Лекарь Фамильяров. Том 2

Глава 6

Зелёное. Густое. В массе угадывались фрагменты тофу, нарезанного кубиками и утратившего волю к жизни.

Между кубиками плавали тёмные полоски водорослей — из тех, что продают в отделах здорового питания и что на вкус напоминают содержимое аквариума, пропущенное через мясорубку. Поверх всего этого великолепия зеленели листья полыни — я узнал их по серебристому оттенку и по запаху, спутать его невозможно ни с чем, кроме лекарства от глистов.

Олеся зачерпнула половником порцию и выложила мне на тарелку. Зелёная масса шлёпнулась с мокрым звуком. Кубик тофу выкатился на край, покачался и лёг на бок, сдавшись окончательно.

Запах снова ударил в нос с расстояния вытянутой руки. Горький, йодистый, с привкусом чего-то, что на нормальном языке называется «за что?».

Олеся села напротив. Подпёрла подбородок кулаком и посмотрела на меня. Взгляд ледяной, губы сложены в улыбку — холодную, отточенную, такую же, с какой она обслуживала проблемных клиентов: вежливость, за которой стоит расчёт.

— Ешьте, Михаил, — произнесла она. — Это полезно для желудка. Вы же вчера так красиво рассказывали Кириллу про токсическое поражение печени от жареной картошки. Вот, восстанавливайтесь. Полынь чистит кишечник, водоросли насыщают йодом, тофу — легкоусвояемый белок. Идеальный ужин для человека с вашими убеждениями.

Она произнесла «с вашими убеждениями» тем особенным тоном, которым произносят «с вашими тараканами» — формально корректно, а по существу кинжалом под рёбра.

Я посмотрел на тарелку.

Тофу, полынь, водоросли. Ядовито-зелёный цвет. Запах, от которого нормальный двадцатилетний парень скривился бы, выплюнул и заказал пиццу.

Олеся ждала. Ждала гримасы, отказа или момента, когда фасад рухнет и за маской зожника обнаружится обычный парень, которому хочется мяса с картошкой.

Она не знала одного.

Не знала, что в моей прежней жизни мне было шестьдесят лет, и последние пятнадцать из них я провёл на строжайшей диете, прописанной гастроэнтерологом после того, как хронический гастрит перешёл в стадию, при которой жареная картошка воспринималась организмом примерно так же, как Мимик воспринимает солнечный свет — с ужасом и физической болью.

Пятнадцать лет на варёной брокколи, пресном рисе и тёртой свёкле. Пятнадцать лет ненависти к самому себе за то, что в молодости жил на фастфуде и кофе, потому что «потом разберусь». Потом пришло, и разбираться было уже поздно.

Тофу с полынью и водорослями? После пятнадцати лет диетической каторги?

Я взял вилку.

Зачерпнул. Много зачерпнул! Полную вилку, с горкой, чтобы тофу, полынь и водоросли уместились на ней единым зелёным комом.

Положил в рот.

Прожевал. Медленно, тщательно, с выражением лица, которое я отрабатывал годами на больничных обедах, где единственным блюдом была каша на воде, а единственным развлечением — самоубеждение, что она вкусная. Проглотил.

Водоросли были склизкими и пахли дном Финского залива. Тофу — безвкусным, как мокрый картон. Полынь горчила так, что от неё свело скулы и на глаза навернулись слёзы.

Ничего нового. По шкале мерзости от одного до десяти, где десять — это овсянка на воде без соли, которую я ел каждое утро с пятидесяти трёх до пятидесяти восьми, пока не нашёл рецепт с бананом, — этот салат тянул на твёрдую семёрку. Терпимо.

Я посмотрел Олесе прямо в глаза.

— Изумительно, — сказал я. — Только соли не хватает. Есть добавка?

Олеся замерла.

Улыбка застыла на её лице, как изображение на поставленном на паузу экране. Рука, подпиравшая подбородок, дрогнула. Глаза — серые, холодные, привыкшие ко всему, — расширились на долю миллиметра.

Она ждала гримасу, кашель, плевок в салфетку, поспешное бегство к холодильнику за нормальной едой. Ждала капитуляции, после которой можно с чистой совестью презирать соседа-зожника, оказавшегося обычным трепачом.

Вместо этого сосед сидел напротив, дожёвывал полынь с водорослями и просил добавки.

Пауза длилась три секунды. Потом Олеся моргнула, опустила руку и молча встала. Подошла к кастрюле. Зачерпнула половником вторую порцию, выложила мне на тарелку — аккуратно, машинально, потому что мозг её был занят пересчётом данных, и новые данные в привычную модель не вписывались.

— Пожалуйста, — произнесла она.

Голос был ровным. Но в этой ровности появилась трещина — крошечная, незаметная для того, кто не умеет слушать. Я умел.

Кивнул. Подвинул тарелку и взялся за вторую порцию.

Олеся села напротив. Смотрела. Молчала.

На этот раз молчание было другим.

Вот так и востанавливают отношения с соседями. После такого ужина мы разошлись каждый по своим комнатам каждый с чувством выполненого долга. Она понимала, что отомстила мне за беспардонные яйца. А я был рад, что с достоинством вынес это испытание. Справедливость восторжествовала.

Утро начиналось с запаха кофе и чужого взгляда.

Олеся сидела за столом, обхватив кружку обеими руками, и смотрела на меня поверх пара. Волосы убраны в хвост, под глазами тени от недосыпа, и в самих глазах происходила работа — сложная, аналитическая, та самая, которую я вчера уловил как трещину в ровном голосе, когда она выкладывала мне вторую порцию тофу с полынью.

Лёд тронулся, но таять не собирался. Олеся относилась к тому типу людей, у которых пересмотр выводов занимает столько же времени, сколько у нормальных людей — переезд. Медленно, тщательно, с проверкой каждой коробки.

— Доброе утро, — сказал я.

— Доброе, — ответила она и отвернулась к окну.

Кроссовки Кирилла стояли у двери — значит, ещё спал. В квартире было тихо, и тишина эта, хоть и некомфортная, была лучше вчерашней войны на тофу. Прогресс. Маленький, но прогресс.

Я открыл холодильник. После моего ночного рейда в супермаркет он выглядел прилично: яйца, мясо, овощи, сыр. Нормальная еда для нормальных людей. Достал три яйца, помидор, зелень. Сковородка нашлась на сушилке.

Олеся покосилась. Я поймал этот взгляд краем глаза и понял его значение: она ждала, что после вчерашнего подвига с водорослями я продолжу диетический перформанс. Сяду жевать сырую полынь на завтрак и запивать отваром из коры дуба.

Разочарую.

Я уже усвоил, что экстремальный ЗОЖ убивает ровно так же, как его отсутствие, просто медленнее и с чувством морального превосходства. Вчерашний тофу был актом дипломатии, не образом жизни. А для работы мне нужен белок, сложные углеводы и достаточно калорий, чтобы руки не тряслись над операционным столом.

Яичница зашкворчала на сковороде. Помидор пошёл кубиками. Зелень была порезана мелко, от руки, ножом.

— Вам тоже сделать? — спросил я, не оборачиваясь.

Пауза. Я слышал, как Олеся отпила кофе.

— Нет. Спасибо.

Два слова. Но «спасибо» прозвучало иначе, чем вчера. Без иронии и яда. Просто «спасибо» — нейтральное, осторожное, как пробный шаг по тонкому льду.

Я выложил яичницу на тарелку, сел за стол напротив и молча поел. Быстро, по-рабочему, без лишних церемоний. Олеся пила кофе и смотрела в окно, и мы существовали за одним столом в режиме вооружённого перемирия, когда обе стороны убрали оружие, но ещё не подписали мирный договор.

— Хорошего дня, — сказал я, убирая тарелку в раковину.

— И вам, — ответила Олеся.

Я вышел из квартиры и позволил себе усмехнуться на лестничной площадке. «И вам». Целая фраза без подтекста. По дипломатическим меркам — прорыв Хельсинкского уровня.

Питер выдал хмурое утро с намёком на дождь. Как обычно! Небо висело низко, серое, плотное, и пахло мокрым камнем и выхлопами.

Я шёл быстрым шагом и прокручивал в голове задачи на день.

Первое: строители. Нужна бригада — толковая, быстрая, не задающая лишних вопросов. Сорок квадратов голого бетона, превратить в рабочий стационар за две недели. Электрика, вентиляция, кислотоустойчивое покрытие на пол, перегородки для боксов. Задача нетривиальная, но решаемая, если найти людей, привыкших работать руками, а не языками.

Второе: зоопарк в подсобке. Пуховик — ледяной барсёнок в реабилитации, фиксаторы на задних лапах, температурный режим минус два. Искорка — огненная саламандра, таз с тёплой водой, температурный режим плюс тридцать восемь. Шипучка — кислотный мимик в стальной мойке, резервуар восстанавливается, плюётся каждые полтора часа. И пухлежуй на коврике в приёмной, облизывающий всё, до чего дотягивается язык. Феликс в своей клетке под покрывалом.

Пять зверей в помещении, рассчитанном на двух. Лёд, огонь, кислота, дух революции и… слюна. Одна искра не туда — и от Пет-пункта останется кратер и пресс-релиз.

Ремонт нужен был вчера. Буквально.

Третье: долг Золотарёву. Половина стоимости Искорки висела на мне, как жернов на шее, и Золотарёв был не из тех кредиторов, кому можно отправить извинительное письмо с просьбой о рассрочке. «Жду долга, лепила» — его слова.

Фонарь над перекрёстком мигнул жёлтым. Мобиль просигналил. Я перешёл дорогу, свернул в знакомый двор и увидел стеклянную дверь Пет-пункта.

Внутри горел свет. Ксюша, как обычно, пришла раньше.

Я толкнул дверь, колокольчик звякнул и запах антисептика…

Стоп! Откуда колокольчик? Я посмотрел на дверь. Действительно. Висит.

Потом посмотрел на Ксюшу.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич! — Ксюша выглянула из-за стола, очки на кончике носа, волосы в хвосте, пуговица на халате застёгнута криво. — А это я принесла и повесила, да! Все покормлены, Шипучка плюнула в мойку, но я нейтрализовала! Щелочным спреем! Как вы показывали!

— Молодец, — сказал я и пошёл переодеваться.

Халат. Привычное движение — рука в рукав, застегнуть, одёрнуть. Белая ткань на плечах, и мир меняется: кухня с Олесей остаётся снаружи, а здесь начинается территория, на которой я знаю каждый квадратный сантиметр и контролирую каждый процесс.

Пухлежуй, которого Ксюша выпустила, лежал на коврике у стойки. Я подошел туда и при моём появлении поднял голову, блеснул огромными глазами и выстрелил языком в мою сторону. Промахнулся — язык шлёпнулся на пол сантиметрах в десяти от моего ботинка и оставил мокрый след.

— Пухля, — сказал я строго. — Нет.

Пухлежуй вздохнул и положил морду на лапы. Выражение вселенской скорби. Язык свернулся и убрался обратно в пасть, медленно и неохотно, как удочка, которую сматывают после неудачного заброса.

Потом заглянул в подсобку, проверил пациентов: Пуховик бодр, фиксаторы зелёные, левая лапа двигается увереннее. Искорка спит, вода тридцать семь и шесть — нормально. Шипучка в мойке — глаза открыты, смотрит настороженно, но не шипит. Привыкает.

Обычное утро.

Оно продлилось ровно до того момента, когда я вернулся в приёмную и открыл рот, чтобы попросить Ксюшу подать мне журнал записей.

Колокольчик не зазвенел. Он захлебнулся.

Дверь влетела внутрь с таким ударом, что ручка впечаталась в стену и штукатурка треснула. Стекло задребезжало в раме, пухлежуй на коврике взвизгнул и откатился под стеллаж, а Ксюша выронила блокнот.

В проёме стоял Клим.

Бритый затылок, чёрная куртка, запах кедрового парфюма — от него рефлекторно свело челюсть, мышечная память на стресс. За Климом ещё трое: широкоплечие, в тёмном, с лицами, на которых выражение эмоций было удалено за ненадобностью, ибо сделаны по тому же чертежу.

Клим шагнул в сторону, освобождая проход, и в приёмную вкатилась клетка.

Транспортная, усиленная, на колёсиках — стальные прутья толщиной в палец, сваренные двойным швом, с навесными замками по углам и армированным поддоном. Такие используют для перевозки боевых зверей четвёртого уровня и выше, когда обычная клетка рискует стать деталью интерьера за первые тридцать секунд.

Клетка тряслась. Ходила ходуном, и колёсики скрежетали по линолеуму, оставляя чёрные полосы. Изнутри доносился рёв — низкий, утробный, от которого у меня в грудной клетке загудело, как в резонансной камере. Стёкла в шкафу с медикаментами задребезжали в такт.

Ксюша отступила к стене. Побледнела, глаза за очками стали круглыми, рот приоткрылся. Пухлежуй под стеллажом замер и притворился ковриком — инстинкт мимикрии сработал, хотя мимикрировать пухлежуи не умели, а просто распластывались по полу и старались не дышать.

Я подошёл к клетке.

Внутри бился зверь.

Шипохвостый Медведь. Боевой, крупный — килограммов под двести, может больше. Массивное тело, покрытое бурой жёсткой шерстью, и по хребту, от загривка до кончика хвоста, шёл панцирь: костяные пластины, уложенные черепицей, с шипами на конце каждой. Хвост — толстый, мускулистый, увенчанный костяным навершием, похожим на булаву, — бил по прутьям с такой силой, что сталь гудела.

Морда — широкая, с выступающим лбом и маленькими глазками, налитыми кровью. Пасть ходила ходуном, роняя пену, и клыки, каждый длиной с мой указательный палец, скрежетали о прутья.

Панцирь на спине был пробит. Две раны — одна у правой лопатки, вторая ближе к пояснице. Из пробоин сочилась тёмная жидкость, густая, с эфирным отливом, и по ней пробегали короткие разряды — Ядро искрило, нестабильное, рваное, как оголённый провод.

«…БОЛЬНО!!! ОТПУСТИТЕ!!! БОЛЬНО!!! УБЬЮ!!! БОЛЬНО!!!»

Голос в голове ударил, как кувалда. Оглушительный, яростный, но под яростью — слепая, захлёстывающая боль, от которой зверь не соображал, где он, кто рядом и зачем. Просто бился о стенки клетки и ревел, потому что рёв — последнее, что остаётся, когда больше ничего не помогает.

Болевой шок. Тяжёлый. Зверь обезумел, и при таком состоянии любое прикосновение воспримет как атаку.

Клим тяжело дышал. Куртка на плече была порвана — видимо, при погрузке медведь достал через прутья. Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони и повернулся ко мне.

— Лепила, — голос хриплый, с одышкой, но с привычной командной интонацией, — босс прислал штрафного пета, как договаривались. Латай его. Завтра вечером у него бой, полуфинал Бронзовой Лиги. Сделай так, чтобы стоял на лапах.

Он произнёс «как договаривались» тоном, за каждым словом которого стояло невысказанное «и попробуй отказаться».

Я не ответил. Не посмотрел на Клима. Не посмотрел на амбалов, которые заполнили приёмную и дышали мне в затылок перегаром и парфюмом.

Я смотрел на зверя.

Навёл браслет. Голограмма развернулась, тусклая, мигающая, потому что эфирные помехи от нестабильного Ядра забивали сканер.

[Вид: Медведь шипохвостый — Класс: Фамильяр — Ядро: Уровень 5

Сила: 38 — Ловкость: 12 — Живучесть: 29 — Энергия: 24

Состояние: КРИТИЧЕСКОЕ. Множественные разрывы фасции Ядра. Нарушение целостности панциря (2 сегмента). Эфирная геморрагия. Болевой шок IV степени. Нестабильность ядерного контура]

Я прочитал. Перечитал. Свернул голограмму.

Множественные разрывы фасции Ядра. Фасция — оболочка, удерживающая энергию внутри. Порвана в нескольких местах. Ядро течёт, как дырявое ведро, и каждая минута без вмешательства — это минус процент к шансам на выживание. Панцирь пробит снаружи, но повреждения ушли глубже — в мышцу, в эфирный слой, в саму структуру Ядра.

Этого зверя гоняли на тренировках, пока он не лопнул. Накачали стимуляторами, выставили на спарринг с кем-то тяжелее класса, и спарринг-партнёр раскрошил ему панцирь вместе с тем, что под ним.

Знакомый почерк. Конвейер. Тьфу.

Я повернулся к Климу.

Глаза мои, подозреваю, в этот момент были такими, какими они бывали в операционной, когда ассистент допускал ошибку, угрожающую жизни пациента: холодные, пустые, с выражением, от которого ассистенты забывали дышать.

— У него множественные разрывы фасции Ядра, — сказал я. — Болевой шок четвёртой степени. Панцирь пробит в двух сегментах, эфирная геморрагия в активной фазе. Операция — минимум три часа, если повезёт. Реабилитация — месяц.

Я сделал паузу. Короткую, точную, как пауза между диагнозом и приговором.

— Никакого боя завтра не будет. Если вы выставите этого зверя на Арену, он умрёт через две минуты после начала раунда. Фасция не выдержит первого же удара, Ядро разорвёт изнутри, и вместо полуфинала у вас будет труп на арене и журналисты у входа. Красивый заголовок для Гильдии, не находите?

Клим побагровел. Медленно, равномерно, от шеи к вискам, как заполняется термометр. Он шагнул ко мне — один шаг, и мы оказались на расстоянии, при котором я видел каждый лопнувший капилляр на белках его глаз, — и наклонился.

— Ты не понял, щенок, — процедил он, и голос упал до шёпота, вязкого и тяжёлого. — Спонсор сказал — завтра бой. Полуфинал. Ставки сделаны. Деньги на кону. Мне плевать на твои фасции. Залатай его, вколи ему что-нибудь, чтоб стоял, и хоть на верёвках повесь. Спонсор…

— Это ты не понял, — перебил я.

Голос не повысил. Наоборот — понизил, до той интонации, знакомой в моей прежней клинике всем, от санитарок до заведующих. Интонация главврача, входящего в операционную и берущего на себя ответственность.

— Вышел вон из моей операционной. Ты мне мешаешь. Заберёшь медведя, когда я скажу. Придёшь и я тебе сообщу, выжил он или нет.

Клим замер. Кулаки сжались. Я видел, как мышцы на его шее напряглись, как верёвки, и как в глазах мелькнуло желание ударить — короткое, рефлекторное, тут же погашенное расчётом. Он помнил. Помнил, чем закончилась история с Искоркой, когда его люди решили действовать поперёк моих рекомендаций. Помнил разнос Золотарёва, помнил безымянного, которого после того вечера больше не видели в свите.

— Только попробуй его угробить, — выдавил Клим. Слова прозвучали глухо, как из-под земли. — Только попробуй, лепила. Босс тебя закопает. И меня рядом. Ты хоть это понимаешь?

— Я понимаю одно: если ты не уберёшься из этой комнаты в ближайшие десять секунд, я не смогу начать работу. И тогда он точно сдохнет. А ты будешь объяснять Золотарёву, что стоял над душой у хирурга и отнимал у него время. Часы тикают, Клим.

Медведь в клетке взревел. Прутья загудели. Флаконы в шкафу подпрыгнули.

Клим выпрямился. Посмотрел на клетку, на зверя, на кровь, натёкшую из-под поддона и растёкшуюся по линолеуму тёмной лужей. Посмотрел на меня. И я увидел, как за его глазами медленно проворачивается механизм: риск оставить против риска забрать, страх перед Золотарёвым против страха потерять зверя, и в центре всего — мальчишка в белом халате, от которого зависит исход.

— Ладно, — сказал он.

Развернулся. Кивнул амбалам. Те потянулись к двери — тяжело, неохотно, как уходят люди, привыкшие решать проблемы силой и не понимающие, почему в этот раз не получилось.

На пороге Клим обернулся. Лицо было серым, челюсти стиснуты, и слова вышли сквозь зубы, как через мясорубку:

— Я приеду. И если медведь не дышит, лепила…

Он не договорил. Развернулся и вышел. Дверь хлопнула. Стекло задребезжало. Штукатурка над косяком осыпалась привычной белой крошкой.

Шаги по крыльцу. Хлопки автомобильных дверей. Мотор. Тишина.

Посреди моей приёмной стояла стальная клетка на колёсиках, в которой бился двухсоткилограммовый боевой медведь с пробитым панцирем и текущим Ядром. На полу — лужа эфирной крови. На стеллаже дребезжали флаконы. Под стеллажом лежал пухлежуй с выражением существа, пережившего апокалипсис.

Ксюша стояла у стены. Бледная, руки прижаты к груди, очки запотели от частого дыхания.

— Михаил Алексеевич, — прошептала она. — Что мы будем делать?

Я посмотрел на медведя. Тот ревел, бился о прутья, и из пробоин в панцире сочилась тёмная эфирная кровь, и разряды по ней бежали всё чаще.

«…БОЛЬНО!!! ПОМОГИТЕ!!! КТО-НИБУДЬ!!! БОЛЬНО!!!»

— Работать, — ответил я. — Мы будем работать. Ксюша, тащи хирургический набор. Литиевый нейтрализатор, седативное для крупных видов — ампула с оранжевой маркировкой, третья полка, — и всё стерильное, что найдёшь. Быстро.

Ксюша моргнула. Сглотнула. Кивнула и метнулась к шкафу, и склянки на полках привычно задребезжали от её энтузиазма, а я уже закатывал рукава халата, потому что времени не было. Часы тикали, фасция рвалась, Ядро текло, и где-то на другом конце города Золотарёв ждал результата.

Три часа минимум. Если повезёт. А если нет…

Но об этом лучше не думать. Об этом вообще никогда не стоит думать перед операцией. Перед операцией думают только о зверях. О том, что внутри клетки ревёт существо, которому больно, и существо это не виновато в том, что люди вокруг него решили, будто живая плоть — это актив, а боль — допустимая статья расходов.

Я подошёл к клетке, присел на корточки и посмотрел зверю в глаза.

— Тише, мохнатый, — сказал я негромко. — Тише. Сейчас полегчает.

И толкнул через эмпатию ощущение покоя.

Эмпатия ударилась о стену.

Не в переносном смысле — в самом буквальном. Ощущение покоя, которое я толкнул зверю, отскочило от его сознания, как мяч от бетона, и вернулось ко мне с привкусом раскалённого металла. Болевой шок четвёртой степени работал как глушилка: любой сигнал извне, будь то эмпатия, голос или прикосновение, тонул в рёве боли и не доходил до адресата.

Медведь продолжал биться. Клетка ходила ходуном, прутья гудели, и тёмная эфирная кровь на поддоне расплёскивалась при каждом ударе, оставляя на линолеуме веерные следы.

Я выпрямился и повернулся к шкафу с препаратами. Верхняя полка, справа, за панелью с кодовым замком — сейфовая секция, где хранилось то, что по закону полагалось держать под замком. Набрал код, створка щёлкнула.

Три ампулы на подставке. Оранжевая маркировка — тяжёлые седативы для крупных видов, Ядро четвёртого уровня и выше. Одна доза валит с ног взрослого грифона за сорок секунд. Для медведя в двести кило с пятым уровнем Ядра понадобятся две, и даже с двумя у меня будет окно минут в сорок-пятьдесят, не больше. Метаболизм у боевых зверей ускоренный, препарат сгорает быстрее.

Я зарядил духовую трубку. Длинная, полуметровая, из полированного алюминия, с прицельной меткой на конце — профессиональный инструмент, не игрушка. Вторую ампулу вставил в шприц-инжектор на длинной рукоятке — запасной вариант, если промахнусь из трубки, можно вколоть через прутья вручную.

— Ксюша, отойди к стене. Когда я выстрелю, медведь дёрнется. Если клетка опрокинется — не геройствуй, стой на месте.

Ксюша кивнула. Бледная, руки в карманах халата, но глаза за очками горели, и я видел, как она подбирается к клетке по дуге, обходя меня слева, с выражением человека, задумавшего что-то, от чего у меня заранее похолодело в животе.

— Ксюша. К стене.

— Михаил Алексеевич, подождите, — прошептала она. — Может, не надо стрелять? Он же испуган. Я попробую его успокоить. Как Шипучку, помните? Она тоже шипела и плевалась, а потом…

— Ксюша, нет.

Она не услышала.

Привычка была сильнее приказа. За те дни, что Ксюша Мельникова проработала в моей клинике, она усвоила одну опасную истину: звери её любят. Кислотный Мимик засыпал у неё на руках. Пуховик лизал ей пальцы. Искорка гасила всполохи при звуке её голоса. Даже Феликс, принципиально игнорировавший весь род людской, однажды позволил ей почесать себе подбородок, и это было равнозначно государственному перевороту.

Ксюша решила, что она — заклинательница зверей. Диснеевская принцесса в халате и очках, к ногам которой сбегаются лесные создания, стоит ей запеть. И до этого момента реальность подтверждала иллюзию.

Она подошла к клетке. Присела на корточки. Оказалась на уровне морды медведя, и между её лицом и двумястами килограммами обезумевшей от боли плоти были только стальные прутья толщиной в палец.

— Ути-бозетьки, — сказала Ксюша тем своим голосом, ласковым, мягким, от которого Шипучка переставала шипеть, а Пуховик начинал урчать. — Какой большой хмурый мишка. Тебе больно, да? Кто у нас тут злится? Никто тебя не обидит, слышишь? Тётя Ксюша рядом…

Медведь замер. На долю секунды — просто замер, и у Ксюши на лице мелькнула вспышка торжества, потому что она приняла замирание за эффект своего голоса. За ту самую магию, действовавшую безотказно.

Зверь замер не из-за магии. Зверь замер, потому что зафиксировал цель.

Двести килограммов мышц и костяного панциря рванулись к прутьям. Клетка подпрыгнула, приподнялась на колёсиках и с лязгом ударилась о пол. Морда медведя впечаталась в решётку, челюсти разошлись, и клыки клацнули в сантиметре от Ксюшиного лица.

Рёв ударил ей прямо в лицо. А лапа высунулась из-за прутьев и неслась прямо Ксюше в голову.

Рубрика про домашних питомцев!

Всем привет! Сегодня история от нашей читательницы — Светланы Фокиной.

Нет, Вселенная определённо считает, что одна кошка в моей квартире — это Ошибка Системы.

Гуляла сегодня по тротуару, и вдруг услышала тихое «мя». Стала осматриваться, увидела в снежной ямке с острыми краями что-то тёмное.

В первый момент я аж ошалела — что здесь делает Шпротька⁈ И как она так скукожилась⁈ К счастью, оказалось, что я ошиблась. Другая киса. Но похожа — до мурашек…

Только наклонившись, поняла, что там совсем мелкий котёнок. В ветеринарке потом сказали: не больше месяца, а скорее даже меньше, если по зубам смотреть.

Снег рыхлый, протаявший, но с острыми льдинками. Судя по всему, ночью, когда ещё подмораживало, малявка упала туда и выбраться не смогла.

Так как одна нога у меня плохо гнётся, доставание мелочи из снежного плена, а глубина ямки была мне до локтя, было то ещё приключение. Но малявка наконец оказалась у меня в руках. Ледяная, мокрая, почти не шевелится.

Слава богу, ветеринарка у нас прямо через дорогу. Диагноз: переохлаждение, исцарапанное пузико — две царапины очень глубокие, края покрасневшие и вспухшие, — и до кучи эта котя была страшно голодная. Треть пакетика котёнкового паштета слизала за несколько секунд. Больше давать сразу поостереглись.

И вот теперь она вымытая, высушенная, сытая, с обработанным пузиком, дрыхнет на диване. Из-под одеяла только что выползла. До этого из норки торчал только кончик носа.

Прошу помощи в поиске имени. Пока проходит под кодовым обозначением Мелочь и Клон — ибо ДЕЙСТВИТЕЛЬНО невероятно похожа на Шпротьку. Фото Шпротьки прилагаю ниже:

От авторов: Друзья, давайте поможем всем миром выбрать имя этому красавчику. Предложить можно здесь👇:

https://author.today/work/570929?c=39760186&th=39760186