Слуга Государев 7. Ледяная война

Глава 9

Москва. Преображенское.

14 февраля 1684 года

На очередном заседании Боярской думы кипели нешуточные страсти. Ещё бы, столько богатств сразу же привалило в Россию. По приблизительным подсчётам, если бы получилось продать многие вещи, которые были в большом обозе, да по рыночной цене, выручка от войны с османами составила бы под два миллиона рублей. А это уже больше, чем годовой бюджет всей страны.

Вот только, невозможно продать столько оружия, да ещё экзотического для России. Те же ятаганы, или кони, которых огромное множество, моментально просядут в цене, как только начать продавать. В большом обозе только лошадей привели от тридцати тысяч, не считая тех, которые были впряжены в телеги или на которых уже восседали русские воины, взяв коней себе в качестве трофеев.

Так что было бы всего тридцать тысяч, то армия купила бы. Но ведь поставили на учет из трофейных. И добрые же кони, не только драгунскими быть могут, но и кирасиров можно воспитывать. А это уже тяжелая конница — элита. Хотя… стременные наши уж точно не хуже любых кирасиров.

Конечно же, если начать всё это быстро продавать, то в Москве обрушатся цены и станут приближаться к нулю. Кому нужен конь, когда их в продаже такое множество? Нужно медленно торговать, даже с соседями. Вон, полякам нынче нужно много коней. Они же как бы не две трети потеряли своих гусар. А теперь, по весне, явно же начнут друг с дружкой воевать. Потому купят и задорого и даже ятаганы.

Но бояре чуть ли не с пеной у рта делили именно два миллиона. Как будто они уже есть в серебре.

— Посольства ладить нужно и во Францию, и к цесарцам, кабы постоянно там было, — кричал Борис Прозоровский, выражая интересы своего родича, который сейчас находился на переговорах с османами, вернее, который уже возвращался в Москву после удачно заключённого перемирия.

— Негоже это. Коли сдобыли сие серебро и злато войском нашим, так на него и тратить потребно. Полки новые научать, туда тратить серебро, — будто бы раскат грома, разливался по Грановитой палате возглас Григория Григорьевича Ромодановского.

На такое дело, как делёж добычи, не преминул прибыть с Крыма и фельдмаршал, главнокомандующий победоносной русской армией. Впрочем, предполагалась частичная ротация войск, за которыми, якобы, и прибыл русский фельдмаршал и главнокомандующий. Из Крыма прибывают полки, а Ромодановский следит, чтобы вовремя отправлялись другие полки.

А еще не без моего участия происходит реорганизация дивизий. Туда добавлялись полки, которые принимали участие в строительстве форпоста Русский в Австрии. Так же уже относительно неплохо обучены две инженерные роты, которые поделили на полуроты и тоже отправляли на строительство укрепрайонов.

Будем такие ставить по Днепру, ну и вглубь Дикого Поля, на Кубани. Сперва крепость, потом посад к ней, ну а освоим новые земли, у нас уже, так получится, что будут города. Останется только дальше развивать.

Конечно же, промолчать не мог и я:

— Как бы мы и дальше побеждали, промышленность нужна. И да, согласен, что и на войско деньги потребны. А ещё строить флот и закупать корабли нам нужно, — говорил я, когда немного успокоились особо рьяные крикуны.

Большая часть бояр посмотрела на меня с негодованием. Мол, молодой, да ещё и не по чину влезший в Боярскую Думу, а уже смеющий рот свой раскрывать.

И плевать многим было на то, что не было бы у России этих денег, если бы я не действовал. Многие, пусть даже и всего два года назад торжественно жгли все местнические книги, всё равно продолжали указывать на своё родство и на своё право принимать решения по старинке, как это было при дедах и при славном, сейчас возводящемся в культ, правлении Алексея Михайловича.

Но их время уходило безвозвратно. Не поняли этого, не приспосабливаются. Не доходит до многих, что тот, кто рядом с государем, тот теперь и решает, тот и самый знатный. Но только лишь пока он рядом с царем.

— Ты, Егор Иванович, и без того строишь заводы. Мошна, небось, полна, подполы в злате и серебре держишь. Куда же тебе ещё? Земли вон прикупаешь многие, — возмущался Иван Васильевич Бутурлин.

Что-то весь род Бутурлиных на меня взъелся. Нужно будет разобраться, чем это я им так не угодил. Хотя, возможно, всё на поверхности. Завидуют. А ещё, если не могут напрямую нападать на Ромодановских и Матвеевых, то я для них могу показаться фигурой слабой, но той, ударив по которой, Бутурлины словно бы бьют по Матвееву.

Почему-то считалось, что я его креатура Артамона Сергеевича. Ну да, и сын его, Андрей Матвеев, рядом со мной был в походе и сейчас то и дело, но приезжает, словно стремясь подражать мне, перенимает мои новшества. Хотя, знали бы они, какие у нас неоднозначные отношения с Артамоном Сергеевичем, то, может быть, меньше бы на меня нападали, а искали бы поддержки у меня уже против всесильного боярина.

— Небольшая Голландия, держава, что не больше Новгородской земли, имеет доходность такую, о какой нам ещё мечтать. И не токмо потому, что они плавают по морям и грабят всех, кого только можно, но потому, что промышленность свою развивают, мануфактуры многие имеют. А у нас что? — говорил я. — Знаете же, бояре, сколь прибыли принесли стрелецкие мануфактуры в нынешнем году? Вижу, что знаете… Как никто иной серебра они принесли. А что, если таких будет больше, если мы и вовсе перестанем закупать фузеи и порох у Голландии или Англии? А могли бы сами много чего производить, если бы только десять или более суконных мануфактур у нас было, то и войско бы своё полностью одели.

Вот вроде бы говорю вещи, которые лежат на поверхности: бери и делай. И мануфактуры как сладить уже понимаем, в Москве есть одна текстильная мануфактура. А ещё такая, которой нет ни в Голландии, нигде более в мире. Можно сказать, что первая текстильная фабрика в Европе появилась, ибо большинство процессов автоматизировано, как минимум стоят механические прялки.

Выгодно неимоверно. Работников много не нужно. Одна механическая прялка заменяет до двадцати живых пряльщиц. Да еще и найди работниц, а профессия эта в России женская. Домострой же. Кто отпустить свою жену на такие заработки? А машины стерпят.

Уже подобная мануфактура приносит Русской корпорации весьма ощутимую прибыль. Но нет же, знаю, что утверждены планы по закупке сукна и даже готовой формы для русской армии у Голландии. А эти торговцы дерут нас как липку, стоимость одного мундира такова, что, если его производить в России, то за одну купленную форму в Голландии можно сладить пять таких в России, при этом ещё иметь прибыль, которая будет оседать в казне русской.

— И без того заводов наставишь, — возмутился Григорий Дмитриевич Строганов.

Он не был боярином, но его пригласили на Боярскую Думу, как это делали всегда, когда глава этого могущественного клана приезжал в Москву. Вот с этим деятелем сложно приходится. И приехал же он возмущаться именно потому, что Никитка Антуфьев, запустив всего лишь два завода, уже, как оказалось, на пятки наступает могуществу Строгановых.

Ведь что учудил, по мнению представителя этого рода, — солеварни начал открывать Антуфьев. Так как еще? Григорий Строганов же запретил торговать солью с Антуфьевым и со всеми новыми переселенцами на Урал. Тот еще, этот Строганов. Сколько зарабатывает, какие предприятия имеет, с кем торгует? Никто толком и не знает.

А он приедет, закидает всех серебром, потратив за одну поездку тысяч сто. И все, все довольные и проверять не нужно. Как-то совестливо такого «щедрого» человека проверять, да к порядку призывать. Получается, что государство в государстве. А это откровенное зло.

— Будет вам! — после более чем двухчасовых споров, пререканий, уже переходя на личности, да так, что любой европеец вызвал бы на дуэль не менее десяти своих обидчиков, уставший всё это слушать, выкрикнул государь.

Все тут же замолчали. Государь хоть и молод, хоть и считается, что поддаётся влиянию, но против него идти никто не хочет. Он был своего рода третейским судьёй, тот, кто, если скажет слово, то сразу же оно становится верным, потому как немало бояр переобуваются в полёте, меняют свою точку зрения и становятся на сторону государя.

А ещё, как мне кажется, всё-таки я неплохо выучил и продолжаю учить русского царя. И смог ему в голову вбить, что победы русского оружия — это, прежде всего, победы русской промышленности. Будет она — победы не преминут появиться. В иной реальности, как мне она видится, было несколько иначе. Сперва Петр Алексеевич отлуп получил, под той же Нарвой, а уже после начал действовать жестко и решительно. И промышленность развил быстро.

— Пусть каждый, кто того желает, на бумаге изложит свои предложения. А лаяться будете дома у себя, на жён своих! — жёстко и даже обидно для бояр говорил царь.

— Государь-батюшка, да ты ж не принижай нас, — сказал Матвеев.

И все ожидали, что царь повинится или хотя бы сбавит тон, но он так зыркнул в этот раз на Матвеева, сразу же сбавляя к того очки авторитета.

— А ты мне не указ, Артамон Сергеевич, — жёстко сказал государь. — Добрый ты муж державный, да токмо иные имеются.

А мне в голову тут же влетела мысль, что нужно бы как-то упорядочить и увеличить число охраны государя. Не может такой резкий поворот в сторону того, что Пётр не хочет прислушиваться к мнению бояр, пройти гладко. Обязательно какие-то выпады со стороны Боярской думы будут. Это ведь законы политики.

И вот на следующем собрании Думы уже более рациональный подход был. Сперва, еще до сбора бояр, были собраны предложения их на бумаге. Мало кто, на самом деле, написал что-то дельное, иные и вовсе не утруждались. Так что на проверку оказалось, что крика много, а работы мало.

Да и кричали многие так, чтобы важность свою подчеркнуть. А потом остыли, подумали, и поняли, что писать откровенную чушь не стоит. Матвеев, кстати, предоставил весьма убедительный план по растрате средств. Расписал так, как до того, в ноябре, бюджет. По статьям разбил. И получилось, что и всем сестрам по серьгам. Правда кому с бриллиантом, кому серебряные. Но всем.

Наверное, прошедшие три месяца я буду в будущем вспоминать как самые спокойные, счастливые дни в моей жизни.

Нет, я, конечно же, работал, и даже много, но как-то всё получалось делать без надрыва, успевать быть с семьёй, одновременно же посещать Преображенское, проводить уроки у государя. Тренировки, нормальное питание, работа с документами, написание книг и стихов. По графику, распределил свои дни так неплохо, что и не уставал и успевал много где. Вот что порядок в делах и во времени значит! Много!

И в бизнесе всё шло неплохо. Зерно теперь мололи мои мельницы не останавливаясь, в Немецкой слободе также хватало сырья для производства муки, но сейчас они уже не так перенапрягались, как это было раньше, когда многие норовили помолоть муку именно у немцев. Причём делали это тайком, так как подобное считалось не совсем богоугодным делом. Ну как же! Признаваться, что у немчуры лучше не хотелось, а вот иметь лучшее — очень даже.

Теперь же есть моя мукомольная индустрия, вроде как православная, хотя всё равно на ней заправляет голландец Виллем. Но, да я уже покрестил этого, не сказать, чтобы убеждённого кальвиниста. Так что нынче Иван Иванович, а так его все стали называть, был, считай, что и русским человеком.

А его сын, дюжий парен, хорошо говорящий на русском языке, уже приписан к Преображенскому полку, проходит обучение в своего рода кадетской школе при полке, славится среди сверстников знатоком русского мата, виртуозно его используя. Вот такой голландец.

Но в математике первейший, в физике неплох. Думаю, да почти уверен, что нужно его мне самому немного подготовить и отправить прослушать курсы в какой немецкий университет. Будет толк и в России свой ученый. Свой! Ибо словом русским владеет, православный, тут родился. Наш и точка!

Но пока я проводил больше индивидуальные уроки с государем. Всегда необычные, наполненные таинственными знаниями, обстоятельными. Мол, то, что я преподаю, никто больше не знает. Потому наедине с государем, потому я такой ценный, ну и это ли не причина, чтобы прислушиваться ко мне?

— Итак, ваше величество, повторим все пройденное. Каковы же географические преимущества вашей державы? — спрашивал я у Петра Алексеевича на занятиях по географической экономии.

— По-первой, Уральские горы дают железо, медь, серебро и золото… — государь задумался, встал со стула, подошёл к доске, где была вывешена карта России, ткнул пальцем вместо, где должен быть Миасс. — А сие ещё Южный Урал али уже Юго-Западная Сибирь?

Да, я рассказывал Петру Алексеевичу о географии России, торговых путях и полезных ископаемых. На вопросы…

— Откель ведаешь сие? Спытывал я у голандов, так они ни сном ни духом о многом. Я и не сказывал им тайного, но понятно же, что не ведают.

Ну и я отвечал, единственным оправданием, которое было хоть сколько логичным:

— Книгу держал в руках когда-то давно, из легендарной либерии Ивана Грозного, предка твоего. Его немцы и русские мужи много чего полезного для державы нашей знали, да не успели наладить производство и добычу в тех местах, сложно это, помер великий царь и государь Иван Васильевич Грозный. Вот и утеряна работа сотен ученых мужей.

Объяснения было достаточно, иных вопросов не возникало. Я рассчитывал, что, когда экспедиции в нынешнем времени обязательно найдут всё то, о чём я сейчас втолковывал русскому государю, то вопросов лишних уже задаваться не должно.

Не скрою, терзался в сомнениях, стоит ли подобные вещи рассказывать, но всё же понимал, что моя стеснительность, или невозможность объяснить происхождение информации, по сути, вредят России.

Конечно же, было важным, чтобы как можно раньше стали добывать те же самые металлы на Урале, в Миассе, это позволит же не только заиметь твёрдые деньги и стабильное пополнение казны, но и присутствие России на окраинных землях Южного Урала и Южной Сибири будет тогда обеспечено куда как быстрее и надёжнее, чем в реальности. Нужно же охранять золото.

— А нынче, государь, покажу тебе эту карту, которую никто и никогда ещё не видел и не знает, что подобное есть, — этаким заговорщицким тоном говорил я.

Ох, как нравятся Петру Алексеевичу эти тайны, раскрытие неведомого, что возможно только со мной, поэтому он, пока у меня будет этих тайн хватать, никогда меня не отправит прочь от себя. Такой эффект я называл «эффектом Шахризады».

Ведь эта царица, которая каждую ночь интриговала султана, недорассказывая сказки, заканчивая на самом интересном моменте, чтобы он не приказал её казнить, как множество предыдущих своих жён. Вот так она прожила больше тысячи дней.

Но я рассчитываю быть куда как большим долгожителем при Петре Алексеевиче.

Мерно, с чувством достоинства, прямо чувствуя, как заинтересовался и находится в ожидании Пётр Алексеевич, подошёл к своему учительскому столу, стал открывать навесной замок одной из шуфлядок. И нет, карта там на постоянной основе не находится, я её принёс только сегодня, но было бы интересным посмотреть, будет ли вскрыт этот замок в ближайшее время. Если так, то стоило бы подумать о том, как и кто слушает наши уроки и занятия с государем. А это уже не что иное, как государственная измена.

Свернув карту России, которая включала, между прочим, Албазин и всю реку Амур, охватывая и сто километров на юг от неё, я стал развешивать другую.

— Что сие? Вот, вижу Камчатку, Охотск… — не имея мочи ждать, государь встал со своего стула, подошёл и стал разглядывать карту, которую я ещё только крепил к крючкам на учебной доске.

Царь нахмурил брови, всем своим видом показывая, что злится, считая, что я не смогу разобрать его истинные эмоции и, как большинство бояр, сразу же начинаю лебезить, как только царь нахмурил бровки. Но нет, я многое знаю о своём ученике. И прекрасно понимаю, когда он злится на самом деле, а когда вот так притворствует, чтобы добиться своего. Я не осуждаю, вплолне хороший, рабочий прием, чтобы добиться нужного, да и посмотреть, как к тебе относятся бояре.

— Это, государь, Камчатка, а вот это Алеутские острова, Аляска, и вот далее вся Америка, здесь она прочерчена до тех земель, что удерживают за собой испанцы, — сказал я, при этом указкой водил по контурам Америки, не забыл указать ещё и Гавайские острова.

— Но такой карты нету и у голландов? — проводя рукой по карте, будто бы по священной, шептал государь.

— Ваше величество, будете много говорить с голландцами, прознают они и о картах и о том, что нам известно. Не поспеем за ними. И все зря, — указал я царю.

Да, я намеренно начинал накручивать государя в сторону моря, всего того, что с ним связано. Сам не сказать, что был убеждённым мореманом, хотя и собирал, было дело, как и многие советские мальчишки, модели парусных кораблей. Бывало, что в каком-то возрасте, скорее отроческом, даже грезил пиратством, считая его романтичным. Но и только. Мыслей пойти в мореходку не возникало.

Вот что-то похожее хотел привить и самому царю. Без выходов к морю Россия развиваться полноценно не сможет. Нам нужна торговля, нам нужны люди, нам нужны ресурсы. И пусть многое из этого можно взять и на наших огромных просторах, и иностранные специалисты различными путями добираются в Россию и без помощи морских путешествий, но всё равно…

Как минимум уже для того, чтобы не быть обманутыми скупщиками зерна, например, Швецией, которая у нас покупает дешевле, а продаёт задорого, нужно быть на морских путях.

— Ваше величество, вы же понимаете, что о подобной карте можете знать только лишь вы, и, возможно, те, кого вы отправите в эту экспедицию, в Охотск и дальше, показывая им уже путь, который им всего лишь предстоит преодолеть, но не искать долгие годы. Найдутся ли такие корабелы, что смогут на месте сладить пакетботы, и такие моряки, которые не убоятся за хорошие деньги туда отправиться? То будет великое благо для России, — сказал я.

Но на самом деле уже прекрасно понимал, что Пётр Алексеевич знает и понимает всю эту выгоду. Недаром же я его учу уже не первый год. Мы всё это проходили, вот только раньше я карту не показывал.

— Отчего раньше мне её не показал? — тоном, не сулившим мне ничего хорошего, спросил Пётр.

— Не была нарисована сия карта, а ещё, ваше величество, мне нужно было удостовериться в том, что англичане и голландцы не ведают того, что ведаем мы. То, что было открыто ещё Семёном Дежнёвым, но так и словно бы скрывалось от вас, ваше величество, — сказал я.

— А отчего токмо у тебя появляются тайные открытия? — тоже сбавляя тон, спрашивал Пётр Алексеевич.

— Оттого, государь, что я собираю все сведения, что только есть по России. Ты же сам мне дал волю на то. Вот и выходит, что в каком старом монастыре будут одни сказания, а там другие, в Сибири в городах много чего важного нашли, и вот скоро эти бумаги будут у меня, — рассказывал я почти правду.

На самом деле Петру нельзя полностью врать. Он начинает чувствовать ложь. В этом отношении с ним нужно очень аккуратно поступать. Особенно мне, который так или иначе, но всё равно вынужденному обманывать Петра Алексеевича.

Однако всегда можно ложь сдобрить щепоткой правды, и тогда подобное блюдо не столь отвратительно, и при особом настроении можно употребить.

А правдой является то, что по всем монастырям, действительно, были отправлены специальные команды. Тут я использовал свои связи в Следственной комиссии. А еще и патриарх благоволил. Хотя работа эта началась ровным счетом чуть ли не на следующий день, как был низложен бывший патриарх. В тех командах хватало и писарей, и чиновников, которые уже поднабрались опыта и могут заняться каким-то другим делом.

Так что во многие обители, в том числе и к Строгоновым, в Пермский край, на юг, на Урал, в Сибирь — повсюду теперь должны объехать представители этой комиссии и изъять или переписать важнейшие документы.

Работа, на самом деле, не на один год, и даже, за пять лет не удастся провернуть всё то, что запланировано. Однако находятся и летописи, и какие-то былинные сказания, записанные от руки ещё не на бумаге, а на пергаменте.

Такой кладезь информации образовывается, что историки не просто скажут мне спасибо, они мне памятник поставят в будущем. Ибо уже сейчас я могу сказать по истории то, что, на самом деле, не было вовсе известно историкам будущего, или они только лишь догадывались, споря с пеной у рта, что так или иначе должно было быть.

Но обо всём по порядку. Не нужно спешить в таком деле. У меня обязательно дойдут руки до того, чтобы написать историю государства Российского, да ещё и придумаю, как можно будет внедрить те знания, которые у меня сохранились, ибо о мамонтах в этом времени просто ничего не знают и считают их большими кротами…

Так что, когда будет такая возможность, я даже проведу археологические раскопки в некоторых местах, чтобы хотя бы иметь возможность обосновать свои знания, — вот тогда и всплывут многие факты. И историкам будет на что опереться, на мой труд. Хотелось бы только оставаться объективным, чтобы потом на меня, на мой памятник, кроме голубей никто не гадил.

— Нужно посылать в Америку своих людей. Коли этого не сделаем нынче же, то испанцы поднимутся вверх, на север, и тогда нам ничего не останется, — после какой-то паузы, когда Пётр Алексеевич тщательным образом рассматривал карту, сказал он.

— Ваше величество, все в воле вашей. Но было бы кого. Сперва нужно мореходов России заиметь добрых. Кого же посылать. Иноземцев одних отправим, не известно еще кому сведения попадут, — сказал я.

Да, я прекрасно понимал, что нельзя есть слона целиком. Его нужно по кусочкам отламывать, и только тогда будет возможность переварить такого большого зверя. Однако тут есть ещё один вариант развития событий: что, если мы не успеем в ближайшее время, то Калифорния, как минимум, отойдёт к испанцам, а без того, чтобы России иметь свои форпосты на юге Америки, выжить в той же самой Аляске будет невозможно.

— Давайте, ваше величество, поразмыслим над тем, как можно, к примеру, сохранить Аляску за Россией, — решил я, что, раз уж существует такая заинтересованность государя и моего ученика в продолжении урока, то займу время у Алоиза Бруцкевича, весьма способного молодого учёного, который преподаёт так называемое естествознание, биологию и химию.

— Но пшеница там расти не будет, это верно. Рожь… — Пётр посмотрел на меня и запнулся.

— Государь, широты там такие, как и на Камчатке, а то даже и севернее. Посему ни о каких зерновых речи быть не может. Ни ячмень, ничего. Единственное, что может расти в тех местах, и то ежели добро присматривать, так это репа и потат-картошка. И то нужно смотреть сорта картофеля, которые чуть более устойчивы к холоду, — сказал я.

— Так к какому ответу ты меня ведёшь? — в нетерпении спросил Петр.

— Ну как же я вам скажу, ваше величество, коли вы должны сами додумать сие, — усмехнулся я, развёл руками.

Минут пятнадцать спустя, торжествуя, Пётр Алексеевич стал рассказывать мне о том, что без базы, которую можно было бы устроить где-то в районе Калифорнии или же на Гавайских островах, невозможно будет держать Аляску в своих руках. Что ж, правильно. Аляска может процветать и приносить доход, если ее можно бужет прокормить сельским хозяйством Калифорнии.

— Нет, Егор Иванович, я понимаю, что Аляска будет ключом к тому, чтобы было наше господство на севере Тихого океана. Но зачем она нам нужна, коли там одни льдины и прокормить будет нельзя ни людей, ни скотину. Убыточно же! Ты сам меня учишь тому, что всегда нужно смотреть за прибылью, и даже если война, то она также должна быть с доходом, — сказал Пётр Алексеевич и пристально стал рассматривать меня.

— Золото… Земляное масло, которое нынче не особо нужно, но придёт то время, когда оно понадобится. Его там также много. Соболя, их там столь много, что под ногами путаются… — я усмехнулся. — А кто ещё там должен быть, о какой морской зверюшке я рассказывал тебе ещё раньше, мех у которой самый прочный, и теплый, который только есть на земле?

— Там много морских бобров, этих… каланов? — догадался Пётр Алексеевич.

Я кивнул, потом потратил ещё некоторое время, чтобы мы разобрали некоторые ошибки нашего затянувшегося задания, ещё раз увещевал государя, что распространяться по поводу тех тайн, которые я ему рассказываю, не стоит. А потом отправил царя на следующее занятие.

Когда я воевал, не то чтобы прекратилось воспитание и образование государя, но он стал чуть чаще пропускать занятия, чего при мне никогда не было. И не то, чтобы боится меня Пётр Алексеевич, как своего наставника, хотя бывают такие моменты, когда я не прочь был бы царя отхлестать розгой по его заду, потому как ну невыносимо уже…

Но я всегда стараюсь его заинтересовывать, чтобы урок не был каким-то сухим. Вот и этого нового учителя из Могилёва, Бруцкевича, обнаружил. Очень он любит биологию и в целом неплохо образован, закончил иезуитский Виленский коллегиум, а потом ещё и учился в Пражском университете. Но провославный. Новый патриарх имел особливую беседу с Бруцкевичем, признал того годным.

Да, есть опасность, что это один из засланцев иезуитов, должны же они кого-то прислать, чтобы контролировать меня и в целом быть рядом с государем. Но Алоиз проходит проверку, пока ничего за ним плохого не было обнаружено. А вот то, что он действительно умеет подать урок так интересно, что и я заслушиваюсь, — это талант, который нельзя зарывать в землю. И подобных учителей в России просто ещё нет, ну, разве что, я.

Так что государь отправился на очередной урок, а у меня была по плану тренировка. Тренировался с особой ротой стражи Тайной канцелярии его величества царя Петра Алексеевича. Вот так мощно и длинно называется то, что я бы назвал просто диверсантами или спецназом.

Однако получилось легализовать всех тех бойцов, которые обучаются у меня в усадьбе, а теперь ещё они используют для разнообразия полигоны и полосы препятствий военного городка в Преображенском и в Семёновском.

Между прочим, как и в иной реальности, и здесь уже не я повлиял, а это было решение Фёдора Юрьевича Ромодановского, формируемая гвардия русского государя разделилась на два полка, вернее, уже на две дивизии.

Сейчас так выходит, что синие — семёновцы — имеют штат в три с половиной тысячи солдат и офицеров; в свою очередь непосредственно преображенцев чуть более четырёх тысяч. Но это считается с теми, кто по умолчанию был разделён, но всё ещё находится на войне.

И сейчас одномоментно в Преображенском, Семёновском, и, если уже учитывать все, то и в моей усадьбе, тренируются и обучаются воинскому искусству более трёх тысяч человек. Это очень приличное количество. Учитывая и то, что продолжают проходить, так сказать, «переквалификацию» стрелецкие подразделения.

Здесь всё намного сложнее, но благодаря тому, что стрельцов сейчас никто силой не гонит, они переходят больше на ремесленную работу, сильного возмущения подобным преобразованием нет.

И так выходит, что стрелецкая корпорация, наше экономическое товарищество, имеет ведь ещё и миссию устойчивости государства. Мы, руководство этой корпорации, предоставляем многим стрельцам работу, стабильность, заработок. Если уж так случилось, что семьи стрелецкие голодают, то стрелецкое товарищество обязательно помогает зерном или мясом.

И разве кто-нибудь пойдёт бунтовать против царя, за Софью Алексеевну, да хоть бы за кого, если на это не будет согласия стрелецкой корпорации? Да нет, стрельцы теперь максимально тянутся к нашему экономическому товариществу.

Вот и выходит, что на предприятиях не такой уж и большой дефицит кадров, несмотря на то, что мануфактуры строятся и возникает буквально каждый месяц новая, и этот процесс вроде бы как даже ускорился.

Но идут работать либо те, кто плохо приспособлен к службе, а его родители были стрельцами, и так уж уготовано, что и дитю нужно быть таковым. Либо же идёт более зрелая поросль стрелецкая, которой уже невмоготу ходить новым строем, как говорят многие, «бегать походами», имея в виду новые требования быстрых переходов.

Вот и выходит, что стрелецкое войско, которое составляло основу русской военной мощи ещё три года назад, сейчас уже таковым не является. Сейчас стрелецких подразделений меньше, чем всех остальных войск вместе взятых.

Причём, если мы возьмём соотношение в Москве, то стрельцов-то и осталось всего чуть больше пяти тысяч. А все остальные либо уже приписаны к линейным пехотным полкам, либо вот такой вот новый род войск у нас появился. Еще бы реорганизовать городовых казаков в милицию.

Так что бунтовать некому. И, может, единственное, о чём можно в данном случае сожалеть, что великий художник не напишет великую картину «Утро после стрелецкой казни». Надеюсь, что в этой истории, у этой России, будет куда как больше поводов для героических полотен, чем трагических. Вот пусть бы кто-нибудь нарисовал картину о наших приключениях в Стамбуле.

Между прочим… А продвину я эту идею, чтобы немного приукрасил какими-нибудь эскизами, царевичу Ивану Алексеевичу. А то он только лишь иконы рисует, а было бы неплохо, чтобы прославился уже и полотнищами мирскими.

Я же вижу, что у него даже не талант, у него дар, который нужно воплощать во многое, не только в иконы, в России сейчас становится высокохудожественным.