«Золотой век» социализма: Советский союз и мир. 1964-1982

2.1. «Навести порядок в странах демократии»

Сохранение и усиление влияния СССР в мире закономерно рассматривалось советским руководством как одна из важнейших сфер деятельности. В первую очередь это касалось «соцлагеря». Уже в 1940-е гг. он рассматривался как социально-экономическая целостность, спаянная теорией марксизма-ленинизма[470]. В период правления Н.С. Хрущева любые попытки поставить под сомнение (даже по тактическим причинам) ведущую роль КПСС в международном коммунистическом движении рассматривались в Москве не иначе как «подрыв основ» и воспринимались крайне болезненно[471]. В «брежневскую эпоху» вызовы из соцстран, как отмечал Г.А. Арбатов, были не менее важны — в том числе из-за сложившегося у лидеров страны представлений о том, что Советскому Союзу в «социалистическом содружестве» отведены особые права, «включая право командовать и уж как минимум учить, наставлять других, заставлять во всем следовать нашему примеру»[472]. Действительно, соцлагерь был «сферой влияния» СССР, в создание и развитие которой он вложил немало сил и средств.

Размолвка с Китаем — крупнейшей по населению и важной по влиянию социалистической страной — к середине 1960-х гг. была, очевидно, наиболее важным внешнеполитическим вызовом для СССР. Оценка отношений с КНР была дана в речи Л.И. Брежнева, произнесенной в Ленинграде в июле 1965 г. Советский лидер отметил, что «китайцы, прибегая к самым разнообразным… самым даже провокационным формам и методам действий, пытаются внести раскол в коммунистическое движение». Он сделал вывод, что «речь идет, очевидно, о желании завоевать какие-то гегемонические позиции в коммунистическом движении. Явно налицо выпирают националистические тенденции и шовинизм». Характерно, что Брежнев подчеркнул цивилизационное отличие, «отдаленность» Китая от европейских и других соцстран и компартий: «Тот метод полемики и те фразы, действия, которые допускают китайцы, трудно воспринимаются большинством партий мира. Метод мышления совершенно не понятен, я бы сказал, европейцу, а формы — совершенно недопустимые»[473]. Это было указанием, с одной стороны, на антимарксистскую «национализацию» КПК, с другой — на принадлежность КПСС, в отличие от Китайской компартии, к сфере «европейского менталитета», что подчеркивало тесную связь советской партии с европейскими соцстранами и компартиями капстран.

В середине 1960-х гг. власти СССР считали, что они справляются с вызовами из Китая, дают им адекватный ответ, который был весьма сдержанным, осторожным. Л.И. Брежнев отметил, что новое руководство Советского Союза решило не давать китайцам «повода к открытой полемике», «проявлять максимум терпения и выдержки, не отвечать на всякие наглые, вульгарные статьи, которыми сейчас китайцы оперируют». Изданное в 1965 г. закрытое письмо ЦК КПСС «О борьбе КПСС за единство социалистического содружества и международного коммунистического движения», по мнению ознакомившихся с ним партийцев, имело «умеренный тон», отражало «благоразумный и спокойный подход к решению всех вопросов»[474].

Практическая реализация ответа КПСС на «китайский вызов» была такой: «В теоретических журналах, в нашем органе — “Правде”… разоблачать китайцев и защищать марксистско-ленинские положения в том или ином вопросе». Л.И. Брежнев также обозначил и другие методы противостояния Китаю: двусторонние встречи КПСС с другими коммунистическими и рабочими партиями, региональные совещания компартий. Целью этих мероприятий была «изоляция компартии Китая от международного коммунистического движения, разоблачение китайцев» (по мнению Брежнева — то, «чего они больше всего боятся»).

С другой стороны, советский лидер почти оправдывался за такую осторожную политику: «Это не значит, что мы ослабели, это не значит, что нам нечего сказать или выявились какие-то позиции, по которым мы не правы. Все, что происходит сейчас, еще и еще лишний раз утверждает, что КПСС стоит на правильных марксистско-ленинских позициях»[475].

Следует отметить, что, действительно, в СССР далеко не все поддерживали осторожный ответ на вызов со стороны Китая. Так, в мае 1965 г. на партсобрании в Госкомитете химической промышленности при Госплане СССР сотрудник этой организации, полковник в отставке И.К. Артюхов выступил с критикой: «Мы занимаем извинительную, уговаривающую позицию по отношению к китайским руководителям и этим много не достигли. С каждым днем они все больше наглеют. Нужно проводить более решительную позицию по отношению к ним… Я целиком согласен с позицией ЦК КПСС, но мне хотелось бы, чтобы по отношению к китайским руководителям мы действовали тверже». (В отчете о собрании было указано, что «после высказывания т. Артюхова выступили 6 коммунистов, которые раскрыли ошибочность взглядов Артюхова и обосновали правильность позиции ЦК КПСС. Разногласия в коммунистическом движении можно быстрее преодолеть путем терпеливого разъяснения, глубокого убеждения».) В начале 1966 г. граждане страны выражали недоумение, «почему мы терпим оскорбления китайских руководителей, не отвечаем на них», «критикуем политику китайских руководителей лишь от случая к случаю» и «в основном это делаем в защитных целях, в порядке ответа на наиболее грубые их нападки на КПСС»[476].

Тем не менее Л.И. Брежнев полагал, что политика в отношении КНР дает положительные результаты — в том числе «все больше рассеивается иллюзий в отношении руководства Китайской компартии, все меньше партий сомневающихся», «наши близкие друзья: поляки, чехи, венгры, немцы, болгары — все они поддерживают такую тактику КПСС в отношении китайцев», «братские партии» «осуждают китайскую раскольническую деятельность». Он отмечал, что потерпели провал усилия Китая по укреплению своего авторитета в «неприсоединившихся странах». Аналогичным целям служили двусторонние встречи Французской и Итальянской компартий, совещание коммунистических партий европейских стран в Брюсселе, «где также приняли очень хорошую резолюцию» относительно курса КНР. Советский лидер напоминал, что практика «не обращать внимания на провокации» уже приносила свои плоды и ранее: «Мы [так] делаем длительное время с Албанией, и уже никто не обращает [на нее] внимания. Албания уже в расчет в международном коммунистическом движении почти не принимается»[477].

Л.И. Брежнев выражал уверенность, что ситуация во всей «мировой системе социализма» — стабильна. По его мнению, с большинством компартий у КПСС сложились «хорошие отношения», и положение должно было улучшиться в отношениях и с «фрондирующей» Румынией, которая сделала ряд шагов навстречу СССР, и с Китаем. Генсек надеялся, что удастся «оттянуть китайцев от их такого раскольнического курса и наладить хотя бы одну сторону дела — совместные действия против империализма. Идет такой процесс, а время покажет»[478].

Однако вскоре сила внешнеполитических вызовов была осознана в полной мере. На XXIII съезде КПСС (март – апрель 1966 г.) были отмечены разногласия в международном коммунистическом движении, «опасные отклонения» от марксистско-ленинской линии «влево» и «вправо». На пленуме ЦК партии в декабре 1966 г. подчеркивали опасность «антисоветского курса» Китая, в постановлении ЦК от 18 мая 1967 г. — проблемы «единства международного коммунистического и рабочего движения», сохранения «чистоты марксистско-ленинского учения». В постановлении от 14 августа 1967 г. содержалось указание на «острую идеологическую борьбу» в глобальном масштабе[479].

В 1968 г. советский идеолог Р.И. Косолапов констатировал наличие всемирного «фронта идеологической борьбы», в рамках которого «речь идет о современном, подлинно научном толковании принципов революционного учения, об определении судеб социализма и коммунизма». В 1969 г. на совещании у Л.И. Брежнева сотрудник Международного отдела ЦК КПСС В.В. Загладин отметил, что «соревнование разных идей… усиливается», и в основе этого соревнования — «четыре главных концепции: мировая социальная — наша ленинская, праворевизионистская, левая китайская и империалистическая»[480].

Оценивая ситуацию, которая сложилась в 1960-х гг., С.П. Трапезников на совещании в преддверии XXIV съезда КПСС в январе 1971 г. сделал вывод, что «поправение, которое идет в компартиях Запада, чревато тяжелейшими последствиями. Возник израильский вопрос. Кто выступил на второй день? Коммунистические партии. По ленинградскому процессу[481] — Итальянская и Французская компартии… Это серьезные ущербные дела для нашей работы». П.Н. Демичев на том же совещании отметил, что идеологические вызовы со стороны зарубежных компартий направлены на серьезное «расшатывание» позиций СССР, особенно указав на «нападки со стороны китайцев»[482].

Уже с начала правления Л.И. Брежнева советскому руководству поступали конкретные предложения о необходимости дать ответ на эти вызовы. В мае 1965 г. главный редактор журнала «Проблемы мира и социализма» Г.П. Францов в своем письме в ЦК КПСС предлагал, чтобы советские философы П.Н. Федосеев и Ф.В. Константинов написали «статью о двух-трех нерешенных вопросах марксистской философии, бросив, таким образом, вызов всем философам-марксистам и показав, как советские теоретики подходят к решению этих вопросов» (при этом предлагалось избегать «поучительного тона»). Францов также считал необходимым шире публиковать в журнале советские материалы, в том числе о «научных основах управления народным хозяйством в период строительства коммунизма», так как «долг КПСС, располагающей могучей системой научных институтов, помогать коммунистам капиталистических стран в выработке научно обоснованной политики». Инициативу Францова поддержали Отдел пропаганды и агитации и Международный отдел ЦК КПСС, предлагая «шире использовать» журнал «для пропаганды политики КПСС» и передачи «опыта исследования учеными-марксистами современного мирового исторического процесса». (Л.И. Брежнев, кроме того, поручил провести «кадровое укрепление» этого журнала[483].)

В мае 1966 г. писатель Л.Р. Шейнин в своем письме в ЦК КПСС предложил создать при ЦК «особый идеологический центр» с участием представителей соцстран, «который координировал бы идеологическую работу в странах народной демократии, особенно работу с творческой интеллигенцией». Он полагал, что эта инициатива будет поддержана из соцстран — в частности, восточногерманский писатель Э. Штритматтер говорил Шейнину, что «в области экономики у нас есть СЭВ, но в области идеологии нет координирующего центра, хотя жизнь настоятельно этого требует»[484]. (Такой центр создан не был — очевидно, потому, что эту сферу уже координировали соответствующие подразделения ЦК КПСС.)

В июле 1966 г. Л.И. Брежнев в проекте записки в Политбюро ЦК КПСС отметил, что если в Советском Союзе «начнется большой теоретический разговор… то нельзя не видеть его международной значимости»[485]. Это означало, что советские идеологические искания должны принимать во внимание и внешнеполитические вызовы.

Одним из направлений ответа на эти вызовы стала пропаганда советской концепции «развитого социализма», задачей которой было, как писал американский советолог Т. Томпсон, оформить «единство коммунизма под идеологической мантией Москвы»[486]. Идеологическая работа с соцстранами усилилась, в том числе проводились регулярные многосторонние совещания представителей СМИ. Только в 1970–1975 гг. было проведено более 50 таких совещаний[487].

В октябре 1970 г. редакция журнала «Проблемы мира и социализма» организовала в Праге круглый стол с участием ученых из соцстран, на котором состоялось обсуждение этапов развития социализма и характерных черт ее «зрелой» стадии. В своем выступлении на этом мероприятии Г.Х. Шахназаров отметил, что советские ученые «выделяют проблему развитого или зрелого социалистического общества и его критериев, поскольку они имеют больше практическое значение для многих социалистических стран». В дальнейшем были проведены симпозиумы «Основные критерии развитого социализма и критика ревизионистских теорий “моделей социализма”» (ноябрь 1971 г.) и «Соединение достижений научно-технической революции с преимуществами социализма» (июнь 1972 г.), на которых продвигалась советская позиция. Как и предполагалось, одним из важных игроков на этом поле стал журнал «Проблемы мира и социализма»[488].

В рамках этой деятельности было оказано противодействие «идеологическим исканиям» ГДР. В 1971 г. при поддержке СССР был отправлен в отставку первый секретарь ЦК СЕПГ В. Ульбрихт. По мнению ряда советологов, одной из причин, которые усилили желание Москвы поддержать замену Ульбрихта, была его попытка отнять идеологическое лидерство у СССР в сфере разработки и внедрения концепции «развитого социализма»[489], а также заявления об отличиях восточногерманской идеологии от советской[490]. Подверглась критике восточногерманская оценка социализма как якобы самостоятельной, особой общественно-экономической формации[491]. Происходило это в рамках диалога — ученых из ГДР привлекали в качестве соорганизаторов упомянутых выше круглых столов и симпозиумов.

Ответ на вызовы из соцстран включал пропаганду актуальности учения В.И. Ленина для всего мира (по аналогии с укреплением «ленинизма» как основы внутренней политики в СССР). На совещании в ЦК КПСС в декабре 1969 г. Л.И. Брежнев дал установку: «Надо отбить в международном плане попытку некоторых оппортунистов, вроде чехословацких, [которые утверждают,] что Ленин — это явление русское, а не международное и не мировое… Под знаменем Ленина живем и трудимся не только мы, но и все революционное движение, все национально-освобождение движение… Классовая борьба идет именно по ленинскому пути, по ленинской науке». В феврале 1970 г. Брежнев отметил, что «Ленин предвидел ход мирового революционного процесса», и «все наши достижения должны показать величие ленинского учения, чтобы это было ясно всему миру»[492]. В таких идеях жила надежда, что имя Ленина еще сохраняло «сакральность» в среде зарубежных коммунистов.

Важным аспектом ответа на вызовы была критика «ревизионистских» идей, получивших распространение в соцстранах.

В эту деятельность был вовлечен, в частности, Институт философии АН СССР, в отчетах которого с 1969 г. появилась тема «Проблемы марксистской философии за рубежом». Критика «ревизионизма» и «оппортунизма» в соцстранах шла так же с опорой на «ленинские идеи»[493].

Ответ на вызовы включал в себя объявление «несоветских» социально-экономических моделей, разработанных в соцстранах и компартиями капстран, «негодными». Как заявил Р.И. Косолапов, возможна «либо единственная научная модель социализма, представленная в трудах Маркса, Энгельса, Ленина, в документах международного коммунистического движения, либо множество “моделей”, предлагаемых оппортунистами»[494].

Идеологи еще раз подтвердили недопустимость антисоветских демаршей со стороны соцтран. До событий «Пражской весны» наибольшую тревогу у руководства СССР вызывала Румыния. В марте 1967 г. Л.И. Брежнев в своих рабочих записях отметил недопустимость повторения «румынского прецедента» (имелись в виду заявления Румынии о независимости ее политики от СССР и другие проявления «фронды»). Он считал, что «надо… навести порядок в странах демократии», однако при этом подчеркивал необходимость консультаций с ними по всем вопросам[495]. Таким образом, изначально Брежнев выступал не за «волюнтаризм», а за «демократичные» пути убеждения соцстран в правоте советской идеологии и внешнеполитической позиции.

Однако затем, когда началась «Пражская весна», «чехословацкий вызов» был признан настолько опасным, что власти СССР решили пойти на силовое решение вопроса, хотя и в рамках согласований с другими странами «соцлагеря», а также консультаций с самим чехословацким руководством (так, в конце июля 1968 г. в словацком городе Чиерне-над-Тисой была проведена трехдневная встреча Политбюро ЦК КПСС и Политбюро ЦК КПЧ). Как известно, в августе 1968 г. в Чехословакию были введены войска стран — участниц Варшавского договора во главе с СССР, и затем была произведена смена руководства страны, что повлекло ее отход от политики реформ. Л.И. Брежнев обозначил подавление «Пражской весны» как идеологическую, «политическую акцию» по «защите ленинизма»[496], в чем опять видна отсылка к авторитету В.И. Ленина.

Чехословацкие реформы были расценены в СССР и большинстве других стран «соцлагеря» как «мирный переход от социализма к неокапитализму». В «советском блоке» считали, что произошел не только «отход Компартии Чехословакии от принципов марксизма-ленинизма», но и превращение ее «в партию социал-демократического типа»[497]. В июле 1968 г. в адрес КПЧ было направлено письмо от имени компартий пяти соцстран, в котором провозглашался примат «социалистического интернационализма» над чехословацкими поисками национальных путей строительства социализма[498]. Идеи чехословацких реформистов продолжали жестко критиковать и после подавления «Пражской весны» — так, на заседании ученого совета Института философии в феврале 1970 г. М.С. Савин в качестве примера «ревизионистских и правооппортунистических взглядов» привел «идеи децентрализации или рыночного социализма» О. Шика (экономист, который был премьер-министром Чехословакии в период «Пражской весны», а затем эмигрировал на Запад). П.Н. Федосеев писал, что такие теории ведут «к подрыву планомерного развития социалистической экономики»[499].

Несмотря на потепление отношений с Югославией и появление благожелательных публикаций о ее «модели», «внутренние» негативные оценки последней в СССР остались неизменными. Так, в 1966 г. советский посол в Чехословакии С.В. Червоненко в докладе в Москву сделал акцент на том, что экономическая система этой страны развивается в «нормальном» ключе, «не допуская сползания на путь югославского самоуправления». В 1969 г. Л.И. Брежнев на совещании в ЦК КПСС заявил, что «югославская модель» — «это целая проблема», так как недопустимо, что «каждая партия выбирает себе форму», вводит «свободно-рыночные отношения», к тому же при этом не проводит «никакой коллективизации» и других «социалистических» мер. Он задал риторический вопрос: «Что это — социализм?»[500]

На заседании ученого совета Института философии АН СССР в феврале 1970 г. было заявлено, что «отрицание плановых начал… привело к большим затруднениям в экономике Югославии». В докладе Института экономики мировой социалистической системы (ИЭМСС), изданном в том же году, указывалось на «чрезмерно широкое допущение» в югославской экономике товарно-денежных отношений, а также на «отход от принципов социалистического строительства, применяющихся в других братских странах», причем «многие из этих форм и методов оказываются неэффективными и в условиях самой югославской действительности»[501].

Следует отметить, что советские ученые признавали некоторые достижения «югославской модели». Так, в исследовании «О югославской концепции самоуправления и ее осуществлении на практике», подготовленном ИЭМСС в 1970 г., было указано, что югославская «система… несомненно содержит элементы, способствующие активизации трудящихся, мобилизации их на выполнение задач социалистического строительства, демократизации общественных отношений». В связи с этим эксперты считали «полезным более глубокое изучение положительного опыта в этой области»[502].

Советские ученые предлагали противодействовать «югославской модели» не прямолинейно, а так, чтобы «не отвергать саму идею самоуправления как один из возможных путей привлечения масс к широкому участию в общественно-политической и экономической жизни социалистического общества. Вместо того, чтобы отрицать всякие положительные моменты в югославской системе самоуправления и провозглашать ее в целом противоречащей интересам социализма, как это иногда делается в нашей печати, следовало бы нашу критику сосредоточить на конкретных отрицательных последствиях излишней децентрализации управления и чрезмерного допущения товарно-денежных отношений».

По аналогии с воспринятой у Чехословакии и ГДР концепцией «развитого социализма», предлагалось «перехватить» югославские идеологические веяния, так как «нецелесообразно по принципиальным соображениям отдавать югославскому руководству на откуп идеи самоуправления, занимающие, как известно, определенное место в марксистско-ленинской теории и завоевывающие все большее признание как в странах мировой социалистической системы, так и за ее пределами»[503]. Ученые предлагали в советской пропаганде «проводить мысль о том, что идеи самоуправления не должны считаться югославской монополией», так как «проводимые в Советском Союзе и других социалистических странах глубокие преобразования в области управления народным хозяйством, в общественной и политической жизни сопровождаются более широким и активным привлечением трудящихся к участию в управлении хозяйственными, государственными и общественными делами», что является характеристикой «развитого социалистического общества»[504].

В итоге советские СМИ все равно продолжали критиковать югославскую экономическую модель, систему рабочего самоуправления и ослабление роли партии в государстве, избегая лишь обвинений в ревизионизме. Кроме того, критике подвергалась и «доктрина неприсоединения», которая не делала различия между социалистическими и империалистическими странами, противопоставляя лишь блоковую и внеблоковую политику[505].

Китай оставался непреходящей проблемой для СССР. Продолжалась идеологическая борьба с «маоистами», политику которых советские теоретики характеризовали как «искажение социалистической идеологии и… практики», реакционноутопическую модель «казарменного социализма». В сентябре 1967 г. Комитет по печати при Совете министров СССР по поручению ЦК КПСС разработал сводный план издания литературы, направленной на «разоблачение» курса Мао Цзэдуна (всего был предусмотрен выпуск 66 изданий на период до 1970 г. включительно)[506].

Советская критика идеологии КПК базировалась на утверждении, что идеи Мао «резко отличаются» от марксизма-ленинизма. Р.И. Косолапов писал, что духовные источники маоизма — совсем другие: традиционная идеология китайского феодального общества, утопический социализм, анархизм и пропагандистская интерпретация марксизма-ленинизма 1920–1930-х гг. (видно указание на то, что в СССР и других странах идеология ушла вперед. — Ф.С.). Косолапов назвал Мао «проповедником немарксистского социализма» и определил маоизм как «эклектическую совокупность немарксистских и антимарксистских взглядов», а его философию — как «сумму положений, лишь частично, терминологически и формально совпадающих с некоторыми положениями диалектического и исторического материализма». Отличительной особенностью маоизма также был назван «его откровенный национализм». Кроме того, в СССР обвиняли «группу Мао» в ведении «ожесточенной пропагандистской кампании против КПСС и других марксистско-ленинских партий»[507], что в общем соответствовало истине. Таким образом, в СССР продолжали делать акцент на узконациональный и «неевропейский» характер идеологии КПК.

Советские идеологи давали отпор использованию Китаем имени В.И. Ленина в обвинениях, направленных против СССР («ревизионизм», «отход от идей марксизма-ленинизма», «империализм» и т. д.). Так, в подготовленной сотрудниками НМЛ в мае 1969 г. справке было сказано, что китайские «ссылки… на произведения В.И. Ленина в подтверждение занятой ими позиции в вопросе о советско-китайской границе не состоятельны. В них отсутствует классовый, марксистский подход к анализу событий»[508]. Однако доказать «несостоятельность» таких ссылок было трудно, так как действительно Ленин в свое время выступал с «антиимпериалистических» позиций, жестко критикуя «колониальную» политику дореволюционной России, что теперь могло способствовать территориальным претензиям к СССР со стороны не только Китая, но и других стран.

Осуждение «вредных» для советской идеологии тенденций в мировом коммунистическом движении — в первую очередь, чехословацких реформ 1968 г. и политики КПК — было вынесено властями СССР на глобальный уровень. Созыв в Москве в 1969 г. Международного совещания коммунистических и рабочих партий имел целью в том числе дать ответ на эти вызовы. В своей речи на совещании Л.И. Брежнев провозгласил, что позиция руководства КПК — это «отход от марксизма-ленинизма, разрыв с интернационализмом» и «атака на принципы научного коммунизма», начатая еще в конце 1950-х гг. На совещании был поставлен вопрос и об осуждении «Пражской весны». Кроме того, преодолению «ревизионизма», допущенного в Чехословакии, был посвящен организованный в октябре 1970 г. в Праге под эгидой журнала «Проблемы мира и социализма» круглый стол «Историческое место социализма, этапы и критерии его развития» с участием ученых из ряда соцстран[509].

В январе 1971 г. Л.И. Брежнев поставил целью на грядущем XXIV съезде КПСС показать, что отклонения от советской линии «критикуются не только у нас, но и… в ряде братских партий». Он отметил, что «это удар и по китайцам. Мы должны… сказать, что какое-то из больших государств (то есть Китай. — Ф.С.) крикливо пытается нас оклеветать, обвиняя нас в том, что мы реставрировали капитализм в России, что мы — социал-империалистическое государство. Надо сказать о ложной пропаганде, о том, что наши противники не могут с нами сейчас равняться в темпах экономического роста, в духовной жизни нашего народа». Противодействие идеологии КПК велось и в рамках текущей коммуникации с зарубежными компартиями. Так, в июле 1974 г. советским дипломатам в Швеции была поставлена задача передавать руководству шведских коммунистов «доверительную информацию по китайской тематике» для «ознакомления… с политикой КПСС и оказания воздействия на формирование… политической линии» КПП![510].

В ответ на вызовы из компартий капстран была дана жесткая отповедь «ревизионистам». На совещании в феврале 1970 г. зав. Международным отделом ЦК КПСС Б.Н. Пономарев заявил, что «в западных странах, как никогда раньше, разгорается борьба за ленинизм», в связи с чем он призвал руководство СССР «сказать о важности социалистической системы для всего мира, необходимость ее защиты». Советские идеологи обвиняли и правых, и левых «ревизионистов» в том, что они «отрицают общие закономерности мирового революционного процесса, строительства социализма и коммунизма», а разработанные ими модели «ничего общего не имеют с научным социализмом». На круглом столе, организованном в Праге в октябре 1970 г., Г.Х. Шахназаров заявил, что западный тезис о множественности моделей социализма нацелен на то, «чтобы подорвать единство социалистических стран и, вместе с тем, поколебать марксизм-ленинизм как единую интернациональную теорию и идеологическую основу социализма». Для усиления борьбы с такими тенденциями он призвал к «принципиальной защите и дальнейшему творческому развитию марксистско-ленинского учения о социализме»[511].

С «фрондирующими» западными компартиями КПСС вел дискуссию в виде обмена письмами и публикациями в прессе. В апреле 1977 г. Политбюро направило письмо руководству Французской компартии в связи с его «необоснованными критическими выступлениями… по отношению к политике КПСС и Советского государства». С содержанием письма были ознакомлены руководители компартий ряда других капстран. В октябре 1980 г. было принято постановление Секретариата ЦК КПСС «о публикации статьи в связи с антисоветской акцией Итальянской соцпартии» (по проблеме Афганистана), что и было незамедлительно сделано в журнале «Новое время». По поводу событий в Польше в том же году Итальянская компартия и КПСС направили друг другу взаимные критические письма[512].

Следует отметить, что западные компартии сами опасались «экстремально» настроенных деятелей («ревизионистов», «оппортунистов» и пр.) в своих рядах. В 1969 г. из Компартии Австрии был исключен Э. Фишер, в 1970 г. из Французской компартии — Р. Гароди. Имя последнего получило в СССР особенно негативную окраску, наравне с самыми «опасными» советскими диссидентами. В 1971 г. в рамках подготовки к XXIV съезду КПСС Л.И. Брежнев отметил: «Если говорить о Солженицыне, Гароди на съезде, много им будет чести. Но надо… сказать, что, к сожалению, имеются отщепенцы, которые фактически ведут борьбу, пытаются все извратить». В советских публикациях Фишер и Гароди пренебрежительно упоминались как «различные элементы, исключенные из коммунистических партий»[513].

Однако в целом советский ответ на вызов со стороны компартий капстран был построен на компромиссе. Основы его были заложены еще на XX съезде КПСС, где было сформулировано положение о многообразии форм перехода различных стран к социализму[514] (но не самих моделей социализма). Теперь еще раз была подтверждена возможность «разного пути» (с условием невозможности его выхода за определенные идеологические рамки). В феврале 1971 г. во время совещания по вопросам подготовки отчетного доклада ЦК КПСС для XXIV съезда было предложено ввести в текст доклада «обобщающие формулировки в развитие известной ленинской мысли о том, что конкретных видов, путей к социализму будет неизмеримо много… Одним наша практика подходит больше, другим — меньше». Действительно, в своей речи на съезде Л.И. Брежнев отметил, что «не учитывая конкретно-исторической специфики каждой страны, невозможно строить социализм». Этот тезис повторялся и далее — в конце 1970-х гг. для будущего строительства социализма в странах Запада советские идеологи допускали «разнообразие путей и темпов прихода пролетариата к власти»[515].

Компромисс проявился и в стремлении не обострять отношения с западными компартиями. В январе 1971 г. на совещании в преддверии XXIV съезда КПСС Л.И. Брежнев отметил, что нет необходимости «прямо и непременно критиковать… французскую, особенно итальянскую коммунистическую партию, английскую». На заседании Политбюро ЦК КПСС в январе 1976 г. был принят призыв к западным компартиям о необходимости дать «совместный отпор политическим диверсиям империалистов», так как «убедительное опровержение клеветнических измышлений о жизни в СССР и других социалистических странах важны и для нас, и для вас»[516].

Советское руководство понимало, что компартии капстран — не совсем «пролетарские», так как на Западе — новые реалии (рост уровня жизни, расширение среднего класса, вследствие чего проблема пролетариата практически сошла на нет). В январе 1971 г. Л.И. Брежнев отметил, что некоторые западные компартии, «как говорил Ленин», — «мелкобуржуазные», что, по его мнению, подтвердило и Совещание 1969 г.[517]

КПСС пыталась «образумить» даже те партии, которые явно отходили от ориентации на СССР, и не разрывала отношений с ними. По воспоминаниям советского дипломата Е.П. Рымко, «в Москве… предпринимались отчаянные усилия, чтобы вернуть “заблудших” в прокрустово ложе сферы нашего влияния… Посол Белохвостиков[518] по поручению из Москвы часами убеждал руководителей шведских коммунистов в неправильности их подхода к ряду международных проблем, линии СССР на международной арене и в международном коммунистическом движении». После раскола шведской компартии в 1977 г. зам. заведующего Международным отделом ЦК КПСС В.С. Шапошников дал указание, что «КПСС будет поддерживать отношения с вновь образовавшейся Рабочей партией — коммунисты (РПК), поскольку в этой, хотя и небольшой партии, — друзья нашей страны. Вместе с тем будут продолжены контакты и с Левой партией — коммунисты, так как нет никакого повода для их прекращения». Действительно, в дальнейшем поддерживались связи с обеими партиями. Их руководителей приглашали на съезды КПСС, продолжался обмен делегациями. На беплатный отдых и лечение в СССР ездили как те, так и другие. И те и другие обращались с просьбами оплатить авиабилеты[519].

Советский Союз осуществлял поддержку западных компартий по отдельным вопросам. Так, в июне 1968 г., в соответствии со специальным обращением Французской компартии, центральные газеты СССР начали публикацию материалов, в которых в связи с молодежными волнениями, прокатившимися по Франции, была поддержана позиция ФКП и критиковалось правительство этой страны, а также левацкие направления в протестных движениях. В частности, «Правда» писала, что во время волнений ФКП «выступала как мощная партия прогресса, как выразительница надежд миллионов французов»[520].

Важным в советском ответе на внешнеполитические вызовы было направление «развивающихся» стран, особенно тех, которые встали на «социалистический путь». На совещании в феврале 1970 г. Л.И. Брежнев заявил, что «нельзя отбрасывать усилия таких стран как ОАР, Алжир, Сирия… Они сами декларировали намерение строить социализм и всерьез к этому относятся. Они связали себя этой декларацией, и мы должны им помогать». Год спустя Брежнев выразил мнение, что арабы должны увидеть «опасность сдачи позиций или перехода на путь империалистических позиций», так как для СССР «очень важно, чтобы ОАР не повернулась обратно, чтобы Сирия не повернулась, чтобы Судан не повернулся обратно»[521]. То же касалось и многих других стран третьего мира, выбравших просоветскую ориентацию. Действительно, трудно было переоценить важность этого фактора для поддержания и усиления авторитета СССР в мире.

В отношениях с «развивающимися» странами также шел поиск компромисса. Собственные концепции социализма, разрабатывавшиеся в странах Азии и Африки и основанные на «национальных идеях», были признаны советскими идеологами не опасными. Х.Н. Момджян в ноябре 1971 г. на симпозиуме, организованном АОН при ЦК КПСС и ИОН при ЦК СЕПГ, отметил, что к концепциям социализма должен быть «конкретный подход» («в какой стране и о каком социализме идет речь») и «максимальная осторожность в оценке этих явлений». Он подчеркнул, что «это отсталые страны, где нет коммунистических партий», и поэтому разработка ими собственных концепций социализма может выражать «прогрессивные надежды и чаяния для народов и классов их общества»[522] (несмотря на то, что многие из этих моделей были разработаны в том числе под влиянием социал-демократической идеологии).

В то же время открытая критика марксизма, которая исходила из «развивающихся» стран, в СССР, разумеется, была признана недопустимой. Так, президент Танзании Дж. Ньерере в интервью, опубликованном в январе 1972 г. в журнале «Jeune Afrique»[523], негативно отозвался о теории научного коммунизма (хотя и не отрицал «социалистическое учение» в целом). В СССР отмечали, что Ньерере «пользуется определенным авторитетом среди значительной части африканской интеллигенции», и что высказанное им «неправильное толкование вопросов марксизма и отношения марксизма к религии широко распространено почти во всей Африке». В феврале того же года директор НМЛ П.Н. Федосеев в своем письме в ЦК КПСС предложил в ответ на критику, высказанную Ньерере, заявить, что «марксизм-ленинизм есть наука творческая, непрерывно обогащаемая на основе обобщения новейшего опыта освободительного движения»[524], то есть опыта «развивающихся» стран.

Ответ на внешнеполитические вызовы был важен и для целей советской пропаганды, направленной на граждан СССР. В 1969 г. были даны указания «вести непримиримую борьбу против оппортунизма и ревизионизма», «вскрывать причины» их активизации, «специфику их проявления в современных условиях». В том числе, это нужно было делать в процессе преподавания «идеологических» дисциплин в учебных заведениях. Тогда же было дано указание «разъяснять положение, сложившееся в Китайской коммунистической партии и в КНР в результате антимарксистского, антисоциалистического курса китайского руководства», разоблачать «авантюристскую политику нынешних китайских руководителей». После Совещания коммунистических и рабочих партий, согласно постановлению пленума ЦК КПСС от 26 июня 1969 г., было решено развернуть в СССР пропаганду итогов этого мероприятия и принятых им документов через печать, радио, телевидение, лекции и другие формы пропаганды, в том числе «широко освещать… организационный и теоретический вклад КПСС в дело укрепления единства коммунистического движения, в разработку марксистско-ленинского понимания современного мирового революционного процесса и действующих в нем сил». Кроме того, было рекомендовано провести пленумы или собрания коммунистов с обсуждением итогов совещания[525].

Таким образом, советская идеология пыталась дать ответ на вызовы со стороны соцстран и компартий капстран. Включение в советскую идеологию концепции «развитого социализма», разработанной в европейских соцстранах, одновременно должно было решить две задачи — и сблизить их с СССР идеологически, и поставить формулирование, распространение и внедрение этой концепции в «соцлагере» под советский контроль.

Были отвергнуты реформистские («ревизионистские») веяния, наиболее острым проявлением чего стало силовое подавление «Пражской весны» в 1968 г. Политика Китая была объявлена «отходом от марксизма-ленинизма». На мировой арене в первую очередь в рамках «международного коммунистического движения», развернулось противостояние с этой страной и ее идеологией. Кроме того, был мягко дан отпор идеологическим исканиям ГДР.

Однако в отношении западных компартий СССР склонялся к идеологическому компромиссу — признавалась «множественность путей к социализму», и советское руководство в целом не стремилось обострять отношения с этими партиями. В отношении стран третьего мира также практиковался компромиссный подход — в частности, был признан «неопасным» африканский «национальный социализм».

2.2. «Имитация заботы о людях»: критика идеологии и политики «капиталистов»

Советское руководство тревожили идеологические вызовы, исходившие из «капиталистического мира». Было оглашено, что «империализм в борьбе против коммунизма использует во все возрастающих масштабах подвластные ему идеологические ресурсы, начиная от респектабельных профессоров философии, социологии, экономической науки, истории, психологии и т. д., вплоть до различных официальных и полуофициальных пропагандистских служб»[526].

Особенно неприятное ощущение у властей СССР вызывали перетягивание «буржуазией» «социалистической повестки» и «социал-демократизация» стран Запада. На совещании у Л.И. Брежнева в декабре 1969 г. В.В. Загладил отметил, что «сейчас все выступают от имени социализма… Берется то, что есть у буржуазной страны, и это приспосабливается к социалистической концепции», в том числе «все западные партии борются за участие трудящихся в управлении производством» (указание на концепцию «социального партнерства»). В «Материалах по вопросам идейно-воспитательной работы к XXIV съезду КПСС», говорилось, что в 1960-х гг. «идеологический противник с помощью различных псевдосоциалистических концепций “демократического”, “либерализованного” социализма пытался опорочить всемирно-исторический опыт СССР, подорвать доверие к испытанным принципам и формам организации социалистического общества»[527]. Советские руководители и идеологи, очевидно, не ожидали, что западный социализм «другого образца» станет успешным социально-экономическим конкурентом советской системы. Кроме того, «социал-демократизация» капстран несла опасность вовлечения их населения — особенно рабочего класса — в ряды немарксистских партий.

В западной модели «государства благосостояния» советские идеологи видели «реальную угрозу ликвидации демократических завоеваний рабочего класса» из-за сформировавшейся у него «иллюзии о возможности справедливого распределения в условиях капитализма». На Совещании коммунистических и рабочих партий в июне 1969 г. Л.И. Брежнев отметил, что капитализм изобрел «новые средства и методы борьбы, во многом, казалось бы, даже противоречащие привычным “классическим” чертам капиталистической системы», что капстраны «идут на частичное удовлетворение требований трудящихся… сеют иллюзии, будто рабочий класс может добиться осуществления своих чаяний на путях соглашений с предпринимателями, без революционного преобразования общества, в рамках капиталистического строя. Во многих капиталистических странах немало людей попадает в плен этих иллюзий». «Скандинавскую модель» считали «антидотом для нарастающих трудностей капитализма» и потери трудящимися интереса к классовой борьбе[528].

Закономерно, что западные идеи, которые противоречили интересам СССР и представляли угрозу для советской идеологии, были жестко отвергнуты. Разгромные сентенции в их адрес звучали в выступлениях советских лидеров, многочисленных научных и пропагандистских публикациях. В 1968 г. редакциям центральных СМИ были даны указания о тематике таких публикаций[529].

В противодействие западной идеологии были вовлечены многочисленные «идеологические» и научные учреждения СССР, в том числе Академия общественных наук, Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС и Институт философии АН СССР. Идеологическая борьба осуществлялась также в рамках международных мероприятий — например, в сентябре 1974 г. в Праге силами советского Института марксизма-ленинизма и аналогичного чехословацкого учреждения был проведен симпозиум на тему «“Демократический социализм” — идейно-политическое орудие современного реформизма и ревизионизма».

Одним из важнейших направлений борьбы было противодействие «социал-демократизации» стран Запада. Советские идеологи заявили, что «многие концепции социализма представляют собой лишь украшенные социалистической фразеологией буржуазные и мелкобуржуазные представления о будущем капиталистического строя». В 1971 г. в журнале «Проблемы мира и социализма» был создан отдел критики немарксистского социализма, а также развернута «критика идей и концепций, враждебных марксизму-ленинизму», включая «современный реформизм, правый оппортунизм, политический авантюризм и экстремизм»[530].

Советское руководство подчеркивало, что «настоящий», «реальный социализм» и «социалистическая демократия» построены именно в СССР под руководством Коммунистической партии[531], а не в тех странах, где правят социал-демократы. Л.И. Брежнев в 1969 г. заявил, что последние «до сегодняшнего дня нигде никакой революции не совершили», и в странах, где они оказались у власти, государство «не меняется». В 1972 г. в советской печати было объявлено, что «за четыре десятилетия социал-демократического правления Швеция не приблизилась и не могла приблизиться к социализму»[532]. В 1981 г. этот же тезис в одной из «идеологических» монографий повторил Г.Х. Шахназаров: «Приблизила ли политика социал-демократических правительств воплощение идеалов социализма? Пример 40-летнего управления страной шведских социал-демократов дает отрицательный ответ. Швеция остается страной с четко выраженной капиталистической структурой экономики»[533].

В СССР объявили, что социал-демократы вообще отошли от социалистической идеологии — в частности, британские лейбористы в своих программах все реже употребляли термины «социализм» и «рабочий класс»[534]. Все социал-демократические теории — и традиционные, и новые (например, «функциональный социализм») — были признаны «негодными». Хотя социал-демократы все еще признавались частью «международного рабочего движения», такая оценка нивелировалась указанием, что при их правлении в тех или иных странах реальная власть осталась в руках «капиталистов». Советская позиция была однозначной — только коммунисты являлись истинными «носителями идей социализма», и между ними и социал-демократами «существовали глубокие идеологические различия»[535] и противоречия[536].

Советские эксперты провозгласили идейную и практическую несостоятельность социал-демократии в «решении коренных проблем современности». Конечно, ввиду того, что социально-экономические достижения стран, где правили социал-демократы, были налицо, отрицать их было невозможно, однако в СССР не признавали в этих достижениях конкретно результат реализации социал-демократической идеологии[537].

Реагируя на перехват «социалистической повестки» на Западе, социал-демократов и другие западные политические силы советские идеологи обвинили в «плагиате» марксизма-ленинизма. П.Н. Федосеев, выступая в январе 1975 г. на совещании вице-президентов по общественным наукам академий наук соцстран, заявил, что в капстранах «пытаются приспособить» марксизм «к потребностям буржуазной идеологии и использовать в конечном счете в антикоммунистических целях», «все чаще заимствуют положения и категории марксистско-ленинской теории, механически включая их в свои экономические, социологические, исторические, этнографические концепции». Причиной перехвата «буржуазными реформистами» «социалистической повестки» объявили завоевание социализмом «все большей популярности среди трудящихся капиталистических и развивающихся стран», вследствие чего правящий класс «вынужден… в порядке маневрирования пользоваться словом “социализм”»[538].

Введенный в оборот в 1970-х гг. советскими идеологами новый термин «реальный социализм», очевидно, стал применяться именно как ответ на вызовы из капстран с целью показать, что только в Советском Союзе и других соцстранах социализм действительно «настоящий», а западные попытки перехватить «социалистическую повестку», осуществить «плагиат» социализма не имеют под собой оснований и обречены на провал. (Р.А. Медведев и Д.А. Ермаков писали, что различие между «реальным» и «развитым» социализмом «в те годы под силу было объяснить лишь самым изощренным схоластам»[539]. По нашему мнению, это различие и не требовалось объяснять, так как это одно и то же, только с разной сферой применения. «Реальный социализм» — это, если так можно выразиться, внешнеполитическая «аватара» «развитого социализма».)

Кроме того, социал-демократов обвиняли вовсе в отсутствии устойчивой идеологии и приверженности «так называемой “дагсполитик” (политике дня, повседневной политике)», менявшейся согласно текущим условиям, то есть в оппортунизме. В СССР сделали вывод, что шведские социал-демократы пришли к «теоретическому тупику», но даже осознав это, не смогли модернизировать свою идеологию. В советских документах содержались выводы о популизме правительств Северных стран и их приспособленчестве «к мировым тенденциям развития»[540], что также могло говорить о «провалах» социал-демократической идеологии.

Негативной была оценка концепции «третьего пути». На советско-чехословацком симпозиуме, проведенном в Праге в сентябре 1974 г., было заявлено, что «“третий путь” служит капитализму», и эта концепция «ни теоретически, ни практически не является социализмом», так как она основана на «классовом примиренчестве и сотрудничестве с буржуазией» и является «общей идейно-политической основой социал-демократизма и ревизионизма»[541].

В советских документах и пропаганде присутствовало умаление политических достижений социал-демократии, в том числе трактовка ее успеха на выборах как результата ошибок местных «буржуазных» и коммунистических партий. Деятельность профсоюзов, на которые опирались социал-демократы, хотя и признавалась полезной для трудящихся, оценивалась критически — как «реформизм» и «партнерство с капиталистами»[542].

Политическое протидействие социал-демократам осуществлялось на практике — так, в 1967 г. Л.И. Брежнев поставил задачу «внести… сомнения» в ряды Социал-демократической партии Германии, чтобы «дать почву [для] колебаний» ее рядовым членам из числа представителей рабочего класса. В марте 1971 г. он считал, что в ГДР не должны «строить иллюзий о соц[иал] — демократической политике» Западной Германии, так как председатель СДПГ В. Брандт (канцлер ФРГ в 1969–1974 гг.) — «демагог-антикоммунист»[543] (и это несмотря на достаточно теплые личные отношения между Брежневым и Брандтом, но, перефразируя слова британского премьер-министра Г. Пальмерстона, можно сказать, что «в политике нет друзей, а есть интересы»).

В Советском Союзе делали критические замечания с «идеологическим оттенком» о внешней политике шведских социал-демократов — в частности, что они «не признают реалий положения в мире», включая «борьбу между силами социализма и империализма, ставшую главной детерминантой всемирного исторического процесса». В 1974 г. посол СССР в Швеции М.Д. Яковлев сделал вывод, что внешнеполитическая линия этой страны «отличается известной противоречивостью и непоследовательностью», причиной чего он видел не только принадлежность последней к блоку капстран, но и «во многом совпадающие с ними идеологические позиции». Кроме того, была подвергнута критике «безосновательная “теория о сверхдержавах”»[544], выдвинутая скандинавскими социал-демократами.

Ответом на западные концепции «социального компромисса вместо социальной революции» и классового сотрудничества была жесткая критика. Они были объявлены «манипуляцией» трудящимися, «идейными и политическими уступками капитализма», имеющими целью лишь упрочение позиций правящего класса и сохранение статус-кво. Н.Н. Иноземцев и А.Г. Милейковский писали, что цель такого «социального маневрирования» — «заполнить вакуум, который может возникнуть в случае банкротства откровенно реакционных сил»[545], то есть незаметно подменить собой другие «буржуазные» идеологии в случае критического падения их влияния на западное общество.

Социально-политический компромисс, который был одной из основ деятельности социал-демократов Северных стран, рассматривался в СССР как «потворство» капиталистам и отказ от «классовой борьбы», недопустимый для «настоящих» социалистов. Практические шаги скандинавов в сфере установления «бесклассового мира» (в частности, продвижение участия рабочих в управлении предприятиями) были оценены как «почти незаметные»[546]. Советские идеологи провозглашали, что есть только «единственный путь построения бесклассового общества», который «указан классиками марксизма-ленинизма и подтвержден в ходе социалистического строительства в СССР и других странах социализма»[547].

Советские теоретики косвенно признавали достижения политики социального компромисса в странах Запада — в частности, «повышение… обеспеченности наемных работников по сравнению с довоенным уровнем». Однако эти признания нивелировались указанием на то, что одновременно «несоизмеримо… выросли доходы капиталистических монополий», усилилась «эксплуатация наемного персонала фабрик и заводов», расширяется «социально-культурное недопотребление трудящихся». Р.И. Косолапов указывал на «неудовлетворенность, нравственную опустошенность отдельных слоев трудящихся, прежде всего современной интеллигенции на Западе», «осознание поддельности и фальшивости всего привычного мира ценностей»[548]. Таким образом, даже повышение доходов, по мнению советских теоретиков, не играло большой роли на фоне морального упадка западного общества.

В СССР были отвергнуты разработанные на Западе теории «конвергенции» и «единого индустриального общества». Их объявили «формой приспособления буржуазной идеологии к существующим условиям», попыткой «дать перспективу капитализму, позаимствовав ее у социализма». Заявления «буржуазных» теоретиков о трансформации капитализма, сближении его с социализмом и «“общности” двух антагонистических систем» были объявлены «демагогическими»[549]. Советские идеологи доказывали, что социализм советского образца никогда не сольется с капитализмом, а, наоборот, ведет с ним борьбу не на жизнь, а на смерть.

Критика этих теорий была основана на непримиримости идеологий двух сложившихся в мире социальных систем[550]. Был сделан упор в том числе на марксистскую догму о категорической значимости «производственных отношений», то есть собственности на средства производства. Как отмечал Г.Х. Шахназаров, западные теоретики допустили принципиальную ошибку, оставив «в стороне коренное различие» этих отношений и сведя «основные критерии развитого социалистического и капиталистического общества к уровню достигнутого ими экономического и технического прогресса», который совсем не говорил о сближении двух систем. Кроме того, советский экономист Г.Ф. Руденко заявил об отсутствии сходства основ деятельности промышленных предприятий[551] в социалистических и капиталистических странах.

Таким образом, по мнению советских идеологов, у социализма и капитализма были кардинальные, неустранимые различия. Э.Я. Брегель объявил «синтез» двух систем «на капиталистической основе» попыткой «совместить несовместимое». Однако перспективу их «единения» на базе социализма считали более чем реальной: П.Н. Хмылев писал, что во всем мире «действует и усиливается» тенденция «к распространению коммунистической формации»[552] (разумеется, пока в виде ее первой фазы — социализма).

В 1969 г. АОН при ЦК КПСС поставила советским ученым задачу критиковать и практическое воплощение теорий «конвергенции» и «единого индустриального общества» — «тактику “наведения мостов”, обхода социализма “с флангов”, мягкую пропаганду и пр.», то есть «перетягивание» соцстран на Запад под маской «сближения». Особенно опасным в этом аспекте было признано использование социал-демократической идеологии «третьего пути» как средства «воздействия на внутреннюю и внешнюю политику социалистических стран». Как считал КГБ, сотрудничество, например, Швеции с соцстранами имело целью «переключить на себя часть… [их] торговли и кооперации, ослабить… ориентацию [соцстран] на СССР» и «взаимосвязи внутри социалистического содружества»[553].

В оценках советских экспертов звучало признание значимости (и, соответственно, опасности) теории «деидеологизации», которая, как писал Л.Н. Москвичев, «выдвинулась в ряд наиболее модных и распространенных на Западе доктрин». Была обозначена связь этой теории с другими отвергнутыми в СССР доктринами (в первую очередь, «единого индустриального общества» и «конвергенции»), и одновременно ее непосредственное воздействие на формирование «вредных» идей в «мировом коммунистическом движении» — «всевозможных рассуждений о “либеральном” социализме, “социализме с человеческим лицом”, о различных “моделях” социалистического общества»[554].

Теория «деидеологизации» была обвинена в направленности против советской идеологии — ее целью считали «антикоммунизм», препятствование распространению марксизма-ленинизма, его опорочивание, дискредитирование «в глазах трудящихся», и в итоге — вытеснение из общественной жизни. Э.А. Араб-Оглы отмечал, что творцы этой теории требуют «распространить принцип мирного сосуществования на область идеологии», то есть ликвидировать идеологическое противостояние в мировом масштабе, что для СССР было неприемлемо. На симпозиуме «“Демократический социализм” — идейно-политическое орудие современного реформизма и ревизионизма», проведенном в сентябре 1974 г. в Праге, советские и чехословацкие ученые заявили, что «свобода от идеологии» на самом деле является требованием «отказа от марксизма-ленинизма», на место которого приходит «некий аморфный конгломерат “этического идеализма”, агностицизма, рассуждений о необходимости нравственного совершенствования человека, внеклассовой свободы и т. д.»[555].

По мнению советских идеологов, теория «деидеологизации» имела «весьма изощренный характер» — они считали, что так как «само выражение “конец”, “закат” идеологии довольно расплывчато, эмпирически неопределенно… это дает возможность провозвестникам “деидеологизации” задним числом… исправлять некоторые свои прежние утверждения и маневрировать», тем самым обвинив авторов этой концепции в оппортунизме. Ее опору на реальные факты деполитизации населения капстран советские теоретики объявили «спекуляцией», а еще одну опору — процесс «прагматизации» политических партий на Западе — относящейся лишь к «немарксистским партиям»[556] (хотя это было далеко не так).

Само содержание теории «деидеологизации» было объявлено ложным, содержащим «извращенную интерпретацию мировой истории, и особенно ее последних десятилетий» (то есть именно периода существования СССР и «соцлагеря»). Л.Н. Москвичев писал, что достижение капстранами стадии «индустриального общества» не означает, что «наступил “конец идеологии”», так как наоборот, «значение идеологий в современном мире повышается», а «социальные идеи, как никогда прежде, становятся острым классовым оружием». Москвичев возмущался «нелепостью тезиса», «будто “конец идеологии” есть прежде всего конец марксистско-ленинской идеологии»[557] (однако творцы этой теории так и не говорили).

Причиной появления теории «деидеологизации» советские идеологи объявили «кризис буржуазной идеологии», который «представляет собой сложный, длительный процесс, отражающий… эволюцию кризиса, загнивания, отмирания капиталистической системы». Они считали, что эта теория стала попыткой «намеренно и систематически оградить обыденное буржуазное сознание от антикапиталистических настроений и любых идеологических влияний, ставящих под сомнение правомерность существующего строя»[558]. (Очевидно, здесь советские теоретики перенесли свои же подходы к идеологии и пропаганде на «западную почву».)

Ученые из СССР и других стран «соцлагеря» пытались идеологически разгромить технократические концепции, которые они считали «основой… антикоммунистических империалистических теорий: “теории конвергенции”, теории об “индустриальном обществе”, о “рыночном социализме”». На симпозиуме «Соединение достижений научно-технической революции с преимуществами социализма», проведенном в июне 1972 г. в Восточном Берлине, Г.Х. Шахназаров заявил о противоречии технократических концепций «истине» марксистско-ленинской идеологии, так как в них «затушевывается классовая природа власти, обосновывается “ненужность” социальной революции». Восточногерманский ученый Г. Шульц отметил, что технократические теории построены на «абсолютизации науки и техники при сознательном игнорировании роли собственности на средства производства», то есть одной из основ марксистско-ленинской идеологии.

«Технократия» противопоставлялась «демократии», образцом которой считались соцстраны. Советский экономист, сотрудник журнала «Проблемы мира и социализма» О.Р. Лацис подчеркивал, что, во-первых, «воспетая Гэлбрейтом власть технократов по сути своей глубоко антидемократична», и, во-вторых, в любом случае к технократам так и не перешла «реальная власть», которая осталась у «буржуазии».

Было осуждено «вредное» практическое воплощение технократических концепций. Главный редактор чехословацкого «Философского журнала»[559] Я. Нетопилик считал, что эти концепции вместе с «теорией индустриального общества» сыграли отрицательную роль в событиях в Чехословакии в 1960-х гг., вылившись в «теорию, которая… должна была обосновать ориентацию чехословацкой экономики на… государственно-монополистический капитализм».

Г. Шульц сделал вывод, что на Западе концепции «технократии» и НТР использовались в двух вариантах — «пессимистическом», «согласно которому вину за пороки капитализма несут новые тенденции в развитии науки и техники», и «оптимистическом», «представители которого пытаются доказать, будто с помощью научно-технической революции можно разрешить социальные противоречия капитализма» — это означало, что на Западе технократические концепции используют чисто утилитарно. В опубликованной в октябре 1975 г. в журнале «Плановое хозяйство» статье А.И. Самсина был сделан окончательный вывод, что обострение кризиса капитализма развенчало «технократические мифы»[560].

Негативно была оценена реализация «научно-технической революции» в капстранах, где проявляется недопустимая «абсолютизация роли техники, или технический фетишизм». Г.Х. Шахназаров отмечал контраст между социальными последствиями НТР «в условиях социализма и капитализма», то есть что при социализме она служит народу, а при капитализме — интересам «эксплуататоров». Советские идеологи указывали, что НТР «объективно требует социалистического способа производства», а при капитализме ее сопровождают «острейшие противоречия», в том числе классовые[561].

При этом противоречия самого капитализма, по мнению Г. Шульца, в результате НТР «были не только не преодолены, но и, наоборот, усилились», так как этот строй «несовместим с дальнейшим прогрессом производительных сил в интересах человека»[562]. (Характерно, что часть ученых на Западе вообще считала ошибочным сам термин «научно-техническая революция», так как, по их мнению, многие десятилетия после Второй мировой войны наука и технология в большей части развивались независимо друг от друга, а технологические исследования происходили путем эмпирических экспериментов, не полагаясь на научную теорию[563]. Однако советские ученые полагали, что, наоборот, сокращался «разрыв во времени между научным открытием и широким его применением в обществе»[564].)

Дать критический ответ на социально-экономические вызовы, исходившие из капстран, очевидно, было намного сложнее, чем на разного рода «идеологические веяния». К тому же эти вызовы были намного опаснее идей, так как они реально, а не на словах доказывали достижения капстран в росте экономики, уровня жизни, расширения социальной защиты населения. Опровергнуть эти достижения было практически невозможно. Советские идеологи отмечали, что западная концепция «государства всеобщего благосостояния» «внешне весьма привлекательна»[565].

Особенно показательна советская оценка «Скандинавской модели» (как одной из наиболее успешных в развитии социальной сферы). В СССР признавали важную роль социальной политики скандинавских социал-демократов, ее направленность на поддержку низкооплачиваемых слоев населения, повышение уровня жизни, достижение экономического равенства. Об известном шведском проекте в социально-экономической сфере — «плане Р. Мейднера» (предусматривал постепенную передачу права собственности на предприятия в руки их работников, в частности, путем выкупа акций) — советские дипломаты сообщали как о задумке, ведущей к «постепенному переходу экономической власти… в руки рабочих»[566].

Советские эксперты сделали вывод, что проведенные в Швеции социально-экономические реформы «отвечают интересам широких слоев трудящихся». В документах, составленных советскими дипломатами, содержалась информация о развитой системе социального обеспечения и страхования в Северных странах, улучшении условий труда, обеспечении населения жильем, развитии системы образования (причем было указано, что многое из этого — лучше, чем в других капстранах). В СССР признавали, что одной из целей скандинавской налоговой политики было «облегчение положения низкооплачиваемых слоев» путем «изъятия излишних доходов» у наиболее обеспеченных групп населения, в том числе «акционерных прибылей» (то есть, фактически, «нетрудовых доходов», по советской терминологии). Основы политики в сфере занятости населения также оценивали положительно, ведь они имели своей целью полную реализацию права на труд[567].

В этих обстоятельствах наиболее сложная идеологическая борьба развернулась именно относительно достижений капстран в социальной сфере, значимость которых советские эксперты пытались разными способами занизить.

Во-первых, было объявлено, что концепция «государства всеобщего благосостояния» изначально ущербна, так как она и ее разновидности «носят эклектический характер и четкого содержания не имеют»[568]. (Действительно, в этой сфере не имелось единой программы для всех капстран — очевидно, ее и не требовалось.)

Во-вторых, западная социальная политика рассматривалась лишь как «имитация» заботы о людях с целью «сохранения» капиталистами своей власти, в связи с чем советские идеологи выражали неверие в искренность «“заботы” [капиталистов] об общенациональном благе» и «о жизненных потребностях членов общества, в особенности о наиболее бедных, обездоленных слоях». Г.Ф. Руденко писал, что «государство благосостояния» и другие вариации этой доктрины «являются лишь способом утонченного надувательства рабочих буржуазией»[569].

В-третьих, в СССР сделали вывод, что социальные достижения капстран (например, ограничение продолжительности рабочего дня и страхование от безработицы) — это «результат ожесточенной борьбы» трудящихся «за свои жизненные интересы», а не «порыв совести» капиталистов[570]. Так, в широких социальных мерах, принятых в Швеции, советские эксперты не видели проявление «“природной” склонности шведских капиталистов к компромиссу» (о чем утверждали апологеты Скандинавской модели). Такие меры, принятые в Северных странах, рассматривались не как результат искреннего желания улучшить жизнь населения, а как инструмент воздействия государства на экономику, обусловленный наличием финансовых и иных возможностей «для относительно широкого социального маневрирования»[571], чего не было в других капстранах.

В-четвертых, политика стран Запада была объявлена их реакцией на социальные завоевания «мировой системы социализма». В книге «Социальная политика коммунистических и рабочих партий в социалистическом обществе», изданной в 1979 г., говорилось, что «в условиях противоборства с социализмом господствующие круги стран капитала стараются приспособиться к новой обстановке в мире», в том числе принимают программы повышения «качества жизни», достижения «всеобщего благосостояния», «гуманизации труда», и такое «“улучшение” капитализма… выдается за альтернативу социалистическому преобразованию общества». В этой связи подчеркивались кардинальные различия между социальной политикой социалистических и капиталистических стран[572], обусловленные «искренней» направленностью политики социалистического государства на улучшение жизни людей, без давления со стороны рабочего класса и без стремления манипулировать общественным мнением.

В-пятых, был сделан вывод, что итоги социальной политики капстран все равно плачевны: хотя «теория “государства благосостояния” сулит трудящимся полную занятость, расширение услуг и справедливое распределение национального дохода», однако «даже в самых лучших случаях буржуазная социальная политика дает лишь некоторые улучшения в отдельных элементах условий жизни народа» на фоне «роста безработицы, сокращения ассигнований на социальные нужды, увеличения налогов, систематического повышения цен на товары народного потребления, инфляции и общего ухудшения благосостояния широких народных масс на фоне баснословных прибылей монополий». Было объявлено, что «социальная политика буржуазного государства не ставит и не может ставить цели преодоления той пропасти между богатством и бедностью, которая характерна для капитализма»[573]. (Считалось, что в СССР и других странах «соцлагеря» таких проблем не было в принципе.)

Несмотря на признание достижений Северных стран в социальной сфере, в советских документах и публикациях был сделан вывод, что в Скандинавии социальные проблемы не решены, в том числе сохраняются социально-экономическое неравенство и бедность, колебания уровня жизни, высокие цены, сокращение потребления, а рабочий класс не интегрирован в «общество всеобщего благосостояния». Итоговая оценка плана постепенной передачи предприятий в собственность трудящимся была негативной, так как подобные проекты не являлись «переходом к социализму» с советской точки зрения.

Советские дипломаты и эксперты указывали на сокращение в Северных странах государственных расходов на социальные нужды, недостаточный размер пособий и пенсий, нецелевое расходование средств пенсионного фонда, отсутствие обязательного государственного страхования по безработице, неправильность финансирования социального обеспечения и страхования (из средств трудящихся), высокий пенсионный возраст, нехватку и дороговизну жилья. Звучала критика в адрес систем здравоохранения и образования, включая потерю интереса среди шведской молодежи к получению высшего образования, причиной чего был назван «постоянный рост безработицы… среди инженеров и техников». Одной из острых социальных проблем была также обозначена эмиграция из Финляндии.

Признавая рост уровня оплаты труда в Северных странах, в СССР подчеркивали, что реальная зарплата увеличивается медленнее номинальной из-за проблем, свойственных капиталистической экономике (инфляция, рост цен и пр.). Кроме того, порицали скандинавскую политику сдерживания роста зарплаты, отмечали трудности реализации прав трудящихся при заключении коллективных договоров, сохранение проблем в сфере охраны труда, а также стремление капстран к замене человеческого труда машинным из-за того, что первый «становится все дороже»[574].

Общий вывод состоял в том, что «реформистская деятельность социал-демократов не изменила “социального лица” Швеции», которая «осталась буржуазным классовым обществом с характерными для такого общества резкими имущественными различиями и острыми социальными противоречиями». Норвегия была названа «типичной капиталистической страной со всеми присущими для этой системы пороками», где «не решены многие социальные проблемы»[575].

Один из аспектов, сопутствующих формированию «государства благосостояния», — складывание «общества потребления» — был жестко раскритикован советскими идеологами: порицались его «мелкобуржуазные идеалы», западный «культ потребления». В книге Б.П. Кузнецова «“Общество массового потребления”: иллюзии и реальность», изданной в 1981 г., автор сделал вывод, что на Западе ничего кардинально в лучшую сторону для «простого человека» не изменилось, хотя там и утверждали о формировании «некоего “нового общества”», где «целью будто бы является… не извлечение прибыли, а… удовлетворение спроса потребителя»[576] (заметим, что одно совершенно не противоречит другому).

Дать ответ на экономические вызовы со стороны стран Запада было еще одной сложной задачей для советской идеологии. В СССР были вынуждены признавать достижения капстран в сфере экономики[577], указывая, например, что «за послевоенные годы Франция добилась определенных успехов в развитии промышленности, сельского хозяйства, внешней торговли»[578]. Северные страны были названы наиболее экономически развитыми в «капиталистическом мире», с самым высоким уровнем жизни и оплаты труда[579].

Советские эксперты отмечали расширение государственного сектора и внедрение регулирования экономики в некоторых капстранах[580], что с точки зрения советской идеологии выглядело как положительный момент. В СССР отмечали, что в «капиталистическом мире» осознана потребность планирования экономики (хотя и вынужденно) — например, что «Дж. Гэлбрейт особо подчеркивает плановый характер… экономики» США. Прогнозировалось дальнейшее «огосударствление некоторых отраслей экономики» и активизация «государственно-монополистического регулирования» в этой стране[581].

С одной стороны, это могло означать, что капстраны начали следовать курсом, проложенным СССР, переняли советские методы управления экономикой, а значит, признали, что эти методы — правильные и единственно верные. В 1975 г. советская пресса писала, что в США «уделяется значительное внимание изучению различных аспектов советской системы и методов планирования, текущему и перспективному развитию нашей экономики», в американских университетах «преподают теорию централизованного планирования в СССР, разрабатываются модели для прогнозных оценок развития народного хозяйства Советского Союза». А.И. Самсин отмечал, что «знамением времени в капиталистических странах, видимо, становятся лозунги “планировать или погибнуть” либо “планировать или отстать”»[582], то есть экономическое соревнование на мировой арене начало идти по «советским правилам» (что можно рассматривать и как реализацию советских ожиданий относительно «конвергенции», которая должна была завершиться распространением коммунизма в мировом масштабе).

Однако, с другой стороны, организация экономики, свойственная для СССР, в глазах советских идеологов выгодно отличала первую от экономической системы капстран. Поэтому, если на Западе начали внедрять подобный опыт, возникала нежелательная «конкуренция». В итоге перенимание капстранами советского опыта было подвергнуто критике, с целью доказать, что такие меры бессмысленны по ряду оснований.

Во-первых, макроэкономическое планирование и государственное регулирование экономики — это «собственность» социалистического строя. Они могут быть реализованы только при таком строе и не являются «социально нейтральными», то есть подходящими для любой общественной формации. Страны Запада и здесь обвиняли в «плагиате» — «заимствовании марксистских положений», «категорий и форм социалистической экономики», «их извращения и приспособления для собственных нужд». Кроме того, было указано, что «буржуазные экономисты» и вовсе «претендуют на роль создателей теории планирования»[583] (у них действительно были для этого основания).

Во-вторых, советские эксперты заявили, что подлинно научное планирование экономики при капиталистическом строе невозможно, ведь оно достижимо «только в условиях господства общественной собственности на средства производства и ликвидации политической власти эксплуататоров», то есть в СССР и других соцстранах. По мнению экономистов, когда «основной упор делается на частную инициативу, планирование теряет необходимую базу» — так, в США большинство межфирменных связей к концу 1960-х гг. «складывалось стихийно», а в 1970-х гг. американская система «планирование — программирование — составление бюджетов» «не оправдала себя ни в военной, ни в гражданских отраслях промышленности». С другой стороны, советские эксперты заявили, что на Западе специально пытаются «опорочить идею планирования» в глазах «развивающихся» стран, чтобы «доказать, что экономический и социальный прогресс возможен и на капиталистическом пути»[584].

В-третьих, в СССР считали, что даже реализованные в капстранах планирование экономики и национализация не приведут их к социализму, так как собственность на средства производства здесь на самом деле не национализируется, а только лишь «огосударствляется»[585]. Северные страны обвиняли в лишь формальном стремлении к «социалистическим» реформам в сфере экономики и в том, что на практике их экономическая политика работает «в пользу капиталистов», а реальное влияние трудящихся на экономику «остается незначительным». Развитие государственного сектора экономики в Скандинавии считали «точечным», а сам этот сектор — «несоциалистическим», играющим «подчиненную роль» на фоне доминирования «частного капитала» и олигархии. Государство в этих странах заклеймили как «совокупного капиталиста»[586]. Кроме того, было указано, что в «развивающихся» странах «буржуазия… очень активно использует государственный сектор для собственного обогащения»[587].

В-четвертых, практическая реализация мер государственного регулирования экономики в капстранах была названа малоэффективной или неэффективной вовсе. Е.А. Берков отмечал, что «этими мерами невозможно обеспечить плановое развитие хозяйства страны». Он считал, что «попытки государственного регулирования капиталистического хозяйства не в состоянии устранить конкуренцию и анархию производства, не могут обеспечить планомерного развития экономики в масштабе общества», и в итоге такие меры приносят пользу лишь монополиям. Было объявлено, что «используемые в США методы предвидения… не выдерживают проверки временем», попытки «так называемого государственного планирования» в Италии, Франции, Японии не избавили эти страны «от экономических и финансовых кризисов, роста безработицы и инфляции», а наоборот, обострили их, усилили «общую неустойчивость капиталистической экономики»[588]. Это означало, что «плагиат» советских экономических наработок не дал результата.

Меры государственного регулирования экономики в Северных странах были признаны чрезмерно осторожными (чтобы не вызвать недовольства «буржуазии»), «вынужденными» под давлением избирателей, имеющими непоследовательный, паллиативный характер и низкую эффективность. Было заявлено, что разрабатываемые в Швеции экономические прогнозы «не имеют ничего общего с плановым хозяйством социалистических стран… и не угрожают частному предпринимательству». Обозначенная в проекте новой программы СДРПШ (1974 г.) необходимость экономического планирования была оценена, фактически, как пустая декларация[589].

Общие выводы о идеологических перспективах Запада, разумеется, были негативными. В 1971 г. Л.Н. Москвичев заявил об очевидности того, «что капитализм не состоянии разрешить основные вопросы, волнующие человечество», а «буржуазная общественная мысль» не способна «выдвинуть идеи, которые бы увлекли широкие народные массы»[590].

Отдельным направлением идейной борьбы была контрпропаганда — ответ на критику советской системы, которая исходила из капстран. Причиной нагнетаний этой критики были объявлены опасения Запада относительно «развития и устойчивого прогресса нового социально-экономического строя», «ибо все больше стран обращаются к опыту СССР». Поэтому западные идеологи «стремятся всячески подорвать популярность социалистического строительства», затушевать и извратить «выдающиеся достижения реального социализма»[591].

В СССР считали, что советской системе есть что ответить на такую критику. На совещании у Л.И. Брежнева в декабре 1969 г. П.Н. Федосеев отметил, что у граждан страны «есть такие права… которые ничего не стоят капиталистам (то есть что капстраны не тратят на это денег. — Ф.С.): это право на образование… право на охрану здоровья… право на жилище… Вот это значит социалистическая демократия… Нигде в мире нет таких дешевых книг, газет, журналов… Вот это право на культуру, на образование… Смешно нам соревноваться с буржуазными демократами. У нас совсем другой путь демократии: она гарантирует человеку жизнь… Все делается для человека, для улучшения его жизни». В советской пропаганде постоянно подчеркивались эти моменты, с акцентом на том, что в капстранах все эти блага «простым людям» недоступны. В изданной в 1974 г. книге «Критика буржуазных экономических теорий социализма», согласно замыслу ее авторов, была «показана несостоятельность буржуазных концепций, призванных “обосновать” догму о “неэффективности” социалистической экономики»[592].

Контрпропаганда велась и за границей. Ее задача состояла в том, чтобы «в ходе культурных и иных контактов с представителями капиталистических стран… подчеркивать такие стороны марксистско-ленинской идеологии как ее реальный гуманизм, интернационализм, враждебность шовинизму, расовым и националистическим предрассудкам, уважение к культурным ценностям, ее мирные, конструктивные устремления». Касалось это и распространения информации о различных аспектах советской социально-экономической системы. Так, когда стало известно, что Экономическая комиссия Конгресса США собирается «широко распространить» в зарубежных странах изданное ею в 1966 г. пятитомное исследование «Новые направления в советской экономике», содержавшее негативные оценки последней, руководство СССР предписало провести мероприятия, направленные на информирование зарубежной общественности о развитии советской экономики. Характерно, что одной из целевых групп для контрпропаганды были эмигранты из СССР[593].

Таким образом, идеологические вызовы, исходившие из капстран, были признаны опасными и подверглись жесткой критике. Советские теоретики считали, что почти все концепции, разработанные на Западе, тесно связаны, а также направлены непосредственно против советской идеологии (как и деятельность многих западных ученых и экспертов).

Достижения капстран в социально-экономической сфере советские идеологи и пропагандисты пытались нивелировать упором на отрицательные аспекты жизни в странах Запада, противопоставляя им исключительные успехи СССР. Кроме того, было объявлено, что капстраны пытаются неумело скопировать советские меры, реализованные в этой сфере, что в итоге не приносит результата.