом.

Король не желал возместить им понесенный в ходе военных действий ущерб. Шведы, взятые в плен, не вызволялись королем, подвергались насилию в Дании со стороны подданных Эрика Померанского. Король нарушил обязательство хранить верность Швеции, не вводить в стране иноземных законов. Будучи избранным королем, чьи выборы на камне Мура были произведены в соответствии с законами страны[82], он незаконно распорядился сделать Швецию вассалом иноземцев. Страна ослаблена в результате тяжелых податей и налогов. В Швеции не остается средств на нужды королевства, в том числе военные, в случае возможных столкновений с Русью и другими внешними врагами. От пошлин и торговых запретов страдают как торговые города, так и королевство в целом. В стране невозможно найти описи имущества короны. Король попрал привилегии церкви, занимался разбоем и грабежом. Вопреки законам, он лично назначал лагманов и херадсхёвдингов, «и по какому праву они заняли эту должность, такое право они и проводили в жизнь». Он не наказывал фогдов, притеснявших народ, и таким образом попустительствовал еще большим злоупотреблениям. Фогды ежегодно требовали с бондов налог на строительство кораблей, которых в результате шведы не получали. Раздача ленов иноземцам и невозможность для шведских рыцарей определить детей на государственную службу разоряют рыцарство страны. Схожим образом ущемляются и права шведского духовенства в результате назначения иноземцев епископами.

Содержание мирного договора, подписанного 14 октября, достаточно точно воспроизводится стихотворной хроникой. Стороны прощали друг другу ущерб и обязывались соблюдать данные клятвы и положения шведских законов. Эрик Померанский восстанавливался в своих правах. Замки и лены Швеции должны были перейти под управление уроженцев страны, за исключением трех замков — Стокгольмского, Кальмарского и Нючёпингского, над которыми король сохранял право поставить датчан или норвежцев.

Соглашением регулировались и другие вопросы: было постановлено, что Швеция должна иметь дротса и марска; право решающего голоса при их назначении будет принадлежать королю. Суверенитет над замками перейдет к риксроду — в случае, если король не оставит законнорождённого сына. Каждая страна, говорилось в договоре, должна иметь копию соглашения об унии и руководствоваться в своей политике этим документом. Гарантами договора выступило большое число скандинавских магнатов: 46 от Дании и Норвегии и 32 от Швеции[83].

Часть вопросов была вынесена на рассмотрение комиссии, которая начала заседать четыре дня спустя. Комиссия постановила, что король должен в отношении государственных дел Швеции совещаться с риксродом, но не обязан подчиняться в случае разногласий. Еще одним результатом разбирательства стало предписание архиепископу Улофу и мятежным прелатам отречься от обвинений в адрес Эрика Померанского и соблюдать лояльность в отношении короля[84].

Стокгольмское мирное соглашение являлось успехом Эрика Померанского, вынужденного считаться с требованиями шведов, но в то же время продемонстрировавшего твердость и нежелание идти на поводу. Определенную строгость король проявил и при выборах дротса и марска. Показательна последующая политика короля в отношении замковых ленов: в соответствии с мирным договором король пожаловал Стокгольмский, Нючёпингский и Кальмарский замки датчанам; остальные были отданы в держание или управление шведам, однако зачастую достаточно низкого происхождения, в обход ведущих магнатов.

Успех Эрика Померанского имел несколько причин. Несомненно, что в среде восставших шведов отсутствовало единство, существовали различия и противоречия как между аристократией и народом — участниками восстания, так и внутри аристократии, часть которой устраивал компромисс ценой политических уступок. Возможно, определенную роль сыграло и то, что многие из аристократов решали в восстании, среди прочего, личные цели — прежде всего, округления владений и получения замковых ленов. Очевидно, захватив замки и получив определенные политические гарантии, они сочли свои задачи выполненными. Однако последующая политика короля не оправдала их ожиданий.

В пользу короля сложилась и международная ситуация: король приехал в Швецию, заключив мир с Ганзой. Это укрепило его позиции и развязало руки в отношениях с мятежными шведами. Не принесли успеха попытки повстанцев апеллировать к потенциальным внешним союзникам. Внутри Кальмарской унии короля поддержали норвежские аристократы, на солидарность которых рассчитывали восставшие. В разгар движения, после отказа шведов от вассальной верности монарху, норвежский риксрод в особом послании призвал их блюсти верность Эрику Померанскому[85]. Кроме того, как можно предположить по результатам встречи — мирному договору и резолюции арбитражного разбирательства, король и его сторонники хорошо подготовились к переговорам, изучив шведские законы и юридически обосновав права монарха. Наконец, на данном этапе могло сыграть существенную роль и то, что большинство аристократов — гарантов мирного договора составляли представители Дании и Норвегии.

Энгельбрект и Эрик Пуке не участвовали в переговорах. В литературе это принято объяснять неудовлетворенностью Энгельбректа компромиссом с королем или нежеланием короля вести переговоры с мятежниками. Очевидно, что сам факт неучастия демонстрирует слабость Энгельбректа, отсутствие у него политической опоры, власти и авторитета. Возможно, в таком положении Энгельбректа была заинтересована и шведская аристократия, отстранившая лидера восстания от большой политики.

Стокгольмский мир оставил многие спорные вопросы нерешенными. Закономерен был новый этап конфликта, предпосылками которого явились три основные группы противоречий, с одной стороны которых стоял король, с другой же — 1) недовольные результатами восстания крайние оппозиционеры — сторонники Энгельбректа и Эрика Пуке; 2) шведская аристократия, получившая частичные формальные гарантии своих прав, но не добившаяся политического и экономического усиления за счет уступок короля; 3) шведский народ, чаяния которого в отношении избавления от тяжелого налогового бремени не оправдались.

Политическая система, сложившаяся по итогам стокгольмского мира, также создавала предпосылки для нового этапа борьбы. Немаловажную роль сыграл вопрос о формальном лидере шведов. Кристер Нильссон (Васа) получил титул дротса, а фактически являлся, как и ранее, наместником короля в Финляндии. В метрополии единственным человеком, наделенным формальной властью, остался не столь лояльный Карл Кнутссон (Бунде). Последний в связи с начавшимися волнениями бондов, вновь не желавших, если верить источникам, платить налоги, повел двойную игру: официально уверял короля в лояльности, но одновременно вместе с рядом аристократов Швеции взял курс на создание новой мятежной коалиции.

Обострение отношений вскоре нашло формальное выражение: оппозиция провела новое собрание в Арбоге, поданное как встреча представителей сословий, но в очередной раз являвшееся совещанием фрельсисманов: архиепископа Улофа, епископов Кнута и Томаса и восьми светских аристократов. Сведения хроники об участии Энгельбректа и Эрика Пуке документами не подтверждаются.

Резолюция, принятая в Арбоге и датированная 11 января 1436 г., носила характер ультиматума, трудновыполнимого как по срокам, так и по содержанию требований. В письме двенадцати магнатов, именующих себя риксродом, сообщалось о намерении расторгнуть присягу верности королю, если тот до 15 февраля текущего года не исправит свои нарушения мирного договора, заключающиеся в следующем: замки не находятся в руках шведов, право распоряжения замковыми ленами в случае смерти короля перейдет к риксроду не безоговорочно, а только если король не оставит наследников; дротс и марск не получили надлежащих полномочий; высказывание короля о том, что он не хочет быть «да-государем» (ja-herre) шведов (т. е. безвольно на всё согласным правителем), породило опасение, что он не хочет выполнять обещание амнистии. Письмо было оглашено публично; помимо экземпляра, отосланного Эрику Померанскому, копия была отправлена государственному совету Дании; к копии прилагалась просьба склонить короля к тому, чтобы он принял требования оппозиции. Одновременно были начаты военные действия, подробно описанные в стихотворной хронике[86].

На этом этапе восстания произошло убийство Энгельбректа шведским магнатом Магнусом Бенгтссоном. Несомненно, что во многом причиной расправы был затяжной конфликт Энгельбректа с убийцей и его отцом, возможно, восходящий к спорам из-за замкового лена Эребру. Однако нельзя не согласиться с концепцией, содержащейся в работах современных историков, о том, что убийство было обусловлено политическими причинами.

Как вождь бондов, сосредоточивший в своих руках большую военную власть, Энгельбрект был опасен для аристократов. Огромную угрозу представляли вооруженные бонды, расценивавшие движение как борьбу за освобождение от налогового бремени (или по крайней мере за облегчение его). Политика вождя восстания отчасти соответствовала этим чаяниям: известно, что в ряде охваченных восстанием местностей Энгельбрект Энгельбректссон значительно сократил налоги бондов.

Убийство популярного лидера было средством обезглавить народное движение, лишить его руководства и деморализовать крестьян — участников восстания. Неслучайно после убийства Энгельбректа со стороны аристократии началась реакция — запрет на ношение бондами оружия, восстановление в полном объеме крестьянских повинностей[87].

Вместе с тем, сама аристократия, как уже говорилось выше, не была единой. Энгельбрект был ставленником ее радикального крыла, опиравшегося на поддержку младшего рыцарства. Для этих фрельсисманов были характерны бескомпромиссность, стремление продолжать борьбу, в том числе ценой уступок потенциальным внешним союзникам — ганзейцам. И неслучайно стихотворная хроника подчеркивает, что поводом к вооруженному конфликту Энгельбректа и Эрика Пуке с Бенгтом Магнуссоном и Магнусом Бенгтссоном было попрание последними торговых привилегий любекских купцов. Таким образом, убийство Энгельбректа могло явиться и результатом внутренней политической борьбы между фрельсисманами — участниками восстания.

После трагической смерти Энгельбректа началось складывание посмертного мифа о нем, создание его культа как вождя и героя освободительной борьбы. Энгельбректу даже приписывались посмертные чудеса, как видно из сообщения Вадстенского диария:

Но почитался ли Энгельбрект как святой? Мифологизация и идеализация образа вождя восстания (несомненно, в пропагандистских целях) свойственна в значительной степени самой «Хронике Энгельбректа». Хронист неоднократно демонстрирует симпатию к вождю восстания, в ряде мест хроники прославляя его выдающиеся личные качества, особенно в кульминационном эпизоде хроники — сцене убийства Энгельбректа.

Это описание мученической смерти Энгельбректа также считается одним из оснований для популярной в историографии версии о неофициальном «культе святого Энгельбректа», которую впервые разработал известный шведский историк Г. Карлссон в специально посвященной этому вопросу статье[89]. Но доводы Карлссона и его последователей все же, на наш взгляд, располагают к не столь однозначной трактовке. По сути они объединили в данном случае отдельные (крайне немногочисленные, хотя и бесспорно красноречивые) источники о культе Энгельбректа как святого с произведениями, содержащими посмертное прославление Энгельбректа скорее как светского героя — вождя, народного освободителя. Вообще единственным документальным источником в данном случае является протокол стокгольмского магистрата от 24 октября 1487 г., в котором подмастерью кузнеца Дирику Хеммингссону предписывается во искупление совершенного им убийства совершить среди прочего паломническую поездку в Вадстену, Эребру, Свинегарн и Уппсалу[90]. Ввиду отсутствия в Эребру каких-либо известных реликвий (в отличие от других объектов паломничества), этот город, по гипотезе Г. Карлссона, возможно, был выбран в силу наличия там «мощей святого Энгельбректа»[91]. Однако вполне можно предположить, что объектом посещения в Эребру был городской кармелитский монастырь; выбор был в таком случае вполне закономерен: связи Стокгольма с Эребру, Вадстеной, Уппсалой являлись традиционными: в частности, стокгольмские бюргеры нередко выступали донаторами монастырей в этих городах.

Более убедительными доказательствами существования «культа Энгельбректа» выглядят данные нарративных источников: упомянутый фрагмент «Вадстенского диария» и написанная в XVI в. немецкоязычная хроника Йёрана Гюльта[92]. Но если первый из указанных фрагментов описывает лишь слухи о посмертных «чудесах», то хроника Гюльта ценна тем, что содержит прямые указания на народное поклонение Энгельбректу как святому. В тексте этого поныне не опубликованного памятника (автограф) говорится, что после того, как найденное тело Энгельбректа было перевезено в Эребру и предано там захоронению, оно стало объектом поклонения со стороны крестьян. Последние, указывает хронист, почитают Энгельбректа наподобие святого, как невинно убиенного, и совершают паломничества к его могиле для искупления грехов[93].

Отдельную группу источников, привлекавшихся для аргументации версии о культе Энгельбректа, составляют памятники политической пропаганды XV в.: Хроника Эрикуса Олаи, «Песнь о свободе» епископа Томаса. В последней, в частности, недвусмысленно говорится о посмертном культе героя, паломничестве к его могиле. Но в целом Энгельбрект, уподобляемый ветхозаветным персонажам — Моисею, Давиду, прославляется в данных произведениях все же именно как светский герой, вождь-освободитель, борец за свободу и законность — величайшие, по заявлениям авторов, блага[94].

Образ Энгельбректа в самой хронике противоречив. Его действия включают откровенные угрозы и насилие. Но он, как подчеркивает хроника, борется за правое дело. Притом он близок как к элите, так и к народу. Он действует от имени народа, выражает народную волю, ведет народную войну.

Достоинства Энгельбректа, на первый взгляд, совершенно затмевают образ Карла Кнутссона — его временного союзника и соперника в борьбе за власть. Но и у последнего есть преимущества перед Энгльбректом и его союзником Эриком Пуке. Марск предстает в хронике прагматиком, умелым и расчетливым руководителем. В этом смысле он выглядит своего рода антиподом Пуке и отчасти самого Энгельбректа, проявляющих самонадеянность и подчас халатность, допускающих трагические ошибки. Смелость и решительность лидера восставших сочетаются подчас с горячностью и безрассудством. Энгельбрект неосмотрителен, доверчив: он приближает к себе негодяев, изменников, не обращает внимание на подозрительность их поведения; пренебрегает мерами предосторожности, что ведет к трагическим последствиям для его войска и для него лично.

Интерес представляет эволюция образа Энгельбректа в произведениях XV–XVI вв. Прежде всего следует назвать «Песнь о свободе», написанную около 1439 г. В ней говорится о том, как Энгельбректа вынудили начать войну бесчинства иноземных фогдов и страдания шведов, которые автор сравнивает со страданиями народа Израиля под властью фараона[95]. Король Эрик не только ничего не сделал, чтобы исправить положение, но и, напротив, усилил бремя, стремясь ослабить Швецию. Из страны вывозились золото и серебро, попирались закон и право, процветали разбой и насилие, творилась крайняя несправедливость, шло всеобщее обнищание.

Эти страдания, длившиеся полвека, были посланы Богом шведам как наказание за грехи. Но Господь смилостивился и послал шведам Энгельбректа — «маленького человека», наделенного многочисленными достоинствами. Энгельбрект изгнал врагов; герой был предательски убит, но его дело довел до конца Карл Кнутссон[96]. Заключительная, самая знаменитая часть «Песни» прославляет свободу — важнейшее благо и главное условие жизни человека[97].

Идеализированный образ Энгельбректа дан и в произведении любекского хрониста Хермана Корнера «Chronica novella»[98]. Уподобляя вождя восстания библейскому Саулу, хронист подчеркивает его выдающиеся личные качества. Энгельбрект изображен вождем борьбы против датского угнетения, от которого страдали все жители страны — знать, горожане и весь народ[99].

По мнению исследователей, рассказ о восстании 1434–1436 гг., содержащийся в хронике Корнера, испытал влияние шведской политической пропаганды второй половины 1430-х годов. Однако совпадения можно объяснить и близостью интересов Любека и Швеции, наличием общего врага и сходством политической пропаганды.

Новый этап в изображении Энгельбректа знаменовала собой «Хроника готского королевства» крупного шведского ученого и деятеля культуры Эрикуса Олаи — автора, стоявшего на позициях гетицизма — теории, прославлявшей шведов как потомков древних готов. В контексте своей патриотической концепции Эрикус Олаи дает идеализированный, героический образ Энгельбректа — вождя освободительного восстания, направленного против датчан[100].

Эрикус Олаи дал понять, что убийство героя совершено в интересах и, скорее всего, по приказу Карла Кнутссона, взявшего убийцу под свою защиту. При описании событий 1434–1436 гг. единственным героем восстания изображается Энгельбрект; о Карле Кнутссоне применительно к этому периоду не говорится почти ничего, а о его избрании регентом сообщается вскользь, задним числом, после описания убийства Энгельбректа.

Совершенно иной образ вождя восстания дал в своей «Шведской хронике», написанной в 30-е — 40-е годы XVI в., Олаус Петри. Его интерес к восстанию Энгельбректа был велик в контексте тех главных задач, которые он ставил в предисловии к своему труду: проследить, как в исторических событиях и поступках реализуется воля Бога; показать в истории повторяющиеся, закономерные явления. Олауса Петри в особенности интересовала эволюция политических режимов средневековой Швеции. Во многом в связи с этим он проявил большое внимание к отношениям соседей — Швеции и Дании, историческое родство и близость которых он констатировал[101].

На этих принципах Олаус строил повествование об Энгельбректе, образ которого лишился всякой идеализации и стал скорее негативным. Так, Олаус полагал, что Энгельбрект возглавил восстание из-за личной обиды, полученной от датского короля. Автор «Шведской хроники» с одобрением относится к первоначальному отказу шведского риксрода выступать против короля, сколь бы плох тот ни был, и к аналогичному заявлению стокгольмского фогда Ханса Крёпелина. В связи с этим в повествование о восстании вставлено рассуждение о том, что нельзя восставать против плохого короля, что лучше плохой король, чем никакого и что восстание может привести к еще большим бедствиям.

По содержательности и глубине эпизод хроники Олауса Петри, посвященный восстанию Энгельбректа, уступает части того же произведения, повествующей о последующих событиях. Но именно рассказ об Энгельбректе — кульминация «Шведской хроники». Здесь ставится важная этическая проблема: аргументы Энгельбректа, призывающего к вооруженному выступлению, не вызывают сомнений, восстание выглядит необходимым и оправданным[102]. Вопрос, однако, заключается в следующем: уместно ли на деле восстание, когда оно, по всем признакам, представляется необходимым? Пример восстания 1434–1336 гг. Олаус Петри использует для того, чтобы сформулировать проблему в парадоксальном виде: автор полностью оправдывает восставших и, тем не менее, осуждает восстание как факт: даже такое, справедливое по своей сути, восстание является неправедным поступком.

С другой стороны, на примере Энгельбректа Олаус Петри показывает противоречивость организаторов подобных выступлений — тех, кто «восстает против законного государя», и их неизменно трагический конец. В заключительных строках повествования «Шведской хроники» о восстании заключены одновременно неприятие программы Энгельбректа и сознание его обреченности.

В иных тонах описывают лидера восстания 1434–1436 гг. современники Олауса Петри, сторонники гетицистской теории, братья Олаус и Иоханнес Магнусы[103]. Особенно в творчестве последнего дается идеализированный образ Энгельбректа — борца за свободу, законность и, как многократно подчеркивается этим автором, — против тирании. Последнее обстоятельство симптоматично. Прошло более ста лет, сменилась, по существу, эпоха, и изменилось восприятие знаменитого восстания. На первое место выходят распространившиеся в среде скандинавской элиты ренессансные представления о человеке, его свободе, достоинстве. И столь разные авторы, как Олаус Петри и братья Магнусы, рассматривают личность и деятельность Энгельбректа во многом именно с этих позиций.