Леонид. Время решений

Глава 3

Калифорния открылась нам внезапно, как награда за долгий путь. Под крылом серебряной птицы расстилалась не привычная мне по будущему гигантская бетонная язва Лос-Анджелеса, а бесконечный зеленый ковер апельсиновых рощ, прошитый нитками дорог и разбавленный редкими островками малоэтажной застройки. А впереди, слепя глаза миллиардами солнечных бликов, лежал он — Тихий океан.

Мы заходили на посадку на Кловер-Филд — заводской аэродром Дугласа. Сверху он выглядел забавно: широкая полоса утрамбованной земли, упирающаяся одним концом почти в жилые кварталы, а другим — в корпуса завода. Самолет коснулся земли мягко, почти незаметно — шасси и амортизаторы у машины были выше всяких похвал. Едва мы спустились по трапу, нас окутал воздух Калифорнии. Он был невероятным. После угольной гари Чикаго и сырости Лондона казалось, что мы попали на другую планету. Пахло нагретым асфальтом, эвкалиптами, йодом и почему-то жасмином. Теплый, сухой ветер шевелил кроны пальм, выстроившихся вдоль периметра летного поля.

— Это что, завод? — удивленно спросил Артем Микоян, оглядываясь. — Больше на курорт в Гаграх похоже.

И он оказался прав. Санта-Моника в тридцать четвертом была тихим, патриархальным, расслабленным городком, еще не успевшим полностью срастись с гигантской тушей Лос-Анджелеса. Справа и слева от шоссе мелькали Беленые стены домов в испанском стиле, крытые красной черепицей, утопавшие в буйной зелени ухоженных апельсиновых садов. Всюду виднелись веселенькие рекламные щиты, продающие землю под застройку — цены в Калифорнии еще не были теми, «калифорнийскими», которыми пугали айтишников в моем времени. И при этом — никакой суеты, никаких небоскребов. Рай для пенсионеров, серферов, и, как ни странно — авиаторов.

Дональд Дуглас, проявив чудеса гостеприимства, выделил нам машину с водителем. От предложения поселиться в «Амбассадоре» или других шикарных отелях Лос-Анджелеса я отказался — бюджет не резиновый, да и до работы оттуда ездить далеко.Дуглас тут же порекомендовал уютную, но недорогую гостиницу «Винзор» на Оушен-авеню, в паре миль от завода.

Гостиница оказалась простой, но очень чистой и светлой. В холле крутились потолочные вентиляторы, а из окон открывался вид на синюю гладь океана. Разместившись, мы с Яковлевым и Микояном решили прогуляться до пирса Санта-Моники.

Вечернее солнце золотило верхушки пальм. Люди вокруг — загорелые, улыбчивые, в светлых одеждах — казались жителями утопии. Мы вышли на деревянный настил пирса, где крутилась карусель, пахло попкорном и рыбой, а рыбаки лениво забрасывали удочки в прибой.

— Климат здесь отменный, — мечтательно произнес Яковлев, полной грудью вдыхая океанский бриз. — Леонид Ильич, вы понимаете, почему они строят самолеты именно здесь? Триста шестьдесят летных дней в году! Испытательным полетам ничего не мешает. Можно собирать машины прямо под навесом, на улице. Не нужно тратить миллионы на отопление гигантских цехов, не нужно бороться со снегом. А у нас то мороз, то дождь, то снег.

— Ну, уж чего-чего, а климат я вам купить не смогу! — усмехнулся я. — А своей Калифорнии нас с вами нет. Так что придется учиться делать такие же самолеты, и даже лучше… но в Сибири.

Мы поужинали в небольшом рыбном ресторанчике на набережной, отведав свежайших крабов, и вернулись в отель. Засыпая под шелест пальм и шум прибоя, я думал о том, какой же разительный контраст ждет нас завтра. Этот расслабленный курортный рай должен был скрывать в себе много сюрпризов!

Утро следующего дня началось рано. Машина Дугласа забрала нас в восемь утра. Пять минут езды вдоль пальмовых аллей — и мы у ворот.

Перелет из Чикаго в Калифорнию на борту DC-1 был сам по себе откровением, но увиденное в Санта-Монике заставило забыть обо всем. Завод Дональда Дугласа был не похож ни на наши предприятия, где работали с фанерой, шпоном, перкалью и гнутыми стальными трубами, ни на чинные английские мануфактуры. Это было нечто иное — и, надо признать, намного больше похожее на авиационные технологии известного мне будущего.

Нас встретил сам Дуглас и тут же повел в сборочные цеха. Первое, что бросилось в глаза — свет и порядок. Огромные, залитые калифорнийским солнцем ангары были расчерчены на идеально ровные проходы и рабочие зоны. Никакой грязи, потеков масла, стружки, и никакого лишнего хлама. Детали лежали на стеллажах, оснастка была развешана по своим местам. Казалось, мы попали не в цех, а в гигантскую, стерильную операционную.

— Да, культура производства — на высоте… — не без зависти заметил Яковлев, глядя, как рабочий в чистом комбинезоне перевозит на специальной тележке кипу чертежей, а не тащит их грязными руками.

Дуглас с гордостью показывал нам свою гордость — поточную линию сборки нового DC-2. Здесь в спокойном, размеренном, но неумолимом ритме собирали новые авиалайнеры. Фюзеляж, медленно двигаясь по стапелям от одного участка к другому, обрастал каркасом, обшивкой, оборудованием. Сразу стало понятно: здесь все продумано до мелочей, а каждый рабочий досконально знает свою операцию. Каждый узел подвозился к месту сборки точно в нужный момент. По сути, мы видели конвейер для производства сложнейших летательных аппаратов.

Но взгляд мой приковала не линия сборки. В стороне, в прессовом цеху, я заметил то, за чем мы, по сути, и летели через океан. Тут стоял гигантский гидравлический пресс очень необычного устройства: вместо классической пары из стальных пуансона и матрицы, здесь была только одна, нижняя часть — пуансон, точно повторявший форму будущей детали. А верхняя, подвижная часть пресса, представляла собой огромную, заключенную в стальной ящик резиновую подушку толщиной в полметра.

Рабочий клал на нижнюю форму лист дюраля, нажимал на рычаг. Огромная резиновая махина с шипением опускалась вниз. Резина, под давлением в сотни тонн, становилась текучей, как вода, и идеально, до малейшей выемки, обжимала металлический лист по форме пуансона. Еще мгновение — пресс поднимался, и рабочий снимал готовую, идеально отштампованную нервюру крыла.

— Процесс Герена, — с гордостью пояснил Дуглас, заметив мой пристальный взгляд. — Сам изобретатель называет его «штамповка в эластичной среде». Позволяет штамповать детали сложной формы, имея только одну, самую простую часть оснастки. Невероятно производительно и дешево.

Яковлев и Артем смотрели на этот процесс как зачарованные. В Англии или у нас, на заводе в Филях, квалифицированный мастер-ремесленник выколачивал бы похожую деталь вручную, киянками, в течение целого дня. Здесь же автомат, управляемый одним рабочим, возможно, лишь два дня назад поставленным за этот пресс, выдавал ее за тридцать секунд, причем с идеальной точностью и повторяемостью.

У станины пресса я остановился, внимательно рассматривая шильдик. На ней красовалась литая бронзовая табличка с именем производителя и техническими параметрами: усилие, размер стола, рабочее давление. В уме прикинул, как бы половчее это сфотографировать. Но решил не рисковать. Скорее всего, все равно придется вступать в переговоры с этим самым Гирином.

— Мистер Дуглас, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более небрежно. — Впечатляющая машина. Нам для наших новых автомобильных заводов тоже требуются подобные прессы. Скажите, вы заказывали его по спецпроекту или это серийное изделие?

— О, это серийная модель, — улыбнулся Дуглас. — Их производит компания «H-P-M» в Огайо. Очень надежные машины.

Я кивнул и «потерял» к прессу интерес. Но в моем блокноте, рядом с названием «H-P-M» (Hydraulic Press Manufacturing), появился жирный восклицательный знак. Цель была найдена. В наших руках теперь был ключ к технологии массового производства гладких, аэродинамически совершенных самолетов. Оставалось только решить: покупать технологию или попытаться самостоятельно ее воспроизвести. И, учитывая, что время поджимало, я склонялся к первому решению.

Из гудящего прессового цеха нас повели в ангар финальной сборки. Здесь, в ряду, стояли готовые, сверкающие полированным дюралем машины. Это был не только новый DC-2, который только-только вставал на конвейер. Рядом, в ожидании заказчиков, стояли и другие самолеты, которые принесли Дугласу славу. Были там и прочные, надежные почтовые монопланы «Дельфин», похожие на летающие лодки, и несколько военных машин — судя по всему, предшественников будущих «Донтлессов» и «Девастейторов»: прототипы торпедоносцев и патрульных самолетов для флота.

Яковлев и Артем Микоян, как дети в магазине игрушек, бегали от одной машины к другой, восхищенно цокая языками, обсуждая конструкцию шасси, крепление двигателей, элероны. Ну а я обращал внимание на детали, те «мелочи», которые и создавали технологическое превосходство.

— Александр Сергеевич, посмотрите сюда, — я позвал Яковлева, указывая на носовой обтекатель одного из торпедоносцев. Он был гладкий, темно-коричневого цвета и явно не из металла. Я постучал по нему костяшкой пальца. Глухой, неметаллический звук. — Что это, по-вашему?

— Фанера, — неуверенно предположил он. — Пропитанная лаком.

— Нет, — я покачал головой. — Это — текстолит, бакелитовая смола, армированная тканью. Легкий, прочный, радиопрозрачный. Из этого мы будем делать ненагруженные детали самолетов и обтекатели для радиоантенн. Пометьте себе: надо закупить технологию. Пока мы не умеем делать ни стеклоткань, ни бакелитовую смолу.

Мы перешли к следующей машине.

— А это — шпатлевка и полироль. Они тратят десятки часов, чтобы довести эту поверхность до идеала. Аэродинамика — это не только форма, отлаженная в мощной аэродинамической трубе: это еще и качество исполнения, и качество поверхности.

В кабине пилота я обратил их внимание на аккуратные, компактные электроприводы триммеров и закрылков, на стройные ряды авиаприборов фирмы «Сперри» и «Бендикс» с фосфоресцирующими шкалами, и на идеально экранированную электропроводку. А на одном из военных самолетов, под капотом, я увидел то, что мы безуспешно пытались создать у себя — компактный, приводимый от выхлопных газов турбокомпрессор, позволявший двигателю не «задыхаться» на больших высотах.

К концу экскурсии, когда мы сидели в кабинете Дугласа, у меня в блокноте был уже целый список. Яковлев и Артем за моей спиной возбужденно шептались, составляя свой. Наши списки во многом совпадали.

Затем мы проследовали в кабинет Дугласа. Хозяин, довольный тем, как продвигается дело, предложил сигары, атмосфера в кабинете стала менее официальной, я решил, что пора забросить удочку на следующую, не менее важную тему.

— Мистер Дуглас, — начал я, вертя в руках незажженную сигару. — С «воздушным грузовиком» мы, кажется, определились. Это будет великая машина. Но, увы, мы живем в неспокойное время. Как говорили римляне: хочешь мира — готовься к войне. Советский Союз вынужден думать об обороне. Что ваша корпорация может предложить по боевой тематике? Штурмовики? Современные бомбардировщики?

Дуглас откинулся в кресле и усмехнулся.

— Здесь, в Санта-Монике, мы строим «воздушные лайнеры» и надежные транспортники, мистер Брежнев. Мы — консерваторы. Но если вас интересует настоящее острие прогресса, риск и скорость…

Он сделал паузу, словно решая, стоит ли открывать карты.

— Вам стоит посетить Эль-Сегундо. Это совсем рядом. Там находится моя дочерняя компания, «Нортроп Корпорейшн». Джек Нортроп — чертов гений, и я выступаю там основным инвестором. Сейчас они работают над вещами, которые кажутся фантастикой даже нашим адмиралам. В частности, над скоростными цельнометаллическими машинами для прицельного бомбометания с пикирования.

— С пикирования? — переспросил я, стараясь скрыть мгновенно вспыхнувший интерес.

— Именно. Падение камнем на палубу корабля или на танк. Джек считает, что за этим будущее.

Слова «пикирующий бомбардировщик» сработали как спусковой крючок.

Долгое время я, как многие советские и постсоветские люди, был уверен, что пикирующее бомбометание — это мрачный тевтонский гений, сугубо немецкое изобретение.

Но здесь, погрузившись в изучение истории авиации, я с удивлением узнал, что это не так. Приоритет был за американцами. Немцы лишь подхватили и развили идею, которую «янки» отрабатывали еще в двадцатых годах в Никарагуа. Эрнст Удет купил пару американских «Кертиссов» и привез их в Германию — именно с них началась люфтваффе. Немцы не были первыми. Они были старшими учениками. Еще в двадцатые годы американские морские пехотинцы на «бипланах-этажерках» в Никарагуа и Гаити отрабатывали удары с пикирования. Немец, Эрнст Удет, побывавший пару лет назад в Америке на авиашоу в Кливленде, увидел, как американские «Хеллдайверы» фирмы «Кертисс» падают с небес точно на цель. Удет был так потрясен, что убедил Геринга купить пару таких машин для Люфтваффе. Именно с этих купленных американских самолетов и началась немецкая программа пикировщиков. И идет она сейчас полным ходом…

Получилось, что «Штука», которая будет жечь наши танки в сорок первом, имеет американские корни. И если немцы смогли перенять этот опыт, то почему мы не можем?

Так что, раз Нортроп делает что-то новое в этой области, я обязан это увидеть.

— Мистер Дуглас, я бы очень хотел взглянуть на работы мистера Нортропа. Если это возможно — небрежным тоном произнес я.

— Разумеется, — Дуглас потянулся к телефону. — Джеку сейчас как раз нужны деньги на новые разработки, а вы, я погляжу, идеальный инвестор. Я позвоню ему. Поедем после обеда. Думаю, то, что вы увидите в Эль-Сегундо, вам понравится даже больше, чем мой DC-2.

Вторая половина дня оказалась такой же ослепительно-безоблачной. Дональд Дуглас, верный своим словам, лично заехал за нами в отель на открытом «Паккарде». Яковлев и Артем Микоян устроились на заднем сиденье.

Завод Нортропа находился в соседнем городе Эль-Сегундо, в десяти милях к югу. Дорога шла вдоль океана, мимо редких нефтяных вышек и бесконечных полей, засаженных фасолью.

Мы ехали через «Большой Лос-Анджелес», который, как оказалось, и городом-то назвать было сложно. Это было какое-то бесконечное, расползающееся пятно застроек. Голливуд незаметно переходил в Беверли-Хиллс, тот сливался с Санта-Моникой, а та перетекала в какие-то безымянные промышленные пригороды. Границ не существовало.

— Лос-Анджелес в переводе — «Город Ангелов», — заметил Дуглас, кивая на проплывающие мимо кварталы. — Только ангелы тут, джентльмены, изрядно вымазались в мазуте.

И действительно: нефть здесь, как и в Оклахоме, добывалась прямо в жилых кварталах. Целые улицы были застроены не домами, а металлическими ажурными вышками. Они торчали на школьных дворах, жались к церквям, лезли на тротуары. Сосут, качают, зарабатывают деньги, не обращая внимания на людей.

Вскоре курортный лоск Санта-Моники сошел на нет. Мы въехали в «Калифорнийское Чикаго» — район кирпичной застройки, грязных улиц и железных пожарных лестниц, ржавой паутиной опутавших фасады. Здесь царила настоящая, открытая нищета.

Перед одним из зданий мы видим длинную, серую очередь, змеившуюся по тротуару. Над входом висело полотнище: «Армия спасения. Рождественский обед для безработных». Сейчас был май, но вывеску, видимо, решили не снимать — нужда в ней не отпала.

Дуглас брезгливо отвернулся, прибавив газу, а я всмотрелся в их лица. Очередь была страшной выставкой американской трагедии. Бродяги с давно не бритыми щеками стояли вперемешку с бывшими клерками, которые еще цеплялись за общество своими потертыми галстуками, боясь окончательно выпасть из привычного мира.

Но страшнее всего были молодые. Парни лет двадцати пяти, полные силы. Они выросли уже в кризисе. Они никогда не работали, ничего не умеют, и им негде этому учиться. Лишние люди. А рядом — старики, отцы семейств, чьи мозолистые руки обогатили не одного хозяина, а теперь они выброшены на свалку, как сломанные станки. Глядя на эту очередь за бесплатной похлебкой, я размышлял: вот он, пороховой погреб. Если Рузвельт не даст им работу, они либо устроят революцию, либо… либо пойдут воевать, просто чтобы хоть что-то сделать.

Но Рузвельт-то с этим кризисом справится. А вот в Германии…

Город кончился так же внезапно, как и начался. Потянулись бесконечные, уходящие к горизонту апельсиновые рощи.

— Какие правильные посадки! — восхитился Яковлев, привстав с сиденья, отчего его шляпа едва не улетела за борт.

Действительно, было на что посмотреть: десятки тысяч деревьев стояли, как солдаты на параде — строго по линейке. Почва под ними была идеальна, до соринки расчищена. Но больше всего поразило другое: под каждым деревом стояла пузатая черная керосиновая печь.

— Десять тысяч деревьев — десять тысяч печек, — подсчитал Артем Микоян. — Зимой их греют?

— Заморозки бывают и весной, — бросил через плечо Дуглас. — Урожай стоит денег, его надо беречь.

Эта картина — бесконечные ряды печек под открытым небом — производила впечатление даже более сильное, чем сам этот сад. Безупречная, грандиозная, и очень американская организация. Если надо нагреть улицу ради прибыли — они нагреют улицу.

Какое-то время мы ехали в тени апельсиновых деревьев, а потом все перемешалось. Апельсиновые рощи сменились нефтяными полями. Лес вышек стал густым, напоминая джунгли. Они усыпали весь берег, а некоторые мачты стояли прямо в воде, как у нас под Баку.

В открытую машину одновременно ворвались два запаха, составив немыслимый арома-коктейль: сладкий, дурманящий аромат цветущих цитрусов и тяжелый, жирный дух сырой нефти.

Дуглас повернулся к нам с переднего сиденья. Лицо его было задумчиво и серьезно.

— Вся эта роскошь, которую вы здесь видите — пальмы, сосны, лимонные деревья, каждая травинка, — все это посажено рукой человека. Калифорния изначально отнюдь не была раем. Первых поселенцев встретила пустыня, сухая и безжалостная.

Он выразительно обвел рукой горизонт.

— Люди сделали в Калифорнии три вещи: воду, дороги и электричество. Мы принесли сюда воду акведуками за сотни миль, мы построили шоссе, мы построили плотины подобно той, которую вы видели на реке Колорадо. Лишите Калифорнию искусственного орошения на одну неделю — и эту беду нельзя будет поправить годами. Она снова превратится в пыльную пустыню. Калифорнию называют «Золотым штатом», но правильнее было бы назвать ее штатом человеческого труда. В этом раю надо беспрерывно трудиться, иначе он мгновенно превратится в ад. Помните об этом, джентльмены! Вода, дороги и электричество — вот единственные боги, создавшие эту землю.

Слушая его, я не мог не согласиться. Капиталист Дуглас сейчас озвучил ту самую минимальную формулу, которую вывел Ленин: «Коммунизм — это есть Советская власть плюс электрификация всей страны». Только здесь, на краю света, вместо советской власти были вода и бетон. Но суть оставалась той же самой: цивилизация — это тонкая пленка на теле дикой природы, и держится она только на инженерном расчете и труде миллионов людей.

Наконец и нефтяные вышки скрылись за горизонтом. Нашим вниманием завладел Тихий океан — широкий, гордый и спокойный. Был отлив, и мокрое, зеркальное дно отражало солнце. Океан накатывал на берег пенистую лазоревую волну, равнодушную и к апельсинам, и к нефти, и к нашей людской суете. Александр Яковлев и Артем Микоян, устроившиеся на заднем сиденье, подставили лица ветру и щурились от удовольствия. Казалось, что мы едем на пикник, а не проверяем смертоносное оружие.

— Почти приехали, — объявил Дуглас, поворачивая от побережья. — Вон те ангары. Эль-Сегундо — королевство Джека Нортропа. Джек — фанатик, — продолжал Дуглас, перекрикивая шум океанского ветра. — Он считает, что фюзеляж и хвост — это лишний вес. Его мечта — «летающее крыло». Но пока он просто строит самые прочные самолеты в мире.