Легализация

Глава 7

Вторник, 1 мая. Ближе к вечеру

Новгородская область, окрестности деревни Висючий Бор

У товарища майора руки дрожали, пока мы бережно, с охами и вздохами, складывали желтые кости Басыра в чистый клеенчатый мешок. Солнце садилось, засвечивая лес – высоченные ели чудились угольно-черными, словно перегоревшими в алом закатном пламени, и сумрак еще пуще нагонял трагичности, сгущая тени над раскопом.

Заговори кто-нибудь бодрым голосом в эти вялотекущие минуты – и вся тягостная траурная аура рассеялась бы. Но наши молчали. Мальчиши лишь сопели угрюмо, а девчонки жалостливо морщились.

И это безмолвие воспринималось, как почесть.

Стоя на коленях, Василий Павлович медленно отряхнул ладони, и предплечьем отер застывшее лицо.

– Зря… – глухо вытолкнул он. – Зря я полагал, что ваша работа… ты уж прости, Андрей, но поначалу она мне представлялась чем-то для вида. Типа сбора металлолома – вроде и труд, но… не всамделишный, что ли. Или типа «Зарницы» – не война, а так… Войнушка. Игра! Думал… вот на передовой трудно приходилось – это да! А здесь-то что? Нет, конечно, копать нелегко, но… пули-то не свистят, друзья не падают рядом с тобою – и навсегда. Только, вот, не всё так просто… – клоня голову, майор поднял руки перед собой, словно правоверный для молитвы – выпачканные пальцы вздрагивали – и медленно покачал головой. – Ох, и тяжко…

Я хмуро кивнул.

– Война прошла, а здесь… мерещится, что задержалась. Вот и гнетет…

Панин внимательно и унывно глянул на меня.

– Андрей, я читал «Комсомолку», вы там всё правильно сказали, но… Нет, я всё понимаю, но все же… Для чего это вам? Тебе… Вон, товарищам твоим, одноклассникам? Зачем?

Подумав, покусав губу, я ответил – неторопливо, как будто соображая вслух:

– Помните, в фильме «Офицеры» пели: «От героев былых времен не осталось порой имен…»? Вот, подняли мы летчика Рахимова, а ведь это ужасная редкость – знать имя героя. Правда, в прошлом году нам повезло – троих из семнадцати павших мы… ну, как бы опознали. Но сколько их, безымянных, неизвестных, «стали землей, травой»? И вот это совершенно несправедливо! Совершенно! Ну, не должно так быть! – пытаясь успокоить расходившиеся нервы, я выдохнул, договаривая почти спокойно: – Упавших навсегда не вернуть… да… но пусть хоть упокоятся с миром!

– И чтобы салют! – вставил Резник, кривя непослушные губы.

– Ага! – выдохнула Марина, и всхлипнула, утончая голосок: – Они это… заслужили!

Я посмотрел на Тому – девушка мелко кивала, глядя мне в глаза, бледная и чумазая, горестно изломив брови. Вот слипшиеся ресницы моргнули, и по щеке скатилась жгучая капля.

– Спасибо вам! – с чувством сказал Панин. Кряхтя, он поднялся с колен. – За Барыса спасибо и… за всех! А вот плакать не надо, девчата… Сегодня же Первое мая!

Девчата робко заулыбались сквозь слезы.

Там же, позже

ГТСка взрёвывала по танковому, одолевая бездорожье; катила, покачиваясь, точно катер на волнах, подминая деревца, мочаля кусты.

Мужичок-водитель с погонялом «Кащей» – тощий, будто засушенный – любовно относился к снегоболотоходу, нежно называя «газушкой». Ну, или строго – «Степанидой» – ежели тот показывал норов.

Панин хорошо знал «Кащея». На фронте Костя Бессмертнов гонял на «бэтушке», а затем на «тридцатьчетверке». Всякое бывало. Контузило однажды. Константин Никитич вспоминал, крутя в сучковатых пальцах папиросину «Север» с дважды обжатым мундштуком: «Немец влепил „болванку“ в башню – как ботало об колокол! И осколки брони – веером…»

И горел мехвод, и даже в плен угодил, но бежал – и снова за рычаги. Гнать танк, гнать фашистов… Смеялся: «Я – парень резкий!»

Мне нашлось местечко «на броне» – ехал слева, ухватившись за поручень, а Паштет с Сёмой и Гошей, вдумчивым, основательным восьмиклассником, цеплялись за кабину по правой стороне – салон мы уступили девчонкам.

– Дюх! – окликнул Резник, перекрикивая рёв мотора. – Завтра обратно «Як» копать?

– Не-е! – замотал я головой. – Смысл какой? Хвост у него сгнил, крылья – в хлам! Прочешем лучше второй участок… Паха, голову!

Паштет ловко согнулся, пропуская над собой косматую еловую лапу. Она и меня достала, шурша по куртке жесткой хвоей.

– Как таракана веником! – захохотал товарищ комиссар. Осекся, глянул на меня, смутясь, а я улыбнулся в ответ.

Первомай, Пашка, Первомай…

Перед огромной бурой лужей, от края до края забытой лесной колеи, «Кащей» не затормозил, а дал газу – шоколадного цвета жижа окатила придорожные кусты. Сёма восторженно засвистел, а вездеход, вылетев на луговину, крытую полегшим бурьяном, смахивавшим на гниющие водоросли, понесся к лагерю, загибая широкую дугу.

Дощатые строеньица и палатки смотрелись, как окраина таежного поселка. Над ними курились белёсые дымки, кудряво возносясь к небу и обещая уют, а неподалеку от кухонного навеса блестела лаковой чернотой горкомовская «Волга». Невозмутимый шофер звякал эмалированным ведром и шлепал мокрой, сочащейся водою тряпкой, протирая капот, крыло, дверцу…

А вот и сам заведующий ОПиА. Дядя Вадим напоминал того, кем, собственно, и был – функционера, вышедшего в народ.

Афанасьева, правда, извиняла старая, хоть и выглаженная спецовка – он носил ее в бытность свою бригадиром на «Кировском заводе». В последний раз я видел его в «спецухе» на даче…

Давешние видения всколыхнулись в памяти, и мне стоило больших усилий отгонять их. Помог Паштет, радостно заголосивший:

– О, Антоныч приехал! Может, привез чего-нибудь вкусненького!

– Кто о чем! – зазвенел Иркин голос в приоткрытую дверцу. – А Паха о тортиках!

– А как же, Ируня? – пафосно воскликнул Андреев. – Недаром в народе говорят: «Без торта и жизнь не та!»

– Фольклорист нашелся! – ехидно фыркнула Марина.

– Разбаловали мы Пашу тортиками, – высказалась Яся.

– Проглота! – сурово припечатала Родина.

Я благоразумно не стал настаивать на том, что сие звание было присвоено мне. А то опять ворохнутся разные воспоминания – и попрет негатив.

Спрыгнув со своей «плацкарты», я подал руку Томе, вылезавшей из «купе» – девушка сошла, розовея от удовольствия и смущения. Могла ли Кузя стерпеть этакий дисбаланс в отношениях?

Грациозно наклонясь, она положила ладони мне на плечи, и я ухватил ее за талию, одним махом опуская на лежалую траву.

– Мерси! – надменно бросила Наташа и, оборотясь, показала Мелкой розовый язычок.

Тома улыбнулась в манере взрослой тети, наблюдающей за игрой малышей в песочнице. А сколько терпеливости плескалось в ее глазах! Карие озера снисхождения!

Тут и Резник подсуетился, хватая за руки Марину, а Паштет куртуазно спустил взвизгнувшую Иру. Понятия не имею, до чего дошли их отношения, но порой я как будто ощущал те незримые токи, что вились между одноклассниками и одноклассницами, соединяя «я» в «мы».

– С праздником! – грянул дядя Вадим, встречая «смену». – С Первым мая! Мойтесь, переодевайтесь и… К столу!

Махнув широким жестом, он привел Паштета в трепетный восторг – на длинных «монастырских» столах белели пышные торты, распускавшие кремовые розы.

– Ух, ты… – выдавил Андреев. – И это всё нам?

Отряд захохотал в едином порыве, смеясь всеми звеньями, еще не вполне сработавшимися, не слишком крепко сдружившимися.

– Сбылася Пашкина мечта! – веселилась Ира, мутузя товарища комиссара. – Чай, теперь твоя душенька довольна?

– «Без торта и жизнь не та!» – с выражением процитировала Яся.

– Да-а! – ухмыльнулся Паштет. – Жить – хорошо!

Ну, пока самые говорливые предавались детскому счастию, самые умные набились в душевые. Сколоченные из досок и крашенные в бледно-голубой удобства увенчивались черными бочками – солнце за день нагревало их – и вуаля! По два ведра теплой воды на душу населения.

Улыбнувшись Томе, погрозив пальцем Кузе, я трусцой обежал «столовую». По кухне дежурила Ира Клюева.

Уложив на изгиб руки три полешка, она пожаловалась:

– Дюш, темно!

– Щас я!

Быстренько заведя ДЭСку, клацнул рубильником, и прислушался – галдеж и смех разом перебились громким «О-о-о!»

Довольно хмыкнув, я поспешил к палатке. Своей ее пока не называл – не успел привыкнуть за пару-то ночей. Прямоугольный шатер накрывал два помоста, сколоченных из досок – и ровные ряды матрасов, окутанных одеялами. А «ушастые» подушки сверху, как розочки на торте – армейский орднунг.

Захватив чистое белье, я нырнул под тяжелый полог и отправился на водные процедуры. Тут-то меня и перехватил дядя Вадим.

– Андрей, погоди… – Оглядевшись, он заговорил негромко, будто таясь: – Есть одна тема… Строго между нами.

– Я весь внимание, – простодушная улыбка далась мне без труда.

– Эта рыжая американка… Ирвин, Мэри Ирвин… – Афанасьев затруднился.

– Завербовать ее? – деловито спросил я.

– Ну, ты как скажешь! – расфыркался завотделом ПиА. Попыхтев, он продолжил: – Просто мне поручили… м-м… Ну, не то, чтобы следить за нею или, там, приглядывать… Понимаешь… Похоже на то, что ЦРУ от Мэри отступилось. Никто ее ни к чему не склонял и в агенты не звал. Мне объяснили, что там всё тоньше… Мисс Ирвин, когда вернется в Штаты, всё сама расскажет, обо всём, что видела, правдиво и чистосердечно! Но кому? А лучшим подругам! А те как раз и связаны с Лэнгли! Понимаешь? Американцы получат достоверную информацию и о ситуации в СССР, и об отношении наших людей к США, и о тебе, между прочим.

– Я-то здесь причем? – мои вытаращенные глаза, полные наива, не слишком убедили Афанасьева.

– А ты в курсе, – усмехнулся он, – что девицы осадили парадное в доме, где ты живешь? Кстати, мама твоя жаловалась – почтальонша приволокла ей целый мешок писем от барышень со всей страны!

– Вот только этого мне еще и не хватало, – забурчал я беспокойно.

– Ты не рад девичьему вниманию? – дядя Вадим изобразил удивление.

– Ну, не в таком же масштабе!

– А что ж ты хотел? – усмехнулся мой визави. – Коль уж поднялся над собой и стал всем известен, терпи! Такова оборотная сторона медали у всех, кто становится популярен – у артистов, у спортсменов, у космонавтов, у политиков…

– Ладно, – буркнул я. – Переживу как-нибудь. Так что же мне с Мэри делать?

– А ничего, Андрей! – встрепенулся Афанасьев и щедро улыбнулся, как будто радуясь, что хоть одной заботой он даже не делится со мной, а целиком перекладывает на мои плечи. – Просто будь рядом с Ирвин, объясняй про советскую действительность, наводи на позитивные мысли! Правда ведь разная бывает, всё зависит от того, как на нее посмотришь, как оценишь, с чем сравнишь… Понял? Пусть она там, у себя дома, расскажет о Советском Союзе! Ну, если и не с восторгом и завистью, то хоть с пониманием и уважением. Дошло?

– Дошло, Вадим Антонович! – отрапортовал я, как юный пионер.

– Вот и ладно, вот и хорошо… – зажурчал дядя Вадим. – Ну, беги, беги, а то там всю воду расплескают, хе-хе…

Я резво дошагал до душевых, и замер, оглядываясь на молчаливую стену ельника, черневшего, как угроза.

Сегодня мы успели многое, а ведь еще целая неделя впереди! Скольких павших успеем отобрать у леса… И как же просветлеют его дебри! И вечерние тени утратят зловещий смысл, морок рассеется, а нынешнее кладбищенское беззвучие обернется благостной тишью…

– Эй! Где мое полотенце?! – донесся вопль из душевой, перебиваемый гоготом и мокрыми шлепками.

Я кротко усмехнулся. Юность – самый мощный антидот против могильных печалей. Когда приходит пора любить, хочется жить и жить, а думы о кончине отступают на край вечности…

– Девчонки! – заорал Резник, срываясь в тонкий подголосок. – Одолжите Витале полотенце!

– Обойдется! – ясно и задорно донеслось из-за тонкой перегородки. Слышимость в биеньи падающих струй была хорошей.

– Свое надо иметь! – выкрикнула Марина.

– А он потерял!

– Не, у него стащили!

Живо раздевшись, я прошлепал к свободной кабинке. Было, мягко говоря, не жарко, и не парило, как в бане. Голый Брюквин растерянно вертелся в проходе, переступая по мокрым решетчатым мосткам, и я вздохнул.

– Виталь, – сказал с оттенком нетерпения, – а то, что валяется у тебя под ногами, как называется?

– Ой, полотенце! – радостно воскликнул Брюквин. – Нашлось!

Хохот рикошетировал от перегородки с обеих сторон, мешаясь и путаясь под шиферной кровлей.

Пуская воду, я поджался, но нет, тёпленькая пошла!

Ополоснувшись, намылился, сдирая мочалкой и реальную грязь, и надуманную. Моя любимая ворсистая махра быстро уняла холод, впитав капли с тела, а гадское воображение снова собрало из яви и сна волнующую сценку, которую я не мог помнить – как Кузя, приняв ванну, вытирается досуха – неторопливо, немного томно, и гладкая кожа скрипит под полотенцем…

«Спокойствие, только спокойствие!» – напомнил я себе, досадуя, и быстренько оделся в чистое. Фланель и ситец приятно окутали меня, согревая. И носки стиранные высохли… Хорошо!

Не баня, конечно, но Панин обещал дровяной котел соорудить – и пустить в душевые горячую воду. Заодно и потеплеет в кабинках…

Прикрыв за собою дверь душевой, я окунулся не в тишину вечера, а в волны гомона, разноголосого и развеселого, да еще и транзисторная «Спидола», подвешенная на гвоздь, извергала музыку.

Потемки вокруг пугали сыростью и холодом, но огромный костер, с треском и гулом пожиравший «нестандартные» поленья и сучья, отгонял подкравшуюся ночь, а уж под навесом и вовсе было светло. И шумно. И празднично.

Смеялись и болтали все вперемежку – парни вертелись, девушки постреливали глазками, но больше всего мне понравилось, что звенья уже не сидели наособицу, а начинали тасоваться. Марина, не чинясь, пристроилась к тихо млевшему Сёме, а Гоша что-то оживленно рассказывал Ясе, вертя в руке карманные шахматы.

«Пошла диффузия!» – довольно ухмыльнулся я.

– Дюх! – заорал Паштет, подскакивая. – Иди к нам!

– А чего это к вам? – неожиданно воспротивилась Кузя, и сладко улыбнулась. – Дюш, садись с нами!

Двое подружек, сидевших рядом с нею – Тома и незнакомая девушка, варившая давеча компот – быстро подвинулись, оглядываясь на меня, блестя зубками, глазками, излучая юную радость предвкушения жизни.

– Знакомься – это Наташа Ростова! – представила Кузя повариху. – Правда, правда! Девятый класс, но…

– Дюш! – хихикнула Тома. – Ты между двух Наташ, загадывай желание!

– Загадал!

Посмеиваясь, Наташи щедро навалили мне полную тарелку горячего, парящего пюре и плюхнули сверху пару котлет.

– Кушай, кушай… – ворковали обе, и возмущаться, что не съем столько, я не стал. Съем!

– Как же тут здорово… – вздохнула Ростова, уминая яство. – М-м… Я представляла себе всё иначе, боялась даже ехать, а тут…Терпеть не могу фальши, но у вас всё так… Так по-настоящему!

– У нас! – поправил я соседку, принимаясь за котлету нумер два. – Страшно было?

– Конечно! Когда в первый раз скелет увидела, аж взвизгнула! А он лежит… такой… и длиннущую винтовку со штыком… ржавый остов «мосинки»… обнимает как будто. И до того жалко стало! Да-а… – вздохнула Наташа. – И наревелась, и напугалась… Но тут… – она глянула на меня мельком, и улыбнулась. – Да, у нас тут всё так… Не знаю даже, как сказать… Правильно, что ли?

Тут поднялся дядя Вадим и постучал вилкой по огромному медному самовару – мы растапливали его на шишках.

– Товарищи! – завотделом отпустил скользящую улыбку. – Да, товарищи! Мы в эти леса не за ягодой приехали, а по важному делу. Очень важному, очень нужному! Жалею, что не могу быть с вами постоянно, но хоть наездами…

– Вы наезжайте, Вадим Антонович, – с чувством сказал Паштет, – наезжайте!

Навес заколыхался от хохота.

– Учту, товарищ комиссар! – молвил Афанасьев, посмеиваясь. – А сейчас хочу всех вас поздравить с праздником! У всех налито?

– Ой, нам не налили! – подхватилась Ростова.

– Налили! – по-купечески улыбнулась Тыблоко, осторожно придвигая кружки с чаем. – Смотрите, горячий!

Оглядев столы, дядя Вадим поднял свою большую чашку, красную с белыми кругляшами.

– С Первым мая вас! Ура!

– Ур-ра-а-а! – раскатилось по всему лагерю, по лугам и перелескам…

Как ни велики были резервы юности, но дневная усталость брала своё – стихали и смех, и болтовня. Дежурные под навесом вытирали столы и гремели посудой, а остальные разбрелись.

Желающие прочесть страницу-другую перед сном, удалились в палатки или в домик, где горел свет, но таких было меньшинство. В основном, народные массы окружили костер – в два, а то и в три ряда, – переговариваясь, наигрывая на гитаре, неумело, но тихонько. Самые неутомимые блуждали в зарослях, оттуда наплывали шепотки и смешки. Иногда и шлепки доносились – кого-то особо приставучего били по рукам за излишне развитый хватательный рефлекс.

Я задержался у костра, бездумно пялясь на извивы пламени – самая древняя, первобытная медитация… Мягкими теплыми лапами меня обволакивала, баюкала дрёма, и я уступил свое место Армену, что, стоя, переминался за спинами сидячих, улавливая тепло огня щёками.

В сон меня тянуло, но жаль было тратить истекающий вечер на спаньё. Да и рано командовать: «Отбой!» Пока все нагуляются, надышатся, нащупаются… Всё равно не заснёшь.

Тыблоко с Алексеичем притулились у догоравшей нодьи. Что-то между ними было, что-то проскальзывало в тихих улыбках, в настойчивых взглядах, в нечаянно оброненных словах… Вот и пусть.

– Пашка! – ахнула Ира.

Голос донесся так ясно, что я даже вздрогнул.

– Пашка, не балуйся!

– Я не балуюсь… – бубнил комиссар.

– Па-аш… – истончившийся голос Родиной протек смущенным хихиканьем.

Завистливо вздохнув, я побрел дальше, обходя сараи. Здесь горел еще один костер, разложенный нашими «военспецами». Коренастую фигуру Панина не видать, зато бравые саперы и водилы остограммились по третьей, как минимум – голоса звучали вольно и громко. Люди отмечали Первомай.

В пляшущих отсветах я высмотрел Таневу – «Варька з Шепетивки» сидела на колоде, понурясь, думая о своем, о девичьем. Задумчиво покачивая блестящую плоскую фляжку, она потянулась открутить пробку – и безвольно опустила руку.

Подошел я незаметно – пыхтящий рокот ДЭС глушил шаги – и ляпнул не слишком умное:

– Грустим, Варвара?

Танева вздрогнула, но, узнав меня, подуспокоилась.

– Да вот… – тускло сказала она. – Праздную. – И нахохлилась, глянула исподлобья. – Вспоминаешь, наверное, як я у Афанасьевых… того? До сих пор стыдно…

– Да ладно… – хмыкнулось мне. – Я тогда напился, как зюзя!

– Ты?

– Я, я! Девчонки совратили, Томка с Ясей! Утаили бутылочку наливки. Ну, мы и сообразили на троих! Выхожу к столу, а меня ведё-ёт… Главное, сладкая была, вкусная, пьется, как компот, а хмелю в не-ей… До фига, и больше. Да-а! – ухмыльнулся я. – Утро было о-очень хмурым!

Варвара рассмеялась, и сунула фляжку в карман.

«А ведь далеко не мымра, – подумалось мне. – И не красавица, но симпатичная».

Сейчас уже и не сыщешь тот день и час в ее житии, когда судьба сделала корявый зигзаг. Что изменило Варину мировую линию, заводя в тупик? Ответа нет, и не надо. Прошлое позади, а впереди – будущее…

– С тобой легко, – сказала Танева доверчиво. – Легко и просто. Видела я, як девчонки на тебя смотрят!

– Открою секрет: я тоже на них смотрю! Вот, почему-то девочки нравятся мне гораздо больше мальчиков!

Варвара рассмеялась, закидывая голову, и жар костра подсветил ее короткие густые каштановые волосы.

– Знаешь… – протянула она в грустях. – Я тебе даже завидую. Не веришь? От, правда! Ты, вон, еще школу не закончил, а уже столько всего добился! А я… Мне уже тридцать – и ни-че-го… Ни мужа, ни детей… О-ох… Я на Петроградке живу, в старенькой двушке. Так мне после работы даже возвращаться туда не хочется! В ту пустоту, в ту тишину… Вот и задерживаюсь допоздна. А Вадим Антонович решил, шо я шибко ответственная личность! Да куда там… Просто одинокая и никому не нужная. Никому на целом свете… Всё бегу и бегу по лестницам, вверх и вверх, а остаюсь в самом низу! Вот и тянется рука…

Танева отвинтила пробку на фляжке – и опрокинула ее горлышком вниз. Коньячная струя пролилась толчками, впитываясь в щепки и куски коры.

– Варвара… – вымолвил я негромко, но очень серьезно. – Но вам же нравится заниматься всеми этими организаторскими делами! И комсомольскими, и партийными. Я же вижу!

– Да что там видеть… – отмахнулась молодая женщина, но согласилась нехотя. – Нравится, конечно. Хоть нужность свою чувствуешь!

– Вот! – вытянул я палец. – Вы талантливый исполнитель, Варвара, чем Вадим Антонович и пользуется. А если проявить инициативу? Понимаю, что страшно, сам такой, но… Смотрите. Данилин, помогая и лично мне, и всему поисковому делу, уже поднялся до горкома! Может и выше подняться, а… А почему бы и вам не начать движение вверх? – мне показалось, что Варвара вот-вот вознегодует, и заспешил: – Об инициативах не беспокойтесь, у меня их целая куча! И, если вы всё организуете, как надо… ведь и смекалка, и даже азарт – всё это вам дано. Я уж не говорю о трудолюбии! И пусть тогда Вадим Антонович одолевает лестницы, пусть хоть до ЦК дотопает, а мы с вами поднимемся туда на лифте! – я протянул руку. – Согласны?

Танева раздумывала секунды три – и звонко шлёпнула ладонью о мою пятерню.