«Золотой век» социализма: Советский союз и мир. 1964-1982

1.1. Проблемы «соцлагеря»

После смерти И.В. Сталина «открытость» Советского Союза миру существенно возросла. Н.С. Хрущев регулярно совершал визиты за рубеж, в том числе первым из руководителей страны побывал в США. Были восстановлены отношения с Югославией, жестко разорванные в последние годы правления Сталина. Рос авторитет СССР в Азии и Африке, где развивался поддержанный Советским Союзом процесс деколонизации. Присутствие и престиж СССР в «развивающихся» странах многократно возросли[23]. В 1957 г. в Москве с успехом был проведен Всемирный фестиваль молодежи и студентов.

«Открытость» СССР приветствовали многие люди за рубежом. Н.С. Хрущев пользовался популярностью на Западе — по оценкам советологов, он выглядел «таким же дружелюбным, неформальным, обаятельным и уютным, как и любой публичный… американский политик»[24]. В 1954 г. в беседе с советским дипломатом А.С. Каплиным председатель Компартии Дании А. Ларсен заявил, «что в датском народе… происходит подлинный сдвиг в отношении к Советскому Союзу». В том же году сотрудник «Шведского общества спасения на море» X. Ханссон прислал письмо в Посольство СССР, в котором выразил уверенность, что взаимопонимание между Советским Союзом и капстранами «возрастет, и недоверие исчезнет»[25].

С другой стороны, в 1950-х гг. «идеологический» авторитет СССР претерпел эрозию. Доклад Н.С. Хрущева на XX съезде КПСС о «культе личности» вызвал шок среди руководства соцстран и компартий капстран (единственной партией, в которой критическая оценка сталинского периода была воспринята с нескрываемой радостью, ожидаемо был Союз коммунистов Югославии[26]). В частности, этот доклад стал потрясением для Итальянской компартии. Хотя на VIII съезде ИКП в декабре 1956 г. ее лидер П. Тольятти указал на «ошибочные действия» И.В. Сталина, он подчеркнул значимость фигуры советского вождя для международного коммунистического движения, поскольку, по его мнению, иная оценка могла привести к краху идеализированного образа СССР, сложившегося у многих итальянских коммунистов[27].

Текст доклада о «культе личности» был опубликован по всему миру, в результате чего противники коммунизма получили в руки документ огромной обличительной силы. Как точно заметил лидер ГДР В. Ульбрихт, после XX съезда КПСС коммунисты во всем мире оказались «против антикоммунизма как бы в обороне»[28]. Западные компартии стали в своих странах объектом резкой критики за «апологетику сталинских преступлений»[29]. Информация об ошибках времен «культа личности» стала одной из причин снижения влияния Компартии Австрии[30]. По той же причине в американском обществе было существенно подорвано доверие к Компартии США, в результате чего ее покинуло значительное число приверженцев[31]. Членство в Рабочей прогрессивной партии Канады сократилось в 5 раз (с 10 тыс. до 2 тыс. чел.)[32].

Добавляли проблем кризисные события в соцстранах. В 1953 г. произошло восстание в ГДР, в 1956 г. — в Венгрии, а также состоялись народные протесты в Польше. Подавление венгерского восстания серьезно дискредитировало «друзей коммунизма» на Западе[33] — так, после него из Компартии Великобритании вышли около 20% членов[34]. По этой же причине, а также из-за разоблачения «культа личности», около полумиллиона коммунистов вышли из ИКП[35].

В то же время XX съезд породил надежду на то, что первая страна социализма теперь станет «образцовой демократией»[36]. Кризис мирового коммунистического движения был довольно успешно преодолен к осени 1957 г., когда в Москве было проведено Международное совещание коммунистических и рабочих партий[37]. В Польше, Чехословакии и Венгрии конфликт власти и творческой интеллигенции, вызванный разоблачением «культа личности», был внешне исчерпан к концу 1950-х гг.[38] Как писали западные политологи, «нотку такой нужной романтики и цвета» в мировой коммунизм добавила кубинская революция. Совещание коммунистических и рабочих партий, проведенное в Москве в ноябре 1960 г., было наиболее представительным (81 партия). В его декларации СССР был объявлен «всемирно признанным авангардом». Восстановлению авторитета СССР способствовали его небывалые успехи в освоении космоса, прогресс в высшем образовании и рост экономики[39].

Тем не менее поднятые на волне XX съезда проблемы, скорее, были загнаны внутрь и продолжали жить в общественном сознании населения соцстран[40]. Одним из долгосрочных и наиболее опасных для СССР последствий, как отмечал югославский политик М. Джилас, было то, что советскими вождями была «потеряна монополия на новые идеи и моральное право предписывать единственно разрешенную “линию”»[41]. Американский советолог Р. Вессон писал, что, как ни парадоксально, «идеология пришла в упадок из-за своего успеха»: когда она перешла из СССР в другие страны, появилось много ее разных вариантов, в результате чего не стало «одной истинной дороги»[42].

Шестидесятые годы, как сделали вывод западные эксперты, «принесли намного больше проблем в “соцлагерь”»[43], в котором усилились внутренние противоречия. Наиболее сложными были отношения СССР с Китаем и его единственной союзницей в соцлагере Албанией. В начале десятилетия намечался некий компромисс — так, в заявлении международного совещания компартий, состоявшегося в ноябре 1960 г., одновременно подтверждалось историческое значение XX съезда КПСС, главенствующей роли СССР, и присутствовал ряд оценок, принятых под давлением Пекина: преувеличение революционного потенциала национально-освободительного движения, нападки на Союз коммунистов Югославии (руководство Албании считало Югославию главным врагом своей страны) и т. д. Однако этот компромисс не остановил развитие советско-китайского конфликта (с участием Албании): в 1961 г. были разорваны не только партийные, но даже дипломатические отношения Москвы и Тираны, а с 1963 г. прекратились контакты КПСС и КПК[44]. Резко сократились экономические связи Китая и Албании со всеми странами — членами СЭВ[45].

Несмотря на восстановление отношений с Югославией, ее не удалось вернуть в «Восточный блок» (хотя в 1964 г. она стала ассоциированным членом СЭВ). Югославия, которая была первой соцстраной, отказавшейся от копирования советского опыта, оставалась на своем пути «рыночного социализма» (децентрализация управления страной, введение самоуправления на предприятиях, отказ от директивного планирования, полный хозяйственный расчет и самофинансирование и пр.). Кроме того, югославские власти считали, что они в каком-то смысле реализовали на практике не исполненное Советским Союзом обещание создать подлинные советы[46]. И.Б. Тито объявил целью югославской модели предоставление «трудящимся возможности большей инициативы, большего участия в делах управления хозяйством и государством и их большего контроля над органами власти»[47].

Первоначально этот путь привел к увеличению темпов развития страны и повышению уровня жизни населения[48]. Югославии удалось занять промежуточное положение между Западом и Востоком и играть на международной арене роль, заметно превосходившую ее скромные экономические и военные возможности[49]. В 1961 г. эта страна инциировала создание «Движения неприсоединения», ставшего «третьим путем» для ряда стран мира — альтернативой и «советскому», и «западному лагерю».

К середине 1960-х гг. авторитет СССР в «соцлагере» еще несколько снизился из-за ошибочной политики Н.С. Хрущева и, как ни парадоксально, его отстранения от власти, так как Хрущев имел тесные личные связи с большинством восточноевропейских лидеров[50] (известно, что венгерский лидер Я. Кадар — выдвиженец Хрущева — не скрывал к нему своих симпатий даже после октября 1964 г.[51]). Политические и идеологические противоречия с соцстранами стали проявляться ярче[52]. Редактор издававшегося в Праге журнала «Проблемы мира и социализма» Г.П. Францов в 1965 г. отмечал, что авторитет КПСС «за предшествующие несколько лет был… подорван», и в ее адрес в ряде компартий существуют «различные “критические” настроения»[53]. По оценке 3. Бжезинского, к этому времени, кроме В. Ульбрихта и Т. Живкова (руководителей ГДР и Болгарии, соответственно), «восточноевропейские коммунистические лидеры не могли рассматриваться как податливые советские сателлиты»[54] (однако Т. Томпсон считал, что и Живков проявлял тягу к «независимости от Москвы»[55]). Например, первый секретарь ЦК Компартии Чехословакии А. Новотный[56] дал понять руководству Советского Союза, что независимая внутренняя политика Чехословакии и поддержка СССР во внешней политике — это «разные вещи»[57].

Известный писатель Л.Р. Шейнин в мае 1966 г. сообщил в ЦК КПСС, что, по его личным наблюдениям, СССР потерял «определенные позиции в идеологической жизни» ГДР, Польши и Чехословакии, в связи с чем «значительно уменьшилось наше влияние, наш престиж». Он отметил, что «в Чехословакии вот уже несколько лет не идут советские пьесы, резко сократилась закупка советских фильмов. В театрах и кино — засилье западных пьес и фильмов. Значительно усилилось проникновение враждебной пропаганды», «возникают антикоммунистические демонстрации студенческой молодежи… появляются глубоко чуждые нам произведения чешских и польских писателей, и даже в ГДР наблюдаются такого рода явления… Дело дошло до того, что чешское телевидение выступило с несколькими передачами “за круглым столом”, во время которых были допущены прямые антисоветские высказывания… В литературных кругах сильны западные влияния. Термин “социалистический реализм” встречается литературной молодежью в штыки». Шейнин также сообщил, что главный редактор словацкого журнала «Свет социализма» А. Путра, «хороший коммунист и настоящий наш друг, с горечью показывал… изданную ЦК [Компартии] Чехословакии для служебного пользования книгу о настроениях чехословацкой молодежи», где говорилось о ее «антисоветских настроениях»[58]. Эти выводы, очевидно, были верными, учитывая, что через два года произошла «Пражская весна».

Существенно ухудшились советско-румынские отношения. Руководство Румынии инициировало свертывание многообразных связей между двумя странами (отзыв до тех пор остававшихся, уже немногочисленных, советских советников при ряде румынских ведомств, ограничение деятельности Общества культурных связей с СССР, резкое сокращение масштабов обучения советских студентов в Румынии и румынских — в СССР). Политика внешнеполитического дистанцирования этой страны нашла концептуальное выражение в вызвавшей раздражение в Москве декларации Румынской компартии (РКП), изданной в апреле 1964 г. Акцент в ней делался на равноправии компартий и социалистических стран, невмешательстве в их внутренние дела, утверждении приоритета национальных интересов и ценностей перед интернациональными. Декларация стала кульминационным пунктом в процессе формирования «особого курса» Румынии[59]. 3. Бжезинский считал, что эта декларация содержала «высокомерную критику… советского поведения, решительно отвергала советские предписания для СЭВ и утверждала право Румынии на независимость во всей политике»[60].

Румыния, по мнению Бюро разведки и исследований Госдепартамента США, «бросила вызов советской гегемонии в политических, экономических и культурных вопросах». Она взяла нейтралитет в советско-китайском и арабо-израильском противостоянии и «фрондировала» почти по всем другим важным проблемам[61]. В 1967 г. в закрытых документах ЦК КПСС были даны весьма негативные оценки ситуации, сложившейся в этой стране. Руководство РКП обвинили в «сползании на позиции национализма» и продвижении идеи «особого курса» (то есть «своего пути» Румынии), а также в «недооценке и принижении значения трудов классиков марксизма-ленинизма». Было выявлено, что воспитание молодежи в этой стране ведется с педалированием «различных негативных моментов» румыно-русских и румыно-советских отношений (к ним относились в том числе «бессарабский вопрос» и участие Румынии во Второй мировой войне на стороне нацистской Германии. — Ф.С.). При этом позитивная роль России и СССР в истории Румынии замалчивалась (военно-политическая поддержка этой страны в освобождении от османского владычества, во время Первой мировой войны, а также в «трансильванском вопросе». — Ф.С.). Пересмотру и критике была подвергнута интернационалистская позиция, которую занимала РКП по отношению к СССР в предвоенный период, а также были сделаны попытки переложить ответственность за отдельные ошибки в деятельности Румынской компартии на Коминтерн и косвенно на КПСС. По мнению советской стороны, в Румынии «пропаганда идей советско-румынской дружбы носила все более формальный характер»[62].

Стремясь добиться независимости от СССР, Румыния ориентировалась на пример Югославии. Румынский лидер Н. Чаушеску предпринял попытку закрепить за Румынией репутацию страны, поддерживающей хорошие отношения со всеми государствами, в независимости от их политической ориентации. Делегации СКЮ и Румынской компартии не приняли участия в европейском совещании коммунистических партий в Карловых Варах в апреле 1967 г.[63] В ответ на такую «фронду» Румыния не была приглашена на совещание представителей соцстран в Дрездене в марте 1968 г.[64], которое было весьма важным для «советского блока», ведь на нем обсуждалось положение в Чехословакии.

На Совещании коммунистических и рабочих партий, проведенном в Москве в июне 1969 г., Н. Чаушеску критиковал «порицание и осуждение, высказанные на совещании по адресу КПК», а также выразил сомнение в правильности вмешательства стран — участниц Организации Варшавского договора в события в Чехословакии. Западные радиостанции уделили много внимания выступлению Чаушеску, подчеркивая его критическую направленность[65].

В некоторых соцстранах распространилась уверенность в необходимости «разнообразия форм строительства социализма», и советская модель рассматривалась всего лишь как одна из таких форм (что характерно, со ссылкой на утверждение В.И. Ленина о том, «что опыт только одной страны, вставшей на путь социализма, не может дать человечеству полного представления о новом обществе»)[66]. Действительно, внедренная на европейскую почву сталинская модель могла дать толчок развитию менее развитых стран, однако не подходила для государств, находившихся на высоком уровне экономического и культурного развития — таких как Чехословакия[67], ГДР и др.

Характерно, что сам Советский Союз невольно снизил свой авторитет «главного» или даже единственного идеолога социализма, когда в СССР были смягчены оценки «югославской модели»[68]. Еще в 1960 г. ее жестко критиковали, утверждая, что «“особый путь”, рекламируемый югославскими ревизионистами, обусловливает замедленное развитие производительных сил в этой стране, обрекает югославский народ на прозябание и экономическую зависимость от империалистических стран». Однако уже в 1963 г. Н.С. Хрущев, во время визита в Югославию выступая в Сплите, заявил, что «югославский народ строит социализм в своих конкретных условиях, и потому методы, которые он применяет в строительстве социализма, не обязательно должны быть похожи на те, которые применяет советский народ». Он подчеркнул, что «югославский народ может по праву гордиться тем, что создано им на своей земле за годы народной власти». В опубликованной в 1964 г. в советском журнале «Плановое хозяйство» статье были даны почти панегирические выводы о югославской модели: что она основана на «всемерном привлечении трудящихся к управлению производством» и на «учете и использовании объективных экономических законов социализма», а «предметом особой заботы государства… служит пресечение всех антисоциалистических явлений и тенденций в деятельности предприятия»[69]. Таким образом, югославский опыт был «легитимирован» советским руководством и экспертами, что повлияло на отношения СССР с другими восточноевропейскими странами[70] в плане допустимости множества моделей социализма. (Характерно, что уже в период правления Н.С. Хрущева представители советского руководства осознавали, что нормализация советско-югославских отношений могла быть воспринята частью партийной элиты и общества в Советском Союзе как «измена»[71].)

Правящие верхи соцстран ощущали необходимость перемен в политическом и экономическом развитии[72]. В Польше еще с 1950-х гг. формировалась модель «национального пути к социализму». Она включала развитие в стране демократизации, использование различных форм кооперации и даже замедление процесса кооперирования деревни, поддержку индивидуальных крестьянских хозяйств, удаление из государственных органов советских представителей (так, К.К. Рокоссовский и прибывшие с ним советские офицеры оставили посты и покинули Польшу), уступки Католической церкви[73].

В Чехословакии была разработана собственная идеологическая концепция, получившая название «развитой социализм»[74]. В июле 1960 г. на конференции КПЧ было объявлено, что основные задачи переходного периода от капитализма к социализму успешно решены, и в Чехословакии построен социализм. Этот постулат был закреплен в новой конституции этой страны, принятой в том же году. В название страны было добавлено слово «социалистическая»[75]. На упомянутой партконференции были приняты директивы по плану развития народного хозяйства страны на 1961 – 1965 гг., который должен был стать «планом строительства развитого социалистического общества»[76]. Таким образом, в Чехословакии дали объяснение текущему положению этой развитой в социально-экономическом плане страны и обозначили цель на будущее.

Затем концепция «развитого социализма» («полного социализма») была воспринята правящими партиями ГДР, Венгрии и Болгарии[77]. Так, восточногерманские обществоведы, развивая эту концепцию, фактически обосновали сдерживание прямого курса на коммунизм: социализм еще длительное время должен развиваться «на собственной основе» до более полного раскрытия своей природы[78]. На VIII съезде ВСРП (1962 г.) было объявлено, что Венгрия «закончила построение фундамента социализма» и «венгерский народ… вступил в эпоху полного построения социализма»[79].

Основные черты этой концепции включали в себя в экономической сфере — «создание такой системы хозяйства, которая отвечала бы требованиям научно-технической революции и обеспечивала производительность труда более высокую, чем при капитализме», «гармоничное развитие всего народного хозяйства… чтобы на этой основе достигнуть жизненного уровня, отвечающего требованиям трудящегося человека»; в социальной — «укрепление руководящей роли рабочего класса, единства всего народа, утверждение духа коллективизма, подлинного товарищества и социалистической морали в отношениях между людьми»; в политической — «последовательное применение принципов научного руководства обществом со стороны партии, развитие государственности, социалистической демократии вместе с усилением сознательной дисциплины труда, расширение участия трудящихся в управлении в целом»; в идеологической — «обеспечение условий для повсеместного утверждения научного мировоззрения, марксизма-ленинизма в сознании трудящихся», «повышение профессиональных знаний, всеобщего образования, культуры всех трудящихся»[80]. Эта концепция не противоречила советской идеологии и вызвала понимание в СССР.

Однако в то же время концепция «развитого социализма» была одной из основ возникших в разных соцстранах реформистских движений, в том числе в Чехословакии и Венгрии[81]. Венгерская программа реформ содержала меры, направленные на усиление роста частного сектора экономики[82], что явно противоречило советскому подходу в этой сфере.

Наиболее громко «прозвучала» на весь мир «чехословацкая модель», которая базировалась в том числе на преемственности с идеями первого президента Чехословакии Т.Г. Масарика о «социальном социализме». В начале 1960-х гг. эта страна стояла перед политическим и экономическим кризисом. Когда-то высокоразвитая часть Габсбургской империи, гораздо более богатая, чем Италия, она имела теперь самые низкие в «Восточном блоке» показатели уровня жизни[83]. В Чехословакии сохранялась наиболее значительная из всех стран социализма «уравниловка» в зарплате не только между рабочими и инженерно-техническим составом, но и между квалифицированными и неквалифицированными рабочими[84].

В 1962 – 1963 гг. в этой стране началась подготовка экономической реформы, в рамках которой был использован опыт югославского «рыночного социализма»[85]. Однако чехословацкое руководство уверяло СССР, что это не так. В декабре 1966 г. в беседе с советским послом в Чехословакии С.В. Червоненко секретарь ЦК КПЧ Й. Гендрих отметил, что в рамках «новой экономической системы управления народным хозяйством… главный упор будет сделан на выработке правильного подхода к осуществлению линии на сочетание материальных и моральных стимулов» (то есть имелось сходство с советской «Косыгинской реформой»). Гендрих указал, что хотя «особое внимание будет уделено… вопросам развития демократических начал в управлении производством», в Чехословакии «не собираются… копировать югославский путь… Новая экономическая система не может развиваться самотеком и не должна вести к “технократии”, а требует более широкого участия рабочих и служащих в управлении, не допуская сползания на путь югославского самоуправления»[86].

Реализации реформы был дан старт в начале 1967 г. Была произведена децентрализация управления экономикой, предприятия перешли на полный хозрасчет и самофинансирование, были сняты ограничения размера зарплаты, отменено директивное планирование и предоставлено право предприятиям заниматься любой экономической деятельностью. В результате цены поползли вверх. Возникло социальное недовольство, и в январе 1968 г. произошла смена власти. Новое руководство, провозгласившее «Пражскую весну», встало на путь более мощных, политических преобразований[87].

Реформы, проведенные в рамках «Пражской весны», включали в себя комплекс мер, направленных на демократизацию режима, введение свободы печати, проведение экономических преобразований. Между тем сами инициаторы чехословацких реформ во главе с А. Дубчеком не выступали за разрыв с существующей системой. Они говорили об «улучшении социализма», его обновлении, построении «социализма с человеческим лицом». Однако по мере того, как движение распространялось среди широких масс, их порыв получал либерально-демократическое звучание и поступательно двигался в направлении демократической перестройки авторитарного режима в гражданское общество[88]. Чехословакия взяла курс на «рыночный социализм». В этой стране возник «тренд к капитализму», который встраивался в существующую систему[89], и это несло в себе опасность.

Ситуация в Чехословакии стала развиваться по сценарию, который вышел за рамки «дозволенного» в «советском блоке»[90]. В этой стране упал авторитет марксизма-ленинизма — авторы листовок, распространявшихся в Чехословакии, призывали «марксизм и научный социализм объявить глупостью, а Маркса, Энгельса и Ленина — шарлатанами». Даже лояльные к социализму люди требовали идеологических перемен — так, писатель И. Прохазка высказывался, что марксистско-ленинское учение — это «высохшее дерево», и ему нужны «новые ростки». В стране была практически воссоздана Социал-демократическая партия (в 1948 г. она была влита в состав КПЧ), и за короткий срок в стране было создано более 200 ее первичных организаций и ячеек. КГБ СССР считал, что возрождение деятельности этой партии представляло «особую опасность для дела социализма в Чехословакии»[91]. (Социал-демократия обоснованно рассматривалась как один из главных оппонентов коммунистического движения во всем мире.)

Ученые в соцстранах (в частности, Э. Гольдштюкер в Чехословакии и Л. Колаковский в Польше) не только разрабатывали свои модели «современного социалистического общества», которые противоречили официальной идеологии[92], но и предлагали теории строительства социализма на Западе, не санкционированные СССР. Лидеры Чехословакии считали, что разработанный в этой стране «социализм с человеческим лицом» мог дать Западной Европе более привлекательную модель, чем социализм советского формата[93]. Руководители СЕПГ полагали, что так как социализм в ГДР был построен на крепком индустриальном фундаменте, унаследованном от капитализма (что отличало эту страну, например, от СССР), это делало восточногерманскую модель привлекательной в глазах «прогрессивных сил» западноевропейских стран[94]. Кроме того, по мнению французского марксистского идеолога Р. Гароди, для стран постиндустриальной эпохи мог быть полезен опыт строительства социализма в Югославии[95].

Пожалуй, наиболее серьезная идеологическая проблема для СССР, исходившая из соцстран с конца 1950-х гг., состояла в том, что ведущую роль в международном коммунистическом движении у Советского Союза пытался отнять Китай. Известно, что Мао Цзэдун питал глобальные или как минимум паназиатские амбиции еще с 1940-х гг.[96] С конца 1950-х гг. КНР вела независимую от СССР политику, которая имела, в том числе, антисоветские установки. Китайский вариант социализма строился на идее о мессианской роли этой страны[97] и на том, что «идеи Мао Цзэдуна — это марксизм-ленинизм самого высокого уровня»[98]. В принятом на IX съезде КПК (апрель 1969 г.) новом уставе партии идеи Мао были объявлены «марксизмом-ленинизмом современной эпохи». КПК поставила задачу вести борьбу с «современным ревизионизмом», к которому отнесла подавляющее большинство соцстран и компартий мира[99] (включая СССР и КПСС), которые, по мнению китайцев, пошли на соглашательство с капитализмом и оставили революционную борьбу.

Китай пытался перетянуть на свою сторону другие соцстраны, в том числе играя на негативных по отношению к СССР настроениях в Румынии, Польше и Венгрии[100]. Подавление «Пражской весны» сыграло на руку Китаю, который осудил эту акцию, и китайская оценка действий СССР была положительно воспринята в «мировом революционном движении»[101]. В 1968 г. на фоне событий в Чехословакии китайские лидеры предложили поддержку (неясного характера) для Румынии, если ей будет угрожать иностранная (то есть советская. — Ф.С.) агрессия[102]. С конца 1950-х гг. Китай оказывал материальную помощь многим странам, особенно в «Третьем мире»[103].

С целью перехвата лидерства у КПСС Компартия Китая намеревалась созвать совещание коммунистических и рабочих партий под своим руководством. Китай смог привлечь на свою сторону часть левых социалистов во всем мире. К 1969 г. прокитайские группы коммунистов были созданы почти в 30 странах. В Италии в такую группу объединились «сталинисты», троцкисты, анархо-синдикалисты, «у которых нередко общим являлось лишь враждебное отношение к СССР и неприятие генеральной линии ИКП». Прокитайская группа в Австрии пыталась оформиться в качестве «альтернативы» местной Компартии[104].

Антисоветскую пропаганду, которая Китай вел по всему миру, можно проиллюстрировать по данным из доклада Бюро разведки и исследований Госдепартамента США, опубликованного в 1969 г.: «Китайская пропаганда в первые 8 месяцев 1968 г. регулярно ругала Москву за реставрацию капитализма в стране и сговор с США по Вьетнаму, Ближнему Востоку и вопросам разоружения»; Китай «открыто идентицифировал себя с пребывающей в изгнании маоистской “Польской коммунистической партией” и т. н. “Сталинской группой”, якобы работающей в СССР с целью свергнуть ревизионистских лидеров КПСС»[105]; «Советская интервенция в Чехословакию в августе [1968 г.] вызвала едкую реакцию Пекина в течение 48 часов после события. Играя одновременно три темы, китайцы очернили Москву за грубое попирание другого социалистического государства, открыто выразили сожаление (в первый раз) о процветании ревизионистских тенденций в правительстве Дубчека и указали на сдержанную американскую реакцию как на новое свидетельство предполагаемого американо-советского сговора»[106]. Таким образом, были отражены многие чувствительные для СССР политические и идеологические моменты.

Характерно, что Китай в своем противостоянии с Советским Союзом опирался на авторитет В.И. Ленина. В заявлении правительства КНР, опубликованном в мае 1969 г., была сделана попытка использовать ленинские высказывания для обоснования территориальных притязаний к Советскому Союзу[107]. (Аналогичным образом, в Румынии в подтверждение претензий на Бессарабию апеллировали к наследию К. Маркса: его высказывания с критикой имперской политики России в отношении Дунайских княжеств, в том числе присоединения Бессарабии в 1812 г., активно тиражировались, начиная с 1964 г., в румынской партийной прессе[108]).

КНР вел антисоветскую пропаганду в «развивающихся» странах, пытаясь представить Советский Союз как только «европейскую» державу и на основании этого оттеснить его от прокоммунистических организаций в Азии и Африке[109]. СССР был объявлен «социальным империалистом»[110], что должно было выставить его в негативном свете в глазах «развивающихся» стран. Эту же цель явно преследовало обвинение Советского Союза в сговоре с другим «империалистом» — США.

Деятельность Китая оказывала деструктивное воздействие на позиции СССР, и особенно на советские усилия по восстановлению «коммунистического единства». Она непосредственно повлияла на разрыв Советского Союза с Албанией, подорвала идеологические позиции СССР в «соцлагере», по словам 3. Бжезинского, расширив «простор для маневра и самоутверждения восточноевропейскими странами»[111]. Американский политолог С.М. Липсет в 1968 г. сделал вывод, что «разрыв между СССР и Китаем позволяет подлинную автономию всем национальным компартиям»[112].

Компартии и национально-освободительные движения во всем мире были, как отмечало руководство Итальянской компартии, «озабочены разногласиями между КПК и КПСС и тем вредом, который наносит такое положение революционной борьбе». Участники XIX съезда Компартии Австрии (май 1965 г.) выступили против раскола в международном коммунистическом движении и соцлагере, вызванного «разногласиями между КПСС и КПК, между СССР и КНР». В 1966 г. КГБ выявил, что многих иностранцев, приезжающих в Советский Союз, «особенно из США, интересует вопрос о взаимоотношениях Советского Союза с КНР. Одни из них недоумевают по поводу отсутствия с нашей стороны отпора антисоветским выступлениям руководителей и печати КНР, другие предсказывают, что Китай станет в будущем для СССР врагом № 1, и Советский Союз вынужден будет искать союзника в лице США». На Западе сделали справедливый вывод, что на работу Совещания коммунистических и рабочих партий в июне 1969 г. наложили отпечаток «сильные разногласия по китайскому вопросу»[113].

США пытались играть на советско-китайском конфликте. Выступая в июле 1965 г. в Ленинграде, Л.И. Брежнев заявил, что «империалисты учитывают и, со своей стороны, умело используют противоречия, которые существуют между Коммунистической партией Китая», с одной стороны, и КПСС и другими компартиями, с другой. В июле 1966 г. КГБ сообщал в ЦК КПСС, что ЮСИА «предпринимает большие усилия по обострению советско-китайского конфликта. В этих целях американцы не препятствуют проникновению в страны Азии, Африки и Латинской Америки китайских материалов. В ряде стран отмечается, что служащие почты не задерживают поступающие из Пекина пропагандистские материалы. Там, где американское влияние особенно сильно, имели место случаи, когда американцы предпринимали явно провокационные антисоветские действия, направленные на обострение советско-китайских отношений. Анализ опубликованных в последние полгода в ряде правых изданий материалов легко обнаруживает следующую закономерность: о Китае отрицательных материалов крайне мало. В то же время публикация клеветнических статей о позиции Советского Союза значительно возросла»[114].

В марте 1969 г. на совещании идеологических работников В.И. Степаков сообщил, что в ЮСИА «создан специальный отдел с целью собирания и изучения, распространения материалов антисоветской и антикоммунистической пропаганды Пекина… Агентство направило своим заграничным представителям директивы повсюду поддерживать раскольническую деятельность Мао Цзедуна. Для США… желательно, чтобы группа Мао Цзедуна оставалась у власти, поскольку главные усилия направлены против Советского Союза»[115]. Шла традиционная игра держав на противоречиях между другими странами (по известному принципу «tertius gaudens», «третий радующийся»). Способствовало этому и то, что к концу 1960-х гг. американские официальные лица решили, что маоистская модель более не представляет для США грозы в странах «Третьего мира»[116] (а уж в других «мирах» — тем более).

Тревожным для советского руководства был идеологический вызов со стороны ГДР, правящая партия которой стремилась занять лидирующие позиции в разработке коммунистической идеологии. Восточная Германия, которая хотя и оставалась ближайшей союзницей СССР, вела в идеологическом аспекте достаточно самостоятельную политику. Именно в ГДР был поднят вопрос об отдалении построения коммунизма. В. Ульбрихт на встрече с Л.И. Брежневым в сентябре 1966 г. заявил, что до 1975 г. в ГДР будут «строить социализм» и «не будут говорить о стр[оительет]ве коммунизма»[117]. На VII съезде СЕПГ (апрель 1967 г.)[118] и III пленуме ЦК СЕПГ (ноябрь того же года) было объявлено о программе «завершения строительства социализма». Таким образом, ГДР была первой страной социалистического блока, заявившей о построении «развитого социализма»[119], поставленного в его идеологии «на передний план»[120]. (Лидер ГДР В. Ульбрихт считал, что эта страна подошла к «развитому социализму» уже в 1963 г.[121]) Принятая в апреле 1968 г. новая конституция ГДР стала первым подобным документом, в котором говорилось о «развитой системе социализма»[122]. (Характерно, что ГДР в своих идейных исканиях шла впереди СССР и в других аспектах — например, «Десять заповедей коммунистической морали» были провозглашены В. Ульбрихтом еще в 1958 г.[123], а в Советском Союзе аналогичный «Моральный кодекс» был введен позднее — в 1961 г.)

Мало того, В. Ульбрихт осуществил ревизию определения социализма, данного самим К. Марксом. В сентябре 1967 г. на встрече с Л.И. Брежневым Ульбрихт сообщил, что в ГДР и Советском Союзе «по-разному оценивают этап социализма. У вас это показывают как этап, а у нас — как самостоятельный период». Он рекомендовал Л.И. Брежневу, чтобы «советские товарищи» «еще раз обсудили вопрос о характеристике этапа социализма»[124], то есть пересмотрели его так, как это было сделано в ГДР. В то же году В. Ульбрихт официально провозгласил, что социализм — «это не краткосрочная переходная фаза в развитии экономики, а относительно самостоятельная социально-экономическая формация в исторической эпохе перехода от капитализма к коммунизму во всемирном масштабе»[125]. Лидер ГДР полагал, что надо «растянуть» период социализма, чтобы позволить ему победить во всем мире еще до строительства коммунизма[126]. Такая концепция противоречила признанной в СССР возможности строительства коммунизма в одной стране.

В конце 1960-х гг. ГДР стала претендовать на исключительное положение в соцлагере — в том числе в идеологической сфере. В. Ульбрихт считал, что он лично и СЕПГ как партия — это ведущие источники оригинальной мысли о «развитом социализме»[127]. СЕПГ гордилась тем, что ГДР — это первое государство, которое показало, что социализм может быть построен в развитой индустриальной стране. Кроме того, восточногерманские лидеры считали, что ГДР вносит значительный вклад в строительство коммунизма в СССР[128]. На XV пленуме ЦК СЕПГ в январе 1971 г. В. Ульбрихт объявил, что и в самой ГДР развиваются элементы «перехода к коммунизму»[129] (несмотря на его предыдущие заявления, что до 1975 г. о коммунизме в ГДР говорить не будут).

Из соцстран, которые относились к числу «развивающихся», также звучала критика СССР. Кубинский лидер Ф. Кастро осуждал Советский Союз и просоветские латиноамериканские компартии за то, что они не поддержали революционную стратегию кубинских коммунистов[130]. Э. Че Гевара в 1966 г. вообще поставил под вопрос достижения в СССР социализма в марксовом понимании, а в связи с началом «Косыгинской реформы» сделал вывод, что в Советском Союзе «происходит возврат к капитализму»[131]. На Кубе была принята собственная модель, включавшая одновременное строительство социализма и коммунизма, а также, по выводам советских экспертов, «известное игнорирование» опыта других соцстран[132].

Во многих соцстранах, как и в СССР, люди проявляли интерес к новым идеологическим тендециям, пришедшим с Запада, — «конвергенции», «технократии», «деидеологизации», причем и на уровне высших чиновников. Так, в 1964 г. на конференции Всемирной торговой организации в Женеве представитель Румынии предложил, чтобы страны-участницы были поделены на группы согласно уровню их развития, а не принадлежности к той или иной социальной системе. Таким образом, он провозгласил примат экономического фактора над идеологическим[133] и фактически поддержал теории «единого индустриального общества» и «конвергенции». Советские идеологи с тревогой говорили об «аполитизме», распространявшемся в соцстранах, который они рассматривали как форму «борьбы против социалистического государства, коммунистической партии»[134].

Идеологическая тяга к «технократии» особенно ярко проявилась в ГДР и Чехословакии как наиболее индустриально развитых соцстранах[135]. В 1966 г. специальная исследовательская группа, созданная в Чехословацкой академии наук, описала научно-техническую революцию как «водораздел в развитии человеческой цивилизации, имеющий большое значение для экономической системы социализма»[136]. На VII съезде СЕПГ (апрель 1967 г.) НТР была обозначена в качестве основы политического курса страны[137]. В период «Пражской весны» в Чехословакии звучали технократические идеи, что «экономикой должны руководить инженеры, а не политики»[138]. Чехословацкий курс реформ вообще имел ярко выраженные технократические черты. Реформаторы считали, что все проблемы можно решить за счет продвижения НТР[139].

Интерес к западным идеологическим веяниям сочетался с высоким авторитетом «капиталистического мира» среди части коммунистов в соцстранах. Главный редактор журнала «Проблемы мира и социализма» Г.П. Францов отмечал, что многие эксперты «из социалистических стран совершенно замалчивают ленинские идеи об организации социалистической промышленности, утверждая, что братским партиям в этом вопросе приходится все начинать сначала, учась чуть ли не во всем у империализма». Он выразил мнение о «зараженности некоторых зарубежных коммунистов представлениями, распространяемыми буржуазной пропагандой, рекламирующей буржуазно-демократический строй как единственно возможную форму демократии». Касалось это и экономики — жители Чехословакии в период «Пражской весны» высказывались, что их страна «отстала от Австрии, хотя прежде Австрия была позади нас»[140].

Проявлялся в соцстранах также обратный уклон — «левацкие» настроения, в том числе «экстремистские концепции, ратующие за “параллельное” строительство социализма и коммунизма, предлагающие еще при строительстве социализма упразднить деньги, товарно-денежные отношения, материальное стимулирование». До «Пражской весны» руководство Чехословакии вынашивало план «административными мерами… осуществить переход к коммунизму… первыми из стран народной демократии». Более «безобидные» настроения были связаны с тем, что некоторые коммунисты в соцстранах сводили «наследство, которое получает социализм от капитализма, лишь к технике» (тогда как В.И. Ленин говорил о более обширном «наследстве»), а также считали, «что политика мирного сосуществования закончилась», и поэтому «Советскому Союзу нет нужды цепляться за эту политику»[141], что противоречило внешнеполитическим целям СССР.

Одной из причин усиления вызовов, исходивших из соцстран, была также слабая политико-идеологическая работа СССР. Л.Р. Шейнин в упомянутом выше письме, направленном в ЦК КПСС в мае 1966 г., отмечал, что «существующая в настоящее время практика обмена делегациями… не дает достаточных результатов. Конечно, все это очень мило, — говорили мне немецкие друзья, — но… дело сводится к банкетам с тостами “Дружба! Братство!” При этих официальных встречах, как жалуются наши друзья, обе стороны недостаточно откровенны, гости стараются избегать острых углов, хозяева предпочитают отмалчиваться». Он подчеркивал, что «отсутствие целеустремленной и последовательной работы в этом направлении уже дало свои печальные результаты». Генеральный секретарь Общества чехословацко-советской дружбы, член ЦК КПЧ Я. Немец жаловался Шейнину «на трудности работы и полное отсуствие помощи с нашей стороны: многие их письма остаются без ответа, многие предложения тонут в недрах всевозможных канцелярий, срывается совместная постановка кинофильмов и т. п.»[142]. Фактически СССР пустил идеологическую работу в соцстранах на самотек.

Таким образом, с одной стороны, существенное расширение «соцлагеря» после Второй мировой войны было успехом СССР, с другой — оно принесло вызовы в виде появления у Советского Союза конкурентов, пытавшихся перехватить лидерство среди соцстран (Китай) или, как минимум, занять ведущие позиции в разработке идеологии (ГДР, Чехословакия). Ко второй половине 1960-х гг. в социалистических странах ярко проявились тенденции, которые несли в себе политико-идеологическую угрозу для СССР. Среди них — снижение авторитета советской системы и марксистско-ленинского учения, «фронда» со стороны ряда соцстран. Некоторые из них разрабатывали и внедряли свои экономические модели, проводили реформы, которые противоречили принятым в СССР догмам («крайним» случаем стала «Пражская весна»). Могущественный Китай и небольшая, но занимавшая важное стратегическое положение Албания вошли в политический конфликт с Советским Союзом.

Ситуация усугублялась тем, что новые вожди были далеки от понимания процессов, происходивших за пределами границ СССР, не были готовы к адекватному ответу на них. Л.И. Брежнев слабо разбирался во внешней политике и международных отношениях, на первых порах не хотел ими заниматься[143], а в наиболее сложных вопросах — уходил в сторону[144]. По воспоминаниям Г.А. Арбатова, в январе 1965 г. на совещании в ЦК КПСС по международным вопросам «Брежнев больше отмалчивался, присматривался, выжидал», а также ответил отказом на требование А.Н. Косыгина совершить визит в Китай[145] (в итоге в феврале того же года Пекин посетили с визитом сам Косыгин, Ю.В. Андропов и первый заместитель министра иностранных дел СССР В.В. Кузнецов).

1.2. «Диссидентство» компартий «капиталистического мира»

После Второй мировой войны одной из тенденций политического развития стран Западной Европы было усиление позиций местных коммунистов. После войны в мире создалось впечатление, что коммунистическая идеология «предлагала прогрессивную альтернативу старым путям»[146]. Особенно сильным влиянием пользовались компартии Франции и Италии, что объяснялось, прежде всего, их активной антифашистской борьбой в годы войны, ростом престижа и влияния СССР в этих странах[147], а также тем, что прежние режимы Франции и Италии были скомпрометированы в годы войны[148].

В Италии небольшая группа коммунистов-нелегалов (Коминтерн даже угрожал ей роспуском в 1938 г.) после двух лет участия в движении Сопротивления стала массовой партией, насчитывавшей 800 тыс. членов, а в 1946 г. — 2 млн, что сделало ее крупнейшей европейской компартией за пределами «советского блока». Французская компартия в октябре 1945 г. на первых послевоенных выборах получила 26,1% голосов, и до 1958 г. ее представительство в парламенте страны ни разу не падало ниже 25%. В первые послевоенные годы коммунисты занимали посты в правительствах Италии, Франции, Бельгии, Дании, большинстве германских земель. Компартии пользовались поддержкой не только пролетариата, но и левых интеллектуалов, таких как Ж.-П. Сартр, С. де Бовуар, Л. Альтюссер, К. Мерло-Понти[149]. Австро-американский политолог Й. Шумпетер в 1950 г. сделал вывод, что в западных компартиях была вся «сила СССР», и назвал Французскую компартию «сильнейшим русским гарнизоном»[150]. Поэтому, как сделали вывод западные советологи, компартии капстран «в советских глазах были элементами или секциями единой мировой партии»[151] (даже после роспуска Коминтерна в 1943 г.).

Однако с середины 1950-х гг. в капстранах произошло снижение популярности коммунистических партий, вызванное в том числе разоблачением культа личности И.В. Сталина на XX съезде КПСС, распространением информации о «преступлениях сталинизма», неоднозначными аспектами политики СССР в странах «Восточного блока»[152]. События 1956 г. обозначили серьезный политико-идеологический сдвиг в рамках «международного коммунистического движения». Едва ли не впервые была поколеблена вера в авторитеты, понемногу начала развеиваться атмосфера догматического единомыслия, многие положения, казавшиеся прежде незыблемыми, ставились под сомнение, «испытывались практикой». Кроме того, быстрый рост производства в ведущих капстранах укрепил идеологов компартий в убеждении, что социальная революция в этих странах в обозримом будущем вряд ли возможна[153]. В первой половине 1960-х гг. между СССР и западными компартиями накопились новые проблемы — возведение Берлинской стены, открытый раскол между Москвой и Пекином в 1962 г., и особенно — свержение Н.С. Хрущева, которое, как писали советологи, «было нелегко проглотить западным коммунистам и было раскритиковано многими партиями»[154].

Среди западных коммунистов снижался авторитет СССР. Еще в середине 1950-х гг. руководство Итальянской компартии поставило под сомнение целесообразность копирования советской идеологии и политики. К началу следующего десятилетия опыт СССР перестал быть в восприятии итальянских коммунистов и большей части руководства ИКП единственно правильным, а Советское государство — образцом для подражания[155]. Шведские коммунисты выражали сожаление, что ранее их лидеры «были слишком преданы и некритичны в отношении Советского Союза, не говорили членам партии правды о положении в СССР в период культа личности» (хотя этой правды лидеры сами не знали). Они считали, что «линия слепого восхваления всего, что происходило в те годы в СССР, привела к тому, что Компартия Швеции (КПШ) превратилась в незначительную секту, не располагавшую существенным влиянием на политическую жизнь страны»[156].

Западные компартии проявили стремление к дистанцированию от СССР и других соцстран[157]. Близкая связь, «отождествляемость» западных компартий с Советским Союзом становилась проблемой[158]. Так, руководство КПШ начало делать все, чтобы показать шведскому народу независимость партии от Москвы. Хотя в апреле 1965 г. в личных беседах с сотрудниками советского посольства лидеры шведских коммунистов заявляли, «что партия придерживается общих с КПСС точек зрения по идеологическим и политическим вопросам», они опасались выражать такое мнение для шведской публики. Председатель партии К.Х. Херманссон считал, что левые силы Швеции «опасаются, что за КПШ стоит “монолитный организм”, состоящий из иностранных компартий и социалистических государств, и она действует… не исходя из интересов шведского народа». Кроме того, коммунистическая печать намного снизила объем публикаций, посвященных СССР и другим соцстранам. В русле этих же тенденций КПШ отказалась посылать своих членов на партийную учебу в ГДР[159]. Так проявлялось опасение обвинения коммунистов в «работе» на условный «Коминтерн» или их маргинализации, как это было в эпоху И.В. Сталина. «Ассоциирование» с СССР стало «непрестижным» и нежелательным.

Создается впечатление, что Компартия Швеции вообще начала «стесняться» своей принадлежности к «коммунизму». Это заметили представители шведских властей. В феврале 1965 г. в беседе с секретарем посольства СССР Е.П. Рымко завотделом печати шведского МИД С. Сундфельдт сделал вывод, что успехи КПШ на последних выборах были обусловлены тем, что она выступала «не как коммунистическая партия»[160]. В 1967 г. КПШ поменяла название на «Левая партия — коммунисты», убрав упоминание коммунистической идеологии в конец названия, завуалировав его.

Среди западных коммунистов появилась тенденция к отказу в признании Советского Союза единственным или хотя бы главным «коммунистическим центром». В 1956 г. лидер Итальянской компартии П. Тольятти заявил, что принципом отношений между компартиями должен быть «полицентризм» — концепция «разнообразия» внутри мирового коммунистического сообщества. Такой вызов со стороны ИКП, в которой состояли % всех коммунистов, имевшихся в Западной Европе[161], был опасным сигналом для СССР.

Некоторые западные компартии встали в открытую «оппозицию» по разным вопросам внешней и внутренней политики Советского Союза. Их члены высказывали «различные “критические” настроения по адресу КПСС», говорили об «отсталости России», интересовались «антисоветскими» публикациями (Т.П. Францов отмечал, что немало зарубежных коммунистов представляли советскую литературу «по Солженицыну и т. п.»)[162]. Издания компартий — в том числе Австралии, Великобритании, Италии — сами неоднократно публиковали «антисоветские» материалы[163]. В 1961 г. члены ЦК Итальянской компартии призвали к «анализу причин разложения советской демократии»[164].

В январе 1966 г. председатель КПШ К.Х. Херманссон напечатал в популярной газете «Стокгольмс-Тиднинген» статью, в которой в связи с арестом в СССР А.Д. Синявского и Ю.М. Даниэля (а также другими событиями) заявил, что «волна похолодания захлестнула культуру в… социалистических странах». Он отметил, что «против мнений необходимо выдвигать и бороться другими мнениями, а не полицией и судом. Решение различными государственными органами или политической партией того, какие мнения гражданам “разрешены” и какие “запрещены”, не соответствует моему пониманию демократии». Это был прямой выпад в адрес СССР и КПСС, так как дело Синявского и Даниэля было весьма резонансным. Такое заявление лидера одной из западных компартий наносило удар по советским позициям. Критике со стороны шведских коммунистов подвергались также и другие соцстраны[165].

В 1968 г. Компартия Испании заявила, что «однопартийная система — это деформация марксизма, не подходящая для развитых стран». В 1970 г. несколько компартий, включая итальянскую и японскую, выразили протест против мер правительства Польши в отношении рабочих-забастовщиков[166].

Проявились в западных компартиях идеологические расхождения с СССР и вообще сомнения в марксистско-ленинской идеологии. В середине 1950-х гг. руководство Итальянской компартии начало «уточнение» трактовки понятия «социализм»[167]. В 1962 г. П. Тольятти выдвинул формулу «открытого марксизма», которая предполагала возможность поиска идей в других теориях[168].

В 1965 г. на семинарах и в кружках, организованных Компартией Швеции для своих членов, вопросы марксистско-ленинской теории изучались в незначительном объеме. Руководство партии не рекомендовало в качестве пособия для занятий изданные на шведском языке «Основы марксизма-ленинизма» и «Историю КПСС». В феврале 1967 г. на открытом «собрании-вечере вопросов и ответов», организованном КПШ, К.Х. Херманссон представил проект новой программы партии, в котором не упоминались В.И. Ленин и ленинизм. Член правления партии А. Янссон объяснил это тем, что «программная комиссия решила не включать в проект положение о ленинизме, ограничиваясь заявлением о том, что “партия базируется на социалистической традиции, возникшей в Швеции в результате соединения профсоюзного и политического движения рабочего класса с марксизмом” (с советской точки зрения, это выглядело как сдача позиций в пользу социал-демократов. — Ф.С.). По мнению программной комиссии, в термин “ленинизм” в настоящее время вкладываются различные и подчас противоречивые понятия и толкования»[169], что и сделало невозможным опору на эту идеологию.

У некоторых марксистов и социалистов на Западе было свое видение строительства социализма в высокоразвитых странах. Они утверждали о неприменимости советского опыта для их стран, в связи с чем делили социализм на два типа: «восточный» и «западный». Часть коммунистов считала, что Октябрьская революция — «событие далекой истории, явление неповторимое, происшедшее в совершенно специфических условиях», и поэтому учиться у нее «почти невозможно». На совещании у Л.И. Брежнева в декабре 1969 г. П.Н. Федосеев отметил, что «на Западе сейчас очень много говорят о том, что Ленин не предвидел новых явлений»[170].

Происходила «национализация» западных компартий. Тактически она допускалась и ранее, причем с согласия СССР. В 1930-х гг. была поставлена задача завоевать общественное мнение на Западе, и местные коммунисты были представлены как «истинные патриоты под национальными флагами»[171]. Теперь же «национализация» стала более опасной, так как она перешла в идеологическую плоскость.

Французский марксист Р. Гароди разработал концепцию «французской модели социализма», основываясь на уверенности в том, что такая модель должна зависеть от экономической и социальной системы, на которой строится социализм[172]. Он считал, что классическая модель, предложенная К. Марксом, не была достигнута нигде, так как социализм зарождался лишь в странах, более или менее отсталых по своему экономическому развитию (здесь содержалось указание, в первую очередь, на Советский Союз. — Ф.С.). Гароди предлагал выход из «догматического тупика», в котором оказались СССР и страны, копировавшие советскую модель[173].

Итальянская компартия придавала «принципиальное значение… поискам национальных путей перехода к социализму и управлению государством», в итоге выбрав своей стратегической линией свой, «итальянский путь». ИКП разработала «концепцию социалистического общества… с многообразием политических и демократических форм (в котором многопартийность, многообразие демократических институтов на различных уровнях и свобода обсуждения вопросов культуры должны характеризовать социалистическую демократию)»[174]. Руководство ИКП впервые открыло двери в компартию верующим и интеллектуалам вне зависимости от их философских и религиозных убеждений[175], что категорически противоречило нормам, принятым КПСС.

О «собственном пути» заявляли шведские коммунисты. В ноябре 1965 г. член правления Компартии Швеции А. Янссон отметил, что «партия будет… делать ставку на изменение лица КПШ, на ее демократичность, национальный характер, независимость от коммунистических партий в других странах». Председатель окружной организации КПШ в Эскильстуне И. Лёёф считал правильным, что «шведские коммунисты… отбросили заскорузлую терминологию прежних лет и начали говорить с народом Швеции, со шведской молодежью понятным ей языком, выдвигая вопросы, имеющие реальный интерес прежде всего для населения Швеции». Лидер партии К.Х. Херманссон заявлял о необходимости использовать для обучения коммунистов «марксистские работы шведских авторов, которые учитывали бы специфику шведских проблем». Советские дипломаты отмечали, что КПШ ставит «вопросы, имеющие реальный интерес прежде всего для населения Швеции», стремится решать «национальные задачи в значительной степени в ущерб ее интернациональным задачам»[176].

Западные коммунисты выдвигали модели «рыночного социализма», которая соединяла общественную собственность с элементами капиталистической экономики, и «демократического социализма», отрицавшего необходимость руководящей роли коммунистической партии и предусматривавшего обязательность существования оппозиционных партий. Эти концепции противоречили политике и практике, принятой в СССР. (Характерно, что в странах Азии и Африки также возникали свои концепции социализма, основанные на «национальных идеях». Такая идеология были очень популярна — в середине 1960-х гг. «под флагом теории национального социализма» выступало подавляющее большинство политических партий стран Азии и Африки, причем в Африке правительства почти половины стран объявили социализм официальной государственной доктриной[177]).

Среди западных коммунистов ослабла «революционность». В ряде ведущих стран Запада — в первую очередь, во Франции и Италии — произошло устойчивое встраивание компартий в местную политическую систему, что фактически означало не только их отказ от революционной борьбы, но и переход к политике поддержки «структурных реформ»[178]. Известный американский социолог Д. Белл писал, что «на Западе среди интеллектуалов старые страсти улеглись», а «новое поколение… ищет новые цели в рамках политического общества»[179].

В 1965 г. в шведском риксдаге (парламенте) шла острая борьба по вопросу о предоставлении государственной финансовой поддержки политическим партиям. В этой борьбе участвовали и коммунисты. Член правления КПШ X. Нильссон высказывал уверенность, что «компартия Швеции получит из государственных средств более полумиллиона крон на свою деятельность», что, как отметил Нильссон, «будет беспримерным случаем» для капстран[180]. Действительно, переход компартии на финансирование из бюджета капстраны выглядел абсурдно и подрывал ее авторитет. С.М. Липсет писал, что «чем более вовлечены коммунисты и их последователи в политическую систему, которая отплачивает им социально и экономически, тем труднее для… компартии восстановить потерянные позиции среди ее сторонников»[181].

На XIX съезде Компартии Австрии в мае 1965 г. некоторые коммунисты высказывали мысль, что в своей борьбе за социализм партия должна ориентироваться лишь на мирные средства борьбы. Эта позиция была поддержана руководством партии, которое объявило, что ориентация на мирный путь к социализму является «революционной концепцией, соответствующей изменившимся условиям», и социальная революция будет достигнута мирным, демократическим путем[182].

В Компартии Финляндии со второй половины 1960-х гг. росла сила «реформистов» (а не «революционеров»). Партия вошла в состав коалиционного правительства страны. По мнению экспертов Госдепартамента США, принятие в 1967 г. партией программы, которая предполагала финляндский переход к социализму мирным путем и участие коммунистов в коалиционном правительстве, было «еще одним свидетельством угасания “сталинистской” силы сторонников жесткой линии в партии»[183].

Такую позицию коммунистам диктовали реалии жизни на Западе — в том числе высокая легитимность политических и социальных систем капстран, быстрый рост уровня жизни. Как отмечал 3. Бжезинский, участие компартий Италии и Франции «в политической игре» демонстрировало не только потерю «революционного боевого духа, но и осознание ими того, что что-либо более “активистское” просто лишило бы их большей части поддержки со стороны народа»[184]. X. Нильссон в беседе с советскими дипломатами в октябре 1965 г. открыто заявил, что «Швеции нужна не коммунистическая партия, а… скорее движение за социалистическое обновление Швеции»[185] — очевидно, в том числе потому что само слово «коммунизм» ассоциировалось с революцией, от которой шведские коммунисты отказались.

Итальянская и Французская компартии допускали в условиях социализма возможность многопартийной системы, а руководство Компартии Австрии ориентировалось на отказ от «диктатуры пролетариата», провозгласив, «что коммунисты стремятся не к диктатуре, а к демократии», и, кроме того, выступают за «полную свободу религии, науки и искусства»[186]. Это противоречило установкам советской идеологии — Программа КПСС 1961 г. гласила, что «народы могут прийти к социализму только в результате социалистической революции и осуществления диктатуры пролетариата». Понимали это и западные марксисты — Ш. Беттельхейм указывал, что по-прежнему то, «что характеризует социализм в отличие от капитализма… это наличие диктатуры пролетариата»[187].

Кроме того, в западных компартиях развивался плюрализм мнений[188] и идей, который в КПСС считался неприемлемым и был «задавлен» еще в 1920-х гг. в рамках борьбы с «фракционностью». Советолог Р. Вессон писал, что целью коммунистической системы является «предотвращение политических изменений», так как она боится того, что «любая трещина», вызванная плюрализмом, «может стать фатальной»[189].

Опасной для СССР была «идеологическая конвергенция» среди западных коммунистов, которая проявлялась в том числе в «соглашательстве» с другими политическими силами. В феврале 1965 г. представители Компартии Швеции приняли участие в дискуссии с лидерами социалистических партий Дании и Норвегии А. Ларсеном и Ф. Густавсеном в Копенгагене на тему «О путях Северных стран к социализму». На состоявшейся в апреле – мае 1965 г. в Зальцбурге конференции «Христианство и марксизм сегодня» некоторые марксисты, в том числе Р. Гароди, призывали «посмотреть, нет ли у коммунистов и католиков в условиях современного общества таких общих ценностей, которые нужно утвердить и спасти»[190]. В дальнейшем сам Гароди перешел на «религиозные» позиции — сначала христианские, затем исламские.

Многие западноевропейские компартии выступали за сотрудничество с социал-демократами[191]. В определенных границах это еще было приемлемо для СССР, однако в некоторых странах эта тенденция перешла в «социал-демократизацию» самих коммунистов. Итальянская компартия постепенно модифицировала свою идеологию настолько, что некоторые эксперты стали рассматривать ее как социал-демократическую, а не коммунистическую партию[192]. Ярко эта тенденция проявилась в Швеции — «витрине» достижений социал-демократии[193]. В 1965 г. один из лидеров правящей Социал-демократической рабочей партии Швеции С. Андерссон во время визита в СССР заявил, что шведская «компартия очень приблизилась… к программе социал-демократов, а многие пункты прямо заимствовала». Статс-секретарь премьер-министра Швеции В. Польссон в беседе с советским дипломатом А.Х. Чурилиным в декабре 1965 г. сказал, что в книге К.Х. Херманссона «Путь левых» лидер шведских коммунистов «излагает известные цели социал-демократии». Бывший редактор коммунистической газеты «Ню даг» Г. Юханссон в феврале 1967 г. резко критиковал проект программы КПШ «как свидетельствующий о дальнейшем отходе партии от марксизма-ленинизма, превращении партии в полу-социал-демократическую»[194].

На Совещании коммунистических и рабочих партий в 1969 г. Л.И. Брежнев заявил о проникновении в коммунистическое движение «ревизионистских влияний» как «правого», так и «левого» толка. Под «правым» он понимал соглашательство с социал-демократией в идеологии и политике, отрицание руководящей роли марксистско-ленинской партии[195].

Закономерно, что сами социал-демократы одобряли дистанцирование компартий от СССР (как минимум, это наблюдалось в Швеции). В 1965 г. секретарь СДРПШ С. Андерссон во время визита в СССР отметил, что в прошлом западные компартии имели проблемы из-за того, что «некритически поддерживали СССР», а заведующий отделом печати шведского МИД С. Сундфельдт в беседе с советским дипломатом Е.П. Рымко подчеркнул, что «чем меньше шведская компартия будет зависеть от Москвы, тем больше будут ее успехи». Очевидно, социал-демократы видели в этом возможность «оторвать» компартии от СССР и «перетянуть» их в «социал-демократическое поле». С. Андерссон полагал, что «раз шведские коммунисты стали ближе к социал-демократам», то они даже могут «слиться в одну партию»[196].

Некоторые западные компартии перешли на популистские позиции, что продемонстрировала опять-таки Компартия Швеции. В 1965 г. советские дипломаты отмечали, что ее руководство стремилось «сделать КПШ привлекательной для радикальных элементов, главным образом среди молодежи». В том же году член правления этой партии Р. Эман критиковала лидера партии К.Х. Херманссона за то, что «у него наблюдается… увлечение игрой на преходящих настроениях масс»[197].

Камнем преткновения в отношениях между СССР и западными компартиями стала мировая политика. Некоторые западные компартии критиковали СССР по «израильскому вопросу», а также заняли нейтралитет в конфликте КПСС и Компартии Китая[198]. О поддержке реформаторского курса руководителя Чехословакии А. Дубчека в 1968 г. заявили 18 западноевропейских компартий[199]. Генеральный секретарь ИКП Л. Лонго хвалил чехословацкую политику «либерализации», «новой модели»[200].

Актуальной оставалась проблема автономии западных компартий, некоторые из которых и так были весьма независимы от КПСС[201]. В 1957 г. Итальянская компартия фактически отказалась от финансирования из СССР[202]. Хотя на пленуме ЦК ИКП в 1961 г. П. Тольятти «решительно и резко поставил на место» одного из видных деятелей этой партии Дж. Амендолу, когда тот выступал с требованием подчеркнутой «автономии» от СССР, после смерти Тольятти в 1964 г. ИКП стала придавать «принципиальное значение вопросу самостоятельности партий», тем более что этому способствовала выдвинутая самим же Тольятти доктрина «полицентризма»[203].

В 1965 г. отдельные участники XIX съезда Компартии Австрии выступали с требованием автономии или самостоятельности партии. В 1968 г. лидер Компартии Норвегии Р. Ларсен предупредил, что эта партия не потерпит вмешательства одной партии во внутренние дела другой и будет сопротивляться попыткам возрождения «любого рода высшего международного руководства над коммунистическими партиями» (с отсылкой к действиям СССР и других стран по проблеме Чехословакии). Лидеры Компартии Великобритании «подчеркивали, что достижение коммунистических целей базируется… на основе “национального суверенитета и автономии каждой партии и правительства”». Представители шведских коммунистов заявляли, что «каждой партии самой должно принадлежать решающее слово в делах собственного народа»[204].

Подрывало позиции мирового коммунистического сообщества идеологическое и политическое ослабевание некоторых западных компартий. Многие из них во время молодежных волнений 1968 г. не смогли адекватно отреагировать на эти события. Французская компартия в целом претерпела неудачу с привлечением в ряды партии молодых интеллектуалов[205]. По мнению генерального секретаря ФКП В. Роше, «мелкобуржуазный социальный состав студенчества, особая активность троцкистских, анархистских и исключенных из компартии элементов были основной причиной того, что студенческое движение развивалось не под контролем партии»[206]. Датская компартия была «разделенной и немощной», часть ее членов перешла в Социалистическую народную партию[207]. Драматично складывалась судьба Компартии США, которую подкосило, как ни странно, то, что КПСС являлась для нее непререкаемым авторитетом. Некритическая поддержка сначала хрущевской, а потом брежневской политической линии не встретила понимания в Америке[208].

Осложнением для советских позиций был также упоминавшийся ранее раскол ряда компартий капстран на просоветские и прокитайские (в частности, в Австралии, Австрии, Бельгии, Бразилии, Италии, Испании, Мексике, Португалии, Франции, ФРГ, Швейцарии). В ноябре 1965 г. в беседе с советским дипломатом А.Х. Чурилиным член правления Компартии Швеции, депутат риксдага А. Янссон сообщил об активизации деятельности прокитайской группировки в КПШ. Эта группа издавала свой журнал, проводила дискуссии, которые посещала шведская молодежь. В Швеции был также создан прокитайский «Комитет содействия Национальному фронту освобождения Южного Вьетнама» параллельно другому комитету, уже существовавшему в стране[209].

Опасным был и «левый» уклон среди части западных коммунистов, связанный с распространением «ультрареволюционных» настроений, которые рассматривались в СССР как «авантюризм». По выводам Госдепартамента США, во Франции отмечался «энтузиазм в некоторых… коммунистических кругах и среди некоммунистических радикалов относительно коммунистического “брэнда” Фиделя Кастро и Че Гевары как более подходящего, чем склеротический и скомпрометированный аппарат Французской и Советской партий»[210]. Действительно, большое воздействие на западную молодежь оказала романтика революций в странах «третьего мира», особенно кубинской. Ее также вдохновляли Мао Цзэдун и Хо Ши Мин, которые казались возвышенно романтическими героями, избавившими свои народы от страданий. Так проявился эффект экзотики далеких стран[211]. Один из лидеров датских «левых» Г. Аппель провозгласил, «что центр мировой пролетарской революции ныне находится в Азии, Африке и Латинской Америке»[212]. Советские лидеры, частично развенчавшие собственное прошлое и вставшие на путь «мирного сосуществования» с Западом, революционерами уже не казались.

Бунты молодежи в капстранах в 1968 г. имели несоветскую и даже антисоветскую ориентацию. Антисоветские настроения большей части западного студенчества неоднократно упоминались в отчетах советских посольств во Франции и Великобритании[213]. В то же время, например, представители Шведской компартии давали студенческим бунтам положительные оценки. Председатель стокгольмской организации «Левой партии — коммунисты» Ч. Юханссон в июне 1968 г. заявил: «Молодежно-студенческий бунт в европейских странах… является выражением стихийного недовольства сложившимся закостенелым обществом… Это движение… демократическое в своей основе, но незрелое, анархистское по формам проявления и методам действий»[214].

Наиболее экстремистские проявления, связанные с «левацким коммунизмом» в Западной Европе, в 1960-х гг. переросли в террористическую деятельность («Красные бригады» в Италии, «Фракция Красной армии» в Германии и пр.), которая дискредитировала коммунистические идеи в мировом масштабе.

Таким образом, в положении компартий капстран, которые всегда были внешнеполитической опорой СССР, в 1960-х гг. происходил бинарный процесс — снижение популярности этих партий в соответствующих странах и одновременный отход от приверженности СССР и советской идеологии внутри самих партий. Рост уровня жизни в капстранах снизил «революционность» общества. В этих условиях западные компартии начали приспосабливать свои программы к новым условиям, склоняться к «национализации» и социал-демократизации, разрабатывать «свой путь к социализму», свои модели социализма.

Многие ведущие партии стали частью «истеблишмента» своих стран, встроились в их политическую систему. В этих условиях западным коммунистам стало «неудобно» ассоциироваться с Советским Союзом, и они выбрали путь дистанцирования. В свою очередь, для позиций СССР диссидентство «братских партий» было весьма чувствительным, ведь, как писал К.Н. Брутенц, руководство КПСС «использовало апологию своего курса зарубежными коммунистами как козырную пропагандистскую карту, как важный фактор легитимации своей власти»[215].

1.3. Страны Запада: достойная жизнь без революций

Идеологическое противодействие Советскому государству было развернуто на Западе сразу после Октябрьской революции. Затем, в послевоенные годы, власти и элита капстран приняли дополнительные меры, направленные на снижение популярности коммунистической идеологии — прежде всего, путем продвижения идеи «социального компромисса вместо социальной революции»[216]. С этой целью внедрялась консенсусная политическая культура, основанная на относительном равновесии законодательно оформленных интересов наемных работников и предпринимательства, выраженных в модели социального партнерства[217], «человеческих отношений» между разными классами (классового сотрудничества[218], «классового мира»). Рабочий класс убеждали, что он может добиться осуществления своих чаяний путем соглашения с предпринимателями, без революционного преобразования общества, в рамках капиталистического строя[219].

Эти идеи стали популярными во многих странах. Во Франции была разработана концепция «нового социального контракта», которая заключалась в уступках обеих сторон в противовес классовой борьбе. Эта концепция была заложена в доктрину многих политических партий. Идеологической основой ее было представление о предприятии как фактическом союзе капитала и труда, где остается только гармонизировать социальные отношения с помощью различных видов заинтересованности. «Новый социальный контракт» предполагал, что в рамках развитого общества каждый его член оговаривает для себя право и соглашается на право остальных получать выгоду от материальных улучшений, добытых в рамках коллектива. В результате предполагалось «справедливое распределение между всеми французами прибыли от роста национального дохода»[220]. В ФРГ был был принят закон об участии наемных работников в принятии решений на предприятиях[221].

Политика «социального компромисса» стала еще более актуальной к 1960-м гг. Несмотря на идеологические вызовы, с которыми столкнулся СССР, хрущевские реформы конца 1950-х – начала 1960-х годов, динамизм советского лидера на международной арене, успехи СССР в космосе оказывали влияние на умонастроения в капиталистическом мире — в частности, заставляли американских либералов серьезно задумываться о реформистских способах противодействия социалистическим идеалам[222].

Продвижению концепции установления «человеческих отношений» между классами, «классового сотрудничества» способствовало то, что, действительно, в странах Запада начало складываться бесклассовое общество, и классовая борьба стала менее актуальной. Развитие новых форм потребления и «массовой культуры» ослабляло некоторые видимые грани между социальными слоями[223]. Рост социальных гарантий мирным путем дал рабочему классу то, что ранее предполагалось завоевать только революцией. Годесбергская программа СДПГ, принятая в 1959 г., гласила, что ранее «беззащитный пролетариат… завоевал 8-часовой рабочий день, гарантию занятости» и другие социальные блага[224].

Во многих странах Запада — например, в ФРГ — комфортабельные условия жизни большей части населения способствовали сглаживанию прежней резкой социальной дифференциации. Система социальных гарантий привела к нивелировке прежних классовых различий, что отодвинуло прежние идеологические разногласия в обществе на второй план. Высокая заработная плата на промышленных предприятиях убрала из сознания населения представление о пролетариате как классе угнетенных. Происходило «прощание с прежним пролетариатом». Формировалось «нивелированное общество среднего сословия»[225], то есть тот самый широкий «средний класс», который стал опорой государства. В США в 1960-х – 1970-х гг. численность среднего класса достигла двух третей общества[226].

Как заявлял лидер Итальянской социалистической партии П. Ненни, понятие «рабочего класса» изменилось, став значительно шире за счет технических специалистов, деятелей культуры и интеллигенции[227].

Еще одной причиной снижения классовых противоречий были работающие социальные лифты. Идеология «открытого общества», в котором компетентные индивидуумы могут достигнуть успеха, была реализована в большей части Европы. Кроме того, НТР, модернизация производства, технологические инновации привели к улучшению отношения людей к их работе[228].

Эти изменения стали основой для критики советской идеологии на Западе, где провозгласили, что «ленинское учение о социалистической революции неприемлемо для прогрессивного социального развития в капиталистических странах и тем более в странах Третьего мира»[229]. Британские лейбористы объявили, что «русский опыт — это не та формула, согласно которой могут действовать другие люди»[230].

В ходе XX в. мировая социал-демократия перешла от марксизма к демократическому социализму, который противопоставлялся советской идеологии[231]. «Социал-демократизация» подразумевала отказ от «революции» в пользу «эволюции». После Второй мировой войны позиции социал-демократии в капстранах усилились[232]. «Консервативный социализм» стал идеологией основных партий в развитых странах Европы и Америки, а радикальные правые и левые превратились в относительно малые группы[233]. Так, в Италии ярко проявилась тенденция к объединению социалистов именно на социал-демократической платформе[234].

Реформистские организации (социал-демократические и социалистические партии, большинство профсоюзов) заняли доминирующие позиции в рабочем движении почти всех развитых капстран[235]. В ряде стран Западной Европы социал-демократы определенный период времени находились у власти: в Австрии — с 1970 по 1983 г., в Италии социал-демократ Дж. Сарагат был президентом с 1964 по 1971 г., в ФРГ лидер СДПГ В. Брандт занимал пост канцлера в 1969 – 1974 гг., в Великобритании лидер лейбористов Г. Вильсон был премьер-министром в 1964 – 1970 и 1974 – 1976 гг. В США магистральной линией развития либерализма стала социал-демократизация, которая была отмечена уже в 1930-х гг. и достигла высшей точки на рубеже 1960-х – 1970-х гг.[236] Наиболее мощно свою деятельность социал-демократы осуществили в странах Северной Европы, о чем будет рассказано в следующем параграфе книги.

Когда с началом холодной войны произошло резкое ухудшение отношений между коммунистами и социал-демократами, в целях укрепления межпартийных связей и создания действенного противовеса объединению коммунистов в рамках созданного в 1947 г. под руководством СССР Информационного бюро коммунистических и рабочих партий (Коминформа), в том же году был создан Комитет международных социал-демократических конференций (КОМИСКО). На его основе в 1951 г. во Франкфурте-на-Майне был образован Социалистический интернационал, объединивший 34 партии с 10 млн членов[237].

Идеологию социал-демократов можно обозначить как «социализм, но без революции»[238]. Итальянская соцпартия (из состава которой в 1921 г. выделилась ИКП) в начале 1960-х гг. выдвинула тезис об опасности вмешательства в механизм капиталистического равновесия[239]. На XXXVI съезде ИСП (ноябрь 1965 г.) ее лидер П. Ненни выступил с речью, в которой содержалась «ревизия некоторых концепций традиционного социализма». Он отметил, что современное государство более не является исключительным органом преобладающих интересов «буржуазии» и отражает «равновесие… социальных и политических сил». Поэтому он считал преодолимой «катастрофическую концепцию неизбежного вооруженного столкновения, разрушения государственной машины и [установления] диктатуры пролетариата»[240]. Итальянская соцпартия считала, что в стране решена «первая историческая задача» — освобождение трудящихся от нищеты и политической приниженности. Новая социальная доктрина ИСП состояла в «активной интеграции» рабочего класса в капиталистическую систему. Социалисты были уверены, что рабочий в развитом индустриальном обществе преодолевает сознание «эксплуатируемого» и способен провлять «активное поведение» в двух формах — участие в принятии решений и протест. Этот протест рабочих должен ограничиваться требованиями, которые возникают «на почве [капиталистической] системы и не оспаривают ее»[241].

Американские левые являлись активными участниками исторического процесса в США на протяжении всего XX в. Деятельность правительств Дж. Кеннеди (1961 – 1963) и Л. Джонсона (1963 – 1969) шла в русле социал-демократизации американского либерализма[242].

Интересной идеологической новацией была социал-демократическая «теория формируемого (или сформированного) общества», разработанная лидером ХДС Л. Эрхардом в период его пребывания на посту канцлера ФРГ в 1963 – 1966 гг.[243] Эта теория исходила из того, что «сформированное общество не состоит больше из классов и групп, желающих добиться взаимоисключающих целей, а корпоративно по своей сути, что означает, что оно базируется на взаимодействии всех групп и интересов»[244]. Характерным моментом является некоторая корреляция концепций «сформированного общества» в ФРГ и «развитого социалистического общества» в ГДР (и других соцстранах) — возможно, здесь было некое взаимное влияние, обусловленное объективными процессами социально-экономического развития в те годы: ощущение достижения некой важной ступени развития, преодоления проблем, которые ранее в мире не решались веками.

Распространялись социал-демократические идеи и в странах третьего мира. Такому направлению развития способствовала помощь Северных стран, где правили социал-демократы (прежде всего Швеции), «развивающимся» странам. Министр иностранных дел Швеции Т. Нильссон в своем выступлении на заседании правления рабочей коммуны Стокгольма в августе 1965 г. заявил, что «социал-демократия должна в отношениях между богатыми и бедными странами утверждать те идеи о равенстве и солидарности, которые всегда характеризовали ее собственную борьбу в развитых странах. Поэтому социал-демократия хочет активно содействовать тому, чтобы освободить народы бедных стран от голода, болезней и невежества»[245]. Швеция и другие Северные страны выдвинули предложение о предоставлении помощи «развивающимся» государствам в размере 1% ВВП каждой развитой страны[246].

Кроме того, социал-демократы вовлекали в свою деятельность политические силы из стран Азии и Африки, в том числе приглашая их участвовать в Социалистическом Интернационале. К началу 1970-х гг. СДРПШ установила и расширила связи с Партией трудящихся Вьетнама, Национальным фронтом освобождения Южного Вьетнама, освободительными движениями Анголы, Гвинеи-Бисау, Камбоджи, Лаоса, Мозамбика, партией X. Боша в Доминиканской Республике. По данным посольства СССР в Швеции, всем этим организациям шведы оказывали «некоторую материальную помощь либо через государственные органы, либо через фонд международной солидарности СД[Р] ПШ, либо по обоим каналам»[247].

В Африке широко распространилась концепция своего, «африканского социализма», основой которого были объявлены «экономическое развитие и национальная власть»[248]. Ведущими идеологами этой концепции были президенты Танзании Дж. Ньерере (1962–1985) и Сенегала Л. Сенгор (1960–1980)[249]. Последний провозгласил, что «Африка в целом и Сенегал в частности должны найти свой собственный путь к социализму, как сделали скандинавы, израильтяне и югославы». При этом он отметил, что африканцы не позволят «соблазнить себя русской, китайской или скандинавской моделями», так как они «усвоили уроки из удач и ошибок разных “социалистических экспериментов”». Такой путь поддерживали европейские социал-демократы. Представитель Социал-демократической партии Дании Й. Шлейман на семинаре по африканскому социализму в Дакаре в декабре 1962 г. заявил, что мир должен принять «идею, что Африка собирается быть социалистической… по своей воле и согласно своим лучшим доколониальным традициям… Африканцы не только хотят социализм, они хотят африканский социализм». Западные политологи отмечали, что «идея… африканского социализма — это горькая желчь для коммунистов, которых учили принимать их марксизм непосредственно, без льда или аспирина»[250], то есть что «африканский социализм» стал реальной альтернативой марксизму-ленинизму в третьем мире.

Важнейшим вызовом, который шел с Запада, стала теория «деидеологизации». В сентябре 1955 г. на состоявшейся в Милане конференции «Конгресса за свободу культуры» идеи «идеологического согласия» высказали Д. Белл, С.М. Липсет, С. Хук, А. Шлезингер[251]. Такие же идеи были затем сформулированы в книге С.М. Липсета «Политический человек», изданной в 1959 г., и в монографии Д. Белла «Конец идеологии: об исчерпании политических идей в пятидесятых годах», вышедшей в 1960 г. Кроме того, одну из версий тезиса о «конце идеологии» принял в публичном дискурсе президент США Дэк. Кеннеди. В мае 1962 г. провозгласил, что идеологическое разделение общества по основным вопросам преодолено[252].

Суть теории «деидеологизации» заключается в утверждении, что идеология как выражение интересов и устремлений противостоящих друг другу социально-классовых сил в постиндустриальном обществе утрачивает свое прежнее значение. На смену социальным конфликтам приходит согласие различных профессиональных групп относительно целей, общественного развития[253].

С.М. Липсет видел основание для вывода о «конце идеологии» в росте уровня жизни, формировании бесклассового общества на Западе, расширении среднего класса, работающих социальных лифтах, затухании революционности, прекращении классовой борьбы, политическом консенсусе («согласие по поводу фундаментальных вещей»), превращении революционных партий в умеренные, сближении позиций правых и левых партий[254]. Д. Белл считал, что все старые «идеологии выдохлись», «потеряли свою “правду” и силу, чтобы быть убедительными»[255].

Творцы этой теории утверждали, что на смену идеологиям пришел научно-рационалистический подход к решению конкретных общественных проблем[256], и научно развитое общество не может позволить себе находиться во власти идеологических иллюзий[257]. Концепция деидеологизации базировалась на противопоставлении науки и идеологии, тогда как в СССР, наоборот, делали упор на «научности» советской идеологии.

Действительно, снижению идеологизированности на Западе способствовало распространение НТР, причем в плане отказа не только от революционных идей, но, например, и от религиозных. Была создана даже «кибернетическая религия», согласно которой машины должны были полностью взять на себя управление миром[258]. Так, в Италии во многих сферах общества родилось «пантехническое видение мира». Вера в технику в значительной степени вытеснила старые представления и взгляды, в том числе и стереотипы традиционной теологии. Идеи технического прогресса в представлении многих становились «иррелигиозным» преодолением зла[259]. (Интересно, что молодежные волнения в капстранах в 1968 г. были в том числе ярким выражением бунта против технократии[260].)

Важно, что «конец идеологии» творцы этой теории провозглашали именно на Западе, а не во всем мире[261]. С.М. Липсет подчеркивал, что «идеология и энтузиазм, может быть, уже не нужны, чтобы поддерживать классовую борьбу в стабильных и богатых демократических государствах, но, без сомнения, необходимы в международном стремлении сформировать свободные политические и экономические институты в остальной части мира. Заканчивается лишь идеологическая классовая борьба на Западе»[262]. Поддержка «деидеологизации» общества отмечалась и среди европейских марксистов: так, Р. Гароди утверждал, что коммунистическая партия вообще не должна иметь своей «официальной философии»[263].

Еще одним важным вызовом для советской идеологии стала «теория конвергенции»[264], возникшая еще в 1940-х гг. Как пишет В.Н. Черковец, после войны социализм стал активным участником борьбы и серьезным соперником в соревновании за научно-технические достижения. В этих условиях интеллектуальная элита Запада, почувствовав угрозу успехов социализма, обратилась к спасительной, как им казалось, для капитализма идее его «конвергенции» с социализмом[265].

«Теория конвергенции» констатировала сближение двух общественных систем — капиталистической и социалистической, — которые, по мнению творцов этой теории, постепенно утрачивали свою противоположность и приобретали общие черты, делавшие их все более схожими, близкими друг к другу. Истоки «теории конвергенции» берут начало в социалистической мысли, реформизме и кейнсианстве[266]. Ее авторами и сторонниками были известный американский социолог П. Сорокин[267], американский экономист У. Бакингем, нидерландский экономист Я. Тинберген, французский социолог Р. Арон.

Американский экономист Дж. Гэлбрейт считал основными причинами тенденции к сближению обеих систем схожие системы администрирования и планирования. Он провозглашал, что «конвергенция — это более чем удачная вещь, которая устранит неизбежный конфликт, основанный на непримиримых различиях»[268] двух мировых систем. В итоге должен был произойти «не переход от капитализма к социализму в мировом масштабе» (как это ожидали коммунисты), или наоборот, а «сближение противоположных социальных систем с последующей полной унификацией»[269] и переходом реальной власти к «деидеологизированным» технократам[270].

Я. Тинберген нашел доказательства «конвергенции» в усилении торговли между капиталистическими и социалистическими странами[271]. Даже лидер испанских коммунистов С. Каррильо считал проявлением «конвергенции» экономические контракты СССР с капстранами, в том числе с итальянской фирмой «ФИАТ» по строительству Волжского автозавода[272]. Кроме того, западные политологи также видели практическую реализацию «конвергенции» в социально-экономической системе «развивающихся» стран. Они сделали вывод, что элементы, присущие советской модели, можно было найти в таких разных странах как Сенегал и Аргентина, Куба и Ирак, то есть «социалистических», и «капиталистических»[273].

«Конвергенция» имела связь с деидеологизацией. 3. Бжезинский видел проявление первой в постепенной деидеологизации общества и в капиталистическом, и в социалистическом «лагере» под воздействием развития индустрии и роста уровня жизни: «Индустриализация и урбанизация… дают рост общей культуре, присущей всем современным обществам… Индустриальная культура одинакова в Свердловске и Детройте. В итоге эта культура произведет одинаковые политические институты»; «Индустриальное общество обязательно плюралистично»; «Эра идеологии уже подошла к концу в Западной Европе, США и Японии. Она скоро придет к концу в Советском Союзе. За редким исключением, страны с изобилием также демократические». Кроме того, теория «конвергенции» делала упор на глобализацию, так как «современная технология и коммуникации делают невозможным для любой нации быть островом»[274]. Действительно, деидеологизация и глобализация нивелировали различия в обоих противоборствующих блоках.

Сторонники «теории конвергенции» считали, что СССР готов к сближению с капстранами еще и потому, что в Советском Союзе была воспринята концепция НТР, которая коррелировала с западными теориями «постиндустриального общества», «конвергенции» и «технологического детерминизма»[275]. Кроме того, в самом СССР оставались разного рода социально-экономические явления, перешедшие из капитализма (по советской терминологии — «родимые пятна» социалистического строя[276]), что также могло способствовать «конвергенции» двух систем. Характерно, что распространение «теории конвергенции» на Западе было также подстегнуто либерализацией советской политики в период правления Н.С. Хрущева. 3. Бжезинский отмечал, что «те, кто верит в конвергенцию», считают «либеральные тенденции» в СССР «только первыми шагами к более фундаментальным изменениям в советской политической и социальной системах»[277].

На практике воплощение этой теории проявилось в создании странах Запада разного рода комиссий, которые пытались доказать «срастание капитализма с социализмом»[278]. 3. Бжезинский разработал концепцию переброски капстранами «мостов в Восточную Европу» с целью наладить со странами «соцлагеря» отношения и тем самым «оторвать» их от СССР[279]. Важнейшие элементы такой «переброски» включали расширение внешней торговли, создание совместных предприятий, предоставление займов[280].

Важным аспектом противостояния «мировому коммунизму» были социально-экономические модели, реализованные в странах Запада. Чтобы избежать революции, «капитаны капиталистического мира» пошли на радикальное улучшение социально-экономических аспектов капиталистической системы[281]. Сначала, после Первой мировой войны, Европа стремилась точно воспроизвести либеральный капитализм XIX в. Однако вместе с разрушительным кризисом 1930-х гг. исчезла вера в либеральную экономику, инструменты которой оказались не приспособленными к новым условиям. Кроме того, экономические успехи, достигнутые Советским Союзом, добившимся прогресса за счет пятилетнего планирования, и Германией, где государство активно вмешивалось в экономику, произвели впечатление на другие страны[282].

Под влиянием двух экономических «шоков» XX в. — советской альтернативы капитализму и Великой депрессии 1929–1933 гг. — британский экономист Дж.М. Кейнс разработал теорию, основанную на необходимости вмешательства государства в рыночную экономику (которая, как полагал Кейнс, не способна саморегулироваться) — однако не так, как это было сделано в Советском Союзе. Русская революция была воспринята Кейнсом как серьезное предупреждение, обострившее его внимание к широкому кругу социальных проблем, нерешенность которых угрожала существованию капитализма.

Кейнс посещал СССР в 1925, 1928 и 1936 гг. и в целом дал негативную оценку плодам революции — особенно советскому методу решения проблем, ввиду высокой стоимости достигаемого прогресса. В то же время он не отрицал позитивное значение советской системы — практику экономического планирования, наличие социальных гарантий гражданам, подчиненность инвестиций задаче обеспечения полной занятости и т. д.[283] Вводя в свою модель элемент государственного регулирования рыночной экономики, Дж.М. Кейнс сохранял и защищал все устои капиталистического хозяйствования[284].

Кейнсианство сыграло значимую роль в разработке американской экономической доктрины. Лидеры США, особенно начиная с Ф.Д. Рузвельта, восприняли вызов мирового социализма, направив развитие капитализма в новое русло, чтобы нейтрализовать его недостатки и противоречия[285]. В социально-экономической программе Рузвельта («Новый курс») были использованы отдельные аспекты теории Кейнса. В конце 1933 г. Кейнс обратился с открытым письмом к Рузвельту, указав на миссию Соединенных Штатов: «Вы можете стать доверенным лицом для тех в каждой стране, кто стремится исправить беды нашей ситуации с помощью разумного эксперимента внутри существующей системы. Если вы потерпите неудачу, попытке рациональных изменений во всем мире будет нанесен серьезный удар, который позволит ортодоксии и революции довести борьбу с ней до конца». Кейнс видел значение эксперимента Рузвельта в поиске пути к мирной, без социальных конфликтов трансформации общественной системы[286], то есть как альтернативу советскому опыту.

После Второй мировой войны теория Дж.М. Кейнса была внедрена в целом ряде стран Запада, что привело к существенному экономическому росту, который, как заявлял один из столпов неокейнсианства, американский экономист Е. Домар, превратился «в условие выживания» любой страны. Капиталистическую элиту — в частности, в США — беспокоило не только усилившееся экономическое соперничество между ведущими индустриальными странами, но и высокие темпы роста, которые демонстрировали в 1950-е гг. страны соцлагеря. Не случайно в 1953 г. по инициативе американского президента Д. Эйзенхауэра был создан Консультативный комитет по вопросам экономического роста и стабильности[287].

«Кейнсианская революция» сыграла решающую роль в развитии «смешанной экономики» — сочетания капиталистического способа производства и социально ориентированной системы перераспределения произведенного продукта[288]. В капстранах прошла волна национализаций (в частности, во Франции, Италии и Великобритании), в результате чего правительство утверждалось в качестве главного нанимателя рабочей силы, что позволяло ему контролировать все ключевые сектора экономики[289]. Так, во второй половине 1960-х гг. на долю национализированного сектора экономики Франции приходилось до 25% общего объема промышленного производства. Под контролем государства находилось свыше 700 предприятий, на которых создавалось до 15% национального дохода и было занято свыше миллиона рабочих и служащих[290]. В Израиле социалисты, возглавлявшие правительство в 1948–1977 гг., распространили госсобственность на самые различные сферы: воздушный и морской флот, железные дороги, авиастроение, коммунальные службы, химическую промышленность. Если учесть все формы бизнеса, не ставящие цели извлечения прибыли, то в Израиле была самая социализированная экономика в «некоммунистическом мире»[291]. Во многих капстранах устанавливалась экономическая демократия (участие работников в принятии решений по управлению предприятиями)[292].

Во всех индустриальных странах получило бурное развитие централизованное планирование. Начиная с 1920-х гг., между СССР и США шло соревнование в области планирования[293]. Первоначально идея планового регулирования возникла в рамках раннего американского институционализма в 1920-х гг., но была отвергнута как посягательство на свободу предпринимательства. Затем интерес к идее планирования возродился в 1930-х гг.[294] В Соединенных Штатах был создан Институт программно-целевого планирования. В результате в 1960-х гг. бюджет целевых программ, принимаемых в США, существенно превосходил бюджет народно-хозяйственных планов СССР[295]. Развивалось в США и внутрифирменное планирование, а в 1950-е и особенно в 1960-е гг. развернулась активная работа американских концернов по его совершенствованию в связи с быстрым развитием электронно-вычислительной техники[296]. После Второй мировой войны идея планирования экономики была поставлена во весь рост во Франции[297], где в январе 1946 г. был создан Генеральный комиссариат планирования. В этой стране планирование ставило определенные задачи перед промышленностью и сельским хозяйством, хотя и не носило обязательного для исполнителя характера[298].

«Смешанная экономика» в капстранах опиралась на консенсус, достигнутый между правительством, профсоюзами и руководителями предприятий. Последние не отклоняли с порога требования социального характера, исходившие от профсоюзов, которые, в свою очередь, принимали стратегию владельцев капитала в области инвестиций[299].

В 1960-е гг. в США одной из главных идейных опор либерализма продолжало оставаться кейнсианство. Дж. Кеннеди и занявший после его гибели президентское кресло Л. Джонсон прислушивались к советам как левых, так и умеренных кейнсианцев, пытаясь по возможности сочетать их рецепты[300]. Экономический аспект советско-американского соперничества на международной арене свидетельствовал об укреплявшемся превосходстве либерального капитализма над советской системой. 1960-е годы оказались самым удачным десятилетием в экономической истории США XX в. За десять лет реальный ВВП в США вырос на одну треть, его ежегодное увеличение превысило 4%. Еще более высокими — в 1,5 раза — были темпы роста капиталовложений в американскую промышленность, преимущественно в высокотехнологичные отрасли. В последующие годы экономическое превосходство США над СССР постоянно росло[301].

В качестве ответа на социальные проблемы в странах Запада была разработана концепция «государства всеобщего благосостояния» («социального государства») — формы общежития, при которой власти в рамках демократической системы гарантируют благосостояние всех, кто принадлежит к этому общежитию[302]. Теоретическая разработка проблем социального государства восходит к трудам немецких ученых второй половины XIX в. — Л. фон Штейна, Ф. Наумана, А. Вагнера[303].

Еще в 1883–1884 гг. в Германии были приняты законы о страховании от несчастных случаев и по болезни, в 1889 г. — закон о введении пенсий по старости и инвалидности. В Великобритании в бюджет 1909–1910 гг. была заложена система прогрессивного налогообложения. В декабре 1919 г. министр финансов Германии М. Эрцбергер заявил, что правительство средствами финансовой и налоговой политики будет стремиться к созданию «социального государства будущего». Великая депрессия дала в США и Скандинавских странах импульс для ускоренного развития событий в социальной сфере[304], вынудив правящие элиты перейти к ее более широкому и систематическому регулированию[305].

Кроме того, на социальную политику стран Запада повлияла Октябрьская революция, последовавшие за ней революционные бои во многих капстранах[306], и затем — создание и расширение социалистического блока государств. СССР и другие страны «соцлагеря» проповедовали идеальное государство с нулевой безработицей и обеспечением всех нуждающихся. Запад в ответ старался показать широким массам, что капитализм и различные меры социального обеспечения могут идти рука об руку. Стремление упредить соцстраны в социальной сфере было важным идеологическим мотивом стран Запада в защите против «советского блока» в холодной войне[307].

Элиты капстран пошли на уступки, чтобы избежать повторения советского опыта на Западе[308], включая революцию и ее последствия — приход к власти коммунистов, национализацию, конфискацию имущества «эксплуататоров» и пр. Член правления Компартии Швеции Р. Эман в беседе с советским дипломатом Е.А. Ворожейкиным в мае 1965 г. высказалась, что рабочий класс этой страны может использовать в своих интересах благоприятные условия социально-экономического развития Швеции «лишь потому, что в мире существуют силы социализма, и в первую очередь — Советский Союз»[309], которые держали «капиталистическим мир» «в тонусе».

Важную роль в реализации идей социального государства сыграли «Новый курс» президента США Ф. Рузвельта и план британского экономиста У. Бевериджа, выдвинутый в 1940-х гг.[310] Конец 1950-х и 1960-е гг. были «временем социального оптимизма», когда возникло ощущение возможности безграничного роста «общественного пирога». Шел быстрый рост социальных программ, создание более широких систем социальной защиты, бурное развитие науки, образования, здравоохранения. Реализовывалась идея об ответственности государства за обеспечение всем его жителям оптимального уровня жизни[311]. Пик реализации этой концепции пришелся на «золотую эру» начала 1960-х – середины 1970-х гг.[312], когда она была воплощена во многих странах Европы[313]. Идея социального государства была возведена в конституционный принцип Испании, Италии, Португалии, ФРГ, Франции, Швеции, Японии и других стран[314].

На практике концепция «государства благосостояния» была реализована, прежде всего, в том, что после Второй мировой войны все жители соответствующих стран получили право на социальное обеспечение. Обязанностью государства стала забота о поддержании занятости трудоспособного населения, образовании, жилье, здоровье и отдыхе граждан[315]. Постоянно возрастала доля социальных затрат в общем объеме государственных расходов: в 1960 г. в США она составляла 39%, в 1981 г. — 54%, в Японии — 50 и 63%, в Канаде — 47 и 53%, во Франции — 51 и 60%, в Италии — 56 и 62%, в Великобритании — 46 и 53%, соответственно (в среднем по странам — 48 и 58%). В ФРГ доля социальных затрат была высокой все эти годы (60%)[316]. Все больше пробивал себе дорогу принцип индексации социальных пособий и пенсий в соответствии с ростом стоимости жизни[317]. Таким образом, послевоенные десятилетия стали эпохой «параллельного» развития СССР и западных стран по пути все большего расширения социальных выплат[318].

Экономическими факторами, которые позволили капстранам реализовать на практике концепцию «государства благосостояния», были высокие темпы экономического роста с начала 1950-х гг. до середины 1970-х гг., ускорение научно-технического прогресса и значительное повышение производительности труда[319]. В 1960 г. в Западной Европе проживало 9% населения Земли, и при этом производилось 25% промышленной продукции и осуществлялось 40% объема мировой торговли[320].

В Великобритании во время Второй мировой войны консерваторы включили широкие функции государства в социальной сфере и принцип социальной справедливости в свою идеологическую платформу. В 1942 г. Комитет по социальному страхованию и союзническим услугам опубликовал «доклад Бевериджа», в котором продвигалась концепция государственного социального обеспечения, полной занятости, минимального дохода и создания национальной службы здравоохранения. В июне 1945 г. к власти в стране пришли лейбористы во главе с К. Эттли, которые осуществили национализацию многих сфер экономики и создали национальную службу здравоохранения[321]. Правительство Эттли осуществляло такие «социалистические» меры «сверху», чтобы сдерживать капитализм, но не предлагая и не принимая социализм в качестве нового образа жизни (как, например, в Швеции)[322]. Введенная после Второй мировой войны в Великобритании всеобъемлющая система гарантий, которая включала в себя пенсионное и социальное обеспечение, бесплатное здравоохранение, выплату пособий на детей и программы обеспечения занятости, определялась как социальная защита граждан «от колыбели до могилы»[323].

Во Франции политика властей в рамках концепции «нового социального контракта» базировалась на том, что «в рамках развитого общества каждый его член оговаривает для себя право и соглашается на право остальных получать выгоду от материальных улучшений, добытых в рамках коллектива». Таким образом, достигалось «справедливое распределение между всеми французами прибыли от роста национального дохода»[324]. С августа 1944 г. по январь 1946 г. правительство Ш. де Голля реализовало на практике значительную часть предложенной им программы — пожалуй, самые значительные реформы в новейшей истории страны. Этим был заложен фундамент послевоенной социальной модели Франции. Власти этой страны сумели избежать крайностей и нащупать особый, французский путь развития — между «коммунизмом, который все уничтожает», и «капитализмом, который угнетает»[325] (подобно концепции «Третьего пути», принятой в Северных странах, о чем будет рассказано далее в книге).

Одной из наиболее известных моделей «государства всеобщего благосостояния» является западногерманская[326]. Социальная природа государства зафиксирована в Конституции ФРГ 1949 г., а в 1976–2005 гг. вступил в силу двенадцатитомный Социальный кодекс этой страны[327]. Созданная в Западной Германии система страхования (пенсионного, медицинского и др.) и пособий (безработным, семьям с детьми, на обзаведение жильем и т. д.) была официально охарактеризована как «социальная сеть»[328], призванная страховать каждого члена общества от возможных рисков, как сетка, натянутая под канатом, страхует канатоходца от падения[329]. В 1969–1982 гг. в ФРГ правили социал-демократы в коалиции со свободными демократами. Они взяли курс на переход к «государству всеобщего благосостояния» по шведскому образцу, что предполагало постоянное увеличение отчислений в социальные фонды[330].

«Американская модель», в свою очередь, была альтернативой «европейской социальной модели». Она основана на двух аспектах. Во-первых, в Декларации о независимости США заложена идея о «стремлении к счастью» — в XX в. она трансформировалось в идею индивидуального, частного счастья. Во-вторых, в Конституции этой страны поставлена цель «достижения всеобщего благосостояния». Широко также известна концепция «американской мечты» — достижения в обществе более высокого положения безотносительно обстоятельств рождения и «начальных позиций» человека. В XIX в. в различных штатах формировалась система вмешательства в разные сферы жизни общества, в том числе в социальную и экономическую. В начале XX в. эти тенденции проявились и на федеральном уровне. В период правления Т. Рузвельта (1901–1909) и В. Вильсона (1913–1921) начала утверждаться либеральная общественная модель[331].

«Новый курс» президента Ф. Рузвельта был направлен на построение «государства благосостояния» с учетом опыта западноевропейских стран[332]. Даже марксисты признавали «прагматичную сущность Нового курса»[333]. Доминирование идей Рузвельта («право на труд», «право на достойную жизнь») усилилось в годы Второй мировой войны. Его послание к нации 1944 г. декларировало необходимость создания развитой системы социального страхования и обеспечения[334].

В США бытовало мнение, что «“радикализм” Нового курса есть не что иное, как претензия на социалистический путь развития в США», и многие американцы принимали Новый курс Ф. Рузвельта за «самый что ни есть настоящий социализм»[335]. Так, Г. Гувер (президент США в 1929–1933 гг.) полагал, что с Рузвельтом победило левое крыло Демократической партии, симпатизировавшее Советской России. Кроме того, он считал сельскохозяйственную политику «Нового курса» просто фашистской, так как она заключалась в принуждении фермеров к «добровольному» сокращению обрабатываемых площадей[336].

Однако правительство Ф. Рузвельта не привело США к тоталитарной системе. Барьером от этого стали не только демократические традиции и ценности Америки, но и ее экономическая мощь. США выбрали демократический и гуманный выход из кризиса, не пошли по пути национализации, милитаризации экономики и создания тоталитарного режима[337]. Рузвельт справился со своей миссией: в результате его реформаторского курса американское общество было спасено, выведено из исторического тупика. Реформы Рузвельта способствовали радикальному преобразованию капитализма на основе соединения его с процессом социализации[338].

Тем не менее после Второй мировой войны в США так и не сложились условия для построения социальной модели на принципах универсальности. В частности, проект создания национальной системы здравоохранения, начатый Ф. Рузвельтом и продолженный Г. Трумэном (президент США в 1945–1953 гг.), был провален, в том числе усилиями Республиканской партии и Американской ассоциации врачей, посчитавшими его чересчур «социалистическими». Это поражение серьезно повлияло на будущее развитие «американской модели»[339].

В связи с необходимостью разрешить глубокие социальные конфликты, сотрясавшие Америку в 1960-е гг., в период правления Дж. Кеннеди (1961–1963) и Л. Джонсона (1963–1969) были вновь активированы программы улучшения благосостояния. Однако их цель, заключавшаяся в признании социальных прав «составной частью гражданского статуса», не нашла большой поддержки. Тем не менее реформы администрации Джонсона оказали некоторое влияние на структуру американского «государства благосостояния». В основном изменения коснулись здравоохранения — медицинские услуги стали более доступны малообеспеченным слоям населения[340].

В целом к 1960-м гг. возросшее благосостояние в странах Запада распределялось более равномерно, и люди в социальном смысле становились более равными[341]. Население развитых стран убедилось, что условия жизни действительно радикально улучшились, особенно по сравнению с довоенным периодом. Британские консерваторы в 1959 г. победили под лозунгом «Никогда мы еще не жили так хорошо» — этот лозунг вполне соответствовал действительности, причем не только в Великобритании[342]. В странах Северной Европы еще в начале XX в. царила крайняя бедность[343], а в 1975 г. Швеция заняла четвертое место в списке богатейших стран мира[344]. Экономические и социальные успехи ФРГ, которые ассоциировались с именем Л. Эрхарда, поражали современников. Безработица практически исчезла, а индекс уровня жизни населения в первой половине 1960-х гг. вырос на 25% по сравнению с периодом начала реформ. Качественно улучшилось питание граждан. Все больше немецких семей получали в это время практически все доступные на тот период потребительские и социальные блага[345]. В Новой Зеландии одним из «славных достижений» страны считали «государство благосостояния», и было объявлено, что «неудача в развитии этого достижения будет означать неудачу всей нации»[346]. Рост уровня жизни в той или иной мере произошел в большинстве капстран.

Происходило «пожинание плодов капитализма», справедливое распределение которых, как представлялось, было верным путем к лучшему обществу без необходимости замены существующей системы производства на социалистическую[347]. Так, Р. Гароди разрабатывал «французскую модель социализма» с учетом того, что на Западе уже существуют технические и экономические условия для удовлетворения экономических потребностей любого человека[348].

Рост благосостояния народа в капстранах способствовал усилению легитимности власти[349], распространению «деидеологизации» и снижению массовой революционности[350] (хотя, разумеется, оставались радикально настроенные группы, что показали, например, известные события 1968 г.). Легальное формирование в Швеции своей системы «социализма», которая устроила основную массу населения, привело «к потере привлекательности социализма традиционного толка»[351], возникающего в результате революции и насильственной смены власти. В беседе с советским послом Н.Г. Егорычевым в июне 1970 г. председатель Социал-демократической партии Дании Е.О. Краг в ответ на замечание советского посла, что рабочие, став владельцами акций предприятий в рамках программы «инвестиционных фондов трудящихся», могут снизить активность борьбы за свои классовые права, согласился, что «не известно, с кем… рабочие будут проявлять солидарность — с товарищами по классу или с руководством предприятий»[352].

Рабочий класс считал «завоевания» государства «всеобщего благосостояния» своей заслугой и отнюдь не желал свержения этого государства[353]. Ректор Линцкого университета Р. Вольгенант отмечал, что рабочим в индустриально развитых стран Запада присуща убежденность, «что при революционном взрыве они рискуют потерять нечто большее, чем лишь оковы»[354]. Американский экономист Ч. Мэдисон назвал «государство всеобщего благосостояния» «сильнейшей преградой на пути коммунизма»[355]. (Еще в 1919 г. Г. Гувер в письме президенту США В. Вильсону заметил, что коммунистические идеи могут распространяться только в обществе с большим разрывом между средними и низшими классами, когда последние «невежественны и в нищете»[356]. Известны и слова Мао Цзэдуна: «Чем народ беднее, тем он революционнее»[357].)

В капстранах происходил процесс «деполитизации» населения (снижения его интереса к политике), который был практическим выражением «деидеологизации», о которой говорили западные ученые. По всей Европе социалистические и коммунистические партии жаловались на потерю членов, снижение посещаемости партийных собраний и чтения партийных газет[358]. Один из лидеров шведских коммунистов X. Нильссон в беседе с советскими дипломатами в 1965 г. отмечал, что «в Швеции с ее сравнительно высоким жизненным уровнем население все меньше интересуется политическими вопросами… Шведы предпочитают в свободное от работы время заниматься автомобилем, собственным загородным домом и т. п.»[359]. В начале 1970-х гг. итальянские социалисты сетовали на «кризис идеологии», выразившийся в снижении политической активности граждан, особенно молодежи[360]. Забастовки в капстранах приобрели в основном экономический, а не политический характер — направленность на улучшение условий коллективных договоров и т. п.[361]

Власть в США изначально имела высокую степень легитимности. Даже самые радикальные отряды рабочего движения в стране сохраняли верность национальным традициям: так, забастовщики 1918–1919 гг., поддерживая идею рабочих Советов, одновременно провозглашали верность демократическим принципам Декларации независимости и федеральной конституции[362].

Несмотря на важную роль левых в развитии американской политической системы, в США, по мнению многих ученых, случилась «неудача»[363] или даже «полная компрометация идей социализма», причем еще до Второй мировой войны[364]. Писатель Э. Синклер, разделявший социалистические убеждения и участвовавший в выборах губернатора Калифорнии в 1934 г., говорил: «Американский народ примет социализм (то есть социалистические реформы. — Ф.С.), но не примет сам этот термин… Избираясь как социалист, я получил 60 000 голосов, а под лозунгом “Покончим с бедностью в Калифорнии” — 879 000»[365]. На рубеже 1950-х и 1960-х гг. рост социальных программ в США американский журнал «Форчун» саркастически именовал «прокрадывающимся социализмом»[366], что должно было создать у американского читателя негативное отношение к этим программам.

Примером практического проявления непопулярности социалистической идеологии в американских массах был такой случай: несмотря на «социал-демократические» тенденции правления Л. Джонсона, его соратник, вице-президент США X. Хамфри отказался участвовать в совещании лидеров социал-демократических партий и профсоюзов западных стран в Харпсунде[367] в июле 1965 г., хотя за два года до этого он был среди участников аналогичной встречи (в качестве члена комиссии по иностранным делам Сената США). По мнению секретаря СДРПШ А. Тунборга, «Хамфри не захотел… компрометировать себя в глазах американцев участием во встрече социалистов Западной Европы»[368].

Дж. Г элбрейт писал, что неприятие социализма в США «главными политическими партиями не подлежит сомнению», и они взяли курс на «спасение страны от социализма». По его мнению, в США на социализм был наложен «строгий запрет»[369]. Признавали это и в СССР — Н.Н. Иноземцев и А.Г. Милейковский отмечали, что «в условиях исторически сложившейся двухпартийной системы США ни одна из буржуазных партий не признает слово “социализм” “респектабельным”»[370].

Неприятию социализма в США способствовало то, что эта страна в XX в. сумела занять в капиталистическом мире прочную лидирующую позицию. В 1960-е и 1970-е гг. непопулярность социалистических идей сопровождалась укреплявшимся экономическим превосходством американского либерального капитализма над советским «реальным социализмом»[371].

Таким образом, ко второй половине 1960-х гг. в «капиталистическом мире» актуализировались опасные для СССР идеологические изменения. Во-первых, снижение политизированности и потенциальной «революционности» населения, что уменьшило не только возможность осуществления социалистической революции, но и приход компартий к власти в капстранах мирным путем.

Во-вторых, политические лидеры многих капстран осуществили перехват у коммунистов «социалистической повестки» (зачастую под знаменами социал-демократии), вводя принципы смешанной экономики, осуществляя политику «социального компромисса» и воплотив на практике «государство всеобщего благосостояния». Эти меры были осуществлены в том числе как реакция на преобразования, осуществленные в СССР, с целью предоставить населению капстран социальные права и благоденствие без революций.

Социально-экономические модели, которые были разработаны и реализованы в капстранах, были вызовом для советской идеологии. Их реализация на практике демонстрировала достижения капитализма в пику советской модели, снижая значимость достижений последней и показывая народу, что «хорошо жить» можно и при капитализме. А.Е. Мушкин сделал вывод, что «с появлением в XX веке богатого и цивилизованного капитализма идеальный образ социализма [советского образца] значительно потускнел»[372]. Однако можно сказать, что капитализм стал таким благодаря в том числе воздействию Октябрьской революции, после которой опасение распространения коммунизма вынудило власти стран Запада пойти на серьезные уступки в социально-экономической сфере.

В-третьих, вызовом для советской системы стали новые идеологические веяния, появившиеся в капстранах и приобретшие популярность — в первую очередь, теории «деидеологизации» и «конвергенции». Хотя прямых требований о «деидеологизации» соцстран западные теоретики не выдвигали, этот процесс в самих капстранах сопрягался со снижением «революционности» их населения. Теория «конвергенции» категорически противоречила установкам советской идеологии и была неприемлемой для СССР из-за пропаганды сглаживания различий между капитализмом и социализмом, и тем самым «обнуления» значимости социалистической революции, преобразования общества и вообще всего, что достиг Советский Союз после 1917 г. Эти теории несли в себе практическую опасность еще и потому, что на них базировалась западная пропаганда, направленная на население СССР.

1.4. Скандинавская модель — «средний путь» между капитализмом и советским социализмом

В середине XIX в. Скандинавские страны и Финляндия являлись сельскохозяйственными сообществами на окраине индустриализирующейся Европы[373]. В начале XX в. в Северных странах продолжала царить крайняя бедность[374]. В 1865–1920 гг. 25% шведского населения эмигрировало в США. Безработица в Скандинавии была высокой вплоть до начала 1930-х гг.[375]

На фоне этих обстоятельств уже с конца XIX в. в Северных странах усиливалось внимание властей к проблеме улучшения положения народа, чем было положено начало формированию Скандинавской модели социального государства. Дания ввела пенсионное законодательство в 1891 г., Швеция — в 1913 г. К началу Первой мировой войны скандинавские страны имели систему страхования по болезни[376].

Подобный путь был характерен и для других стран Европы, однако отличием Северных стран была устойчивая социал-демократическая парадигма политики властей, которая обеспечивалась длительным пребыванием у власти соответствующих политических сил. СДРПШ была правящей в 1920, 1921–1923, 1924–1926, 1932–1976 гг.[377] Норвежская рабочая партия — в 1933–1965[378], 1971–1972, 1973–1981 гг.[379], Социал-демократическая партии Дании — в 1924–1926, 1929–1942, 1945, 1947–1950, 1953–1968, 1971–1973, 1975–1982 гг.[380] В Финляндии выборы 1966 г. положили начало периоду социал-демократического правления (в сотрудничестве с коммунистами и аграриями)[381].

Социал-демократическая модель исходит из признания того факта, что у рынка с его стихийными механизмами регулирования есть недостатки, которые можно компенсировать при помощи социальной инженерии, государственного регулирования и развития общественного сектора экономики[382]. Такая политика имеет целью выравнивание уровня жизни и формирование социальной защищенности всего населения[383].

«Витриной» реализации Скандинавской модели социального государства стала Швеция (хотя каждая из пяти Северных стран имеет свои собственные экономические и социальные особенности развития)[384]. Введение в этой стране в 1930-е гг. налога на богатство позволило инвестировать средства в создание новых рабочих мест. Была увеличена государственная пенсия, введено страхование на случай безработицы, многодетные семьи получили возможность займа средств для постройки дома. Помимо всего прочего, была организована служба охраны здоровья женщин и детей, помощи одиноким матерям. В 1938 г. было принято решение о государственной стоматологической помощи и обязательном двухнедельном отпуске. Несмотря на то, что реформы проводились в период мирового экономического кризиса, они позволили улучшить положение наиболее уязвимых социальных групп[385].

В 1946–1969 гг., в эпоху бессменного пребывания социал-демократа Т. Эрландера на посту премьер-министра, «шведская модель» была реализована в ее развернутом виде[386]. В 1970-е гг. они достигла своего расцвета[387]. Вступивший в силу в 1982 г. закон о социальных услугах охватил все сферы социальной деятельности государства[388].

Премьер-министр Швеции У. Пальме (занимал этот пост в 1969–1976 гг. и с 1982 г. вплоть до своей трагической гибели в 1986 г.) внес важный вклад в процветание и международную славу «шведского социализма». Пальме отмечал, что «идеология социал-демократии ясна: мы хотим улучшить повседневную жизнь. Единственный способ мы видим в строительстве общества, основанного на равенстве, безопасности и солидарности». Его программа состояла в том, что «силами, действующими на рынке, нужно управлять», и «всеобъемлющее планирование и прямое участие государства совершенно необходимы при решении проблем окружающей среды, охраны земель и вод, поддержания регионального баланса, полной занятости и трудового законодательства»[389].

Социал-демократы справедливо давали высокую оценку своим достижениям. Член правления СДРПШ А. Янссон в беседе с советскими дипломатами в ноябре 1965 г. заявил, что «шведская социал-демократия… прогрессивнее социал-демократических партий в большинстве стран Запада». Советский посол в Швеции В.Ф. Мальцев в августе 1967 г. сообщал в ЦК КПСС, что шведские социал-демократы гордятся, что они вместе с профсоюзами «демократическим путем добились больших изменений в обществе, которые… приносят большую пользу рабочим, служащим и крестьянам. Никакая политическая группировка в Швеции не защищает с большей энергией и успехом работу в направлении социального прогресса… чем социал-демократия»[390].

Реализации широких социальных программ способствовал экономический рост, наблюдавшийся в странах Скандинавии. Важную роль также сыграли аграрная и образовательная реформы, инфраструктурные инвестиции, технологические инновации, эмиграция как фактор ослабления давления на развивающиеся, индустриализирующиеся города Швеции и Норвегии, а также однородность и консенсус среди населения Северных стран[391]. Основные аспекты Скандинавской модели достаточно хорошо описаны в научных трудах, поэтому мы остановимся на ее сравнении с советской моделью.

Кардинальное отличие этих моделей базировалось на том, что скандинавские социал-демократы строили социализм не по К. Марксу, то есть не путем революции и классовой борьбы, как это произошло в России, а по А. Сен-Симону, эволюционным путем реформ и социального партнерства. Концепция «шведской модели» также созвучна концепции «этического социализма», разработанного Э. Бернштейном, П. Наторпом и Л. Нельсоном на основе учения И. Канта[392]. Таким образом, хотя обе модели базировались на социалистической основе, понимание «социализма» у них было разным.

Скандинавские социал-демократы отказались от идеи диктатуры пролетариата и масштабной национализации основных средств производства[393]. Как отмечал секретарь СДРПШ С. Андерссон, они считали «главным не форму собственности на средства производства, а экономическую эффективность, на основе которой можно повышать жизненный уровень народа»[394]. В советской же идеологии эта форма имела первостепенное значение (В.Л. Иноземцев сделал вывод о «категорическом неприятии советскими марксистами самой возможности отказа от доминирующей роли отношений собственности»[395]).

Несмотря на отказ от изменения существующей экономической системы, СДРПШ полагала, что в результате ее политики общество изменяется в социалистическом направлении[396]. Характерно, что в США в 1950-х и 1960-х гг. многие консервативно мыслящие американцы боялись, что реализация в стране мер, похожих на Скандинавскую модель, будет означать допуск социализма — или даже коммунизма — «через заднюю дверь»[397]. (В то же время радикально настроенные круги в США воспринимали Скандинавскую модель позитивно. В 1980-х гг., выступая с острой критикой рейганомики, они часто апеллировали к опыту Швеции. Шведская модель стала для американских радикалов образцом, по которому должно быть скроено и «государство благосостояния» в Соединенных Штатах[398].)

Основатель СДРПШ Я. Брантинг ввел в политический дискурс понятие «Дом для всех», на основе которого в 1928 г. лидер этой же партии П.А. Ханссон провозгласил Швецию «домом для народа»[399] — государством, в котором сограждане чувствуют себя членами одной семьи, где торжествуют принципы равенства, взаимовыручки, сотрудничества, безопасности для всех[400]. В этом можно усмотреть некоторое сходство с принятой в СССР концепцией «общенародного государства», а также с принципом «человек человеку — друг, товарищ и брат», введенным в «Моральный кодекс строителя коммунизма». Однако концепция «Дом для народа» была выдвинута в противовес идее классового общества, позволив заменить классовую борьбу сотрудничеством[401], в чем было отличие от советской идеологии, которая имела в своей основе как раз представление о необходимости классовой борьбы.

Разработанная во второй половине 1960-х гг. видным теоретиком СДРПШ Г. Адлер-Карлссоном теория «функционального социализма» рассматривала производственные отношения как реализацию права собственности[402]. В этой теории было сходство с принятой в СССР концепцией, провозглашавшей все, что имеется у государства, включая средства производства, общенародной (социалистической) собственностью. Однако, по большому счету, в Советском Союзе это осталось на уровне деклараций, в то время как в Северных странах на самом деле пытались приблизиться к решению проблемы «отчуждения трудящихся от средств производства».

В 1970-х гг. шведский экономист Р. Мейднер выдвинул концепцию «фондового социализма». На ее основе в 1983 г. в Швеции был принят закон о создании «инвестиционных фондов трудящихся», в которые в 1984–1990 гг. направлялась часть прибыли предприятий. На средства этих фондов выкупались акции частных компаний[403] для их фактической передачи в руки трудящихся. Аналогичную политику проводили датские социал-демократы. В июне 1970 г. председатель Социал-демократической партии Дании Е.О. Краг в беседе с советским послом Н.Г. Егорычевым отметил, что экономическая программа этой партии направлена на внедрение «участия рабочих и служащих в распределении прибылей на предприятиях»[404]. (В таком подходе можно увидеть отдаленное сходство с системой хозрасчета и материального стимулирования в СССР.)

Политической предпосылкой для внедрения Скандинавской модели был компромисс между ведущими политическими силами страны, достигнутый усилиями социал-демократии[405]. Как пишет Н.В. Колеченков, «Швеция, Норвегия и другие скандинавские страны расположены к социальному партнерству, компромиссу», их жители «умеют договариваться» и «согласовывать свои интересы»[406]. В свою очередь, в СССР вопрос о политическом компромиссе не стоял. В условиях однопартийной системы и отсутствия демократии в стране была создана лишь видимость общественно-политического консенсуса.

Скандинавские социал-демократы добились власти в условиях реальной политической борьбы, демократическим путем, в итоге чего «буржуазные» партии были не способны конкурировать с социал-демократией, и, чтобы прийти к власти, им приходилось образовывать сложные коалиции с другими партиями[407]. В СССР открытая политическая оппозиция была задавлена уже в 1920-х гг. административными и репрессивными методами.

В своей деятельности скандинавские социал-демократы опирались на профсоюзы, с помощью которых был достигнут консенсус в отношениях между собственниками предприятий и их работниками. Социал-демократы играли активную, если не определяющую роль в выстраивании механизмов социального партнерства[408], социального диалога. В Швеции эта практика распространилась раньше, чем в других странах региона и Европы в целом. Уже в 1906 г. произошло взаимное признание прав шведскими профсоюзами и объединением предпринимателей. Достигнутое в 1938 г. в г. Салыпебаден соглашение стало фактически заключением «мирного договора» между этим сторонами[409]. Рабочее движение получило большее влияние на результаты производства, а работодатели сохранили за собой право контролировать производственный процесс и направление инвестиций[410]. В первые послевоенные десятилетия была установлена централизованная система проведения коллективных переговоров, которая усилила позиции профсоюзов, позволяя им использовать силу государства для поддержки своих интересов и достижения социального баланса[411]. В СССР сложилась иная ситуация. Профсоюзы были частью государственного механизма, полностью контролировались властями, и занимались не каждодневной борьбой за права трудящихся, а в основном организацией досуга, отдыха и пр. Проблема компромисса между работниками и частными собственниками предприятий вообще не стояла ввиду отсутствия в СССР таких «собственников»[412].

Стабильное функционирование политики благосостояния в Северных странах основывалось на «культуре солидарности», которая означала, что все граждане желают совместными усилиями, согласно своим возможностям, вкладывать средства в общество (например, платить налоги)[413]. Такой подход подразумевает высокий уровень «сознательности» населения[414]. В СССР тоже боролись за рост «сознательности», однако результат этой борьбы был невысоким.

Скандинавская модель основана на сильной социальной роли государства[415]. Деятельность Северных стран в этой сфере имела сходство с советской — в том числе, во введении пенсий по старости, контроля над использованием рабочей силы[416], равенстве в оплате труда[417], развитии систем здравоохранения[418] и образования[419], причем бюджетные расходы на социальную сферу расширялись «взрывным» образом — на 10–15% в год[420].

В Швеции до конца 1990-х гг. действовали две взаимосвязанные схемы пенсионного обслуживания. Первая, вступившая в силу еще в 1913 г., гарантировала каждому жителю т. н. базовую (народную или основную) пенсию. С 1960-х гг. были введены «дополнительные пенсии»[421]. В СССР практиковались разного рода надбавки к пенсии за «непрерывный стаж», заслуги и пр.

В 1970-х гг. в Швеции все индивидуальные взносы на социальное страхование, которые уплачивались трудящимися, были заменены на поступления от предпринимателей (кроме взносов на страхование по безработице, которые также дополнялись отчислениями от предпринимателей)[422]. В СССР вопрос о взносах от предпринимателей не стоял в принципе, и от трудящихся — тоже, так как налоги «автоматически» взимались государством до выплаты заработной платы на руки. Финансирование социальной сферы, за редкими исключениями, шло за счет государства.

В рамках Скандинавской модели был принят принцип не «индивидуальной погони за повышением уровня жизни», а повышения «общего уровня жизни»[423] всех жителей страны, что имело сходство с советской политикой. Концепция «государства благосостояния» предполагала достижение экономического равенства граждан путем уравнительного распределения дохода между разными слоями и группами общества[424]. В Швеции пик равенства доходов пришелся на конец 1970-х гг.[425] «Уравниловка» была характерна и для советской системы, однако с ней стали активно бороться с началом «Косыгинской реформы». Тем не менее ликвидировать «уравниловку» так и не получилось, о чем будет подробнее сказано далее в книге.

Северные страны ввели у себя систему «смешанной экономики»[426]. Министр финансов Швеции Э. Вигфорсс (занимал эту должность в 1936–1949 гг.) фактически был первым в мире кейнсианцем. Шведские социал-демократы не только осуществили эту модель практически, но и обосновали теоретически, впервые в мире показав, каким образом рыночную экономику, основанную на частных интересах, можно поставить на службу интересам всего общества[427]. В СССР была своя экономическая идеология, основанная на канонах марксизма-ленинизма. Тем не менее некоторая связь присутствовала, так как Дж. М. Кейнс разработал свою теорию с учетом опыта советской системы.

Экономическая политика Швеции имела сходство с советской в централизации экономики, включавшей широкое использование методов государственного регулирования, рост доли государственного сектора, увеличение доли государственных расходов в совокупном общественном продукте[428].

В 1940-х гг. Э. Вигфорсс провел налоговую реформу, которая имела целью финансирование новой, более широкой системы социального обеспечения. В Швеции были введены высокие налоги на богатых (до 50%) и вообще высокое налогообложение личных доходов[429]. В этом было отличие от советской системы, так как в СССР официально не было ни «бедных», ни «богатых». Тем не менее со скандинавской стороны звучали интересные мнения о налогах в Советском Союзе. Так, в 1963 г. во время визита в СССР глава делегации Норвежского кооперативного союза Сойланд отметил, что высокие цены в Советском Союзе «являются косвенным налогом и необходимы для оплаты большого строительства и расходов на вооружение»[430] (очевидно, он имел в виду цены на «товары длительного пользования»).

Некоторое сходство с советской системой заключалось в интересе Северных стран к макроэкономическому планированию. В 1948 г. в Швеции был создан Комитет по подготовке долгосрочных рекомендаций, который разработал планы-рекомендации на три пятилетних периода с 1950 по 1965 г. В 1962 г. был создан Совет экономического планирования, задачей которого было постоянное корректирование разработанных рекомендаций и планов[431]. Однако в итоге реальное долгосрочное экономическое планирование реализовано не было[432].

В Норвегии после Второй мировой войны была осуществлена целая «волна национализации» (в том числе путем передачи государству бывших германских активов). Однако в Швеции социал-демократы от широкой национализации отказались[433]. Секретари СДРПШ С. Андерссон и А. Тунборг во время их пребывания в СССР осенью 1965 г. сообщили представителям советских властей, что их партия «выступает против национализации тех предприятий и отраслей экономики, которые… работают эффективно и обеспечивают высокий уровень зарплаты для занятых на них рабочих»[434].

Такой подход был достаточно рациональным. Национализация в Швеции могла быть проведена только с выкупом предприятий, что делало ее почти невозможной, так как, по словам Г. Адлер-Карлссона, «в государственной казне просто не хватит средств, чтобы выкупить крупнейшие частные предприятия с полным возмещением, как это предусмотрено законом». Кроме того, как объяснял секретарь СДРПШ А. Тунборг, «в случае национализации… началась бы утечка капитала, прежде всего иностранного, из Швеции, и были бы нарушены традиционные торговые связи»[435].

Тем не менее в 1960–1970-х гг. общественный (государственный) сектор экономики в Швеции был значительно расширен[436]. То же произошло и в Дании. Доля государственного сектора в ВВП этих стран достигла своего пика в начале 1980-х гг. (65%)[437], при этом в Швеции в государственном секторе была занята ⅓ самодеятельного населения. Благодаря развитию этого сектора экономики и стала возможной реализация принципа всеобщего благосостояния[438]. Однако если в Советской России национализация была осуществлена жестко — путем безвозмездного изъятия собственности, то в Северных странах она происходила в виде выкупа акционерных компаний и кредитных институтов у частных лиц.

СДПРШ сразу же после прихода к власти приняла ряд законов о страховании от безработицы[439]. Социал-демократическое правительство впервые приступило к осуществлению программ общественных работ на «кейнсианских» принципах. В 1935 г. был принят закон о доступе всех граждан к Агентству по трудоустройству[440]. В то же время в СССР проблема безработицы была решена в начале 1930-х гг., хотя иногда эта цель была достигнута сомнительным образом — за счет раздувания штатов, создания фактически ненужных рабочих мест, а также вынужденности трудоустройства под угрозой привлечения к ответственности за «тунеядство».

В итоге реализации социал-демократами своей социально-экономической политики Швеция в 1975 г. заняла четвертое место в списке богатейших стран мира[441]. Норвегия, Дания и Исландия также вошли в число наиболее развитых и благополучных государств. К середине 1980-х гг. было преодолено и длительное отставание Финляндии в уровне жизни от соседей по региону (в 1960-е гг. это привело, например, к эмиграции в Швецию 30 тыс. финнов)[442]. Северные страны вплоть до настоящего времени лидируют в мире по показателям, характеризующим не только параметры экономического развития, но и качество жизни: по индексу развития человеческого потенциала, состоянию экологии, обеспеченности жильем, доступности образования, медицинскому обслуживанию и пр.[443] Они создали себе «общество благосостояния» без революций, гражданских войн[444], экспроприаций и других экстремальных мер, которые были осуществлены в Советской России.

Ввиду своей «капиталистической» основы и одновременного сходства с некоторыми элементами советской системы, Скандинавская модель представляла собой «третий» или «средний путь» развития, занимавший промежуточную позицию между «капиталистическим» и советским[445], между свободным рынком и плановой экономикой[446]. Он исключал наиболее явные недостатки обеих систем, используя и умножая присущие им положительные возможности[447], сочетая в себе эффективность рыночной экономики, социальную защищенность граждан и демократические свободы[448].

Проявилось это и во внешней политике, где подход «третьего пути» особенно ярко доминировал в конце 1960-х гг.[449] в условиях усиления противостояния между советским и западным блоками на международной арене[450]. В то время, когда США вели войну во Вьетнаме, а СССР вместе с другими странами-членами ОВД подавил «Пражскую весну», схемы «третьего пути» многим в Европе казались единственно возможными и эффективными. Швеция и Финляндия придерживались политики нейтралитета (однако Дания и Норвегия вступили в НАТО). Скандинавские социал-демократы (следует особо сказать об У. Пальме) внесли большой вклад в политику разрядки международной напряженности. Принципы глобальной социалистической солидарности, выдвинутые ими, отчасти легли в основу всемирного «движения неприсоединения»[451].

Северные страны предлагали и другим странам мира принять «третий путь». Скандинавская модель в идейно-политическом плане была воспринята в Кении, Танзании и Замбии[452]. В такой политике видится сходство с советской, которая включала пропаганду марксистско-ленинской идеологии в «развивающихся» странах и поддержку просоветских режимов в «Третьем мире».

Контакты Северных стран с Советским Союзом на протяжении XX в. были не всегда простыми. Тем не менее советско-шведские отношения в середине 1950-х гг. приняли тенденцию к выравниванию[453]. Были организованы взаимные визиты руководства стран[454]. Так, в 1956 г. состоялся визит премьер-министра Швеции Т. Эрландера в СССР, а в 1964 г. — визит Н.С. Хрущева в Швецию, незадолго до потери им власти, — хотя и в непростой обстановке. Были установлены «особые» отношения между СССР и Финляндией. Взаимодействие с Данией и Норвегией, которые входили в НАТО, было более сложным.

Северные страны проявляли интерес к экономическим контактам с Советским Союзом. В середине 1950-х гг. началось активное развитие научно-технических связей между СССР и Швецией. Тогда же представители Дании заявили, что у них «имеется большая заинтересованность в расширении датско-советских торговых связей». В декабре 1966 г. советские дипломаты сообщали в Москву, что шведские «молодежные и фермерские союзы проявляют большой интерес к нашей стране… Наибольший интерес для шведов представляет новый порядок планирования и экономического стимулирования сельскохозяйственного производства». Тогда же советский посол Н.Д. Белохвостиков в беседе с министром социального обеспечения Швеции С. Асплингом выяснил, что последний во время своего визита в СССР желал ознакомиться с вопросами здравоохранения, возвращения инвалидов к трудовой деятельности, ухода за престарелыми людьми, работы психиатрических больниц, социального страхования, пенсий, страхования по болезни[455].

Советский опыт интересовал и одного из ведущих идеологов СДРПШ Г. Адлер-Карлссона, в том числе методы управления экономикой, планирования и экономическая реформа, начатая в СССР в 1965 г. Адлер-Карлссон просил советских дипломатов организовать ему поездку в среднеазиатские республики, которые, по его словам, с точки зрения быстрого регионального экономического развития представляли «своего рода феноменальное явление». В 1971 г. советское посольство в Швеции сообщало министру иностранных дел А.А. Громыко, что для шведов представляли «интерес вопросы, связанные с решением социально-экономических проблем в Советском Союзе: повышение жизненного уровня населения, рост заработной платы, пенсионное обеспечение, решение жилищного вопроса, медицинская помощь, образование, сокращение рабочего дня, права трудящихся на предприятиях»[456]. Действительно, у СССР были большие достижения в этих сферах.

В 1960-х гг. несколько улучшились отношения между правящими партиями — КПСС и СДРПШ, хотя последняя настаивала на приемлемости только неофициальных контактов. В октябре 1965 г. советское посольство сообщало в Москву, что руководство этой партии «сдерживает… опасения, что такие связи ослабят позиции социал-демократов в их борьбе с компартией Швеции. Немаловажную роль играет и то обстоятельство, что СДПШ и шведские профсоюзы участвуют соответственно в Социалистическом интернационале и Международной конфедерации свободных профсоюзов, в которых антикоммунизм пустил глубокие корни». Однако в 1967 г. А. Тунборг отметил, что «хотя принятое в свое время решение Социалистического интернационала об отказе социал-демократических партий от сотрудничества с компартиями остается в силе, тем не менее оно по существу утратило свою актуальность… Исходя из этого, СД[Р] ПШ развивает неофициальные контакты с КПСС и готова развивать их с компартиями других социалистических стран». В 1971 г. представители СДРПШ выезжали на Кубу для встреч с лидерами Компартии Кубы. Секретарь СДРПШ по международным вопросам Б. Карлссон посетил Польшу по приглашению ЦК ПОРП. В Швеции побывали делегации из Румынии и СССР[457].

Представители шведской социал-демократии говорили о своей положительной оценке советской модели — однако с оговоркой: только применительно к условиям СССР и «развивающихся» стран. Шведские социал-демократы в беседах с советскими дипломатами на словах часто высоко оценивали опыт СССР в разных сферах, но поясняли, что условия их страны не дают им осуществить такие идеи. В 1965 г. секретарь СДРПШ С. Андерссон заявил советскому дипломату Е.А. Ворожейкину: «Если бы я родился в Советском Союзе… или в какой-либо другой стране с иными, чем в Швеции, историческими предпосылками и условиями развития, то почти несомненно был бы коммунистом». Г. Адлер-Карлссон считал, что «плановая экономика примерно в том виде, как в СССР», подходит для «развивающихся» стран[458], но, очевидно, не для Швеции и других стран Запада.

Шведские социал-демократы положительно восприняли начатую в СССР в 1965 г. экономическую реформу. По мнению одного из лидеров Компартии Швеции X. Нильссона, представители СДРПШ пытались «толковать стремление Советского Союза использовать прибыль, цену, новые формы стимулирования производства как возвращение к капиталистическим формам экономики». Нильссон подчеркнул, что «на шведов… большое впечатление произвела откровенность и прямота, с которыми А.Н. Косыгин и Л.И. Брежнев говорили о недостатках, имевших и имеющих место в советской экономике, в планировании и управлении ею». Шведы увидели в этом контраст с 1930-ми годами, когда в СССР «было принято отмечать только успехи… и не замечать или замалчивать естественные трудности или ошибки, которые неизбежно возникают в сложном процессе экономического развития»[459].

В октябре 1967 г. С. Андерссон сообщил советским дипломатам, что «шведские социал-демократы раньше неправильно оценивали Октябрьскую революцию и развитие в Советском Союзе. Это было следствием непонимания исторических условий СССР, а также того, что компартия Швеции раньше выступала за перенесение опыта развития СССР в Швецию без учета ее национальных особенностей. Теперь отношение социал-демократов к СССР изменилось в положительную сторону». Другой секретарь СДРПШ — А. Тунборг — отметил, что «улучшение отношения шведов к СССР очень заметно по выступлениям шведской печати, которая уже не позволяет себе того, что она писала, например, 10 лет назад. Шведы стали лучше знать и понимать СССР и его политику»[460].

Положительные слова в адрес Советского Союза исходили и от менее высокопоставленных жителей Швеции. Во время посещения Ленинграда в 1965 г. бывший заместитель мэра Гетеборга Эрикссон отметил, что «советское правительство сейчас делает очень много, чтобы удовлетворить простых людей хорошими жилищными условиями». Доцент Стокгольмского университета У. Краузе высказался: «В СССР действительно уделяется огромное внимание молодежи, которая стремится к получению образования. Об этом рассказывают все шведские студенты и преподаватели, побывавшие в СССР… Вы очень правильно делаете, что тратите большие средства на образование»[461]. (Конечно, неизвестно, насколько такие высказывания были искренними, или являлись лишь проявлением вежливости по отношению к принимающей стороне.)

Тем не менее руководство Швеции трезво оценивало социально-экономическое положение СССР. По мнению советского дипломата Е.П. Рымко, который долгое время работал в Швеции, во время визитов шведских представителей в СССР советские чиновники сообщали первым «об успехах советской экономики, отлаженном функционировании советской финансовой системы, при которой доходы обязательно превышали расходы, а об инфляции не могло быть и речи. Наши шведские партнеры вежливо кивали головами, но уезжали со своим собственным мнением — еще бы, правду не скроешь»[462]. В то же время среди «простых людей» в Швеции не всегда хватало знаний о СССР, существовали мифы. Так, в октябре 1965 г. член правления КПШ X. Нильссон сообщил советским дипломатам, «что к нему обратились коммунисты из местечка Бьюрокер с просьбой разъяснить, соответствует ли действительности сообщение шведского журнала “СИА” (“Рабочий лесной промышленности”) о наличии якобы большой безработицы в Советском Союзе»[463].

Следует отметить, что в Северных странах присутствовало опасливое отношение к крупным державам, включая СССР. В августе 1954 г. советский посланник в Дании И.Г. Сысоев сообщил министру иностранных дел В.М. Молотову, что датский «народ… боится того, что Германия снова может повторить прошлое и оккупировать Данию. Но среди датского народа распространена и боязнь Советского Союза». Шведские социал-демократы воспринимали роль «сверхдержав» в мире негативно: по их мнению, политика последних игнорировала интересы «малых стран», которые, в свою очередь, должны были дать «сверхдержавам» отпор. Еще в 1960 г. в Финляндии сложилось мнение о «сговоре» СССР и США из-за занятой ими критической позиции по отношению к Европейской ассоциации свободной торговли. В августе 1967 г. Объединение социал-демократической печати Швеции, подчеркивая «восхищение вкладом Советского Союза в области исследования космоса», выражало «опасения относительно того, сколько же денег может стоить соревнование между СССР и США, в то время как мир испытывает нужду, и какие политические и военные последствия может иметь завоевание космоса»[464].

В рассматриваемый период шведские социал-демократы резко критиковали и западный капитализм, и социализм советского образца. В августе 1965 г. лидеры социал-демократических партий и профсоюзов западных стран на совещании в Харпсунде осудили Соединенные Штаты «за то, что они тратят большие средства на поддержку реакционных режимов в афро-азиатских странах вместо того, чтобы расходовать эти средства на проведение социальных мероприятий и повышение уровня жизни в упомянутых государствах». Во второй половине 1960-х гг. шведы критиковали внутреннюю и внешнюю политику Советского Союза и других соцстран, выражали опасения относительно «экспорта коммунизма» в другие страны, а также поддержку «программы демократизации» в Чехословакии[465].

В мае 1974 г. У. Пальме заявил, что и капитализм, и социализм «возникли из мифов»: капитализм — из мифа о том, что рыночная экономика автоматически приводит к гармонии между экономическим ростом и народными нуждами, а коммунизм — из мифа об автоматическом достижении «счастливого коммунистического общества», если государство владеет средствами производства[466]. Проект программы СДРПШ, опубликованный в августе 1974 г., содержал критику «капиталистической системы и ее отрицательного влияния на развитие общества», а также негативной роли транснациональных корпораций[467].

С другой стороны, шведские, норвежские и датские социал-демократы были готовы использовать противостояние «сверхдержав» в своих интересах, развивая идею о «посредничестве» между ними, создании «скандинавского моста» между Советским Союзом и США. По словам С. Андерссона, в этом отношении скандинавские социал-демократы рассчитывали на активную роль вице-президента США X. Хамфри, «который по своим взглядам весьма близок к ним»[468].

Таким образом, «скандинавская модель», реализованная в Северных странах, представляла особо опасный идеологический вызов для советской системы, так как в рамках этой модели был успешно воплощен на практике «другой» социализм, альтернативный тому, который строили в рамках советской модели[469]. Несла в себе опасность и идеология «третьего пути», разработанная скандинавскими социал-демократами, так как она предлагала альтернативу для внешнеполитического курса любой страны, желавшей избежать изнуряющего примыкания к тому или иному противоборствующему на мировой арене блоку.