«Золотой век» социализма: Советский союз и мир. 1964-1982

4.1. «Идеологическая диверсия»: ужесточение реакции властей СССР на западные идеи

Пропагандируя свои внешнеполитические успехи, власти СССР, тем не менее, не могли не признавать, что идеологические вызовы со стороны капстран сохраняются. Во-первых, как объявил М.А. Суслов, выступая в октябре 1979 г. на Всесоюзном совещании идеологических работников, эти вызовы проявились в акциях по «дискредитации опыта и достижений реального социализма» и «бешеных нападках на марксизм-ленинизм», нацеленных на «извращение [его] подлинной сущности» и «фальсификацию» путем стимулирования «новых, все более изощренных ревизионистских и реформистских интерпретаций», в том числе в маоистском ключе (П.Н. Федосеев, выступая в январе 1975 г. на совещании вице-президентов академий наук соцстран, отметил, что «демагогические тезисы маоизма» проникли «в мелкобуржуазные и особенно леворадикальные, экстремистские концепции»)[850].

Другой аспект вызова, как заявил М.А. Суслов, заключался в «подрыве и расколе» «мирового коммунизма». Так, «социал-реформистская теория “третьего пути”» и доктрина «плюрализма» были обвинены в нацеленности на «ликвидацию интернационального единства и сплоченности международного коммунистического движения, расчленение марксизма-ленинизма», «сдерживание мирового революционного процесса»[851].

Во-вторых, вызовом справедливо считали новации собственно «капиталистической» идеологии. В 1977 г. ведущий сотрудник АОН при ЦК КПСС Э.А. Араб-Оглы объявил о нарастании на Западе призывов к «“идеологическому обновлению” капитализма, к созданию новых, воинствующих… концепций общественного развития»[852]. (Очевидно, что в капстранах все эти годы не просто «призывали», а успешно разрабатывали новые концепции.)

С одной стороны, советские идеологи пытались повернуть эту ситуацию «в пользу СССР». Они заявили, что западные идейные новации являются реакцией на «достижения» марксистско-ленинской идеологии и построение в Советском Союзе и других соцстранах «реального социализма», который в 1970-х гг. встал «в центре политических событий» всего мира. Теоретики из СССР и других соцстран объявили, что «рост влияния и авторитета» марксизма-ленинизма «коренным образом подорвал миф о “конце идеологии”», а «социал-реформистская доктрина “качества жизни”» была разработана на Западе из-за «постоянно растущего влияния реально существующего социализма»[853].

В западных концепциях было распознано продолжение интереса к социалистическим идеям. В 1974 г. П.Н. Федосеев и восточногерманский философ Г. Гейден заявили о «притягательной силе идей социализма» как «судьбы нашего времени», которая обусловила тот факт, что в капстранах «еще никогда… так много не говорили и не писали о социализме», как это произошло в 1970-х гг. Идеологи считали, что «на марксизме пытается спекулировать даже анархизм»[854].

В СССР были уверены, что «новаторская теоретическая деятельность КПСС [и] других братских партий» вызвала резонанс на Западе и стала причиной усиления «фальсификации марксистско-ленинского учения» «антикоммунистами». Л.Н. Москвичев заявил, что последние стремятся оклеветать советские идеологические новации, в том числе объявив «развитой социализм» не «развитием», а «ревизией» марксизма. На это был дан ответ, что «никакой “реидеологизации” в Советском Союзе не осуществляется» (как это было в те годы в капстранах), а развитие марксистско-ленинского учения идет согласно «объективным закономерностям»[855], то есть поступательно, без «реформ» и тем более «ревизионизма».

С другой стороны, констатация усиления «клеветы» на марксизм-ленинизм и «острой реакции» Запада на «развитое социалистическое общество», построенное в СССР, привела советских теоретиков к заявлению о беспрецедентном усилении идеологического противоборства с «капиталистическим миром». Они провозгласили, что эта борьба «не признает никаких уступок и компромиссов», так как ее целью является решение критически важного вопроса: «Какая из систем — капиталистическая или социалистическая — способна создать наилучшие условия для развития материальной жизни народных масс, науки, культуры, духовной жизни отдельного человека и общества в целом»[856]. В принципе, этот вопрос всегда был актуальным после Октябрьской революции, но к 1970-м гг. действительно он приобрел особую остроту.

Расширение идеологической борьбы давалось СССР нелегко. Власти страны болезненно воспринимали любую критику антидемократических деформаций теории и практики социализма как направленную непосредственно в свой адрес[857], то есть против советской системы. Типичным примером такого подхода была жесткая отповедь по поводу высказанных Д. Беллом идей о бюрократической природе советского общества, о возможности рассмотрения его в качестве одного из видов государственного капитализма, а также о постиндустриальной перспективе СССР[858]. Как писал сам Белл, Отдел пропаганды и агитации ЦК КПСС сделал вывод, что книга «Грядущее постиндустриальное общество» «представляет идеологическую угрозу партийной доктрине, принял решение организовать против нее кампанию травли»[859], что и было осуществлено.

Резкую реакцию вызывали не только направленные против советской системы, но и вообще любые идеи, расходившиеся с принятыми в СССР представлениями. А.А. Зиновьев заметил, что основой советской контрпропаганды стало «поношение [западных теорий] последними словами»[860]. Советские идеологи видели угрозу в каждой новой западной концепции, априори рассматривая их как инструмент «антикоммунизма», «борьбы против научного социализма», то есть как оружие, направленное против СССР. В середине 1970-х гг. «важнейшие формы буржуазного антикоммунизма» были классифицированы таким образом: «буржуазный “консервативный”» и «либеральный антикоммунизм», «антикоммунизм фашистского или полуфашистского толка (неофашизм)», а также «антикоммунизм, вырастающий на базе национализма» и «клерикализма»[861]. Таким образом, весь спектр западных идей — от либеральных до экстремистских — был расценен как «покушение» именно на коммунизм и в конечном счете — на СССР.

Эту цель советские идеологи сразу находили практически в каждой новой мысли, появившейся на Западе: концепция «реидеологизации» была названа «откровенно антикоммунистической», идеи Дж. Гэлбрейта — орудием «борьбы против основных марксистско-ленинских концепций», Д. Белл был лично «заклеймен» как «один из столпов антикоммунизма», а его теория «постиндустриального общества» — как имеющая «антимарксистскую направленность»[862].

Огромные усилия в СССР были брошены на «разоблачение» западных идеологических новаций. Типичные названия «разоблачительных» публикаций часто включали слова «Иллюзии и действительность» или «Правда против вымыслов», что подчеркивало «истинность» и «научность» советской пропаганды, развеивавшей «мифы» капиталистической идеологии.

Целью западных идей советские теоретики объявили, в первую очередь, «спасение» капитализма, который якобы окончательно пришел к упадку, «стал умирающим», подтвердил свою «историческую обреченность»[863]. В 1970-е гг. были повторены тезисы об углублении общего кризиса, росте неустойчивости экономики и обострении социальных противоречий в капстранах[864], «ослаблении мировых позиций империализма», «его неспособности разрешить наболевшие проблемы буржуазного общества». В 1981 г. В.В. Загладин заявил, что «капитализм утратил чувство перспективы» и «со страхом смотрит в будущее»[865].

Ситуацию в капстранах советские идеологи, разумеется, оценивали неблагоприятно, в том числе утверждая, что «экономическое положение Соединенных Штатов резко ухудшилось» (в обоснование чего приводили, например, данные о снижении темпов прироста производительности труда). В 1976 г. советская пропаганда писала, что «в канун своего двухсотлетнего юбилея США вступили в один из самых острых кризисных периодов», который характеризуют «резкое ухудшение жизни, массовые увольнения и безработица». Было указано, что «это только начало, и самые главные потрясения еще впереди»[866]. (Действительно, в 1980–1982 гг. в «капиталистическом мире» разразился экономический кризис, предпосылками которого стали, упрощенно говоря, проблемы процессов глобализации. Этот кризис был преодолен.)

Причиной консолидации сил Запада идеологи вполне обоснованно считали «попытку преодолеть экономические затруднения». Реализацию этой попытки, разумеется, критиковали. Еще в конце 1960-х гг. было объявлено, что создание ОЭСР свидетельствовало «не о сближении и единстве государств капиталистического мира, а о наличии глубоких, непреодолимых противоречий, разобщающих их». Во второй половине 1970-х гг. аналогичным образом заклеймили «Большую семерку», назвав ее орудием США, «новым… инструментом государственно-монополистического воздействия на экономику и стабилизации мирового капиталистического хозяйства». Советские идеологи пророчествовали, что «глубина разногласий между главными центрами… империализма вряд ли позволит получить серьезные результаты на этом пути»[867]. (Тем не менее «Большая семерка» до сих пор остается важным инструментом международных отношений.)

В СССР заявили, что разразившийся в 1970-х гг. кризис «капиталистического мира» как раз и отражают новые западные теории, специально разработанные, чтобы в тяжелых условиях кризиса «примирить» население капстран с «буржуазным строем»: Дж. Гэлбрейта обвинили в усилиях по «стабилизации капитализма», а концепции «реидеологизации» была приписана задача «воинствующей… мобилизации общественного мнения» в пользу капитализма. Теория «постиндустриального общества», по мнению советских идеологов, «защищала империализм, оправдывала его целесообразность», навязывала мысль, «что впереди у капитализма будто бы существует “ясная и определенная перспектива развития”», и поэтому народам стран Запада нужно отказаться от борьбы за социализм. Само «постиндустриальное общество» было объявлено всего лишь «модификацией капитализма»[868], а не кардинально новой эпохой в развитии человечества.

Еще одной целью западной идеологии Э.А. Араб-Оглы считал придание ей «герметического характера» с целью «удержать в плену сознание масс», то есть зажать его в тиски догм, не пустить в него «нежелательные» идеи — особенно те, которые исходили из соцстран. Советские идеологи, таким образом, «сваливали с больной головы на здоровую», так как цензура и отсутствие плюрализма мнений были характерны не для стран Запада, а как раз для СССР. Кроме того, западных ученых обвинили в «оппортунизме» и «приспособленчестве»[869].

Советские идеологи считали, что в «капиталистической» идеологии произошел уклон к иррационализму и мифологизации, вследствие чего она из «ненаучной» стала «антинаучной» (причиной этого считали «исчезновение рациональных доводов в пользу… дальнейшего сохранения» капиталистического строя)[870]. Провозглашение «научности» советской идеологии в СССР рассматривалось как одно из ее главных преимуществ. (В то же время В. Заславский сделал вывод, что мифологизация идеологии происходила, наоборот, в Советском Союзе[871].)

Была развернута острая критика каждой конкретной западной теории. Появление «реидеологизации» связывали с «банкротством пресловутой доктрины “деидеологизации”» (более взвешенным эпитетом было «истощение»), причину чего обоснованно видели в «обострении идеологической борьбы на Западе». Этот процесс вызвал у советских идеологов поток саркастических выводов о «крахе надежд буржуазных социологов на безыдеологическое развитие общества». Э.А. Араб-Оглы писал, что «на Западе вошел в обиход иронический термин “конец конца идеологии”», и «в начале 1970-х годов концепция “деидеологизации” вызывает к себе если не презрительные насмешки, то по меньшей мере ироническое отношение со стороны подавляющего большинства социологов на Западе и солидных органов печати»[872]. Это было не совсем так, ведь, как минимум, авторитетный американский ученый Д. Белл продолжал относиться к этой концепции позитивно.

В то же время одной из причин неприятия «реидеологизации» советскими теоретиками была их уверенность в том, что эта концепция является «дополняющим» вариантом ранее раскритикованной «деидеологизации»: советские теоретики считали, что если вторая «выражает цели антикоммунистической деятельности», то первая — «средства достижения этих целей»[873]. Действительно, связь между этими концепциями была (как минимум, потому, что у них были одни и те же авторы), однако в целом они являлись антагонистическими.

В СССР сделали вывод, что актуальность концепции «деидеологизации» на Западе тоже сохраняется, но только по отношению к соцстранам — «как инструмент идеологической борьбы против социализма» и условие «мирного сосуществования государств с различным социально-экономическим строем»[874]. Таким образом, в курсе капстран на «реидеологизацию» видели «обман»: Запад будет сохранять свои антикоммунистические основы, в то время как «соцлагерь» должен, наоборот, отказаться от своей идеологии, и тем самым лишиться защиты, попасть в уязвимое положение. Такие выводы противоречили реальным установкам концепции «деидеологизации», которая была направлена в первую очередь на страны Запада.

Отрицательное восприятие «нового социализма», разработанного Дж. Гэлбрейтом, было закономерным, так как для СССР само применение термина «социализм» к какой-либо иной социально-экономической системе, кроме установленной в «соцлагере», было недопустимым. Теорию Гэлбрейта порицали за «деидеологизированность», то есть лишение социалистического учения его «революционности». Социализм, согласно советским догмам, мог существовать только в связке с марксистско-ленинской идеологией, как это было в СССР. В концепции «нового социализма» нашли и много других критических недостатков — отказ от установления политической власти пролетариата и ликвидации частной собственности на средства производства, а также опору на «стихийное развитие производительных сил в условиях научно-технического прогресса»[875] (тем самым была раскритиковано еще и «неправильное» с советской точки зрения применение НТР).

Концепция Дж. Гэлбрейта была заклеймена как «антинаучная», «ограниченная рамками буржуазного реформизма» и не имеющая в себе ничего нового. (Отмеченные некоторые «положительные» аспекты воззрений Гэлбрейта — например, что он «призывает терпимо относиться к слову “социализм” и борется за осуществление некоторых объективно прогрессивных реформ»[876] — общего негативного мнения не меняли.)

Кроме того, Дж. Гэлбрейта обвинили в политической ангажированности, а именно в связи с одним из лидеров Демократической партии США Дж. Макговерном, который в 1972 г. выдвигался от нее кандидатом в президенты. В концепции «нового социализма» нашли «низменный мотив» — создание ее специально для «ослабления революционных сил и разоружения передовых организаций рабочего класса и всех трудящихся США»[877].

Жесткой критике советские идеологи подвергли теорию «постиндустрального общества», разработанную Д. Беллом, которого порицали за противопоставление такого общества «социализму и коммунизму»[878]. Хотя это не так (постиндустриальное будущее должно было стать наследником социализма в том числе), однако действительно, воплощение «постиндустриального общества» в жизнь означало бы, что коммунизм на планете «не случится».

Еще одной причиной неприятия этой теории было умаление в ней роли рабочего класса (как и в «новом социализме»). Теорию Д. Белла назвали атакой на «марксистскую теорию всемирно-исторической роли пролетариата». Советские идеологи заявили, что на самом деле все обстоит с точностью до наоборот — «современный пролетариат более чем когда-либо подготовлен к выполнению главной роли в… строительстве нового, социалистического общества» в странах Запада, и «численность рабочего класса в капиталистическом мире… не сокращается, а увеличивается»[879].

Теория «постиндустриального общества» была раскритикована еще и потому, что согласно советским представлениям, социализм возможен «только на основе машинной индустрии»[880], а «постиндустриальное общество» подразумевает существенное снижение значимости индустриальной сферы. В то же время советские эксперты осуждали Д. Белла за «технократический» подход[881] и попытку «примирить научно-техническую революцию с исчерпавшим себя капиталистическим общественно-экономическим строем», «абсолютизировать» ее, «отрывая управление от социально-классовых проблем»[882]. Как и в критике «нового социализма», здесь проявилась важная для советской идеологии роль НТР, которой не желали «делиться» с Западом.

В своей книге «Критика теории “постиндустриального общества”» советский экономист В.И. Михеев подытожил, что якобы сама жизнь опровергает эту теорию, так как она «в условиях капиталистических отношений… вовсе не делается лучше и богаче для всех параллельно с ростом валового производства». Он уверял, что «чем богаче становится капиталистическая страна, тем хуже себя чувствуют в ней простые люди», и, в частности, «явления, наблюдаемые в США, меньше всего согласуются с оптимистическими предсказаниями футурологов о “постиндустриальном” некапиталистическом будущем этой страны»[883].

Вполне закономерно была раскритикована и концепция «меритократии» (часть теории «постиндустриального общества», провозглашавшая, что распределение материальных и других благ в обществе должно происходить соответственно заслугам человека). Советские идеологи считали, что предложенный ею подход «делит общество на избранную элиту и безликую массу, увековечивает неравенство между ними, порождает острый социальный антагонизм»[884]. Действительно, в этой концепции есть дискуссионные моменты, однако «меритократия» предлагает более полезную для общества методику отбора людей на ведущие посты, тогда как в СССР все сильнее распространялась «отрицательная селекция», росла элитарность «номенклатуры», о достоинствах многих представителей которой сказать было нечего. Как писал В. Заславский, в СССР сложился свой вариант «меритократического принципа», который использовался «как для определения ценности разных видов труда, так и для институционализации системы привилегий и дискриминации»[885].

Доктрина «качества жизни» была обвинена в «формировании извращенного потребительского сознания, потребительской психологии» и «стремлении устранить проблемы классовых и производственных отношений»[886]. Действительно, улучшение качества жизни людей закономерно ведет к снижению «революционности» общества. Другой причиной негативного восприятия этой концепции было то, что страны Запада действительно предлагали своему населению более высокое «качество жизни», чем это мог сделать СССР.

Не была принята советскими идеологами и футурология — как пишет Ю.Л. Дьяков, в самом СССР ее «никогда не было как научного направления, ибо при наличии всего лишь одного варианта будущего на базе марксизма-ленинизма не оставалось места размышлениям о будущем в иных вариантах»[887]. Идеи, выдвинутые «Римским клубом» (в частности, концепции «нулевого» и «органического роста»), были отвергнуты и обвинены в пропаганде «конвергенции»[888].

Мировая социал-демократия и ее идеология оставались одним из главных объектов советской критики. Из-за выявленного в 1970-х гг. «приспособленчества» социал-демократов к новым условиям, их идеология была признана еще более утратившей свой «социалистический компонент». П.Н. Федосеев и Г. Гейден сделали вывод, что на XII конгрессе Социнтерна, проведенного в Вене в 1972 г., социал-демократы «поддались» «буржуазному» влиянию, признав, что эра «деидеологизации» сменилась «реидеологогизацией»[889].

В остальном превалировало повторение прежних тезисов. Советские идеологи обвиняли социал-демократов, что они только внешне выдают себя за социалистов и уже отказались бы от этого, но из-за роста влияния социализма в мире пока не могут так поступить. Их порицали за «восхваление буржуазных порядков» и отказ «от борьбы за конечные цели рабочего движения»[890], то есть за социалистическую революцию.

В советской контрпропаганде продолжали делать упор на том, что «реальный социализм» построен не под властью социал-демократов и не при идеологии «демократического социализма», а в СССР и других соцстранах, «где функционирует диктатура пролетариата» (хотя это было уже явно не так). «Демократический социализм» называли альтернативой не капитализму, а «реальному социализму», «существующему в Советском Союзе и других социалистическим странах». «Научность» марксистского социализма противопоставляли идеологии социал-демократов, которая не могла представить для марксизма «сколько-нибудь реальной альтернативы»[891].

По мнению советских теоретиков, «антикоммунизм правых лидеров завел социал-демократическое движение в тупик». Г.Х. Шахназаров в 1981 г. рисовал мрачные перспективы социал-демократии: «Если… в ней по-прежнему тон будет задавать правое крыло, и она ограничит свою задачу “социотерапией”, призванной помешать смене общественно-экономических формаций, то ей не останется ничего иного, как разделить участь самого капитализма». Он уверял, что «в более или менее отдаленной перспективе» доктрина «демократического социализма» «обречена на исчезновение»[892].

У советских идеологов продолжало вызывать беспокойство распространение социал-демократической идеологии в «Третьем мире». Они доказывали, что эти идеи для «развивающихся» стран непригодны — из лозунгов Социнтерна «не складывается какой-либо цельной концепции о пути продвижения к социализму в своеобразных условиях Азии, Африки и Латинской Америки», а «доктрина “демократического социализма” ориентирована на развитой капитализм»[893], то есть изначально предназначена только для «Первого мира».

Опасение вызывало также возможное объединение социал-демократов и «еврокоммунистов», которое могло стать реальностью в условиях социал-демократизации западных компартий (недаром существовало мнение, что «“демократический социализм” — это практически синоним “евросоциализма”»). Г.Х. Шахназаров отмечал, что деятельность социал-демократов, «сопровождаемая словесным осуждением капитализма» (что как бы роднило ее с «еврокоммунизмом». — Ф.С.), направлена «прежде всего против марксистско-ленинской идеологии»[894].

Кроме непримиримой критики содержания новых западных идей, советские идеологи объявили о их методологической ущербности, «шаткости аргументов». «Материалы по вопросам идейно-воспитательной работы», разработанные ЦК КПСС в 1970 г. «для внутреннего пользования», гласили о «несостоятельности реакционно-утопических проектов создания “общества-гибрида” путем заимствования каких-то элементов у социализма, каких-то — у капитализма» (очевидно, имелась в виду теория «постиндустриального общества»). Н.Н. Иноземцев и А.Г. Милейковский писали, что Дж. Гэлбрейт «оперирует надуманными категориями, пытаясь доказать недоказуемое», в результате чего он не смог «развить экономическую теорию, которая отвечала бы целям всего общества и вместе с тем опровергала бы марксистско-ленинскую экономическую теорию»[895].

По мнению советских идеологов, теория «демократического социализма» была «произвольным смешением всевозможных идейных элементов и взглядов, идеологических и мировоззренческих установок», и даже «само понятие “демократический социализм” не выдерживает критики». Г.Х. Шахназаров писал, что социал-демократы не только далеко «ушли от понимания сути марксизма», но и запутались в собственных идеях — например, У. Пальме считал, что «демократический социализм» можно считать идеологией, а лидер западногерманских социал-демократов В. Брандт — наоборот, что «социал-демократам не следует рассматривать себя носителями какого-либо особого мировоззрения». Г.Ф. Руденко в своей книге «Критика современных антимарксистских теорий экономического развития общества», изданной в 1980 г., подытожил, что «попытки… найти “третий путь” или другие пути и модели развития общества, “оздоровить” капитализм или “подправить социализм”, или обосновать “конвергенцию” того и другого… бесплодны и обречены на провал»[896].

Новые концепции, разработанные в капстранах, по мнению советских идеологов, являлись свидетельством не только кризиса капитализма, но и «глубокого идейного кризиса» западных теорий, их «внутренней противоречивости, исторической обреченности». В 1977 г. Э.А. Араб-Оглы писал, что «никогда еще в прошлом, за всю историю существования капитализма, буржуазная идеология в целом не являла собою картину столько жалкого и безотрадного состояния, как сейчас». Советские эксперты констатировали, что «Запад переживает вакуум больших идей», а «буржуазная» философия «неспособна дать ответы ни на один из коренных вопросов, стоящих перед современным человечеством». Г.Х. Шахназаров в 1981 г. сделал вывод, что «“демократический социализм” — это не ответ на проблемы, стоящие перед рабочим движением в конце XX в. Это уход от ответа». Н.Н. Иноземцев и А.Г. Милейковский утверждали о «кризисе буржуазной политэкономии», «явное банкротство традиционных доктрин» которой доказал экономический кризис середины 1970-х гг.[897]

Идеологи указывали на «социальный пессимизм буржуазных философских, идеологических построений», их «неверие в социальный и моральный прогресс, в силу человеческого разума, в творческие способности человека переустроить мир и изменить самого себя». Такой же пессимизм был выявлен в западной пропаганде, чьи «идеологические рупоры» оказались «полны… нервных, пессимистических заявлений, содержащих… деструктивную критику происходящего»[898]. Действительно, 1970-е гг. на Западе начались под знаком преобладания пессимистических концепций, мрачных предсказаний. В серии разработанных футурологами математических моделей «Мир» был сделан вывод о неизбежности тотальной катастрофы, гибели современной индустриальной цивилизации, глобального коллапса. Суть предложенной «стратегии выживания человечества» сводилась в конечном счете к торможению или даже полной остановке всеобщего или регионального экономического и демографического роста, научно-технического развития. Однако к началу 1980-х гг. были даны более оптимистичные представления о будущем[899].

Одновременно звучали уверения о наличии на Западе «положительной» с точки зрения СССР тенденции — политикоидеологическом «сдвиге в пользу левых сил». В 1976 г. было объявлено, что «в США… резко обострились социальные противоречия между буржуазией и пролетариатом»[900]. Советские эксперты питали надежды на радикализацию шведского общества, якобы подкреплявшиеся самой жизнью, — в этой стране выявили «подъем рабочего движения», «обострение классовой борьбы», рост интереса к марксизму-ленинизму и достижениям СССР в строительстве «реального социализма»[901]. В 1981 г. В.В. Загладин заявил, что «внутри капиталистических государств значительно усилились позиции рабочего класса, демократических и антимонополистических сил». Г.Х. Шахназаров писал, что «объективный ход событий неумолимо ведет к полевению масс». Он прогнозировал рост авторитета коммунистических партий и «полевение» социал-демократов[902].

Тем не менее опасность идей, исходивших из капстран, усиливалась, и это понимали в СССР. Как объявил Л.Н. Москвичев, западные теории стали играть главную роль в противостоянии двух систем, «поскольку в современных условиях попытки удушения социализма военными и другими насильственными средствами означали бы ядерную катастрофу»[903], а идеология — более действенное оружие без необходимости атомной войны.

Западную идеологию обвинили в наличии деструктивных целей, включавших насаждение советскому народу «чуждых… взглядов и нравов, навязывание стяжательских, упадочнических духовных ориентиров», «перенесение идеологической борьбы внутрь социалистических стран», чтобы «вызвать “идейную эрозию” социалистического общества», «обострение национальных различий», «приостановку продвижения сил демократии и социализма» во всем мире и пресечение «развития взаимовыгодных экономических контактов, обмена ценностями культуры и правдивой информации о жизни различных народов»[904].

Реализация этих целей, как считали в СССР, осуществлялась Западом путем «идеологических диверсий», которые были определены как «система скоординированных идеологических и социально-психологических акций, направленных на подрыв общественного и государственного строя в странах социализма, чтобы с их помощью деформировать сознание граждан социалистического общества, сформировать буржуазные политические взгляды и установки, чуждую социализму мораль, вызвать недовольство существующими порядками и в конечном счете инспирировать стихийные беспорядки и антисоциалистические действия»[905].

Термин «идеологическая диверсия» применялся в СССР и ранее. Кроме того, как заявил еще в 1968 г. Т.П. Францов, существовала уверенность, что Запад развернул «психологическую войну» против соцстран, в рамках которой нет «никаких ограничений в выборе оружия: “большая ложь”, клевета, фальсификация фактов — все годится; материалы, способные отравить сознание, ценятся особенно высоко». В 1970-х гг. «идеологической диверсией» стали именовать практически любую нежелательную с точки зрения властей информацию, идущую из-за рубежа. Такой подход имел своей целью поставить эту информацию «вне закона», придав ей нелегальный статус как «нарушение уважения государственного суверенитета» и попрание «принципов международного права»[906].

Основным инструментом «идеологических диверсий» закономерно была объявлена западная пропаганда (фактически — любая информация, которая несанкционированно просачивалась в СССР из «внешнего мира») во всех ее формах и сферах приложения — «политической, философской, правовой, нравственной, эстетической, религиозной». Однако «диверсией» считались не только конкретные пропагандистские акции, осуществляемые, например, в рамках деятельности СМИ, но и теории, идеи как таковые (в частности, концепция «реидеологизации»)[907], что соответствовало принятому в СССР подходу рассматривать их как непосредственную угрозу советской системе.

Кроме того, проявлением «диверсий» считалось расширение капстранами «“идеологизации” внешней политики», усиление «“политизации” в области культуры и искусства, туризма, спорта»[908]. Действительно, холодная война включала противостояние «сверхдержав» во всех этих сферах. В частности, СССР и США боролись за право называться самой сильной спортивной державой планеты. Выбор в 1974 г. Москвы в качестве столицы летних Олимпийских игр 1980 г. вызвал шквал критики со стороны недоброжелателей и противников коммунизма. В 1970-х и 1980-х гг. плохой традицией стал бойкот Олимпийских игр по политическим поводам, и московская Олимпиада не стала исключением — в январе 1980 г. президент США Дж. Картер, используя как предлог ввод советских войск в Афганистан, выступил с требованием бойкота «Олимпиады–80»[909], который поддержали более 60 стран мира.

Опасность «идеологических диверсий» служила для властей СССР одним из оснований для оправдания цензуры, введенной в стране. Как заявил в 1975 г. первый секретарь Бауманского райкома КПСС В.Н. Макеев, при помощи требований «свободы информации» Запад «домогается… легальных каналов для идеологических диверсий в странах социализма», чтобы получить «более широкий доступ к гражданам» этих стран. Власти объявили о законности «перекрытия» таких каналов, ссылаясь на то, что «определение незаконных способов, форм распространения иностранной пропаганды, установление санкций за это — внутреннее дело государства»[910].

Таким образом, в 1970-х и начале 1980-х гг. советская идеология, во-первых, сохраняла «защитную» позицию по отношению к идеям и теориям, разработанным западными учеными. Практически каждая их концепция была объявлена направленной непосредственно против СССР. При этом, как пишет В.Л. Иноземцев, доводы советских критиков были «чрезвычайно поверхностными и идеологизированными»[911] (то есть догматически ограниченными). Показательно, что порицание западных концепций на самом деле невольно выявляло их положительные черты — «утонченность» формулировок, гибкость, плюрализм мнений, и, наконец, эффективность (Э.А. Араб-Оглы писал, что «буржуазная» идеология способна «удерживать в своем плену самые различные социальные слои с противоположными интересами и стремлениями, а их протест против капитализма направлять в приемлемое для себя русло»)[912].

Во-вторых, в 1970-х гг. произошло усиление «защитного» подхода. Объявленные «идеологической диверсией», проникавшие в СССР западные идеи были фактически переведены в разряд «преступных»[913], поставлены вне закона, а любые каналы, через которые шла несанкционированная властями информация, автоматически становились «нелегальными». Идеологическое противостояние перешло практически в «уголовно-правовую» плоскость[914]. Борьба с «идеологическими диверсиями» была одним из оснований для преследования диссидентов, которых так или иначе можно было обвинить в распространении западных идей и пропаганды. В целом, тезис о наличии «идеологических диверсий», исходящих из-за рубежа, был типичным для СССР, где во многих проблемах страны часто обвиняли внешнее воздействие.

Одной из причин жесткой реакции на западные идеи было реальное усиление их опасности в условиях слабости советского ответа на вызовы времени в рамках концепции «развитого социализма» и других идейных исканий. Как писал американский политолог Р. Митчелл, «“трудности” или “противоречия социализма” на его высоком уровне развития сделали социалистическую систему открытой» для «идеологических атак» с Запада[915]: раньше, когда социализм в СССР еще находился в стадии «строительства», был «неразвитым», для него допускалось иметь недостатки, «недоделки», и западная критика советской системы не была настолько опасной, как теперь, когда было провозглашено достижение этапа «развитого социализма».

Еще одной причиной усиления опасности западных идей была догматическая скованность советской идеологии, которая не давала развиваться нормальному научному диалогу с западными коллегами. Как пишет А.В. Шубин, в советской гуманитарной сфере присутствовали дискуссии, и они бывали весьма плодотворными, двигая науку вперед, однако никакая дискуссионность не допускалась в наиболее идеологически важных вопросах, в том числе связанных с марксизмом и историей XX в.[916] Сдавленность потенциала советской науки догматикой характеризует тот факт, что, как только во время перестройки был снят идеологический диктат, в СССР резко вырос интерес к западным идеям — например, началось деятельное обсуждение практического применения в Советском Союзе Скандинавской модели[917]. В декабре 1988 г. Дж. Гэлбрейт, теории которого ранее были одним из основных «объектов» жесткой критики, был избран иностранным членом Академии наук СССР по Отделению проблем мировой экономики и международных отношений.

4.2. «Доктрина Брежнева»: идеология как индикатор, инструмент и ширма державных амбиций Советского Союза

После подавления «Пражской весны» советское руководство взяло курс на усиление контроля за ситуацией в соцстранах. Через месяц после ввода войск в Чехословакию, в конце сентября 1968 г., в программной статье «Суверенитет и интернациональные обязанности социалистических стран», опубликованной в «Правде», были изложены основы советской политики в «соцлагере». С одной стороны, для успокоения общественного мнения было подтверждено, что «народы социалистических стран, коммунистические партии безусловно имеют и должны иметь свободу для определения путей развития своей страны», и «никто не вмешивается в конкретные меры по совершенствованию социалистического строя в различных странах социализма».

Однако, с другой стороны, эти пути и меры имели ограничения: любые действия соцстран не должны были «наносить ущерб как социализму, так и коренным интересам других социалистических стран, всему мировому рабочему движению, ведущему борьбу за социализм». Таким образом, устанавливалась ответственность каждой страны за свое «поведение», категорическая неприемлемость любого отклонения «в сторону капитализма». В противном случае суверенитет любой соцстраны мог быть ограничен во имя «интересов мирового социализма, мирового революционного движения»[918].

Эти установки еще раз были изложены в ноябре 1968 г. в речи Л.И. Брежнева на V съезде ПОРП: «КПСС всегда выступала за то, чтобы каждая социалистическая страна определяла конкретные формы своего развития по пути социализма с учетом специфики своих национальных условий. Но… существуют и общие закономерности социалистического строительства, отступление от которых могло бы повести к отступлению от социализма как такового. И когда внутренние и внешние силы, враждебные социализму, пытаются повернуть развитие какой-либо социалистической страны в направлении реставрации капиталистических порядков, когда возникает угроза делу социализма в этой стране, угроза безопасности социалистического содружества в целом — это уже становится не только проблемой народа данной страны, но и общей проблемой, заботой всех социалистических стран»[919].

Таким образом, было провозглашено право Советского Союза и других соцстран, сохраняющих верность «идеалам», вмешиваться во внутренние дела других «братских стран» в случае возникновения «угрозы социализму». Появление таких угроз закономерно считалось реальным — советское руководство признавало наличие «слабых звеньев» в «социалистическом фронте» и возможность реставрации капитализма в какой-либо стране «соцлагеря»[920]. Тем самым был еще и подтвержден идеологический тезис, что европейские соцстраны находятся только лишь в процессе строительства «развитого социализма», так как «окончательной победы» этого строя они еще не достигли (эта победа предполагала принципиальную невозможность восстановления капиталистических порядков).

Западные политологи сделали вывод, что европейские страны — члены Организации Варшавского договора не являются «свободными участниками международных отношений в том смысле, в каком понимаются западноевропейские нации»[921], а находятся в зависимости от СССР. Г.Х. Шахназаров описал эту ситуацию так: «У Брежнева с партнерами по Варшавскому Договору был примерно такой же общественный договор, как с руководителями союзных республик: вы мне гарантируете лояльность, я вам — пребывание у власти. Только здесь вносилась существенная поправка на суверенитет»[922].

Позднее, в 1977 г., положения о единстве «соцлагеря» были введены в новую Конституцию СССР, 30-я статья которой гласила, что Советский Союз является «составной частью мировой системы социализма, социалистического содружества», «развивает и укрепляет дружбу и сотрудничество, товарищескую взаимопомощь со странами социализма». Взаимное осознание принадлежности к «содружеству» и ответственности за его благополучие ожидалось и от других соцстран, основанием для чего было, как указывал болгарский идеолог Н. Ирибаджаков, представление о них не как о «независимых друг от друга автономных островках… а как об органических звеньях» мировой социалистической системы, которая должна развиваться как единое целое[923].

На Западе[924] такое направление советской политики назвали «доктриной Брежнева»[925] или «доктриной ограниченного суверенитета соцстран»[926].

Однако установки, приписываемые «доктрине Брежнева», не были новацией[927], а применялись советским руководством практически в ходе всего существования «соцлагеря»[928]. Уже с 1920-х гг. СССР осуществлял контроль над ситуацией в Монголии и Туве. После Второй мировой войны тот же подход применялся в отношении европейских стран «соцлагеря».

Как писал Г.Х. Шахназаров, идеологическое обоснование «вторжения в Чехословакию не содержало ничего принципиально нового. То, что было названо “доктриной Брежнева”, следовало по заслугам назвать “доктриной Сталина”… А до Леонида Ильича доктрину в полном объеме применил Хрущев в Венгрии»[929] в 1956 г. Открытое оглашение в 1968 г. советским руководством реально всегда существовавшей «доктрины ограниченного суверенитета соцстран» было вынужденным, «спровоцированным» событиями в Чехословакии, которые «напугали» не только СССР, но и другие европейские соцстраны.

Сразу же следует отметить, что в военном отношении «доктрина Брежнева» реализована не была — после 1968 г. СССР не осуществил ни одной интервенционистской акции в странах «соцлагеря». Этот подход ярко проявился в отказе от ввода дополнительного контингента советских войск в Польшу во время событий 1980–1981 гг. В процессе обсуждения сложившейся тогда ситуации М.А. Суслов в противоречие «доктрине Брежнева» сразу же обозначил, «что Советский Союз никоим образом не может пойти на военное вмешательство»[930]. По воспоминаниям начальника штаба Объединенных вооруженных сил государств-участников ОВД А.И. Грибкова, на заседании Политбюро ЦК КПСС Суслов сказал, что «мы… даже если будет просить польское руководство, не будем вводить советские и другие войска в Польшу». Он обосновал это тем, что СССР не может «еще раз подвергать свою страну международному осуждению (как это было после интервенции в Чехословакию. — Ф.С.)… Ввод войск — это катастрофа для Польши, да и для Советского Союза»[931]. Показательно и такое заявление Суслова: «Пусть даже в Польше к власти придут социал-демократы, будем с ними работать, но войска не введем»[932].

В итоге в Кремле был взят курс на силовое решение политического конфликта в Польше, но «местными» руками[933]. Лояльный Советскому Союзу, решительный лидер В. Ярузельский, назначенный в феврале 1981 г. председателем Совета министров Польши и в октябре того же года — первым секретарем ЦК ПОРП, ввел в стране военное положение. «Солидарность» была запрещена, а ее лидеры арестованы. И.С. Яжборовская сделала вывод, что «доктрина Брежнева» в период польских событий «была опробована, но практически не сработала, хотя неоднократные попытки угрожать ее применением были предприняты»[934]. Однако следует отметить, что позиция советского руководства изначально была направлена на неприменение этой «доктрины» — по крайней мере, в ее наиболее радикальном, военном смысле.

В политическом плане реализация «доктрины Брежнева» обстояла несколько по-иному. С одной стороны, СССР закономерно ощущал себя соответственно положению «старшего брата в семье соцстран». Как отмечает А.В. Бузгалин, «по отношению к своим иностранным союзникам советские руководители вели себя как начальники-бюрократы, стараясь их подчинить»[935]. Например, в 1968 г. во время пребывания лидера Болгарии Т. Живкова в Москве руководство СССР оказывало на него давление с целью добиться снятия с должностей тех болгарских руководителей, которые разделяли реформаторские устремления Чехословакии[936]. В 1973 г. Л.И. Брежнев на совещании со своим окружением заявил о необходимости «подсказать» руководителю Польши Э. Тереку, как решить внутренние проблемы этой страны[937]. В 1980–1981 гг. советские руководители настаивали на применении руководством Польши жестких мер в отношении «Солидарности» (интересно, что со ссылкой на опыт Югославии, где бастующих рабочих подвергали репрессиям вплоть до тюремного заключения)[938]. Разумеется, подобное вмешательство в дела соцстран практиковалось советским руководством и раньше.

С другой стороны, как ни странно, брежневское руководство приняло по отношению к этим странам весьма взвешенный подход. С.В. Кудряшов отмечает, что события «Пражской весны» глубоко повлияли на Л.И. Брежнева не только в осознании им уязвимости «соцлагеря», но и в том, что советский лидер убедился в необходимости выстраивать особые отношения с лидерами стран «советского блока». Руководство СССР сделало ряд шагов с целью создать обстановку доверительности и взаимопонимания с соцстранами. При Брежневе укрепилась практика регулярных встреч с лидерами этих стран, включая личные неформальные[939]. По воспоминаниям Г.Х. Шахназарова, «из всех советских лидеров Брежнев был самым большим либералом в отношении наших европейских союзников», и он «заметно ослабил» «прессинг Москвы» (этот «либеральный» подход был осознан лидерами соцстран — так, Н. Чаушеску «хорошо знал, что, как бы в Москве ни раздражались его показной оппозиционностью, наказать за нее не могут»)[940]. В этом проявилась свойственная для советского лидера стратегия поддержания «баланса» в сложных вопросах.

На наш взгляд, представление о «доктрине Брежнева», если продолжать так называть внешнеполитический курс СССР в период правления этого лидера, необходимо скорректировать — новацией здесь было не «ограничение суверенитета» соцстран, а предложение «капиталистическому миру» взаимовыгодного компромисса на определенных условиях: СССР контролирует соцстраны, Запад не вмешивается в этот процесс, а в ответ капстраны получают ряд предложений.

Во-первых, это «разрядка международной напряженности», которая была развитием советской концепции «мирного сосуществования» государств с различным социально-экономическим строем, выдвинутой еще в 1920-х гг. Она предполагала невмешательство во внутренние дела других стран, мирное урегулирование международных споров[941]. Курс на мирное сосуществование был многократно подтвержден советским руководством — в рамках заключенных в 1930-х гг. договоров о ненападении или нейтралитете с капстранами, в процессе отношений с западными союзниками в годы Второй мировой войны, при создании ООН, а также на XX съезде КПСС (1956 г.).

Противостояние «сверхдержав» в период до «Карибского кризиса» 1962 г. была рискованной игрой на грани войны[942]. После этого наступило «отрезвление» и начался второй этап холодной войны (1963–1989), получивший название «конфронтационная стабильность». Хотя в эти десятилетия СССР и США развернули «гонку вооружений», создав огромные арсеналы, способные неоднократно уничтожить все человечество[943], вопреки прогнозам, их противоречия вылились не в Третью мировую войну, а в жесткое политическое, экономическое и военно-технологическое соперничество, основанное на сознательном стремлении войну избежать[944].

Со второй половины 1960-х гг. СССР выражал нарастающую заинтересованность в смягчении международной напряженности и мирном сосуществовании[945]. Он продолжал играть роль охранителя статус-кво и равновесия сложившейся после Второй мировой войны международной системы[946]. Такая политика сопровождалась соответствующим пропагандистским обеспечением со стороны СССР и других стран — участниц Организации Варшавского договора[947].

Запад по собственной инициативе шел навстречу в вопросах обеспечения международной безопасности. Ориентация капстран на «разрядку» была отнюдь не вынужденной уступкой советским инициативам[948], так как США сами не хотели выхода гонки вооружений из-под контроля[949]. Сыграла свою роль и позиция президента Франции Ш. де Голля, который в 1964 г. предложил начать прямой диалог между европейскими странами — членами НАТО и ОВД — по проблемам европейской безопасности. Это предложение оказалось созвучно настроениям нового советского руководства в лице Л.И. Брежнева. Советские лидеры стремились к сближению с политиками стран Западной Европы, стремившимися ограничить американское преобладание в НАТО[950].

Обе стороны глобального военно-политического противостояния сделали реальные шаги в направлении «разрядки». В 1968 г. СССР, США и Великобритания подписали Договор о нераспространении ядерного оружия. Затем Советский Союз и США договорились об ограничении ядерных испытаний, нераспространении ядерного и запрете бактериологического оружия, ограничении систем противоракетной обороны и стратегических наступательных вооружений, мерах по предотвращению случайного возникновения военного конфликта[951].

В 1969 г. президент США Р. Никсон провозгласил новую доктрину внешней политики (она получила название «Гуамской»), согласно которой эта страна, «обжегшись» на опыте войны во Вьетнаме, более не гарантировала безоговорочное направление армии для защиты своих союзников. В послании Конгрессу США, оглашенном в феврале 1970 г., Р. Никсон заявил о необходимости «опираться не только на силу, но и на переговоры с противоположной стороной». В СССР оценили это заявление положительно — как понимание американским руководством необходимости позитивных изменений в отношениях между «сверхдержавами»[952].

В 1972 г. Р. Никсон посетил Советский Союз (первый визит американского лидера в СССР после Второй мировой войны), в следующем году Л.И. Брежнев съездил в США, и в 1974 г. Никсон и его преемник Дж. Форд вновь посетили Советский Союз. В 1975 г. контакты между двумя странами получили инновационный формат — состоялась стыковка на орбите космических кораблей «Союз–19» и «Аполлон».

Урегулирование «германского вопроса» в 1970–1972 гг. привело к улучшению ситуации в Европе.

Кроме того, «разрядке» способствовал достигнутый СССР и США военно-стратегический паритет, о котором объявил Р. Никсон в 1971 г.[953] Это привело к осознанию обеими сторонами того, что ядерная война гарантирует взаимное уничтожение[954]. (В.И. Батюк сделал вывод, что на самом деле ракетно-ядерного паритета не было вплоть до конца 1970-х гг., так как сохранялось существенное превосходство США в этой сфере — тем не менее он отмечает, что в любом случае еще в конце 1960-х гг. Советский Союз получил теоретическую возможность при любом сценарии ядерного конфликта нанести гарантированный ответный удар по американской территории[955].)

«Разрядка» достигла наибольшего расцвета к середине 1970-х гг.[956] В этот период, как отмечает И.А. Аггеева, «у миллионов людей возникла надежда на то, что человечество не обрушится из “холодной” в грозящую всему живому термоядерную войну, что сотрудничество и взаимодействие в интересах всех государств, независимо от их общественного строя, размеров и влияния, обеспечит неделимость мира и всеобщую безопасность»[957].

Для закрепления мирных инициатив Советский Союз и другие соцстраны предложили провести общеевропейское совещание по безопасности и сотрудничеству, что и было осуществлено в 1973–1975 гг. Заключительный акт совещания, подписанный в Хельсинки в июле – августе 1975 г., декларировал сохранение в Европе существующих границ и миропорядка: «Государства-участники будут уважать… право друг друга свободно выбирать и развивать свои политические, социальные, экономические и культурные системы», «воздерживаться… от применения силы или угрозы силой… против территориальной целостности или политической независимости любого государства». Хельсинкский процесс серьезно оздоровил ситуацию в Европе[958], став практическим воплощением доктрины «мирного сосуществования». Были объединены прямо противоречащие друг другу позиции Советского Союза и стран Запада[959]. Впервые в условиях холодной войны и блокового противостояния 35 стран на основе консенсуса сумели договориться по многим важным вопросам[960].

В СССР констатировали успехи страны в международной политике, которые привели к «повороту… от “холодной войны” к разрядке международной напряженности». Этот курс был закреплен в ст. 28 Конституции 1977 г., которая гласила, что «СССР неуклонно проводит ленинскую политику мира, выступает за упрочение безопасности народов и широкое международное сотрудничество. Внешняя политика СССР направлена… на предотвращение агрессивных войн, достижение всеобщего и полного разоружения и последовательное осуществление принципа мирного сосуществования государств с различным социальным строем». Советские усилия в этой сфере, разумеется, получили высокую оценку в советской пропаганде. Л.Н. Москвичев утверждал о «вынужденном признании правящими кругами ведущих империалистических государств принципа мирного сосуществования в качестве основы отношений с миром социализма». По мнению В.В. Загладина, высказанному в 1981 г., у руководства «многих западных (прежде всего западноевропейских) стран, таких, как Франция, ФРГ, Италия, окреп реалистический подход к международным делам»[961].

Вторым аспектом «доктрины Брежнева» был отказ от «экспорта» революции в страны Западной Европы[962], что было отражено в «урезании» принципа «пролетарского интернационализма», априори распространявшегося на весь мир, до «социалистического интернационализма»[963], то есть «обязательства» СССР были сужены до рамок «соцлагеря» (это было отражено в ст. 30 Конституции 1977 г.). И.С. Яжборовская сделала вывод, что такая трансформация создала «обоснование для дальнейших мотиваций использования силы во внешней политике»[964]. Однако, на наш взгляд, законодательное сужение «обязательств» СССР, наоборот, было демонстрацией отказа от «экспорта революции» в страны Запада.

Советские идеологи заявили, что «ускорить победу мировой социалистической революции» «экспортом революции» нельзя, так как он «объективно невозможен». СССР, разумеется, продолжал поддерживать приход коммунистов к власти в капстранах — но мирным, эволюционным путем. Кроме того, курс на снижение «революционности» проявился в признании, что «революция… не может обойтись без реформы; после взятия власти победивший класс достигает своих многообразных целей посредством серии реформ, рассчитанных иногда на десятилетия»[965], в чем виден даже некоторый уклон в «реформизм», который так жестко осуждали в СССР.

Еще одним «объявлением» такого подхода были Хельсинские соглашения, которые являлись сдерживающим фактором для реализации и силового варианта «доктрины Брежнева», и «экспорта революции» в капстраны. Подписание соглашений фактически ознаменовало официальный отказ СССР от такого «экспорта».

Разумеется, этот отказ был не односторонним, а действовал на условиях обоюдного невмешательства «капиталистического блока» в жизнь стран «соцлагеря». Как заявил в 1978 г. Л.Н. Москвичев, «подлинная разрядка международной напряженности может строиться лишь на основе… строгого соблюдения» этого принципа[966].

Кроме того, со стороны СССР эта «уступка» была несколько манипулятивной — советское руководство понимало, что массовый революционный процесс в странах Запада нереален, и поэтому отказ от «экспорта революции» был просто констатацией сложившейся ситуации. В СССР уже не верили в возможность «саморазрушения капитализма» под давлением «внутренних противоречий» и обострения «классовых битв»[967]. Лидеры КПСС сознавали, что нельзя рассчитывать и на западных коммунистов — как писал Г.Х. Шахназаров, советское руководство «разочаровалось в возможностях [коммунистического] движения и устало от необходимости доказывать свою “историческую правоту” китайцам и еврокоммунистам, а вдобавок терпеть капризы малых “партиек”, которые во времена Коминтерна стояли перед Кремлем навытяжку»[968]. Отказ от «экспорта революции» сочетался также с пониманием неспособности противостоять западным идеям при помощи догм марксизма-ленинизма.

К тому же принесли результат десятилетние настойчивые усилия советской дипломатии, и Л.И. Брежнев получил возможность обращаться к правительствам и народам мира с трибуны континентального государственного «саммита». После участия советского лидера в Хельсинском и последующих совещаниях по безопасности и сотрудничеству в Европе, «присягая общеевропейской солидарности, было уже не слишком удобно клясться в преданности пролетарской солидарности»[969].

Принятие такого подхода, а также разочарование в западных коммунистах проявилось в том, что к началу 1980-х гг., несмотря на критику социал-демократов, в СССР был взят курс на «единство действий» с ними. Советские идеологи сделали вывод о прекращении уклона социал-демократов к «противоестественному» для них антикоммунизму. При всей критичности советских оценок социал-демократических теорий, эти оценки содержали оговорки, что доктрина «демократического социализма» имеет «некоторые намеки на конечные цели, которые выдвигаются марксистско-ленинской теорией коммунизма» (в том числе «свободное развитие личности, равенство и братство»), и вообще «рациональные идеи», способные в перспективе «интегрироваться в науку о социализме и коммунизме»[970]. Таким образом, в СССР фактически признали возможность идейной «конвергенции» с социал-демократами — но, разумеется, на марксистско-ленинской платформе.

Советские эксперты объявили о неизбежности объединения всех левых сил в капстранах и стали делать упор на важности «рабочего движения» в целом, то есть коммунистов вместе с социал-демократами, подчеркивая необходимость их «совместной работы». Звучали заявления, что сама КПСС готова сотрудничать «с социал-демократами, сознающими ответственность за дело мира, обуздание гонки вооружений, отпор фашизму, расизму и колониализму». В 1977–1981 гг. в журнале «Проблемы мира и социализма» был опубликован цикл статей «Коммунисты и социалисты», где затрагивались «вопросы союза левых сил, создания широких антиимпериалистических фронтов»[971], то есть необходимость привлекать социал-демократов на свою сторону.

Оценки деятельности социал-демократических партий стали более взвешенными. Так, СДРПШ без оговорок стали именовать ведущей политической силой Швеции, имеющей массовую поддержку населения и противостоящей буржуазии. В советских документах и публикациях звучала надежда на радикализацию шведских социал-демократов, их «поворот влево», «возрождение социалистических идей во всем шведском рабочем движении». Если в середине 1960-х гг. в СССР ожидали, что это произойдет под давлением коммунистов, то затем, разочаровавшись в последних, констатировали уже самостоятельное «полевение» части СДРПШ и шведского профсоюзного движения[972].

Оценка влияния социал-демократических сил на обстановку в мире стала более положительной. В 1981 г. Г.Х. Шахназаров отметил «усиление реалистических тенденций в проведении внешнеполитического курса западноевропейской социал-демократии», а В.В. Загладин писал, что борьба за мир «нашла свое отражение… в позициях Социалистического интернационала по международным вопросам», в результате чего в 1978 г. Социнтерн провел первую в своей истории конференцию по разоружению в Хельсинки. В октябре 1979 г. рабочая группа Социнтерна по разоружению во главе с видным деятелем Социал-демократической партии Финляндии К. Сорса и с участием генерального секретаря Социнтерна Б. Карлссона нанесла визит в Москву, где была принята Л.И. Брежневым[973].

В СССР положительно оценивали «трезвую» внешнюю политику Швеции, ее нейтралитет в глобальном военно-блоковом противостоянии, участие в деятельности по «разрядке» и развитии мирного сотрудничества (однако планы по созданию военно-политических и экономических блоков скандинавских стран, а также их контакты с ЕЭС закономерно вызывали отрицательную оценку). Власти Советского Союза разделяли мнение об «особой» роли Швеции, считая, что на нее «равняются многие другие страны» — в частности, об этом на совещании в МИД СССР в июле 1974 г. заявил А.А. Громыко. Шведская помощь развивающимся странам и критика шведами политики США в странах «Третьего мира» также получили положительную оценку как «борьба скандинавских народов за международную солидарность»[974].

Важным аспектом реализации «доктрины Брежнева» было развитие Советским Союзом экономического, научного и культурного взаимодействия с «капиталистическим миром»[975]. Начало этому процессу, разумеется, было положено еще в предыдущие эпохи советской истории (еще со времен Новой экономической политики в 1920-х гг.). В 1958 г. было подписано «Соглашение между СССР и США об обменах в области науки, техники, образования и других областях». В том же десятилетии Советский Союз начал активное развитие научно-технических связей со Швецией. В 1960-х гг. советские дипломаты предлагали «более внимательно отнестись к изучению производственного опыта, накопленного в различных отраслях датской экономики, к разумному его использованию в наших интересах», отмечая, что Дания — это «развитая капиталистическая страна с высокопродуктивным сельским хозяйством… интенсивно развивающейся промышленностью, высоким качеством строительства»[976]. Соглашения о сотрудничестве в области науки и техники, заключенные между СССР и США в период «разрядки», послужили основой для совместной работы в самых разных областях на протяжении следующих двадцати лет[977].

Советский Союз проявлял интерес к достижениям капстран[978], в том числе в СМИ порой проскальзывало положительное мнение о экономическом развитии «капиталистического мира»[979]. При разработке Конституции СССР 1977 г. секретарь Президиума Верховного Совета СССР М.П. Георгадзе и заведующий юридическим отделом Президиума Ф.И. Калинычев предлагали использовать опыт капстран в разных сферах — например, даже в реализации права на труд[980], что вообще-то считалось достижением именно советской модели.

Проявляли аналогичный интерес и другие страны «соцлагеря». В июне 1971 г. КГБ сообщал в ЦК КПСС о их «заинтересованности… в развитии торгово-экономического и научно-технического сотрудничества с Западом»[981]. Так, в Польше подробно изучали «шведскую систему» как «наименее пагубную модель капиталистического развития»[982].

В 1970-х гг. руководство СССР расширило многостороннее сотрудничество со странами Запада в самых разных сферах[983], в том числе в производственной кооперации и разделении труда[984]. Процесс «разрядки» привел к расширению масштабов торговли Советского Союза с промышленно развитыми капиталистическими государствами[985].

К.К. Худолей пишет, что в 1970-х гг. СССР взял курс на интеграцию в мировую экономику[986]. Это так, однако начало этому процессу было положено еще раньше. Торговля между двумя «блоками» росла с начала 1950-х и до второй половины 1970-х гг. в среднем на 17,7% в год — быстрее, чем между соцстранами (9,3%) и между капстранами (11,7%). Для многих проблем, свойственных торговым отношениям между разными социально-экономическими системами, были найдены решения, и политическое вмешательство в этот процесс было существенно снижено[987]. Так, прирост объема советско-шведской торговли в 1965–1970 гг. составлял в среднем около 22% в год (при этом в СССР отмечали, что эти масштабы «еще далеко не соответствуют возможностям и потребностям обоих партнеров»). В июле 1970 г. обе страны подписали долгосрочное торговое соглашение. Объем торговли Швеции со странами Восточной Европы (включая Югославию) с 1965 по 1970 г. вырос в 3 раза. В советских публикациях сделали вывод, что шведские «экономические, торговые и прочие связи со странами социалистического содружества… приобретают все более устойчивый, стабильный характер»[988].

Сотрудничество между двумя «блоками» усилилось после Хельсинкского процесса. В опубликованной в 1978 г. в журнале «Плановое хозяйство» статье советского экономиста В.С. Кошентаевского высоко оценивалось «взаимовыгодное и разностороннее сотрудничество стран с различным социально-экономическим строем», в результате которого «Советский Союз… значительно расширил свои экономические связи с капиталистическими странами Европы, углубил их и разнообразил на взаимовыгодной и долговременной основе»[989].

Важным аспектом такого сотрудничества были начатые Советским Союзом в 1970-х гг. крупные поставки нефти и газа не только в Восточную, но и в Западную Европу. Для СССР это имело большое значение — с помощью притока иностранной валюты власти стремились улучшить текущее потребление внутри страны, обеспечить промышленные предприятия необходимым оборудованием и материалами[990]. Даже ухудшение международной обстановки в конце 1970-х – начале 1980-х гг. незначительно повлияло на состояние торгово-экономических связей[991].

Действительно, причины взятого Советским Союзом курса на «разрядку» и усиление сотрудничества с капстранами, кроме снижения накала изматывающей «гонки вооружений», лежали также в экономической сфере. В условиях роста товарного дефицита СССР начал испытывать все более острую зависимость от закупок потребительских товаров и продовольствия, для чего требовались валютные кредиты. Запад же был крайне заинтересован в советской нефти[992] и газе (так, в 1970 г. между СССР и ФРГ была заключена долгосрочная сделка «Газ в обмен на трубы»).

Развитию сотрудничества между двумя блоками способствовал рост экономической взаимозависимости всех стран мира в условиях глобализации. Именно этот фактор позволил польскому эксперту Я. Куроню выдвинуть интересный, хотя и весьма дискуссионный тезис о «сговоре бюрократии» Востока и Запада, ощущавшей «групповую солидарность»[993] (примерно об этом же говорили китайцы и европейские социал-демократы, указывая на «сговор сверхдержав»).

Для США причиной курса на «разрядку» были серьезные социально-политические потрясения внутри страны, а также ослабление экономических и политических позиций в мире, где появились новые центры силы в лице Западной Европы и Японии[994]. Участие в процессах «разрядки» усиливало авторитет Соединенных Штатов как одного из «официальных» гарантов мира на Земле.

Однако геополитические амбиции СССР и США были залогом того, что непримиримое противостояние «сверхдержав» на мировой арене продолжалось. Геополитический компромисс между ними не состоялся. В рамках «конфронтационной стабильности» каждая «сверхдержава» пыталась использовать «разрядку» для стабилизации положения своей системы, ослабления позиций другой[995] и достижения глобального превосходства (в СССР даже в разгар «разрядки» с удовлетворением констатировали «потерю международной инициативы» капстранами[996]).

Одновременно каждая сторона упрекала другую в нарушении правил игры[997]. Так, Советский Союз обвинял Запад в «империализме» и «экспорте контрреволюции» (в то время как СССР добровольно отказался от «экспорта революции»), а также в том, что влиятельные круги капстран пытались «подорвать основы политики мирного сосуществования, изобразить эту политику не как стратегический принцип, вытекающий из природы развитого социализма, а как тактический прием, продиктованный конъюнктурными соображениями»[998].

С точки зрения СССР, «разрядка» распространялась на сферу лишь межгосударственных отношений, но не на идеологию[999], чего, по мнению советских властей, требовал Запад. КПСС заявляла, что «в области идеологии нет и не может быть мирного сосуществования», так как оно «не имеет ничего общего с классовым миром между эксплуататорами и эксплуатируемыми, колонизаторами и жертвами колониального гнета, между угнетателями и угнетенными»[1000]. Такой подход был закономерным в условиях обострения идеологической борьбы на мировой арене.

Советские идеологи следили за сохранением верности догмам в рамках взаимодействия страны с «капиталистическим миром». Действительно, «разрядка» несла в себе опасность «идеологической инфекции»[1001]. Поэтому М.А. Суслов контролировал, чтобы меняющиеся внешнеполитические подходы не проросли «конвергенцией», не размыли марксистско-ленинское революционное учение, верность диктатуре пролетариата, чтобы мирное сосуществование понималось как форма классовой борьбы между социализмом и капитализмом[1002]. В 1981 г. Н.В. Загладин опровергал «домыслы… что якобы СССР “отказался” от интернационализма ради улучшения отношений с буржуазными государствами», так как «борьба КПСС за мир, оздоровление международного климата как раз наилучшим образом содействуют развитию мирового революционного процесса», ведь в результате «в изоляции оказываются наиболее реакционные силы капиталистического мира, затрудняется проведение политики “экспорта контрреволюции”». Такие заявления должны были также успокоить общественное мнение в СССР — известно, что усиление контактов с капстранами трактовалось некоторыми гражданами страны как «отказ от марксистско-ленинской идеологии»[1003].

Аналогичные оправдания были высказаны относительно курса на «единство действий» с социал-демократами. Г.Х. Шахназаров в 1981 г. писал, что «коммунисты… отнюдь не закрывают глаза на имеющиеся идеологические расхождения. Наоборот, политика единства действий предполагает активную борьбу за преодоление в массах социал-демократов реформистских иллюзий и антикоммунистических предрассудков». Он заявил, что «социал-демократии предстоит… преодолеть не только негативное отношение к сотрудничеству с коммунистическими партиями в своих странах, но также пересмотреть свое отрицание опыта реального социализма»[1004].

В свою очередь, Соединенные Штаты были настроены критично и с подозрением к действиям СССР. После Хельсинкского совещания они проявили явное равнодушие к судьбе общеевропейского процесса и стали все более открыто проводить курс на свертывание сотрудничества с Советским Союзом и другими соцстранами[1005]. Это было связано, очевидно, и со сменой руководства страны — к власти в США в 1977 г. пришел Дж. Картер. Он постоянно предостерегал европейских союзников относительно «ошибочной веры в разрядку» и попыток сохранить с Москвой конструктивные отношения[1006]. Соединенные Штаты явно «ревновали» Западную Европу к СССР.

Западноевропейские страны, хотя и продолжали следовать американской линии в сфере военно-стратегических отношений, были более готовы к компромиссу с Советским Союзом. Для Европы «разрядка» была важнее, чем для США. Поэтому западноевропейские страны, например, не считали вмешательство СССР в дела Афганистана событием мирового значения и не хотели присоединяться к американским санкциям против Советского Союза. В 1980 г., когда США бойкотировали Олимпийские игры в Москве, в Европе их примеру последовали только ФРГ и Норвегия[1007], а спортсмены из многих других европейских капстран приняли участие в Олимпиаде (правда, выступая под флагом Международного олимпийского комитета).

Кроме политического противодействия распространению советского влияния, США и их союзники требовали от СССР «идеологического разоружения», а также преследовали цели «разрыхления» социализма, разобщения стран «советского блока», о чем неоднократно заявляли западные политические деятели и дипломаты[1008]. Разумеется, это было невозможно, так как идеология для Советского Союза являлась основополагающим элементом всей государственной системы.

Невозможным идеологический компромисс был и со стороны Запада, что проявилось, например, во взаимоотношениях СССР с европейскими социал-демократами. Несмотря на объявленный Советским Союзом курс на «единство действий», социал-демократы не шли с ним на официальное сближение, хотя советские дипломаты прилагали к этому большие усилия. В августе 1973 г. секретарь СДРПШ по международным делам Б. Карлссон прямо заявил о «боязни развития контактов социал-демократических партий с правящими коммунистическими партиями»[1009].

Важнейшим моментом, определявшим сохранение противостояния на мировой арене, было то, что предложенный СССР компромисс с Западом изначально касался только собственно «социалистического» и «капиталистического» блоков и не затрагивал «развивающиеся» страны. В третьем мире сохранялось состояние неопределенности.

Сложившаяся на планете ситуация «конфронтационной стабильности» часто понимается учеными именно как смещение советско-американской конфликтности из Европы в страны третьего мира[1010], которые еще с 1950-х гг. превратились в арену конфронтации между Востоком и Западом. Обе «сверхдержавы» стремились превратить «развивающиеся» страны, занимавшие почти половину земного шара, в плацдарм противостояния двух «блоков». Между ними развернулось острейшая политическая, идеологическая, психологическая и экономическая борьба за влияние в третьем мире. Многие «развивающиеся» страны оказались в ситуации выбора между просоветской и проамериканской ориентацией[1011], при этом, конечно, получая для себя выгоду (как отмечает А.В. Шубин, «любой владыка мог провозгласить свою “социалистическую ориентацию” и рассчитывать на советскую помощь. Отказ от просоветского курса, даже без изменения внутренней политики, обычно делал того же диктатора “другом демократии” в глазах Запада»[1012]).

В «соцлагере» лидерство в борьбе за третий мир взяли на себя Советский Союз и Куба[1013] (вторая — как пример революции и строительства социализма в «развивающейся» стране). Период правления Л.И. Брежнева стал высшей точкой противоборства «сверхдержав» в третьем мире и вовлечения СССР в глобальные процессы в целом[1014].

Начиная с середины 1970-х гг., сфера влияния Запада в третьем мире стала быстро сужаться[1015]. В ряде стран Азии, Африки и Латинской Америки в 1970-х гг. были установлены прокоммунистические режимы, в том числе в Анголе, Афганистане, Гвинее-Бисау, Гренаде, Мозамбике, Никарагуа, Эфиопии и Южном Йемене (НДРЙ)[1016]. К 1979 г. в Тропической Африке было 10 государств «социалистической ориентации». Наибольшую советскую поддержку получали Ангола, Афганистан, Мозамбик, НДРЙ и Эфиопия[1017].

В СССР высоко оценивали этот процесс. Главный теоретик «некапиталистического развития», зам. начальника Международного отдела ЦК КПСС Р.А. Ульяновский заявил, что «революционные сдвиги, имевшие место в странах Азии и Африки» в 1967–1977 гг., «поистине грандиозны. Никогда еще антиимпериалистическое движение не было столь широким и наступательным. Никогда еще позиции социализма в бывших колониальных странах не были столь прочными, а его перспективы столь обнадеживающими». В.В. Загладин отмечал, что после распада Португальской колониальной империи, владениями которой были Ангола, Гвинея-Бисау и Мозамбик, «значительно возросли число, сила и влияние развивающихся стран, последовательно выступающих с позиций борьбы против войны, против агрессии, за мирное, независимое развитие всех народов»[1018].

Идеологической основой советской политики в странах третьего мира была выдвинутая в 1970-х гг. концепция «социалистической ориентации», которая опиралась на тезис В.И. Ленина о возможности для ряда «отсталых» стран миновать или сократить капиталистическую стадию[1019], встав тем самым на путь «некапиталистического развития». Советские идеологи указывали на неправоту западных социал-демократов относительно неготовности третьего мира к социализму. Р.А. Ульяновский заявил о неверности мнения, что только передовые капстраны достигли уровня, позволяющего приступить к строительству социализма, ведь с точки зрения западных идеологов, и «России 1917 года… предоставлялось ожидать установления социализма на высокоцивилизованном Западе»[1020] — тем не менее социализм победил именно в России. Как пишет А.М. Хазанов, в Советском Союзе всерьез верили, что растущее число «социалистически ориентированных» государств со временем превратится в социалистические, следуя образцу СССР, ГДР и Кубы[1021].

Однако воплотить на практике «некапиталистическое развитие» было непросто. Западные политологи писали, что, хотя «советские теоретики сравнительно легко перечисляют институты, необходимые для успешного перехода к социализму», однако видна «неопределенность их суждений о том, как же учредить эти институты». Многие теории, которые приходили в страны третьего мира извне, в том числе из СССР, противоречили местным традициям. Так было, например, в Тропической Африке, где «чрезмерно сильны приверженность традициям и местничество, и где мало опыта постоянной политической деятельности»[1022]. Этнические и религиозные факторы там играли и продолжают играть гораздо большую роль, чем классовые и идеологические[1023] (то же можно сказать и про многие другие регионы мира). Кроме того, большинство союзников СССР в третьем мире были бедными странами, в которых шла гражданская война[1024].

Безусловно, советские идеологи понимали эти проблемы, но считали возможным преодолеть их путем взаимодействия с местными некоммунистическими, в том числе «национальнодемократическими» и «революционно-демократическими» силами. В СССР не ставили задачу немедленного строительства социализма в странах третьего мира, а говорили о взятом ими пути только как о некой альтернативе капитализму, которая позволит «дорасти» до социализма. Р.А. Ульяновский писал, что «некапиталистический путь развития является… переходным периодом» и только лишь создает «возможности движения к социализму». Тем не менее он подчеркивал, что это дорога именно к социализму советского образца, а не «третий путь»[1025], который предлагали европейские социал-демократы.

На практике доктрина «солидарности с борьбой народов за свое освобождение» позволяла обосновать возможность вмешательства Советского Союза в любом регионе мира, где наблюдались признаки освободительных движений, межэтнических споров или конфликтов социальной природы[1026]. Деятельность СССР в странах третьего мира, оказание им материально-технической помощи, не говоря уже о советском участии в военных конфликтах на территории этих стран, могли показаться неоднозначным с точки зрения и мирных инициатив, и национальных интересов самого Советского Союза (к 1981 г. СССР оказывал экономическую и техническую помощь 69 странам[1027]).

Действительно, эта деятельность вызывала сомнения у граждан страны. Поэтому советские идеологи прилагали усилия, чтобы ее «оправдать». В.В. Загладин в 1981 г. заявил, что противодействие Западу в третьем мире «способствует укреплению потенциала мира и мирного сосуществования», так как коммунисты «добиваются создания условий, в которых империализм был бы лишен возможности осуществлять давление на другие народы». Он подчеркнул, что «за последнее десятилетие страны социализма помогали добиться свободы или защитить свободу Анголе и Мозамбику, Эфиопии и Южному Йемену, Вьетнаму, Лаосу и Кампучии. Все эти страны, встав в ряды неприсоединившихся стран, последовательно защищают идеалы мира и разоружения»[1028].

Таким образом, было оглашено, что СССР не переманивает страны «Третьего мира» в ряды своего военно-политического блока, а лишь помогает им стать нейтральными, мирными (вообще, «оправдательный» подход относительно неоднозначных акций был свойствен советской пропаганде — так, после ввода войск в Чехословакию тоже последовали «нелепые оправдания»[1029]). Тем не менее, действительно, как пишет Ан. А. Громыко, Советский Союз не проводил политику отрыва, например, Африки «от мира капитализма, превращения ее в военно-политический плацдарм социалистического блока и не осуществлял тем самым подрыва влияния стран НАТО в районе Средиземноморья даже в условиях, когда напряжение на международной арене усиливалось»[1030].

Разумеется, в Вашингтоне на расширение советского влияния в третьем мире реагировали крайне болезненно, особенно после срыва Парижских соглашений 1973 г.[1031], установления коммунистической власти во всех странах Индокитая и победы марксистско-ленинских группировок в Анголе и Эфиопии. В 1976 г. президент Дж. Форд заявил, что Соединенные Штаты «собираются забыть об использовании слова “разрядка”». В США считали, что обязательства СССР по Заключительному акту Хельсинского совещания 1975 г. распространяются не только на Европу[1032].

Обеспокоенные потерей своих колониальных плацдармов, правительства многих капстран опасались перехода все большего числа государств третьего мира на социалистический путь развития. «Капиталистический мир» отрицательно воспринимал развитие отношений между Советским Союзом и странами Африки, видя в этом намерение лишить Европу и Америку доступа к необходимому им сырью, в том числе к редкоземельным металлам, в которых нуждалась военная промышленность. На Западе — в первую очередь в США — утвердилось мнение, что принципы «мирного сосуществования» и невмешательства во внутренние дела государств, которых придерживалась советская дипломатия, являются на самом деле инструментами ликвидации прозападных режимов, а значит, господство капитализма в «развивающемся мире» может быть обеспечено только с помощью военной силы, опирающейся на экономические и финансовые ресурсы западных держав. Противостояние между блоками проявилось во многих вооруженных конфликтах, в том числе в Анголе, Гвинее, Заире, Мозамбике, Сомали и Эфиопии[1033].

Под занавес правления Л.И. Брежнева внешнеполитическую ситуацию усложнила крайне противоречивая акция СССР, осуществленная в третьем мире, — ввод войск в Афганистан в конце 1979 г. (тем не менее следует отметить, что советское руководство до последнего стремилось избежать прямого участия во внутриафганском конфликте[1034]). Этот шаг встретил международное осуждение. Особенно резко его критиковали США, страны Западной Европы, Китай, руководители ведущих западноевропейских компартий[1035], а также страны третьего мира, причем даже те, которые ранее относились к СССР дружественно. В итоге Советский Союз в значительной степени потерял свою репутацию бескорыстного друга борцов за национальное освобождение, которую он заработал в предыдущие десятилетия[1036]. Кроме того, советские действия в Афганистане были весьма непопулярны в советском обществе и усилили внутриполитические проблемы страны[1037].

Серьезным последствием афганских событий стало ухудшение международной обстановки в целом. Напряженность в отношениях между блоками возросла, одной из причин чего было непонимание «сверхдержавами» мотиваций друг друга. Власти США считали, что вторжение в Афганистан означало выбор Москвы в пользу глобальной конфронтации. Американцы подозревали, что Советский Союз готовится к прорыву в район Персидского залива, чтобы установить контроль над его нефтяными ресурсами. Советское руководство было уверено, что афганские события, имевшие, с его точки зрения, сугубо второстепенное, региональное значение, служили для Вашингтона лишь предлогом для возобновления глобальной гонки вооружений[1038]. Очевидно, власти США действительно «ухватились» за ввод советских войск в Афганистан, чтобы раздуть значение этой акции до всемирных масштабов и использовать ее как повод для санкций против СССР. Часть влиятельных сил американского истеблишмента усмотрела в Афганской войне возможность устроить Советскому Союзу его «Вьетнам»[1039]. США оказывали широкомасштабную поддержку афганским антиправительственным силам.

В итоге к началу 1980-х гг. «разрядка» окончательно исчерпала себя, в мире усилился рост конфронтации. «Сверхдержавы» продолжили «гонку вооружений», в том числе разместили свои ядерные ракеты в странах Европы[1040]. На наш взгляд, крах «разрядки» был предопределен самим наличием в мире двух «блоков». Хотя в рамках «разрядки» были приняты важные меры по улучшению ситуации в мире, обе стороны этого процесса преследовали прагматические цели, не связанные с истинным примирением. Возможно, к некоему компромиссу СССР пришел только с Западной Европой в рамках экономического сотрудничества и Хельсинкского процесса. (Западноевропейские страны были кровно заинтересованы в снижении накала противостояния между «сверхдержавами» и выводе себя из-под потенциального удара.)

Тем не менее к уровню обострения 1962 г. «сверхдержавы» не вернулись. Ни в Вашингтоне, ни в Москве не стремились к ядерной войне. Конфронтация теперь велась по жестким правилам, которые успели сформироваться за предшествующие годы диалога. Она негласно регулировалась обоюдным стремлением СССР и США не приближаться к грани войны без наличия прямой угрозы их национальной безопасности[1041]. В этом была заслуга «разрядки».

В период перестройки «сверхдержавы» пришли к тесному диалогу. Холодная война была прекращена, в том числе за счет сдачи Советским Союзом ряда внешнеполитических позиций — в частности, в декабре 1986 г. на совещании руководителей правящих коммунистических и рабочих партий в Москве М.С. Горбачев провозгласил принцип невмешательства СССР во внутренние дела стран Восточной Европы[1042].

Таким образом, в качестве содержания «доктрины Брежнева», если так именовать новации внешней политики СССР в период правления этого лидера, следует рассматривать не «ограниченный суверенитет соцстран», а предложение советским руководством «капиталистическому миру» (прежде всего, Соединенным Штатам) определенного компромисса. Он заключался в требовании признания Западом «сферы влияния» Советского Союза в границах «соцлагеря» в обмен на отказ СССР от «экспорта революции» в капстраны и ряд других шагов. Такой курс в той или иной степени был отражен в рамках Хельсинкских соглашений 1975 г., а также в тексте Конституции СССР, принятой в 1977 г.

В то же время в «Третьем мире» противоборство «сверхдержав» продолжалось. Советское руководство переключилось на периферийную стратегию ограничения влияния «капиталистического блока» в «окраинных» регионах планеты. В свою очередь, США развивали в этих зонах фронтальное противостояние советскому влиянию (идеология американской внешней политики позволяла обосновать необходимость вмешательства за рубежом с такой же легкостью, как и советская)[1043].

Важнейшим вопросом является соотношение в советской внешней политике брежневского периода «идеологии» (распространения марксизма-ленинизма в других странах мира) и «державных» (или геополитических) амбиций.

Р.В. Костюк пишет, что в эти годы «фактор идеологии играл очень важную и принципиальную роль при осуществлении… внешней политики. В значительной степени государственные интересы были подчинены идеологическим»[1044]. А.Д. Богатуров и В.В. Аверков сделали вывод, что в 1970-х гг. между СССР и США возобновилась «идеологическая война», которая развертывалась в более острой форме, чем противоборство в военной сфере[1045].

Однако А.М. Хазанов отмечает, что в период правления Л.И. Брежнева решающим критерием принятия решений о предоставлении помощи другим странам был «уже не абстрактный вклад в “борьбу против империализма”, а практическая выгода, которую СССР мог получить для обеспечения своих собственных интересов». Именно поэтому каждый главный «клиент» СССР в третьем мире занимал важное стратегическое положение в своем регионе. Тем не менее идеологические мотивы тоже имели существенное значение в процессе формирования отношений СССР со странами третьего мира. В частности, «сотрудничество между СССР и африканскими государствами с самого начала носило глубоко идеологизированный характер», так как «распространение коммунистической идеологии было сердцевиной, центральной идеей всех программ сотрудничества». В итоге А.М. Хазанов сделал вывод о «конфликте между советской официальной идеологией и интересами реальной политики»[1046].

На наш взгляд, такого конфликта не было. Марксистско-ленинская идеологическая основа и «державные амбиции» (или, как минимум, «неидеологические» цели и задачи) сочетались в политике СССР и раньше. В 1939–1940 гг. в рамках присоединения к Советскому Союзу Западной Украины, Западной Белоруссии, Бессарабии и Северной Буковины была четко заявлена этнополитическая направленность этих акций. «Державный» подход во внешней и внутренней политике ярко проявился в годы Великой Отечественной войны[1047] и после нее, выразившись в соглашении о разделе сфер влияния в Юго-Восточной Европе с Великобританией[1048], претензиях СССР на Карс, Ардаган и Иранский Азербайджан. Б.Г. Путилин и В.А. Золотарев отмечают наличие у И.В. Сталина и его окружения «имперских амбиций»[1049]. Н.С. Хрущев, в свою очередь, считал, что единство «соцлагеря» базируется не на идеологии, а на военно-политическом могуществе советской ядерной «сверхдержавы»[1050], в чем также виден «имперский» подход.

Особенности советской внешней политики, реализованной в период правления Л.И. Брежнева, демонстрируют симбиоз «державности» и «идеологии» с уклоном к приоритету первой. На наш взгляд, если называть особенности внешней политики СССР в период правления этого лидера «доктриной Брежнева», то так следует именовать именно эти новации, а не «доктрину ограниченного суверенитета», которая присутствовала в советской политике и раньше.

Во-первых, «идеология» использовалась как индикатор политической ориентации какой-либо страны. Марксистско-ленинские или даже просто «некапиталистические» заявления руководства какой-либо страны в глазах советского руководства закономерно означали геополитическое стремление этой страны к сотрудничеству и союзничеству с СССР. С помощью этого индикатора Советский Союз находил себе опорные точки в разных регионах мира. Такой подход ярко проявился в концепции «социалистической ориентации»: власти СССР понимали, что многие страны третьего мира, вставшие на этот путь, на самом деле далеки от социализма и, возможно, вряд ли построят его вообще, но так как эти страны были важны геополитически, Советский Союз закрывал глаза на все эти идеологические обстоятельства ради геополитических выгод.

Во-вторых, идеология все более теряла самостоятельную значимость, становилась инструментом и ширмой для реализации амбиций СССР как мировой «сверхдержавы». По мнению С.А. Ланцова, деидеологизация во внешней политике СССР была осуществлена только в период перестройки, когда произошел поворот «к практическому учету реальностей мировой политики»[1051]. Однако, на наш взгляд, эти реалии учитывались советским руководством и ранее. Так, политика «разрядки» в 1960-х – 1970-х гг. была построена на геополитической и прагматической основах[1052].

Ярким примером приоритета «державного» подхода был ввод советских войск в Афганистан. В книге «Советская внешняя политика в годы “холодной войны”: новое прочтение» приведен текст закрытого письма ЦК КПСС к парторганизациям, в котором это решение было объяснено учетом «стратегического положения Афганистана»: «Он находится в непосредственной близости от наших границ, соседствует с советскими республиками Средней Азии, имеет границу большой протяженности, недалеко находится Китай. Поэтому необходимо проявить заботу о безопасности нашей социалистической Родины и учитывать наш интернациональный долг». Н.И. Марчук сделал вывод, что для СССР «настало удобное время, во-первых, активнее внедриться и закрепиться на этом действительно важном в стратегическом отношении плацдарме и, во-вторых, не дать заглохнуть афганскому “очагу революции” как источнику дальнейшего продвижения социалистических идей в “Третьем мире”»[1053]. Р.Г. Пихоя обоснованно указывает и вовсе на полный приоритет геополитических целей в принятии этого решения: «Речь шла уже не о том, что “наших бьют”, а о том, что нас грозятся выдворить из страны, важной в стратегическом отношении, граничащей с Пакистаном, Китаем, советскими республиками Средней Азии»[1054].

В пользу приоритета «державности» говорит отход СССР от «революционных принципов» в случаях, когда это не совпадало с его государственными интересами. Такое практиковалось уже при Н.С. Хрущеве — когда Египет и Сирия в 1956 и 1958 гг. объявили вне закона свои компартии, как пишет А.М. Хазанов, «СССР был вынужден приглушить идеологические акценты своей политики и безмолвно наблюдать, как “дружественные” арабские режимы бесцеремонно расправляются с местными коммунистами». Вопреки принципам «пролетарского» и «социалистического интернационализма» СССР взял нейтралитет относительно территориального спора Китая и Индии в 1962 г., а затем пошел на значительное сближение с Дели. В годы холодной войны Индия — государство, развивавшееся по капиталистическому пути — стала одним из ближайших союзников СССР[1055].

Во время Эфиопо-сомалийской войны 1977–1978 гг. Советский Союз поддержал только что вставшую на путь сотрудничества с ним Эфиопию, а не своего намного более давнего (с 1969 г.) союзника — Сомали, что привело к фактическому разрыву отношений с этой страной. Советский Союз оказался в сложной ситуации: воевали два государства, с которыми он строил союзнические отношения. Эфиопский режим, который провел радикальную земельную реформу, производил впечатление более революционного и активней выступал за строительство «социализма» (а значит, с меньшей вероятностью отпал бы от курса на сотрудничество с СССР. — Ф.С.). Важной была и оценка потенциала влияния Эфиопии в Африке как более сильного, чем потенциала Сомали. Наконец, инициатором конфликта являлось Сомали. В Москве сочли, что союз с Эфиопией важнее, и СССР стал вместе с Кубой оказывать ей военную помощь[1056]. Отражением приоритета «геополитики» были и попытки СССР «ухаживать» за некоторыми открыто прозападными государствами (например, Ираном[1057], Турцией и Пакистаном) с целью максимально расширить сферу своего влияния[1058].

Любая «сверхдержава», реализуя свои геополитические интересы, обязана поддерживать страны, которые склоняются к сотрудничеству с ней. Зачастую это происходит с ущербом национальным интересам «сверхдержавы». Поэтому в отношениях Советского Союза со странами третьего мира экономического прагматизма не было. Расширение сети сателлитов вызвало распыление ограниченных ресурсов СССР, отвлекая их от нужд внутреннего развития. В частности, формирование партнерских отношений с Сомали, Мозамбиком и Анголой налагало на Советский Союз дополнительное экономическое бремя, не давая ему, в сущности, сколько-нибудь значительных выигрышей. Бремя помощи африканским странам стало еще тяжелее, когда в круг ее получателей попала еще одна беднейшая страна Африки — Эфиопия[1059]. СССР увеличивал размеры помощи своим союзникам в третьем мире, не считаясь с затратами. В итоге, как отмечает А.М. Хазанов, внешняя политика Москвы «приходила во все большее противоречие с подлинными национальными интересами Советского Союза, заключавшимися прежде всего в обеспечении благосостояния его народа» (известно, что помощь другим странам вызывала неудовольствие среди населения СССР). В то же время конфронтация в третьем мире причинила серьезный ущерб и национальным интересам Соединенных Штатов[1060]. Действительно, у «сверхдержав», очевидно, по-другому и быть не может, так как реализация геополитических интересов требует больших затрат и издержек.