Лекарь Фамильяров. Том 2

Глава 5

Панкратыч молчал секунд двадцать. Для человека, привыкшего принимать решения за доли секунды под миномётным обстрелом, это была вечность.

Я ждал. Мимик на моих руках сопел во сне и подёргивал задними лапками, как щенок, которому снится погоня. Кевларовая перчатка ещё дымилась, и от неё тянуло палёной синтетикой, но мне было не до эстетики.

Панкратыч стоял посреди своей изуродованной кухни, между дырой в полу и огрызком швабры, и перемалывал мои слова — про бартер, молчание и подарок «боевому товарищу».

Челюсти у него ходили ходуном. Глаза сузились до щёлок, колючие, подозрительные, как у блокпостового, проверяющего документы.

Потом он дёрнул подбородком. Рука полезла в карман брюк, звякнуло, и на стол перед ним шлёпнулась связка ключей — тяжёлая, стальная, с брелоком в виде патрона от Макарова. Похожая связка была у меня, когда в прошлый раз осматривал цеха. Но при прошлом посещении Панкратыч забрал те ключи от неарендованных помещений. И вот, сейчас возвращал.

— Пользуйся, шантажист недоделанный, — процедил Панкратыч.

Голос лязгнул, как затвор, но в самом лязге я уловил что-то похожее на облегчение. Так звучит человек, который проиграл партию, но рад, что игра наконец закончилась.

Я потянулся за ключами, и он накрыл их ладонью. Тяжёлой, как чугунная крышка.

— Стоп. Не торопись, Покровский, — сказал он.

Я не убрал руку. Подождал.

— Цехов там три, — сказал Панкратыч, и в голосе появились знакомые командирские нотки. Территория торга была ему ближе, чем территория подарков, и он чувствовал себя увереннее. — Не два как ты думал, а три. Три цеха за стенкой от твоей живодёрни. Большой, средний и маленький. Большой — в субаренде у Горбатова, там еще не определились что будет. Средний я придерживаю. А тебе, — он ткнул пальцем мне в грудь, — достаётся самый маленький. Ближний к твоей конуре.

Не два зала, как я предполагал, а один. Маленький. Панкратыч сдавал позиции медленно и экономно, как хороший боец сдаёт патроны — по одному и с сожалением.

— И никаких скидок, — добавил он. — Ставка стандартная. Я тебе помещение даю, а не благотворительностью занимаюсь. Шантаж шантажом, а бизнес бизнесом.

— Разумно, — кивнул я. — Ставка стандартная. Вопросов нет. Но есть один нюанс.

Панкратыч прищурился. Он уже знал, что за словом «нюанс» от меня следует что-то, от чего потом болит голова.

— Я бывал в тех цехах, — сказал я спокойно. — Проходил мимо, заглядывал в окна. Голый бетон, Семён Панкратович. Проводка обрезана, розеток нет, отопление отключено, на полу лужи от протечки, а в углу, если мне не изменяет зрение, растёт что-то зелёное и, подозреваю, живое. Для вольеров это помещение в текущем состоянии не годится. Животным нужен свет, тепло, вентиляция, нормальный пол. Кислотному Мимику, — я качнул спящего зверя на руках, — нужен бокс с кислотоустойчивым покрытием, иначе он проплавит фундамент до грунтовых вод.

Панкратыч молчал. Ждал подвоха.

— Если я буду ждать, пока вы найдёте бригаду, закажете материалы, согласуете смету… — я сделал паузу, подбирая слова, — процесс может затянуться. На месяцы.

Попадание. Панкратыч дёрнул щекой. Строительная возня была его персональным адом — я это понял ещё по тому, как он обращался с текущим краном в коридоре моего Пет-пункта: долго обещал вызвать сантехника, пока я не починил сам.

— И что ты предлагаешь, Покровский? — спросил он с интонацией человека, который знает ответ, но хочет услышать его вслух, чтобы было к чему придраться.

— Ремонт за мой счёт. Я нанимаю рабочих, закупаю материалы, делаю всё под ключ. Каждый чек кладу вам на стол, и сумма идёт, — я сделал паузу, чтобы выделить эти слова, — в зачёт арендной платы. Вы не тратите ни рубля и не тратите ни минуты. Помещение приводится в порядок за пару недель, а не за полгода. А вы получаете отремонтированный цех, который через пять лет, когда я съеду, сможете сдать втрое дороже.

Тишина. Панкратыч смотрел на меня. Потом — на дыру в полу, оставленную Мимиком. Потом — на оплавленный огрызок швабры.

И я видел, как в его голове, заточенной на тактику и стратегию, щёлкают шестерёнки расчёта: с одной стороны — нежелание уступать шантажисту, с другой — перспектива получить отремонтированное помещение, не вставая с дивана.

Дивану определённо полагалась премия.

— Чеки обязательны, — сказал Панкратыч.

— Каждый принесу, — заверил я.

— Согласование материалов тоже.

— По списку, до копейки.

— Несущие стены не трогать, только перегородки. Если хоть один кирпич выковырнешь…

— Семён Панкратович, — перебил я мягко, — я лечу животных, а не сношу здания. Стены останутся на месте.

Он выдохнул. Длинно, тяжело, с тем хрипом, который я уже научился узнавать — хрип капитуляции, замаскированный под служебный вздох.

— Ладно. Бери, — провозгласил он.

Ладонь сдвинулась, и ключи оказались у меня в руке. Холодные, увесистые, с зазубринами на бородках — им было лет двадцать, не меньше. Я убрал их в карман куртки, и они звякнули о подкладку.

— Спасибо, Семён Панкратович, — чуть улыбнулся я.

— Иди уже, — буркнул он, отворачиваясь к окну. — И тварь свою забирай. Если она мне ещё раз нагадит на паркет, я вычту из депозита.

— У меня нет депозита.

— Будет.

Я усмехнулся и пошёл к двери. Мимик на руках вздохнул во сне, из носа выплыл крошечный мыльный пузырик и лопнул у меня под подбородком с лимонным выдохом.

На пороге я обернулся.

— Панкратыч, — позвал я.

Он стоял у окна, спиной ко мне, массивный, тяжёлый, как шкаф.

— Чего? — буркнул он.

— А ты оказывается доброй души человек!

Пауза. Плечи его чуть дрогнули. Едва заметно, но я заметил.

— Иди, Покровский. Иди, пока я не передумал.

Я вышел.

Улица встретила мелким, колючим дождём, от которого хотелось поднять воротник и ускорить шаг. Питер в апреле — это когда природа обещает весну, но доставляет позднюю осень. Город-обманщик, жулик в гранитной шкуре.

Я шёл к клинике, прижимая Мимика к груди обеими руками. Кевларовые перчатки выглядели так, будто их макнули в кислотную ванну — жёлтые пятна, подпалины, левая ладонь прожжена до второго слоя, но зверь внутри них спал крепко и ровно дышал. Успокоительное работало.

В кармане позвякивали ключи, и каждый шаг отдавался коротким металлическим звоном, который я про себя перевёл как звук победы. Маленькой, тактической, но победы.

Сорок квадратов. Голый бетон, рваная проводка и лужи на полу. Звучит паршиво, если ты пессимист. А если ты шестидесятилетний ветеринар в молодом теле, за карьеру оборудовавший клинику в подвале жилого дома, потом в бывшем автосервисе, а под конец — в списанном армейском модуле, это звучит как вызов. Приятный вызов.

Ассистентка есть. Ключи есть. Деньги в кассе тоже — после истории с Дроновым мне заплатили за Тобика, и сумма позволяла думать о ремонте без паники.

Через две-три недели у меня будет настоящий стационар — отдельные боксы, вентиляция, кислотоустойчивое покрытие для вот этого конкретного пассажира, который спал у меня на руках и при каждой икоте выпускал мыльный пузырь с запахом лимона.

Стеклянная дверь Пет-пункта отразила мою физиономию — мокрые волосы, мокрая куртка, дымящиеся перчатки, на руках белый пушистый комок. Выглядел я, надо полагать, как сумасшедший учёный после неудачного эксперимента.

Я толкнул дверь.

И замер на пороге.

В приёмной, посреди моей клиники, на моём чистом полу, который Ксюша вымыла сегодня утром, стоял…

Пухлежуй. Санин.

Ксюша сидела на корточках рядом с ним и самозабвенно чесала за ухом, отчего хвост-обрубок Пухлежуя вращался с частотой вертолётного пропеллера, а на полу натекла лужица слюны размером с тарелку.

Пухлежуй блаженно закатил глаза. Язык колыхался, и кончик его лежал на Ксюшином ботинке. По приёмной разливалась волна счастья, такая густая и осязаемая, что даже эмпатию включать было не надо — зверь транслировал блаженство на весь район.

— Какого… он здесь делает? — вышло резче, чем хотелось.

Ксюша подпрыгнула. Пухлежуй перестал вращать хвостом и развернулся ко мне всей тушкой — глаза огромные, влажные, абсолютно счастливые, язык потянулся к моей коленке.

— Михаил Алексеевич! — Ксюша вскочила, поправила очки, которые съехали на кончик носа, и заморгала. — Вы вернулись! А я… ну… Тут такое дело…

— Я просил закрыть дверь и никого не впускать, — сказал я, и тон перешёл в режим, от которого в моей прежней клинике интерны начинали дышать через раз. — Конкретно, дословно: «Держишь оборону. Закрой дверь на замок, никого не впускай». Помнишь?

Ксюша покраснела. От шеи к щекам, потом до ушей, быстро и равномерно, как индикатор на термометре.

— Так это же Александр! — выпалила она, и в её голосе зазвенела та самая логика, которая казалась ей железной, а мне — безумной. — Ваш друг! Он сказал, что вы разрешили! Он такой весёлый пришёл, улыбается, говорит: «Ксюш, Миха сказал, что Пухля побудет тут пару часиков, мне по делам надо, я мигом!» Сунул мне его и убежал! Я даже рот не успела открыть!

Я сделал мысленное «рука-лицо». Потом — ещё одно, для надёжности. Саня опять провернул классику: влетел вихрем, засыпал собеседника словами, сбросил проблему и испарился. Контрабандист до мозга костей. Любую ситуацию обращал себе на пользу, и при этом улыбался так искренне, что подвох замечали уже после того, как за ним закрывалась дверь.

— Ксюша, — сказал я медленно, стараясь не повышать голос, потому что кричать на Ксюшу Мельникову было всё равно что кричать на дождь — бесполезно, и потом совестно. — Когда я говорю «никого не впускать», это означает — никого. Включая друзей, родственников, президента Российской Федерации и лично Господа Бога, если он вдруг решит заглянуть с инспекцией. Понятно?

Ксюша кивнула. Часто, виновато. Очки снова поехали.

— Понятно. Простите. Он просто… Он такой убедительный был…

— Он всегда убедительный. Это его профессиональное свойство, — я вздохнул и посмотрел на пухлежуя.

Тот сидел на полу, пузатый, довольный, и пытался дотянуться языком до шнурков на моих ботинках. Глаза светились вселенской любовью ко всему живому, и ни тени осознания, что он тут незваный, нежеланный и категорически лишний.

«…человек! Тёплый человек! Хочу лизнуть! Вкусно пахнет! Мясом пахнет! И кислым! И ещё чем-то! Хочу лизнуть всё!..»

Голос эмпатии был таким радостным, что злиться оказалось физически трудно. Попробуйте-ка сердиться на существо, которое любит вас всем своим полуторакилограммовым организмом и мечтает только об одном — облизать вам ботинок.

— Ладно, — сказал я. — Разберёмся.

И тут Ксюша заметила Мимика.

Глаза за очками расширились. Рот приоткрылся. Она наклонилась ко мне, к белому пушистому комочку на моих руках, и на лице проступило то самое выражение — древний инстинкт, старше цивилизации и сильнее здравого смысла, срабатывающий при виде чего-то маленького и пушистого.

— Ой! — выдохнула Ксюша. — Михаил Алексеевич! Это кто? Это котёночек? Он такой… такой…

— Кислотный Мимик. Категория «Б», опасный ферал, плюётся секретом с PH около единицы. Прожигает чугун. Не трогай голыми руками. Не подноси к лицу. Не суй пальцы в пасть, когда проснётся.

Ксюша не услышала ни слова после «котёночек». Она протянула палец и осторожно погладила Мимика по макушке. Зверь вздохнул во сне и ткнулся носом в её ладонь.

— Бедная девочка, — прошептала Ксюша. — Смотрите, какая хмурая. Вся сжалась. Она же замёрзла!

Интересно. А ведь я так и не посмотрел какого Мимик пола. Пришлось тут же исправлять это упущение. После обозначенных процедур, я с удивлением обнаружил, что Ксюша оказалась права. И Мимик была девочкой. Очень ловко она определила пол по одной лишь мордочке.

— Ути-бозетьки, какая хмурая крошка! Настрадалась, бедненькая. Назовём её… — она прищурилась, наклонила голову, как художник, оценивающий композицию. — Шипучка! Она же шипит, да? И пузыри пускает! Шипучка!

Я открыл рот, чтобы возразить. Но…

За сорок лет практики я усвоил одно простое правило: спорить с женщиной, которая уже придумала кличку зверю, бессмысленно. Кличка прилипает, как эпоксидная смола, и через сутки даже ты сам начинаешь её использовать, и ненавидишь себя за это, но ничего не можешь поделать.

Кислотный хищник из Тёмных Зон, способный проплавить стальной лист. Шипучка.

— Ладно, — сказал я. — Пусть Шипучка.

Ксюша просияла.

Я подошёл к смотровому столу и аккуратно уложил Мимика на чистую пелёнку. Зверь свернулся калачиком, белая шерсть расправилась, и на секунду он действительно выглядел, как обычный котёнок — крошечный, несчастный, с торчащими рёбрами.

Пасть приоткрылась, и между зубами надулся мыльный пузырь, жёлтый, прозрачный, с кислым запахом. Лопнул беззвучно, оставив на пелёнке маленькое пятнышко, которое тут же зашипело и побурело по краям.

Пелёнку придётся менять. Скоро и стол придётся менять, если не обзавестись кислотоустойчивым покрытием. Ещё один пункт в смету ремонта.

— Ксюша, принеси из шкафа стеклянный бокс. Третья полка, справа. Прозрачный, с крышкой на защёлках. Туда его временно поселим, стекло кислоту держит, — сказал я.

Ксюша метнулась к шкафу, и склянки на полках задребезжали от её энтузиазма. Я инстинктивно напрягся, но она вернулась с боксом в целости. Маленькое чудо, случавшееся примерно через раз.

Я переложил спящего Мимика в бокс, подстелив под него свежую пелёнку и кусок старого полотенца, которое было не жалко. Положил рядом блюдце с водой и второй кусок говядины из холодильника — проснётся голодная, будет чем занять пасть.

Защёлкнул крышку. Стекло запотело изнутри от тёплого дыхания зверя. Мимик спал, лапки поджаты, мордочка уткнулась в полотенце, и если бы не жёлтые пятна на ткани вокруг пасти, можно было бы решить, что это действительно Пуховая Нимфа.

— Так, — начал я, выпрямляясь. — Статус: Мимик временно размещён. Резервуар кислоты пуст, восстановление через час-полтора. Ксюша, к боксу не подходить, пока он спит. Когда проснётся и начнёт шипеть — не паниковать, дать мясо, отойти. Если что — звать меня.

Ксюша кивнула, но взгляд её метался между боксом с Мимиком и Пухлежуем на полу — между двумя объектами обожания, как стрелка компаса между двумя магнитами.

И Пухлежуй решил проблему выбора за неё.

Он учуял.

Сначала тупоносая морда вытянулась в сторону стола. Ноздри раздулись, затрепетали. Потом глаза, и без того огромные, стали совсем круглыми, и в них зажёгся огонёк, который я уже научился распознавать: интерес.

Пухлежуйный интерес. А Пухлежуйный интерес означал, что в ближайшие тридцать секунд язык этого создания окажется на чём-то, на чём ему категорически не следовало бы оказываться.

— Нет, — сказал я.

Поздно.

Пухлежуй рванул к столу. «Рванул» — сильное слово для существа, у которого длина ног составляла примерно пятую часть от длины туловища. Но он старался. Короткие лапки замелькали, пузо раскачивалось, и вся конструкция перемещалась по клинике с грацией перегруженной баржи, но с решимостью торпеды.

Он подкатился к столу, встал на задние лапы — шатко, неуверенно, балансируя, как тюлень на скале, — и просунул морду к боксу.

Мимик проснулся.

Мгновенно, как переключатель щёлкнули. Глаза распахнулись, голубые, с вертикальными зрачками, и зрачки сфокусировались на тупоносой бурой морде, которая нависла над стеклом и дышала на него с энтузиазмом паровоза.

«…БОЛЬШОЕ! БОЛЬШОЕ БЛИЗКО! ПАХНЕТ! ОПАСНО!..»

Паника ударила в эмпатию, как сирена. Мимик вскочил на лапы, шерсть встала дыбом, и он раздулся — визуально увеличившись раза в полтора, зашипел и ощерил пасть.

— Ксюша, отойди! — я шагнул к столу, но Пухлежуй оказался быстрее.

Он ткнулся носом в крышку бокса, защёлка не выдержала удара тупоносого тарана и отскочила, крышка откинулась, и пухлежуйная морда оказалась в двадцати сантиметрах от перепуганного новичка.

Мимик плюнул.

Кислотная капля вылетела из пасти — маленькая, жёлтая, размером с горошину. Последние крохи из опустошённого резервуара, всё, что детёныш смог наскрести после укола успокоительного и небольшого сна. Капля ударила пухлежую прямо в лоб.

Я дёрнулся вперёд, сердце ухнуло вниз, потому что кислота с PH около единицы на незащищённую кожу означала ожог третьей степени и экстренную нейтрализацию, если повезёт.

Капля зашипела на бурой шерсти. Маленькое облачко пара, запах лимона и жжёной шерсти.

А потом…

Ничего!

Капля стекла по густому, плотному меху, как вода по воску. Оставила влажный след, чуть желтоватый, и соскользнула вниз, на стол, где зашипела на пелёнке и прожгла в ней аккуратную дырочку.

Пухлежуй моргнул. Медленно, задумчиво, с выражением существа, которое только что получило по лбу горошиной и пытается понять, зачем.

Я стоял с вытянутой рукой и смотрел.

Эфирный жир. Конечно. Шерсть Пухлежуя, густая, плотная, пропитана натуральным эфирным жиром, который выполняет функцию терморегуляции и влагозащиты.

В Диких Зонах, где пухлежуи обитают бок о бок с кислотными насекомыми и щелочными грибами, этот жировой слой служил естественной бронёй. Не от всего, конечно, — взрослый Мимик прожёг бы и жир, и шерсть, и самого пухлежуя до костей. Но детский плевок, жалкий остаток из пустого резервуара? Скатился, как роса с капустного листа.

Биология. Абсурдная и восхитительная одновременно. Которая раз за разом доказывала, что природа знала, что делала, когда создавала пухлежуев неуязвимыми для всего, кроме собственной глупости и вокзальной шаурмы.

Мимик замер. Шерсть ещё стояла дыбом, пасть была открыта, но плеваться было нечем. Глаза расширились — зверь понял, что его главное и единственное оружие не сработало. Ужас в эмпатии сменился растерянностью.

«…плюнул… не помогло… большое не ушло… что делать…»

А Пухлежуй, не осознавший ровным счётом ничего из происходящего — ему плюнули в лоб, а он думал о том, что новое существо пахнет интересно, сделал то, что пухлежуи делали всегда.

Он облизал Мимика.

Язык прошёлся по белой шерсти от ушей до хвоста одним плавным, всеобъемлющим движением — мокрый шланг длиной в полтуловища, тёплый и неотвратимый. Слюна — густая, тягучая, с лёгким анестезирующим эффектом — накрыла Мимика целиком, как волна накрывает камень на берегу.

Мимик окаменел. Стоял на четырёх лапках, покрытый слюной с головы до кончика хвоста, мокрый, ошалевший, с прижатыми ушами, и в его голубых глазах медленно угасала паника, уступая место чему-то совершенно новому.

«…тёплое… мокрое… не больно… не страшно?.. тёплое…»

Пухлежуй лизнул ещё раз. Для верности. Потом подсунул тупоносую морду под бок новенького, подтолкнул его вверх — легонько, как мать подталкивает щенка к соску, — и Мимик, не сопротивляясь, завалился набок, прямо в тёплую, густую бурую шерсть пухлежуйного бока.

Шерсть сомкнулась вокруг белого комочка, как одеяло. Мимик дёрнулся — раз, два. Потом затих. Потом из шерстяного кокона донеслось тихое, дрожащее урчание, похожее на звук, с которым заводится мотор очень маленькой, очень усталой машины.

Кислотный хищник из Тёмных Зон, категория «Б», представляющий угрозу для жизни при неквалифицированном контакте, сейчас лежал в шерсти травоядного толстяка с первым уровнем Ядра и мурчал.

Пухлежуй повернул ко мне морду. Глаза сияли тем самым невыносимым добродушием, от которого хочется одновременно засмеяться и сдаться.

«…маленький! Нашёл маленького! Маленький мокрый и грустный! Буду лизать пока не станет весёлый!..»

Ксюша стояла рядом и молчала. Руки прижаты к груди. Глаза за очками блестели.

— Михаил Алексеевич, — прошептала она голосом, в котором дрожало что-то очень опасное, что-то, граничащее со слезами умиления. — Они же… Он же… Он его усыновил!

Я снял кевларовые перчатки. Положил на стол. Посмотрел на дымящуюся левую, с жёлтыми пятнами и прожжённой ладонью. Потом — на двух зверей, один из которых мог проплавить сейфовую дверь, а второй — облизать Исаакиевский собор. Лежали вместе, в обнимку, посреди моего смотрового стола, и выглядели так, будто знали друг друга всю жизнь.

Я покачал головой.

— Ксюша, — вздохнул я. — Поставь чайник. И набери Саню. Скажи ему, что Пухля остаётся, но когда он вернётся за ним — мы поговорим. Серьёзно поговорим. С медицинскими терминами.

Ксюша кивнула и метнулась к чайнику.

Пухлежуй зевнул. Из пасти высунулся язык и лёг на стол, как мокрый шарф. Мимик в его шерсти перестал мурчать и ровно, глубоко задышал — уснул.

За окном шёл дождь. В подсобке негромко шуршал Пуховик. Из-под покрывала Феликса доносилось демонстративное молчание, пропитанное праведным негодованием. Искорка пускала пузыри в тазу.

Обычный день. Кислотная атака, шантаж арендодателя, несанкционированное подбрасывание пухлежуя и межвидовое усыновление на смотровом столе.

Обычный день в моей клинике. Я бы не променял его ни на что.

Впрочем, эйфория, как ей и положено, продержалась ровно до тех пор, пока я не зашёл в подсобку.

Три вольера стояли вдоль стены. В первом лежал Пуховик — снежный барсёнок поднял голову, блеснул глазками и выпустил облачко холодного пара. Фиксаторы на задних лапках мигали зелёным, прогресс шёл, и барсёнок потихоньку учился шевелить левой задней. Во втором спала Искорка — огненная саламандра в тазу с тёплой водой, и вода парила, и от таза тянуло жаром, как от батареи. В третьем — никого.

А в приёмной на смотровом столе спал пухлежуй с кислотным хищником в шерсти, и через полтора часа у хищника восстановится резервуар, и он снова начнёт плеваться, и если плюнет на стол — прожжёт металл, если плюнет на пухлежуя — жир выдержит, но если промажет и попадёт на линолеум, на стену, на провод…

Я прислонился к дверному косяку и закрыл глаза.

Проклятая логистика. Можно быть лучшим диагностом на два поколения вперёд, видеть болезнь за три секунды и сшивать трещину в Ядре голыми руками, но если тебе негде посадить зверя — ты не врач, а клоун с дипломом.

Ладно. Думаем.

Пухлежуй — безобидный. Уровень угрозы — нулевой. Единственное оружие — язык и обаяние, оба летальны только для достоинства. Его можно уложить на коврик в приёмной, и он будет счастлив, потому что пухлежуи счастливы везде, где тепло, мягко и есть кого лизнуть. Проблема решена.

Шипучка — другое дело. Кислотный Мимик в предлинечной стадии, с восстанавливающимся резервуаром, перепуганный и непредсказуемый. Его нельзя оставлять в стеклянном боксе — он проснётся, запаникует, и если плевок попадёт в край стекла под углом, стекло лопнет. Нужна ёмкость, которую кислота не возьмёт.

Я повернулся к мойке. Тяжёлая, стальная, из тех, что делали в эпоху, когда в стране строили бомбоубежища и подходили к сантехнике с тем же энтузиазмом. Толщина стенок — миллиметра четыре, может пять. Нержавейка. Детский плевок с PH около единицы оставит на ней разводы, но не прожжёт.

Я выдвинул мойку от стены, застелил дно куском плотного брезента — того самого, в котором Саня когда-то притащил пухлежуя. Положил сверху полотенце, поставил блюдце с водой и кусок мяса.

Получился импровизированный вольер: глубокий, гладкий, с отвесными стенками. Мимик в предлинечной стадии весил полтора кило и прыгать не умел — выбраться из мойки глубиной в сорок сантиметров ему не хватит ни роста, ни ловкости.

Временное решение. Уродливое, кустарное, недостойное даже самого захудалого приюта. Но рабочее.

Я вернулся в приёмную, осторожно извлёк Шипучку из пухлежуйной шерсти — зверёк пискнул во сне, дёрнул лапкой, но не проснулся, — и перенёс в мойку. Уложил на брезент. Мимик свернулся, ткнулся носом в полотенце и замер.

Пухлежуй на столе поднял голову, обнаружил пропажу и заозирался с выражением родителя, у которого украли ребёнка из коляски.

«…маленький?.. где маленький?.. был тут… пахнет тут… где?..»

— Тише, — сказал я. — Маленький рядом, в безопасности. А ты пойдешь в свободный вольер!

Я снял его со стола и отправил в пустой вольер, опустил на старый коврик. Пухлежуй обнюхал коврик, лизнул его, одобрил и улёгся, распластавшись, как блин на сковороде. Через десять секунд захрапел.

Теперь надо понять что здесь происходит. Я набрал Саню. Гудки шли долго — четыре, пять. На шестом щелкнуло.

— Братишка! — голос Сани ворвался в динамик вместе с шумом улицы: гудки мобилей, голоса, далёкий лай. — Как ты? Как Пухля? Пухля в порядке? Ты его покормил? Он капусту любит, если что, только мелко порезанную, а то давится!

— Александр, — отчеканил я.

Шум на том конце стих. Саня знал, что полное имя означает серьёзный разговор.

— Ты зачем скинул мне своего пета без предупреждения? Я ухожу на вызов, оставляю Ксюшу на хозяйстве с чётким приказом никого не впускать, а ты влетаешь и вручаешь ей зверя, которого по документам не существует. Она — ассистент на стажировке, а не камера хранения для контрабанды. И когда я предлагал, ты же не хотел его оставлять!

Пауза. На том конце загудел мобиль, кто-то крикнул «двигай!», и голос Сани вернулся — приглушённый, будто он отошёл от толпы и прикрыл микрофон ладонью.

— Погода поменялась, Мих, — произнёс он совсем другим тоном, тихим и сосредоточенным, — я сейчас на задании. Серьёзный движ, мутный, подробности потом. Пухля будет мешать и привлекать внимание. Присмотри за ним пару дней, брат, лады? Я приеду, заберу, проставлюсь, чем хочешь. Корм куплю. Коврик новый куплю. Мих, ну пожалуйста, я сейчас реально не могу разговаривать, тут люди ждут…

— Саня…

— Всё, Мих, спасибо, ты лучший, я перезвоню!

Щелчок. Гудки.

Я посмотрел на телефон. Выругался про себя. Длинно, витиевато, с использованием терминологии, которую не печатают в учебниках по фамтехнологиям.

«Серьёзный движ, мутный». У Сани любой движ был серьёзным и мутным, от перепродажи контрабандных кормов до доставки чужих пухлежуев через полгорода. Но голос был другим — не обычный Санин трёп, а напряжённый, рваный. Что-то действительно происходило. Или он стал лучше врать, что при его профессии было вполне вероятно.

В любом случае, пухлежуй остался у меня. Со всеми вытекающими. Точнее, со всеми вытекающими слюнями.

— Ксюша, — сказал я, убирая телефон. — Подойди.

Она подошла быстрым шагом, по дороге задев локтем стеллаж. Флакон с антисептиком покачнулся, но устоял. Прогресс.

Я достал из кармана связку ключей Панкратыча и покрутил на пальце. Стальные бородки звякнули, и ключи крутнулись в воздухе с тяжёлым металлическим блеском.

— Видишь? — указал я.

Ксюша уставилась на ключи с таким вниманием, будто я показывал ей артефакт из Дикой Зоны.

— Мы расширяемся, — сказал я. — За стеной есть пустующий цех. Панкратыч отдал в аренду. Завтра начну искать строителей, и через пару недель у нас будет нормальный стационар с отдельными боксами для каждой стихии. А то мы тут скоро взорвёмся: лёд рядом с огнём, огонь рядом с кислотой, кислота рядом с совой, и сова рядом со всеми сразу, потому что ей плевать на технику безопасности.

Ксюша захлопала в ладоши. Очки съехали. Глаза загорелись тем огнём, от которого я обычно искал укрытие.

— Михаил Алексеевич! Это же потрясающе! Можно я помогу с дизайном? Я читала про фэншуй для животных! Там написано, что правильная энергетика помещения ускоряет заживление Ядра на тридцать процентов! Нужны успокаивающие цвета — бледно-голубой для водных видов, тёплый персиковый для огненных, и ещё кристаллы! Аметист снимает стресс, а розовый кварц…

— Ксюша.

— … розовый кварц гармонизирует эфирные потоки, я в книжке читала, там был целый раздел про…

— Ксюша.

Она замолчала. Рот остался приоткрытым, как у рыбы, которую вынули из воды на середине вдоха.

— Фэншуй для зверей — это замечательно, — сказал я тоном, которым говорят с пациентами, убеждёнными, что гомеопатия лечит рак. — Кристаллы — прекрасная идея. Мы обязательно обсудим это. Потом. А сейчас иди заполняй карточки на Шипучку и пухлежуя. Вид, состояние, дата поступления, предварительный план лечения. Образец я тебе показывал. Справишься?

Ксюша кивнула, и энтузиазм переключился с дизайна на документацию так мгновенно, что мне стало завидно. Умение Ксюши загораться любой задачей было, пожалуй, её главным профессиональным качеством — и одновременно главной опасностью, потому что загоралась она легко, а вот не поджечь при этом окружающее пространство получалось далеко не всегда.

Она схватила блокнот, ручку и села за стол, высунув кончик языка от усердия.

Я посмотрел на часы. Шесть вечера. За окном темнело, дождь усиливался, и стекло покрылось мелкими каплями, похожими на бисер.

Рабочий день закончен. Пора домой — если словом «домой» можно назвать съёмную комнату в квартире, где тебя считают яичным вором.

Квартира встретила тишиной и запахом, от которого я остановился в прихожей и принюхался.

Запах был странным. Растительное, плотное, с горькой нотой — она забиралась в ноздри и обосновывалась там с уверенностью квартиранта, заплатившего за год вперёд. Травы, море и ещё какой-то третий компонент, тяжёлый, от которого нёбо заныло превентивно.

Я разулся, повесил куртку на крючок и прошёл на кухню.

Олеся стояла у плиты.

Без макияжа, в домашней футболке и тренировочных штанах, волосы убраны в хвост. На плите что-то булькало в кастрюле, и от кастрюли поднимался пар, зеленоватый и зловещий.

Кирилла на кухне не было. Его кроссовки отсутствовали в прихожей — ушёл куда-то.

Олеся обернулась. Посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то, чего я не видел раньше: тонкая, едва заметная искра торжества, которую она даже не пыталась спрятать. Мы сухо поздоровались.

— Михаил, — произнесла она ровно. — Садитесь. Ужин готов.

— Вы готовили? — спросил я осторожно, потому что Олеся и кулинария до этого пересекались только в точке «варёные белки и сельдерей», и внезапная готовка настораживала, как тишина перед артобстрелом.

— Раз уж мы соседи, — она пожала плечом, — и раз уж вы так щедро заполнили холодильник… решила приготовить на всех.

Она открыла кастрюлю. Пар ударил в потолок. Внутри было нечто, отчего у меня тут же подкатило к горлу…