Легализация

Глава 16

Понедельник, 11 июня. Утро

Москва, Старая площадь

Бывший сталинский кабинет в здании ЦК, на пятом, «запретном» этаже еще Хрущев переделывал – не одобрял «кукурузник» тягу вождя к мрачноватому английскому стилю, к темным деревянным панелям. Нервничал, видать, побаивался великой тени. Вот и велел всё светленьким орехом отделать – и огромное помещение утратило былую державную строгость.

Андропов усмехнулся. А сам-то…

У него кабинет рядом, за стенкой. И много ли там сохранилось от бывшего хозяина? Первым делом убрали громоздкую картотеку Суслова с цитатами на все случаи жизни… Так ведь больше там ничего и не было! Столы, стулья… И большой портрет Ленина за спиной сидящего во главе.

Юрий Владимирович глянул на Громыко – генсек сосредоточенно перебирал бумаги в красной папке – и повёл головой, мельком высматривая собравшихся за длинным столом. Брежнев в шутку называл этот круг избранных «Большим хуралом».

Квицинский, в конце зимы утверждённый министром иностранных дел, шушукался с Талызиным, Предсовмина. Когда МИДом заведовал Андрей Андреевич, американцы прозвали его «Мистером Нет» – за жесткость внешней политики. Ну, в таком случае, Юлия Александровича впору величать «Мистер Мы-Подумаем-Над-Этим». Ведь Квицинский никогда не говорит «нет» – он гибок, он идет на компромиссы, а в итоге не только сохраняет твердую позицию по действительно важным вопросам, но и добивается значительных уступок от оппонентов.

А Талызин-то каков… Этот простодушный, «застоявшийся» спец высочайшего класса показал себя властным, думающим на много ходов вперед, но отнюдь не бездушным технократом. Когда «демонополизировали и разукрупняли» Минцветмет, он утешал воздыхавшего Ломако: «Не переживайте, Пётр Фадеевич, всё учтено самым тщательным образом! Мы ни одного сотрудника не потеряем, а то, что уже создано – преумножим!»

Сейчас Ломако обживается в директорском кресле «Минцветметбанка». Подтянул самых крутых профи и прикидывает, как бы ему добычу меди в Удокане наладить…

Андропов шарил глазами по «ответственным лицам». Министр сельского хозяйства на месте – Валентин Карпович[13], смешно вытягивая губы, черкал в блокноте. А вот Горбачёва не видать…

Ю Вэ усмехнулся, припомнив, как Громыко, еще в бытность его министром, выразился о Михаиле Сергеевиче, недобро сузив глаза: «У этого человека, товарищи, приятная улыбка, но железные зубы!»

Генеральный вдруг выпрямился, откладывая папку, и глуховато, с лёгким белорусским выговором, сказал:

– Начнем, товарищи… Слово предоставляется Первому секретарю ЦК Компартии Казахстана, товарищу Кунаеву.

Андропов внимательно, даже с каким-то болезненным интересом глянул на Динмухаммеда Ахмедовича. Тому хватило пары вечеров, чтобы растерять всю свою лощёную уверенность. «Димаш» выглядел помятым, словно с похмелья, да и костюм сидел на нем, как на вешалке.

– Мы с товарищами неоднократно обсуждали создание Немецкой автономной области в Казахстане, – забубнил он, глядя в стол, на руки, сложенные «домиком». – В принципе, остзейские немцы проживали на территории Казахской ССР еще с восемнадцатого века, и мы… мы хотели окончательно решить «немецкий вопрос» после депортаций, когда советские немцы потеряли свою АССР НП в Поволжье. Напомню, что тогда, в сорок первом, почти половина депортированных была переселена в Кустанайскую, Целиноградскую, Северо-Казахстанскую области… И эти спецпоселенцы, уже после войны, постоянно слали делегации в Москву, требуя восстановить АССР Немцев Поволжья! А как? – Кунаев расцепил пальцы, слабо поводя руками. – И Марксштадт, и Энгельс, и райцентры, вроде Мариенталя или Гнаденфлюра, были повторно заселены. И вот, в семьдесят шестом году, товарищ Андропов внес предложение о создании НАО в Казахстане…

Громыко повернулся к Ю Вэ, выражая обычное для него хмурое спокойствие.

– Юрий Владимирович?

Андропов тонко улыбнулся, и кивнул.

– Да, товарищи… – он пододвинулся к столу, чувствуя себя раскованно и свободно. – Моя тогдашняя инициатива была и остается вполне рабочим компромиссом. Ведь именно в Северном Казахстане проживает половина всех немцев Союза, их там более миллиона человек. А что касается той моей докладной записки… Могу ее процитировать. – Ю Вэ взял в обе руки похрустывавшую распечатку, и зачитал: – «Автономию немецкого населения образовать в составе Казахстана в форме автономной области. Создание новой области позволило бы также более полно использовать имеющиеся резервы для развития экономики северной части Казахстана, особенно сельского хозяйства. Конкретные предложения по данному вопросу целесообразно поручить внести ЦК Компартии Казахстана. Создавать Немецкую автономию в Поволжье считаем нецелесообразным, так как немецкое население здесь фактически не проживает и исторических корней в этом районе не имеет». – Отложив листок, он вновь сложил ладони. – Записку, кроме меня, подписали Капитонов, Зимянин, Щелоков, Георгадзе, Чебриков – люди, которые тоже считали, что вернуть автономию советским немцам мы можем и обязаны. И дело даже не в том, что будет искуплена несправедливость в отношении депортированных… Тут всё, знаете ли, очень относительно! Как показывает практика, во многих странах случалось подобное во время войны. Например, в Калифорнии, когда началась Вторая мировая, власти переселили сто двадцать тысяч японцев в концлагеря, не считаясь с их американским гражданством, и освободили только в сорок пятом. Жестоко? Безусловно. Но оправданно! Разве этнические японцы или немцы не помогали своей исторической родине? Помогали! И примеров тому множество. Достаточно вспомнить, хотя бы, Альфреда Розенберга, автора пресловутой расовой теории, обергруппенфюрера и рейхсминистра Восточных оккупированных территорий Третьего рейха. А родился-то он в России… МВТУ окончил в восемнадцатом… Ну, что тут скажешь! Военное время – суровое время, свирепое. Но сейчас-то мир! И немцы имеют полное право хранить свою культуру, свои обычаи, свой язык, оставаясь советскими людьми. Хм… – Ю Вэ усмехнулся. – Слышал не раз, как все «мои» госкомитеты, что я курирую, называют «комитетчиной»… Вероятно, уравнивая с «опричниной». О, я не в претензии, мне даже лестно! Так вот, добавлю пару слов о ситуации, как глава этой самой «комитетчины»… Нам, товарищи, очень нужны такие порядочные, образованные, дисциплинированные специалисты, как немцы. Извечная русская расхлябанность, хоть и идущая от широты души, очень мешает созданию высокой культуры производства. Я это вижу даже по «своим»… разумеется, я беру в кавычки это слово… даже по «своим» НПО. А ведь это технологическая вершина народного хозяйства СССР! И, если наши люди требуют автономии, они ее должны получить! А что вышло на деле, товарищ Кунаев? – голос Андропова зазвучал прохладно. – Вчера и позавчера наблюдались волнения по всему Северному Казахстану[14], а в Целинограде и вовсе прошли колонны демонстрантов, чтобы устроить митинг на площади Ленина. И что было написано на плакатах и транспарантах? «Нет Немецкой автономии!», «Да здравствует единый Казахстан!», «Казахстан неделим!» Вы считаете это «стихийным выступлением», товарищ Кунаев? А вот на мой взгляд, это была хорошо срежиссированная акция! И оплатили «массовку» вы!

«Димаш» дернулся, сутулясь, но смолчал.

Андропов не стал выдерживать паузу, заговорил отрывисто и резко:

– Наверное, впервые с тридцатых годов республиканские власти уровня ЦК сыграли против решения Центра с использованием ресурсов местного КГБ и с организацией «массовых народных выступлений»! Я, как недавний председатель КГБ СССР, прекрасно видел крайнее неблагополучие в том же Казахстане, и не только там, но раньше принимать серьезные меры было попросту невозможно. А сейчас товарищ Фалин, мой, так сказать, сменщик, днюет и ночует в Алма-Ате, разгребая тамошние завалы! – он выдохнул, и голос зазвучал устало: – Признаю, что совершил ошибку три года тому назад, рекомендовав заняться НАО товарищам на местах. Придется ее теперь исправлять! Но не топорно, а с чувством, с толком! И прежде всего, необходимо объяснить людям, широко и гласно, для чего и для кого создается НАО… Ну, тут одного Фалина недостаточно! Нам жизненно важно, просто необходимо развернуть широчайший фронт против национализма и сепаратизма, и не только в Казахстане, но и в Средней Азии, в Закавказье, на Украине и в Прибалтике, то есть, везде, где основательно забыли суть слова «интернационал». Причем, именно в Азии… да и на Кавказе националистический изврат принимает самый дикий, варварский, пещерный вид, разделяя народ на племена и кланы, как где-нибудь в Африке! Разделяя и властвуя, товарищи! Вот только не о советской власти речь, а о нынешних баях, ханах и прочих царьках. Это абсолютно недопустимо, и терпеть подобное нельзя совершенно! Ну, это работа вдолгую, но есть и забота ближнего прицела, товарищи… Пора, давно пора избавляться от республиканского уровня! Это самая настоящая мина, заложенная под наше единство. Не надо морщиться, товарищ Мазуров, это действительно проблема, даже в относительно спокойной Беларуссии! Нам что, одной КПСС мало? Даже у крошечной Молдавии есть своя компартия! Зачем, спрашивается? Вот, пожалуйста, громадная РСФСР как-то обходится, товарищи… – Помолчав, с усмешкой переждав невнятный ропот, он сухо продолжил: – Что я предлагаю? Ну, если лубочно, по-ленински, то… «Одна страна – одна партия!» Один Верховный Совет, один Совет Министров, один КГБ! Никита Сергеевич, хоть и троцкист был, правильные вещи сказал на съезде, заявив, что «в СССР сложилась новая историческая общность людей разных национальностей – советский народ». Ну, так давайте и думать о благе этого народа, а не замыкаться в национальных уделах! Тогда нам не придется разбирать персональные дела тех, кто науськивал казахов на немцев, хохлов на кацапов или русских на евреев!

Громыко неожиданно улыбнулся.

– Неплохо сказано, Юрий Владимирович, я даже заслушался. Но меня всё же интересует ваше мнение по персональному делу товарища Кунаева… – он перелистал бумаги в красной папке. – Тут одни просят… хм… «войти в положение», другие крови жаждут. Вот вам, пожалуйста: «слушали – постановили: снять… лишить… исключить… судить…»

Губы Андропова гнуло в усмешку, но он сдержался, наблюдая за Кунаевым: с каждым словом тот словно усыхал, скукоживался.

Генсек, сложив руки перед собой, как прилежный ученик, навалился на стол:

– Вы согласны, Юрий Владимирович, с мнением товарищей? Снять… Лишить… Партбилет на стол…

– Э, не-ет! – затянул Ю Вэ, подрагивая мефистофельской усмешечкой. – Грехи его, а замаливать нам? Нет уж! Наворотил делов? Вот сам пусть теперь и разгребает!

Кунаев вздрогнул и начал медленно подниматься, не в силах усидеть.

– Товарищи… – сипло воззвал он, прижимая ладони к груди. – Я клянусь! Вот, перед вами… Я все силы… Я всё сделаю! Вот увидите!

– Посмотрим, – усмехнулся Громыко, и захлопнул красную папку.

Среда, 13 июня. День

Ленинград, проспект Газа

С утра воздух над улицами даже не колыхался – завис, храня легкое тепло, и ветер словно берёг его, не сдувая. Лишь над каналами струилась волглая свежесть, да в парках отстаивалась прохладная тень.

Ленинградцы, кому не на смену, прогуливались, а старички «хорошо сидели» на лавочках. Одна мелкота носилась, нарушая общее благоволение, да я, уподобившись малолеткам, шагал прытко, энергично, напряжно, как будто опаздывал. И только завидев клуб издали, сбавил темп.

Беготне подходил предел.

Школьные экзамены меня не волновали совершенно. Раньше, бывало, они отвлекали, мешая заниматься подготовкой и репетициями «Алых парусов», но постепенно все мои важные дела вошли в колею. Ответственность по-прежнему лежала на моих плечах и ощутимо давила, пригибала к земле, но вот грузом забот я поделился, не скупясь: Танева, Афанасьев, Пухначёв, Бадхен, Бубликов – все впряглись в общий воз. Звонили вечерами, докладывали об успехах, вносили «рационализаторские предложения», генерировали идеи или просто решали поболтать.

Сенчина однажды даже спела куплет новой песни – трубка звенела чистым, ярким голосом, – а потом спросила, хорошо ли на душу ложится. И я честно ответил, что «реально хорошо! Моя мама и вовсе заслушалась – стоит в дверях на кухню, передник комкает, а глаза печа-альные…»

Конечно, волноваться буду, пока не закончится праздник, вплоть до утра следующего дня после выпускного, но уже сейчас, сегодня, паники во мне нет. Зато медленно нарастает, крепнет ощущение – всё у меня получится. Должно получиться. Строго обязательно, как Тыблоко выражается.

Само собой, мою зыбкую уверенность то и дело размывают тревоги, но куда ж без них? Слишком широко я размахнулся, и страх опозориться преследует меня. Но, пожалуй, это и к лучшему – когда держишься в напряжении, есть хоть какая-то страховка. Ведь всё время прокручиваешь в уме «праздничные мероприятия», следишь, не забыл ли чего, всё ли учёл… позаботился… согласовал… выбил…

Взбежав по ступеням крыльца, я огладил слегка выцветший вымпел с журавлём, и лязгнул ключом. Лето уже, а меня в клуб месяц не заносило…

Притворив за собою дверь, я зашагал по гулкому коридору. Форточки закрыты наглухо, но стоячий воздух затхлостью не отдает – «выдышать» не успели, а приточно-вытяжная вполне себе функционирует. И тишина…

Только простенький, исшарканный паркет поскрипывает под ногами, да в санузле капает вода из плохо закрученного крана – звучно капает, с точечным плеском. Но это всё какой-то приземленный, домашний саундтрек – он не настораживает, а располагает к релаксу.

Я заглянул в «библиотеку-лабораторию» – на длинном столе стоял сиротливо пластмассовый поднос с пустыми, вымытыми чашками. Паштет так и забыл убрать посуду…

Взяв поднос с брякающим фаянсом, я отволок его в темный закуток, который мы, в зависимости от настроения, то кухней величали, то пищеблоком. На обратном пути заглянул в подсобку, смерил взглядом груды находок на полках стеллажа, штабель ящиков… Музея у нас так и не вышло, зато экспонатов – девать некуда…

Ну, клуб я не брошу. Ни за что. Пока не дождусь мемориальной доски у входа: «Здесь с 1978 года работал А. В. Соколов, известный ученый и политический деятель…»

Ну, прочие регалии я потом придумаю, еще есть время.

Надо полагать, Маринка станет новым командиром, а я буду сюда заглядывать, следить буду ревниво, всё ли идет заведенным мною порядком…

Я уже свыкся с мыслью о том, что моя школьная жизнь отходит в прошлое – вторая по счету, кстати, но с поправками. Ох, до чего же непривычно было, и странно возвращаться в класс двумя годами раньше! Снова садиться за парту, отвечать на уроках, помня, сколько тебе лет…

А сколько мне лет? Стоит ли, вообще, примерять на себя грядущие календари? Того «прекрасного далёка» больше нет и, надеюсь, не будет.

Попробуй-ка, расскажи сейчас о том, как дети нынешних пионеров будут наркоманить, а «титульные нации» в столицах Средней Азии примутся резать «русских оккупантов»! Не поверят же! Клевета, скажут, поклёп на прекрасную советскую действительность. У нас же дружба народов и благоволение во целовецех!

Только вот те беспринципные тусклые личности с нечистыми помыслами, что затеют будущие бойни, уже среди нас. Они нахраписты, молоды, но к губительной «перестройке» заматереют – азартно пихаясь, пробьются в «верхи» и назовут себя «элитой». Продадут всё, предадут всех – под рёв одураченных толп…

Мои негативные размышлизмы истаяли вмиг, стоило услышать, как хлопнула дверь. Донеслись легкие шаги – и милый, знакомый голос произнес с боязливой заминкой:

– Ау… А кто пришел?

Улыбаясь, я вышагнул навстречу. Тома в легком, коротком платье стояла, тревожно оглядываясь.

Уже ничего в ней не напоминало «Гадкого Утенка» – высокая, стройная, длинноногая девушка с ладной фигуркой даже волосы свои, тяжелые и гладкие, не стянула в пышный хвост, а пустила безупречной голливудской волной.

– Я пришел…

Услыхав меня, Тома стремительно повернулась, начиная сиять, и вот сорвалась с места, пища от нечаянной радости.

– И-и-и!

Я еле устоял, когда девушка бросилась меня обнимать. Засмеялся, подхватил ее, кружа и тиская.

– Андрюша! – выдохнула Тома.

Мне было видно, как знойная темнота в ее зрачках топит остатки стеснения, как вздрагивают, опускаясь, ресницы, и вот подсохшие Томины губы коснулись моих. Прижались жадным рывком, лишая светлых сил и будя темные желания.

– Я так долго тебя не видела… – проговорила девушка с легчайшей обидой. – А ты даже не пришел ни разу. Я же скучаю, наверное!

– Прости, – повинился я. – Хотел прийти, очень хотел, но… боялся.

– Меня?! – изумились глаза напротив.

– Себя… – вздохнул я.

Девичьи пальцы ласково огладили мои шею – сыпанули довольные мурашки.

– Андрюш… Я же совсем не умею… Ну… соблазнять! – в тихом голосе вызванивали непритворная стыдливость и наивное кокетство, вот только я больше доверял лукавым огонькам, что мерцали в черных зрачках.

– А и не надо уметь… – вздохнул я. – Достаточно просто остаться одним… Вдвоем…

– Как сейчас? – шепнула Тома.

Я ответил – обнял ее покрепче, заводя руки гораздо, гораздо ниже тоненькой талии, поцеловал стройную шею, чувствуя губами взволнованное биение жилки, а девушка горячо, стонуще выдыхала:

– Да… Да… Да…

Вот это её нежное согласие и остановило меня.

– Нет… – вытолкнул я.

– Почему? – разочарованно затянула Тамара.

– Детям до шестнадцати…

Мое смущенное бурчание не слишком впечатлило подругу. Хихикнув, она сказала, губами щекоча ухо:

– Ла-адно, я подожду… До дня рождения! – неожиданно отстранившись, Тома сказала вполголоса: – Дюш… Ты меня не слушай. Нет, я, правда, хочу, чтобы мы с тобой остались одни… вдвоём… Очень хочу! Но мне достаточно даже твоего звонка, даже твоей фотографии! – покраснев, она опустила взгляд. – У меня есть одна, маленькая… А если я тебя увижу, вот, как сегодня, то и вовсе хорошо! Дюш… Ты приходи, когда хочешь, я всегда буду тебя ждать. Всегда-всегда!

Я легонько притянул девушку к себе, и она затихла. Только тонкие, изящные пальцы, тискавшие мои бока, подергивались, будто во сне.

– Пойдем со мной? – сказал я негромко.

– Пойдем! – обрадовалась Тома. – А куда?

– Ну-у… Как бы на концерт. Там репетиция к «Алым парусам»… Будет играть оркестр, будут петь Сенчина, Хиль, Пьеха…

– А ты будешь? – девушка глянула с милой тревогой.

– Петь? – улыбнулся я.

– Не-ет! – засмеялась Тамара. – Просто быть! Рядом!

– Буду! Строго обязательно.

– Тогда пошли!

И мы пошли.

Воскресенье, 17 июня. День

Ленинград, Измайловский проспект

Резидент ЦРУ поглядывал то в зеркальце, то на парк, проплывавший за окном. Погода-то какая…

Коллекционная! Миллион на миллион!

Самое время неспешно пройтись по аллеям, то попадая в тень, то выходя на свет… Устроиться на травке, расстелить плед… Подкрепить увядшие силы здоровенным сэндвичем – толстым, таким, с изрядным ломтем ветчины, да с горчичкой… А потом просто полежать – бездумно, закинув голову к облакам, плывущим к морю или с моря… Главное, что мимо… Весь мир – мимо…

А он весь тут. За рулем. Везет накачанных «стажеров Госдепа, прикомандированных к генконсульству».

Служба. Судьба.

Изощрённо «факая» в уме, Вудрофф свернул с Садовой на проспект Майорова, и у набережной Фонтанки притормозил.

– Выходим, парни! – сказал с усмешечкой, топорща усы и походя на мелкого рыжего беса. – Раз уж у нас экскурсия, запечатлевайте виды! А то русские не поймут.

Самому дюжему и бывалому из спецназовцев «Атакующего Чарли» было тесно на переднем сиденье, но юркая «Хонда» и не обещала особого комфорта. Кряхтя, он полез наружу, а следом выбрались еще двое здоровяков – высокий брюнет с клоком белых волос над ухом и смуглый парниша с круглой, наголо обритой головой. Машина жалобно скрипнула.

– А Кей-Джи-Би во-он в той малолитражке? – негромко поинтересовался бывалый.

– В той, Харви, – губы Вудроффа повело вкривь. – Только не смотри в её сторону.

– А-а… – затянул Харви Эванс, ухмыляясь. – Мы их как бы не видим! Поня-ятно…

– Играть надо по правилам…

– Харви! – зычно воззвал бритоголовый. – Сфоткай нас!

Эванс вооружился «Кодаком»-зеркалкой, висевшим на его широчайшей груди, и щелкнул затвором.

– Теснее! – прикрикнул он. – Коттон, не наставляй Миге рожки, он и так страшный…

– Но-но-но, чёртов гринго! – надменно парировал Мига.

– Чи-и-из-з!

Повертевшись у набережной еще немного, все четверо залезли обратно в маленькую бежевую «Хонду». Покосившись на Харви, Фред решил, что ему единственному подходит легковушка с дипломатическими номерами – по габаритам.

– А за мостом уже другой проспект, – объявил он вслух, – Измайловский.

– Тот самый? – оживился Коттон Бэнкс.

– Тот самый, – подтвердил Вудрофф, взглядывая в зеркальце заднего обзора. – А вон дом номер два! Там он и живет… Прописан, как тут говорят.

– Не совсем понимаю, к чему, вообще, вся эта экскурсия, – капризно заговорил Мига, – мы же решили брать «Слона» на отдыхе. На выезде! И причем тут город?

– А притом, – очень веско сказал Харви, – что жизнь полна неожиданностей. Случись что с родителями, и никуда объект не выедет.

– Ты такой умный, амиго, – проворчал Мигель Состенес, – что аж зло берет!

Эванс самодовольно ухмыльнулся, всей огромной тушей разворачиваясь к Вудроффу.

– Объект под наблюдением?

– Был, – коротко обронил Фред. – За «Слоном» ходила наружка, прослушивался телефон… Прослушку сняли, но к объекту приставили куратора, подполковника КГБ.

– Ого… – уважительно потянул Харви.

– Да что «ого»! – сморщился резидент. – Судя по всему, чекисты или доверяют «Слону», или не верят, что он предиктор. По крайней мере, год назад «Слона» выпустили из страны! Две недели он находился в Лондоне… Две недели! А мы-то не знали!

– Фредди! – насмешливо фыркнул бывалый. – Год назад мы еще не идентифицировали «Слона»!

У Вудроффа вертелся на языке достойный ответ, но он смолчал, сухо изложив подробности:

– Позавчера объект звонил некоей «тёте Илоне» в Майори – это где-то на берегу Балтийского моря, к югу от Риги. Судя по голосу, Илона не совсем тётя, а, скорее, бабушка. И она снова сдаёт «Слону» дом на каком-то хуторе, где лес и море. Насколько я понял из разговора, объект уже отдыхал там в позапрошлом году. Он обещал лично завезти деньги хозяйке… Почти сто рублей, между прочим, по семь рублей за день! Двадцать девятого июня «Слон» заселится, двенадцатого июля съедет. – Подумав, он деловито подвёл черту: – Эксфильтрацию я бы планировал на третье или четвертое… Как раз на День Независимости, хе-хе!

– О’кей, – величественно кивнул Харви. – Объект как раз освоится, расслабится… – еле вывернув голову на бычьей шее, он прогудел: – Коттон, на тебе катер! Или какой-нибудь… не знаю… рыбацкий мотобот! Главное, чтобы посудина была крепкая, мотор помощнее… Ну, ты в курсе.

– Сделаем, командир, – лениво отозвался Бэнкс.

– А полковник? – прищурился Вудрофф. – С вами?

– Да куда ж без него! – хохотнул Мига.

– Отдыхающим будет, – благодушно заворчал Харви, – подберем по дороге…

Фред кивнул, скашивая глаза на зеркальце – ярко-зеленый «Moskvich» с мотавшимися «удочками» антенн катил за ними неотступно, как лошадь в поводу…