Легализация

Глава 14

Пятница, 25 мая. Утро

Ленинград, 8-я Красноармейская улица

Утро нового дня… Последнее школьное утро.

Однажды я уже пережил его, но не запомнил совершенно. Что тогда чувствовал Дюха Соколов, разболтанный, разбросанный отрок, самоуверенный в своем дремучем незнании, но с дерзкими претензиями к бытию?

Да что ему было чувствовать – целую жизнь тому назад? Скуку и томление… Пугливое ожидание перемен…

Сощурившись, я осмотрелся.

Торжественная линейка гудела, роптала, смеялась в некоем едином стайном порыве, и только в нашем строю выпускников наблюдался лёгкий разброд.

Женька с Никитой постоянно вертелись и хихикали, а вот Зорька, стоявшая с ними рядом, была задумчива, сумрачна даже. Яся жмурилась на солнце и выглядела абсолютно спокойной – уж она-то давно осознала ныне завершающееся действо, просчитала ходы… Наверное.

Ира Родина казалась сегодня особенно взрослой – она рассеянно оглядывала суетливых непосед-малолеток и «смену» из девятых классов; вздыхающих родителей и не менее сентиментальных учителей с целыми охапками цветов в руках. Может, Иринка что-то поняла о себе, о Пашке? Смоделировала судьбу – и готовится принять новое, неизведанное житьё?

А вот сам Паштет как будто остался прежним – то же задорное простодушие, что переполняло его и вчера, и десять лет назад. Хотя, быть может, именно в этом и заключается сила? «Товарищ комиссар» небрежно отметает житейский негатив – добивается своего, не тратя силы на глупые рефлексии?

А вот Сёма или Армен – другие. Резник обходится без Пашкиной прямоты, часто выбирая окольный путь, но его хитроумие лишено вероломства. Напротив, Сёма болезненно воспринимает малейшую несправедливость…

Я улыбнулся с оттенком гордости, припомнив, как повлиял на его натуру – и прямо, и через работу в отряде. Ранее Резник был склонен к осмеянию «советской действительности», но постепенно отошел от дешевого ёрничанья…

«Ну, не стоит так уж себя нахваливать, – усмехнулся я. – Маринка его тоже хорошенько повоспитывала!»

Да, наши девчонки – просто клад! Есть такой славный статус – «спутница жизни». Обычно ему придают пассивное звучание – дескать, сильный мужчина впереди, а слабая женщина следует за ним, за его спиной, послушная и ведомая. А это кому как!

Мало кто знает, что Земля обязана Луне не только светом по ночам, но и миллиардолетней стабильностью – наша планета именно в паре с естественным спутником сохраняет неизменным наклон оси. Не будь Луны, Земля могла бы и боком катиться по орбите, и торчком-волчком, то есть, прощай, постоянство!

…Мои зрачки смотрели в прищур, как в амбразуру. Сфокусировались на Клюевой – и уголок рта чуть дрогнул. Похоже, Ирочка не слишком озабочена «перевоспитанием» Акопяна! Ара устраивает её таким, каков есть – мягким, спокойным, покладистым и уступчивым…

Правда, анализом я утруждал себя мимолётно. Просто теребил «воспоминания о будущем» – кто кем стал, с кем остался, хотя в памяти удержался далеко не любой. И не любая.

Моим вниманием чаще всего завладевала Кузя, и девушка словно играла со мною в «гляделки» – она то распахивала глаза, как будто шокированная пристальностью, то подпускала к губам медовую усмешечку, обещавшую всё, и даже больше.

Наташа, заразка, чувствовала, что меня тянет к ней, вот и забавлялась, не позволяя влечению остыть. Взгляд мой поневоле соскальзывал с её стройных ножек, метался стыдливо и виновато, пока не находил Тому.

Нечаянная, робкая радость сразу же толкалась внутри, разливаясь нежным теплом, стоило лишь уловить сияние Томиной улыбки. И я, удрученный грядущими смутами, отягощенный думами, тут же словно воспарял, испытывая момент счастья.

Мне было понятно и дано в ощущениях, что фройляйн Гессау-Эберлейн, став милой фрау, никогда и ни в чем не попрекнет своего суженого, никогда не осудит его, не глянет с недоверием. Просто потому, что полна любви к нему, и это чувство не иссякнет за годы и вёрсты трудного пути. А любит она только меня…

Я потому и не огорчался будущей несвободе – понимал, что любовь Томочки светла, а зависимость от нее – сладка. Да, я постепенно привыкал к послезавтрашней доле, не противился ей и соглашался заранее!

Снова глянув на «Мелкую», улыбнулся, подумав, что однажды, хотя бы в наш день рождения, обязательно расскажу ей обо всём этом… Ну, может, не первым, а после того, как она сама признается, какую судьбу прочит себе и мне…

– … Дорогие наши выпускники! – загремел голос Тыблока, отражаясь от стен и разносясь гулким эхо. – Окончание школы – это событие! Я бы сравнила его с долгим восхождением на перевал… Десять лет ваш класс поднимался на гору в связке, как альпинисты. Кто-то шел сам, кого-то подтягивали, тащили… – многие заулыбались, понятливо или стыдливо. – Знаете, наверное, что у всех этих скалолазов – череда лагерей на пути к вершине? Когда-то вы добрались до первого лагеря, а сегодня у вас – десятый. Перевал! Минует пора экзаменов, и вам вручат аттестаты зрелости. Но не думайте, что дорога с перевала будет гладким, удобным спуском! Кто-то из вас пойдет дальше и поднимется выше, а кто-то выберет, как ему кажется, простой путь, в обход горы… – директриса медленно покачала головой. – Нет, ребята и девчата! Простой жизни не бывает! Какой бы вы ни сделали выбор, испытания и трудности вас не минуют. Но я очень надеюсь, что истинный экзамен – жизнью! – вы сдадите на «четыре» и «пять»! В добрый путь, выпускники!

– Спасибо! Спасибо! – заголосили девчонки.

А вот и глазки заблестели, заморгали слипшиеся ресницы… Проняло наших красоток! Каждая из них, кроме Яси и Кузи, держала в пальцах веревочку воздушного шарика – красные, синие, зеленые, желтые пузыри качались и терлись надутыми боками.

– На счет «три»! – тонко выкрикнула Зиночка, водя руками, словно дирижируя. – Ра-аз… Два-а… Три!

И шарики, унося потаённые желания, взошли над линейкой, над школой, над улицей. Ветер подхватил их и понёс, играя.

А теперь…

В неровное каре школьников, их учителей, пап, мам и дедушек с бабушками вышагнул Паштет. Подсадив на плечо крошечную девочку-первоклашку, он гордо ступал, обходя строй. Малышка в белом отутюженном передничке, в гольфиках и с огромными бантами, придававшими ей сходство с Чебурашкой, лучилась от восторга – и выколачивала заливистую ноту, держа обеими ручонками начищенный до блеска колокольчик. Расточала последний звонок…

Суматошный школьный благовест будил целую лавину воспоминаний, и меня пробрала дрожь. А думалось, что смогу быть «спокойну, выдержану и всегда готову», как любимые классики перефразировали Суворова…

Шумно разошлась, разбежалась линейка. Суетливый фотограф расставил деревянный штатив и выстроил нас прямо напротив школьных дверей.

– Улы-ыбочку!

Солидный «Киев» неслышно щелкнул, как будто ставя галочку. Еще одно мероприятие вычеркнуто из списка…

И весь наш класс тихонько входит в школу, молча поднимается по лестнице. Где-то еще идут контрольные, и мы лишь перемигиваемся, а если и переговариваемся порой, то шепотом.

С новым, еще непривычным чувством посторонности разглядываем стенгазеты – ими увешана вся стена в коридоре. Буйный задор, откровенно детские нескладушки вызывают у нас не заносчивую критику, а почти взрослое умиление.

– Первый день так, – пробормотал Паштет, смутно улыбаясь, – чтобы в школу, но не на урок…

– Уроки кончились, Паха, – кривовато усмехнулся Резник.

– Сёма, – затянула Ясмина, – уроки еще даже не начинались!

– Но скоро начнутся, – поддакнула Алёна. – В сентябре уже!

– Может, и раньше…

– Да ладно вам! – махнул рукою Паштет. – Пошли скорее, напьё-ёмся… Чего покрепче!

– Чаю с какавой! Ха-ха-ха!

– Тише вы! Разорались…

Осторожно шагая, мы прошли в класс, где уже суетились Зиночка и Биссектриса – они расставляли чашки и стаканы, потрошили пачки с печеньем и вытряхивали кульки, скрученные из газет – конфеты так и сыпались на учительский стол.

Поначалу хотели устроить чаепитие в столовой, но там не хватало приватности. А в классе – все свои.

Учительницы торжественно включили огромный блестящий самовар, и направились к дверям.

– А вы куда? – воскликнула Женя.

– Зинаида Эриковна! – зашумели девчонки. – Останьтесь! Светлана Павловна!

– Мешать же будем… – слабо воспротивилась Зиночка.

– Да ну-у… Вы же классная!

– Вы обе – классные! – выпалил Паштет.

Смех загулял по комнате, толкаясь между доской и шкафом с наглядными пособиями.

– Ладно уж… – важно молвила Биссектриса, делая одолжение, и разделила с Эриковной первую парту. Живо обернувшись, она прыснула в ладонь. – Видела фотку, где вы в первом классе! Все такие ма-аленькие…

– Пу-ухленькие! – фыркнул Резник.

– Да-а! У девочек сплошь хвостики или косички, все с бантиками…

– Ага! – хихикнул Армен. – А у Ирки аж три банта!

– А у мальчиков – одни чубчики! – мстительно сказала Клюева, и показала язык. – Все под полубокс!

– Ужасная фотография, – забрюзжал Сёма. – Остригли, как барашков! Лопоухие, лупоглазые…

– Зато щёки накачанные, как у хомяков! – ухмыльнулся я. – Со спины видны!

Смех плеснул широким разливом.

– Закипе-ело… – певуче сообщила Светлана Павловна, привставая, но Яся с Алёной первыми подбежали к самовару, пыхтящему да парящему, и сыпанули заварку в объемистый чайник, красный в горошек.

– Ого! – восхитилась Акчурина. – Чай «со слоном»!

– Представляете? – оживилась Зиночка, восторженно складывая ладони. – Купила в «Стреле» без очереди!

– Вот, что пленум животворящий делает! – возговорил Пашка, вскидывая мосластый палец.

– Может, и правда… – неуверенно пробормотала классная. – Всё будет?

– Да куда оно денется! – оптимистичный тон Андреева прозвучал и в тему, и под настроение. – Наливаем!

– Пусть хоть настоится…

– Да ладно!

Полкласса обступило электросамовар, жаждуще протягивая стаканы в дешевых подстаканниках или чашки, ну и я пошёл в народ. Кипятку хватило всем, а темная струя из чайника разошлась в моей кружке цветом выдержанного коньяка.

Сутолока не осталась без последствий – одноклассники и одноклассницы перетасовались в более вольном порядке. Моё место рядом с Пашкой заняла Ира Родина. Вняв ее просительному взгляду, я оглянулся, ища, куда бы присесть, и Кузя живо подвинулась. Она мило улыбалась, совсем как на самом первом уроке, десять лет тому назад – нас тогда усадили вместе. Замечая, как ласково блеснули очки Эриковны, я примостился рядом с Наташей.

– Благодарствуем, – молвил церемонно, но не удержал покер-фейс, расплылся в улыбке. – С седьмого класса мечтал сидеть с Кузенковой. Сбылось!

Девушка притиснулась ко мне, воркуя:

– Всё, Соколов! Желания, чтобы ты у меня взрыднул, больше не испытываю.

– А какое испытываешь? – ляпнул я, выкладывая прямо на парту стопочку печенек и горсть конфет.

– Узнаешь, – туманно ответила Кузя. – О, «Южная ночь»! Мои любимые.

– А мне больше «Эльбрус» нравится… И «А ну-ка, отними!»

– Давно их не пробовала… – вздохнула девушка, и стала меня наставлять: – Ты не так ешь! Надо сначала раздавить конфету, не разворачивая, а потом выложить на печенье…

– Вкушно! – подтвердил я, собрав сладкий бутерброд. – Зачёт.

Светлана Павловна, отставив чашку, развернулась к классу.

– Паш! – начала она с Андреева. – А ты куда поступаешь после школы?

– Я не поступаю, – солидно ответил Паштет, – я устраиваюсь. На завод! В корабелы пойду…

– Ну, сначала ты в армию пойдешь… – лукаво улыбнулась Биссектриса.

– А, подумаешь! – легкомысленно отмахнулся Пашка. – Вернусь после дембеля! Тогда, может, и поступлю… На заочный!

– Поступит, Светлана Павловна, обязательно, – твёрдо отчеканила Родина.

Наташа зашептала мне на ухо, щекоча прядью:

– В хорошие руки попал Паштет!

– Не вырвется, – поддакнул я.

Тут и Зиночка подключилась.

– А ты, Ирочка, куда собралась? – спросила она с интересом.

– Не знаю точно, – смутилась Родина. – Хочу в модельеры пойти…

– Как Дюха! – ляпнул «товарищ комиссар», и его тут же настигла карма в виде острого локотка соседки. – О-ох…

– Паш, – улыбнулся я, – из меня кутюрье, как из тебя – балерина! Просто немножечко шью…

В классе захихикали.

– Андрей! – оживилась Биссектриса. – Надеюсь, ты курс не меняешь? По-прежнему, матмех?

– По-прежнему, Светлана Павловна, – серьёзно кивнул я.

– А зачем тебе? – подивился Паштет, оборачиваясь. – Ты же и так математику знаешь!

– Балбе-ес! – ласково завела Зорька. – А диплом?

– А-а…

– Бэ!

Я склонился к аккуратному, маленькому Наташиному ушку.

– А ты куда собралась?

– Ну-у… – затянула Кузя. – Толком не знаю еще, куда… Или за кого!

Тут из коридора доплыли глухие отзвуки настраиваемых гитар.

– Ещё же концерт! – подхватилась Эриковна.

Мерзко взвыл микрофон, как будто электрокоту на хвост наступили. Хлопнули двери актового зала, распахиваясь настежь, и школьный ВИА грянул во всю мочь:

Тот же день, позже

Ленинград, 5-я Красноармейская улица

Белая накрахмаленная простыня холодила своей свежестью, но Кузя грела лучше горячего песка на июльском пляже. Тесно прижавшись, она закинула на меня ногу и обнимала обеими руками. Нежные ладони гладили мою спину и ниже, а я лишь тискал гибкую девичью талию, блаженно принимая ласки.

– Мне было очень… очень хорошо с тобой… – выговаривала Наташа, задыхаясь. – Да ты не напрягайся так… Мама задержалась в Мурманске… Мы, может, насовсем туда переедем. Там папа служил, его помнят ещё. Андрюш… Спасибо тебе…

– Да за что? – вытолкнул я. Мою правую ладонь девушка прижимала к постели тёплым боком, зато левая свободно гуляла по крутому гладкому бедру, даруя усладу близости.

– Мне, правда, та-ак понравилось… – Наташины губы накрыли мой исцелованный рот. – Ты только не волнуйся! Твоя Тома никогда ничего не узнает, а я…

– А ты меня соблазнила, – дремотная улыбка придала моим словам иное, почти умилённое настроение.

– Нет, ты! Нет, ты! – тихонько засмеялась Кузя. – Правда, Андрюш… Мне было нужно… Чтобы с тобой! Понимаешь? Хотя бы разик! Только… Я еще хочу!

Она подтянулась, и левая грудь девушки – идеальная полусфера, только живая, упругая, с набухшим соском, похожим на крупную малинку – накрыла мои губы. Ответ заместился поцелуем.

– Неугомонная…

– Ага… Такая я…

Мне удалось рывком повалить Кузю навзничь, и она радостно взвизгнула.

Понедельник, 28 мая. День

Ленинград, Петровская коса

До Петровского острова я доехал на 7-м троллейбусе, и вышел на конечной. Отсюда до Центрального яхт-клуба профсоюзов надо было топать пешком минут десять. Прогулка.

Сам остров, и без того вытянутый по течению, к западу и вовсе сужался, «заплетаясь» в косу. Там-то и обосновались яхтсмены – над тихой Южной гаванью покачивались десятки мачт, хватало и моторок с катерами. Главное здание довольно оригинальных объемов ещё только достраивалось – обещали сдать к Олимпиаде-80, но место всё равно радовало ухоженностью. Берега, и те в граните, а за рекой пласталась набережная Макарова.

Петровская коса – местечко неплохое. И залив видать, и в центре города. Недаром в «нулевых» тут всё застроят в стиле лофт… Ну, это мы еще посмотрим.

Воинственно выпятив челюсть, я направил стопы к приземистым плоскокрышим мастерским. Несколько ворот были распахнуты настежь, оттуда нёсся вибрирующий стон металла, перебиваемый коротким звучным лязгом.

Зайдя со света в тень, проморгался и сразу заметил широкую спину верзилы-сварщика. Спина напрягалась в усилии, а брезентовая роба шуршала как бы отдельно, почти не сминаясь.

Крякнув, «сварной» выпрямился.

– А где мне найти Пухначёва? – громко вопросил я. – Аркадия Ильича?

Работяга обернулся, и от движения вскинутое надо лбом забрало из фиброкартона упало, пряча широкое лицо. Сварщик снял маску вовсе – взмокшие вихры забавно стали торчком, как рожки.

– Нашёл уже, – добродушно прогудел он. – Я – Пухначёв.

– Да? – обрадовался я. – Тогда привет вам от Марины!

– А-а! Понял, – догадался Аркадий Ильич, светлея. – Так ты тот самый Андрей? Племяшка забегала вчера, полчаса канючила! Пошли, погутарим…

Пухначёв провёл меня в гараж, где над смотровой ямой зависла видавшая виды «буханка», и уселся за стол, выскобленный дожелта, с разбросанными костяшками домино.

Пахло странно – и водорослями потягивало, и скошенной травой, и горячим железом.

– У меня… у моего класса выпускной через месяц, – торопливо выкладывал я суть, – а в обкоме отменили «Алые паруса». Сказали, раз вам надо, вот вы праздник и устраивайте! Помогать не будем, но и мешать не станем…

– Угу… Маринка рассказывала… – ворчливо зарокотал Аркадий Ильич. – Так тебе, значит, паруса нужны? Правильно?

– Правильно, – быстро кивнул я. – Четыре комплекта. На три яхты – по два паруса, и один по три – там еще кливер. Размеры у меня записаны.

– Угу… – Пухначёв поскреб щетину на щеке. – Так… А чего сразу к нашим не зашел? А-а… Сестрорецкие уже и сами…

– Ну, да! – заёрзал я. – Они там у себя «Алые паруса» подняли как бы… Нет, если еще две или три яхты добавятся – вообще, хорошо! Целая флотилия.

– Если не качеством, – хмыкнул Аркадий Ильич, щурясь, – то количеством? Хотя… По мне, так шхуна «Ленинград» тоже не ахти…

– Если всё у нас получится, – сказал я негромко, делясь планами, – в будущем году попробуем барк «Товарищ» зазвать из Севастополя.

– Ого! – Пухначёв впечатлённо качнул головой. – Хм… Ну-у, всё правильно. Так и надо! Мечтать не по мелочи! – Он задумался. – А с оркестром как?

– Через обком комсомола пробиваю, – бодро доложил я, – через Ленконцерт…

– Тоже правильно, – оценил мой визави, и тяжело облокотился на скрипнувший стол. – Значит, так… Я с ребятами сам побалакаю. Уж три яхточки у нас найдутся, чего там. А вот ткань… Лавсан нужен. Можно, конечно, и холщёвые паруса покроить, но лавсана на дольше хватит. Ну, если пару комплектов – тут я наших уболтаю… А нужно семь! Ну, шесть, хотя бы…

Я вспомнил дядю Вадима – он обещал поговорить с парторгом Кировского завода. Что заводчанам стоит сыскать пару рулонов лавсана? Для юной смены, для подрастающего поколения… Для деточек!

– Смотрите, – я шлепнул ладонями по столу. – Сегодня-завтра будем выпрашивать лавсан на паре предприятий – в порядке шефской помощи! – Тут мне вспомнилась Варвара. – А одна… э-э… один товарищ уже встречался, вчера еще, с ректором Технологического института. Они там готовы выделить краску «радикального» алого цвета. В общем, к началу июня станет ясно, кто готов подсобить, и чем конкретно, а кто ни в какую!

– Лады! – энергично кивнул Пухначёв. – Будет, из чего – сошьём.

Мы пожали друг другу руки, и разошлись. «Встреча прошла в тёплой, дружеской обстановке». А до выпускного оставался ровно месяц…

«Успеем! – подумал я немного нервно. – Куда мы денемся…»

Суббота, 2 июня. День

Московская область, госдача «Москва-река-4»

Андропов так и не покинул прежнюю госдачу – привык, а в своем отношении к роскоши он очень походил на Суслова, то есть был равнодушен к мещанскому идеалу «дорого-богато».

Его деревянный дом на высоком берегу Москва-реки если и поражал чем-то, то разве что скромностью – кажущимся несоответствием статуса и окружения. Но самого Юрия Владимировича больше всего привлекали не мраморные пилястры или хрустальные люстры (этого добра и в метро полно), а прогулки по небольшому, уютному парку, особенно осенью, когда светлая меланхолия сквозит в голых ветвях деревьев, а небеса переполняются не по-летнему яркой, пронзительной синевой.

Минцев усмехнулся, глядя в спины хозяина дачи и генерал-лейтенанта Иванова – оба шагали чуть впереди, размеренно, но в ногу. Подполковнику казалось, что Андропов до сих пор жалеет, что оставил пост председателя КГБ.

Да, он стал вторым в государстве, после Генерального секретаря, но и сама энергетика должности иная. Возможно, Ю Вэ не хватает того напряжения, той крайней сосредоточенности, что витала – и сейчас витает – в доме у площади Дзержинского. Недаром же он так обрадовался, завидев их с Борисом Семеновичем!

Все трое вышли на пологий обрыв. Вниз, к речному берегу, к узкому пляжику, спускалась длинная, добротная лестница.

– Красота-то какая! – ухмыльнулся генлейт, озирая просторы. – Лепота!

– Что есть, то есть, – блеснул очками Андропов. – Борь, ты мне лучше скажи, что происходит с «Сенатором»?

– Ничего, Юр, – сдержанно ответил Иванов. – Вообще, ничего! Если это его письмо… не помню уж, какое по счёту… если оно действительно последнее, то шансов у нас ещё меньше, чем год или два назад. А если этот… Квинт Лициний Спектатор действительно ушёл? Всё, нет его! И кого искать? И как?

Юрий Владимирович сумрачно покивал.

– А сам что думаешь? – серьезно спросил он.

Помолчав, пожав плечами, Борис Семенович сказал неохотно:

– «Сенатор» действительно знал будущее, и доказывал это неоднократно. А вот рассуждения о том, что реальность изменилась-де, и его «послезнание» теряет актуальность… Как тут проверишь? Мы-то не из будущего! Или откуда он, там, взялся…

Ю Вэ усмехнулся, дёрнув уголком сжатых губ, и мягко парировал:

– Борь, ты не прав. Я помню несколько фактов… м-м… ладно, назовем их предсказаниями! Да вот, хотя бы история с этим «Боингом», сбитым над Курилами! В каком именно письме, точно не скажу, но «Сенатор» предупреждал об этой провокации заранее, и называл восемьдесят третий год. А весной он пишет, что «Боинг» залетит к нам уже в июле! Понимаешь? Он как бы извинялся за то, что сроки сместились. Или, вон, катастрофа на Чернобыльской АЭС… Нет, в Припяти всё в порядке, меры приняты, но я буквально вчера перечитывал копию прошлогоднего письма, где «Сенатор» вскользь упомянул аварию на «Три-Майл-Айленд». Аварию, Борь! А грянуло, как обещанный «Чернобыль»!

Иванов задумчиво протёр очки.

– Это уже что-то другое, Юр… – вымолвил он. – Я тоже… хм… перечитывал. С этой американской АЭС непонятка какая-то… Ошибка в предсказании! Единственная, но ошибка.

– Думаю, что она как раз и подтверждает слова «Сенатора» об изменённой реальности, – подал голос Минцев. – Что-то пошло не так у американцев, хуже, чем в том будущем, которое помнил «Сенатор»…

Андропов кивнул и тонко улыбнулся.

– Вижу, Жора, что версия «Машина времени» вам ближе всего. М-м?

– В точку, Юрий Владимирович! Материалисты мы…

– Слышь, материалист, – усмехнулся Иванов. – Что там у тебя с этой… Синтией?

– Роман, – буркнул Георгий Викторович. – В стихах! По преимуществу, в матерных. Информацией мисс Фолк делится, но, как правило, не секретной… Хм… – он задумался. – А знаете, товарищи… Мне сейчас на ум пришло… Мы с Синти разговаривали дважды, и всякий раз она ловко обходила тему «Источника»!

– То есть, – генлейт глянул исподлобья, – цэрэушники пока не утратили к нему интерес?

– Выходит, что так.

– А Соколов? – во взгляде Андропова оформилась цепкость.

Минцев вздохнул.

– Американцы, похоже, оставили его в покое… Затишье какое-то, Юрий Владимирович.

– Может, пакость новую готовят? – недобро усмехнулся Иванов.

– Не исключено. Или просто опасаются последствий. Соколов перестал быть «одним из» – он выдвинулся, и серьезно. Андрея уже на улицах узнают, а его подъезд… э-э… парадное девушки осаждают.

– Везёт же некоторым! – ухмыльнулся Борис Семенович. – Да, Жора?

Георгий Викторович повёл шеей, словно верхняя пуговка душила его.

– Соколов становится… – медленно проговорил он, и поправил себя с лёгким раздражением: – Да уже стал! Стал символом «советского человека»! Как Гагарин! В математике я не силён, но уважаю Андрея за его «раскопки по войне». Поднял же молодых! Вон, и в Крыму, и в Белоруссии… да везде! Скольких уже похоронили, как положено, с почестями, с салютом? У меня, у самого дед на фронте без вести пропал… А вдруг, думаю, и его мальчишки найдут? Уже, знаете, и совестно как-то подозревать… И, вроде, всё сходится – и отец из ВМА, и… и всё, а доказательств – ноль целых, хрен десятых! Андрей… Ну, парень, как парень! Учится… Девчонками интересуется… Начинаю прикидывать версию «Пришельцы» или «Машина времени» – и меня аж передёргивает! Ну, дико же!

– Ага! – хмыкнул Иванов. – Настоящего-то Андрея пришельцы похитили, а вместо него подсунули в семью Соколовых этого… иновременца! Из XXI века! Думал я уже об этом…

– И потом, – произнёс Минцев на остатке горячности, – почему Андрей, если уж он и есть «Сенатор», не предупредил своего отца о ЧП в Марокко?

– Так подменили же Соколова! – хихикнул Борис Семенович. – Эти… пришельцы, или кто они там!

– Това-арищи офицеры, – молвил Андропов, изображая строгость. – Шутки шутками, но дело «Сенатора» не закрыто. И я хочу знать… Мы все хотим знать! Точно, с доказательствами на руках! Кто он? Откуда? Ушел ли? Или затаился, «лёг на дно»? Мне не важно, каким образом вы выйдете на его след, но вы уж постарайтесь его найти!

– Это просьба? – деловито уточнил Иванов.

– Это приказ! – голос Ю Вэ прозвучал по-военному жёстко.