Леонид. Время решений

Глава 9

Кремлевский кабинет встретил меня тишиной, густой, как патока, и запахом трубочного табака «Герцеговина Флор». Сталин по своей привычке не сидел за столом — он медленно ходил вдоль стены, заложив одну руку за борт френча. У огромной карты СССР, карты мрачный и сосредоточенный стоял Клим Ворошилов.

Войдя в кабинет, я сразу почувствовал, что Сталин чем-то сильно недоволен. Но деваться было некуда.

— Здравия желаю, товарищ Сталин.

Вождь остановился и всем корпусом обернулся. Его желтоватые глаза тяжело, без знакомого прищура уставились на меня.

— С приездом, таварищ Брэжнев. Проходите, садитесь. Бумаги оставьте, потом почитаем. Рассказывайте. С чем вернулись? Только коротко, по существу. Что у нас в активе?

Сев на краешек стула я, стараясь не сбиваться, вкратце доложил о результатах двухмесячной гонки. Отчет получился сжатым, как пружина, и емким, будто водохранилище Днепрогэса: технологии полного привода от «Мармона» для переделки наших грузовиков; заказ нового грузовика «Студебеккеру»; станки и техпроцессы для топливной аппаратуры дизелей; секрет «твердого катализатора» от Ипатьева для стооктанового бензина; радиолампы «желуди» для будущих радаров; электропечи для тугоплавких металлов; метод закалки ТВЧ, который спасет наши гусеничные пальцы; авиаприборы «Фейрчальд» и «Сперроу», и уйма разных авиационных материалов.

Ворошилов слушал мой доклад, скептически хмурясь.

— Прямо не делегация, а волхвы с дарами, — хмыкнул он сдержанно, но с явной иронией. — И сталь закалят, и бензин наварят, и моторы дизельные запустят. Гладко стелете, Леонид Ильич. Поглядим, как это «американское чудо» в нашей грязи работать будет.

Сталин поднял руку, останавливая наркома.

— Станки, химия, технологии… Это ви правильно сделали. Это нам нужно. Если хоть половина заработает — уже хлеб. Но вот с авиацией…

Он выразительно посмотрел на Ворошилова, затянулся трубкой.

— Ви говорите, что договорились с Дугласом. Новый транспортный самолет. Разработка, лицензия, валюта. Красиво. А скажите мнэ, таварищ Брэжнев, нужен ли нам вообще этот ваш Дуглас? И нужен ли нам еще один транспортный самолет?

Вопрос не застал меня врасплох.

— Как не нужен, Иосиф Виссарионович? Страна у нас огромная. Дорог нет. В транспортной, а особенно — в гражданской авиации — шаром покати. Конечно, мы наладили выпуск ТС-22, но самолет Дугласа — огромный шаг вперед в сравнении с Юнкерсом. У него гладкая обшивка, скорость почти в два раза выше, два двигателя вместо трех, расход топлива на километр в два раза ниже, плюс убирающиеся шасси, комфорт в пассажирском варианте. Но даже без учета потребностей Аэрофлота, задач перед транспортниками — пруд пруди. Снабжение армии, десант… Мы же утвердили доктрину.

— Доктрину ми утвердили, — кивнул Сталин. — А вот с реальностью у нас… разногласия. Клим, покажи ему сводку по двадцать второму заводу.

Ворошилов молча бросил передо мной лист бумаги. Пробежав глазами по строчкам, я ощутил, как леденеют пальцы. Речь шла про завод № 22 в Филях — тот самый, который я уговорил перевести на выпуск лицензионных машин Юнкерса, чтобы не гнать устаревшие ТБ-3. Цифры буквально кричали. План по планерам выполнен: на заводском аэродроме под дождем и солнцем стоят 127 готовых фюзеляжей. Целая воздушная армия. Количество установленных моторов: ноль. Соответственно, и поступивших в войска самолетов — та же цифра. Круглый ноль.

— Видите? — тихо спросил Сталин, подходя вплотную. — Завод создает авиационное кладбище. Алюминий, дюраль, труд рабочих — всё гниет в поле. Потому что моторов нэт.

Вот это меня крайне не порадовало.

— Завод Швецова уже должен был дать М-25…

— Должен был, — сухо отозвался Ворошилов. — Но не дал. Швецов срывает план. А те крохи, что удается собрать — по пять-десять штук в месяц — военпреды забирают с боем. — Куда?

— На истребители! — повысил голос нарком. — На И-15 и И-16! Поликарпову нужны моторы. Армии нужны истребители, чтобы прикрыть небо. А твои «воздушные вагоны» могут и подождать.

Сталин поднял руку, останавливая спор.

— Ситуация критическая, таварищ Брэжнев. Завод-гигант стоит. Рабочие без зарплаты, инженеры пишут письма в ЦК. Директор завода бьет тревогу. Мы не можем позволить себе роскошь строить самолеты, которые не летают.

Он прошелся по ковру, скрипя мягкими сапогами.

— Поэтому Политбюро приняло решение. Программу ТС-22 — заморозить. Планеры — законсервировать, может, когда-нибудь моторы появятся. А завод… завод мы переводим обратно. На выпуск ТБ-3.

У меня от возмущения перехватило дыхание.

— Товарищ Сталин! Да это вредительство какое-то! ТБ-3 — это вчерашний день, и все это знают! Гофрированная обшивка, скорость сто восемьдесят километров, притом — горит как спичка! Баки непротектированные, двигатели — уязвимые! Зачем выпускать дорогостоящую летающую мишень⁈

— Зато для него есть моторы! — жестко отрезал Сталин. — Старые, рядные М-17. И микулинские М-34. Их на складах — горы. И завод в Филях может начать выпуск ТБ-3 завтра же!

— Но это тупик… — настаивал я. — Мы потратим ресурсы на устаревший хлам.

— Лучше плохо лэтающий бомбардировщик сегодня, чем прэкрасный лайнер в ваших мечтах, — Сталин посмотрел на меня тяжелым, не терпящим возражений взглядом. — Армии нужны самолеты. Здесь и сейчас. Ви, таварищ Брэжнев, слишком увлеклись американским будущим и забыли про советское настоящее. А оно таково: у нас нет мощных моторов воздушного охлаждения в серии. А значит, нет и ваших транспортников.

Вернувшись к столу, он набил трубку табаком, давая понять, что тема закрыта.

— Так что Дуглас ваш… пусть пока полежит в папке. До лучших времен.

Вот черт! Вся стратегия рушилась. Привез им технологии, договорился о правах на лучший транспортник мира, а в ответ слышу: будем клепать гофрированные гробы, потому что для них есть старые моторы. Замкнутый круг.

Подхватив указку, я подошел к карте и провел линию от западной границы вглубь территории вероятного противника.

— Товарищ Сталин, вы ведь читали труды Тухачевского и Триандафиллова? Теорию глубокой операции?

Сталин медленно кивнул, не вынимая трубки изо рта.

— Читал. Быстрый прорыв, танковые клинья в тылу врага. Красиво на бумаге.

— Именно. Танки рвутся вперед на сто, двести километров. А тылы отстают. Снаряды кончаются, солярка выгорает, гусеницы рвутся. Кто будет снабжать эти клинья? Лошади? Полуторки по разбомбленным дорогам?

Тут я резко повернулся к присутствующим.

— В современной войне побеждает не тот, у кого летчики храбрее, а тот, у кого логистика лучше. Американцы это поняли. У них есть поговорка: «Любители говорят о тактике, профессионалы говорят о логистике».

— К чему вы клоните? — нахмурился Ворошилов.

— К тому, Климент Ефимович, что решение о возобновлении производства ТБ-3 — это стратегическая ошибка. ТБ-3 — это вчерашний день. Гигантская, тихоходная, гофрированная мишень. Днем его собьют любые истребители, даже бипланы. Он не довезет грузы до передовой, он сгорит вместе с экипажем.

— Но он берет две, а то и три тонны бомб! — возразил нарком.

— Чтобы сбросить эти бомбы, ему нужно сначала долететь. А он ползет со скоростью сто восемьдесят километров в час. Это самоубийство.

Вернувшись к столу, я положил руку на папку с документами по «Дугласу» и «Юнкерсу». — А теперь посмотрите на то, от чего мы отказываемся. ТС-22, наш «Юнкерс», и будущий ДС-3. Вы называете их «пассажирскими лайнерами». Это неверно. Перед нами универсальная боевая платформа.

В глазах Сталина загорелся огонек. Приободрившись, я продолжал:

— Первое. ВДВ. Мы создаем воздушно-десантные корпуса. Прыгать с крыла ТБ-3, вылезая на ветру из люков, — это акробатика, доступная единицам. А у ДС-3 широкая боковая дверь. Десантник просто делает шаг в пустоту. Быстрая высадка, организованный сбор на земле. Второе — скорость. Триста километров в час. Это значит, что транспортник может проскочить зону ПВО, сбросить боеприпасы окруженным частям или топливо танкистам и уйти. ТБ-3 этого не сможет. И третье. Самое важное. Это ночной бомбардировщик.

Сталин поднял бровь.

— Бомбардировщик? Из пассажирского самолета?

— Так точно. Мы привезли из Америки новейшее оборудование: радиокомпасы, гироскопы. Эти самолеты могут летать вслепую, ночью, в облаках. ТБ-3 слеп, он привязан к ориентирам. А ДС-3 выйдет на цель по приборам, сбросит полторы тонны бомб и вернется. Немцы, кстати, именно так и планируют использовать свои «Юнкерсы». Ну а, отбомбившись ночью, днем этот самолет может осуществлять транспортные перевозки в тылу. Это совершенно необходимая работа: подвезти на аэродром подскока патроны и бензин, доставить новый мотор взамен пробитого. Ведь самый лучший истребитель живет в небе, лишь пока на земле работает тыл.

Похоже. мои слова произвели впечатление. Заметив это, я продолжал наседать:

— И последнее. Экономика. Боевой самолет — истребитель или бомбардировщик — морально устаревает за три-четыре года. Гонка скоростей беспощадна. ТБ-3 устарел уже сегодня. А хороший, цельнометаллический транспортный самолет с большим ресурсом служит пятнадцать-двадцать лет. Даже после войны он будет возить почту, геологов, пассажиров. Перед нами «вечная» машина. Вкладываясь в ТБ-3, мы сжигаем ресурсы. Вкладываясь в ТС-22 и ДС-3, мы строим инфраструктуру страны.

В кабинете повисла тишина. Сталин прошелся вдоль стола, попыхивая трубкой. Аргумент про двойное назначение и экономию средств всегда действовал на него безотказно.

— Ночной бомбардировщик и грузовик в одном лице… — задумчиво произнес он. — Это по-хозяйски. Это мудро. Бомбить ночью, когда враг спит, а днем возить грузы… В этом есть смысл.

Он посмотрел на Ворошилова.

— Клим, может, не стоит так рубить с плеча? Тэм более если ТС-22 может быть ночным бомбардировщиком…

— Может, да еще как! При этом он вдвое дешевле ТБ-3, а по остальным характеристикам вполне сопоставим с ним.

— А моторы? — буркнул Ворошилов. — Планеры есть, моторов нет.

— Что касается тех планеров, что стоят сейчас без моторов — они не пропадут. Алюминий — не дерево, не сгниет и не рассохнется. Спокойно дождутся своих моторов. А моторы будут. Нет ни одной причины считать, что Швецов не справится.

— Моторы нужны на истребители! — мрачно напомнил Ворошилов.

— Только на И-15. Но их выпуск вряд ли продлится долго — время бипланов уходит. Еще год, полтора — и мы подготовим серийное производство И-17. У них другой мотор, Испано-Сюиза. И проблема решится сама.

Сталин с Ворошиловом обменялись быстрыми взглядами.

— А вот тут есть мнение, — вдруг хитро прищурился Климент Ефремович — что ваш И-17 нам тоже не очень-то нужен.

— Как не нужен? — изумился я, чувствуя что земля уходит из-под ног. — И чье это мнение?

— А так. У нас уже есть отличный истребитель. И-16. Маленький, верткий, «король воздуха». И товарищи летчики считают, что гнаться за вашими американскими скоростями в ущерб маневренности — это ошибка. А мнение это… достаточно авторитетное!

Тут у Сталина зазвонил внутренний телефон. Подойдя к столу, он поднял трубку.

— Он пришел? Очэнь вовремя. Пусть заходит!

Дверь приемной распахнулась широко и резко. В кабинет стремительно вошел человек, чье присутствие мгновенно изменило атмосферу. На пороге кабинета стоял Валерий Чкалов. Комбриг, шеф-пилот Поликарпова. Будущая икона советской авиации и яростный поклонник поликарповских самолетов.

Видел я его раньше только на фотографиях, (и то — в 21 веке), но они явно не передавал и энергетики этого человека. В жизни он производил впечатление стихии. Мощная шея, волевой подбородок, френч, сидящий на широких плечах с легкой небрежностью, и глаза — шальные, горящие, глаза человека, привыкшего ежедневно рисковать. К столу он шагнул с пружинистой грацией борца.

— Здравия желаю, товарищ Сталин! — его голос, хрипловатый от ветра, заполнил кабинет.

— Здравствуй, Валэрий, — Сталин улыбнулся в усы, и это была редкая, почти отецкая улыбка. — Проходи. Вот, познакомься. Товарищ Брэжнев. Наш «американец». Вернулся из-за океана, привез нам идеи. Говорит, наши самолеты никуда не годятся.

Чкалов резко развернулся ко мне. Его взгляд был оценивающим и насмешливым — так смотрят на тех, кто слишком много времени проводит в кабинетах. — Наслышан, — бросил он коротко. — Говорят, вы там «Дугласами» восхищались? Комфортом?

Сталин взял со стола небольшую деревянную модель истребителя — кургузого, лобастого, похожего на летающий бочонок. Это был ЦКБ-12, будущий И-16.

— Товарищ Брэжнев утверждает, что нам нужны тяжелые, скоростные машины. Устойчивые. Как утюги. А вот про этого «малыша» товарища Поликарпова он говорит — «ни то ни сё». Что скажешь, Валэрий Павлович? Ты на нем летал. Как машина?

Глаза Чкалова вспыхнули огнем.

— Как машина? — переспросил он, и руки его взлетели вверх, описывая в воздухе фигуры пилотажа. — Товарищ Сталин, это не машина. Это зверь! Тигр!

Он подошел вплотную к столу, нависая над картой.

— Да, он строгий. Да, он норовистый. Но как он ходит за ручкой! Малейшее движение — и он уже в вираже. Кручу «бочки» на нем быстрее, чем успеваю моргнуть. Четырнадцать секунд на вираж! Ни один западный моноплан так не сможет. Мы ввяжемся в драку, навяжем им «собачью свалку», и там, в карусели, порвем их!

Слушая этот страстный монолог, я ощущал, как внутри нарастает холодное ощущение полной катастрофы. Пока в Чикаго мы выбивали станки, здесь, в Москве, победила «историческая» линия.

Самое хреновое здесь, что Чкалов, общем-то, говорил дело. И-16 по состоянию на 1934 год действительно имел очень хорошие скоростные характеристики. При этом он был очень маневренным: ведь его специально проектировали с задней центровкой. Он был аэродинамически неустойчив, что и давало ему феноменальную верткость — самолет сам стремился свалиться в маневр. Но, чтобы удержать его в горизонтальном полете, летчик должен был работать ручкой каждую секунду, не расслабляясь ни на миг.

Так что Чкалов не врал — самолет бы хорош. Проблема в том, что он понятия не имел о том, что потенциал развития этой модели совершенно недостаточен, и к началу войны он безнадежно устареет. А И-17, над которым мы работали такой большой группой конструкторов, должен был сохранять актуальность и в первой половине 40-х годов. Но как это объяснить?

— Валерий Павлович, — вклинился я, когда он на секунду замолчал, набирая воздух. — Никто не спорит, что в ваших руках это грозное оружие. Но вы — ас. Штучный экземпляр. А нам воевать огромной, многомиллионной армией. В кабины сядут мальчишки-комсомольцы с налетом в двадцать часов. А эта машина ошибок не прощает. Чуть перетянул ручку — штопор. Отвлекся — сваливание. Мы погубим больше курсантов на взлете, чем уничтожит противник в бою.

Чкалов посмотрел на меня с нескрываемым презрением.

— А мы научим! — отрезал он. — Советский человек преодолеет все преграды! Советский летчик освоит любую технику! Нам не нужны летающие трамваи, которые сами по рельсам едут. Нам нужны острые клинки! Да, о них можно порезаться, если руки кривые. Но зато — как режет!

Он снова повернулся к Сталину.

— И потом, Иосиф Виссарионович. Этот самолет мы можем делать везде. Он деревянный! Береза, сосна, шпон, стальная труба, перкаль. Любая мебельная фабрика с этим справится. А товарищ Брежнев предлагает нам ждать, пока мы построим алюминиевые заводы, завезем американское оборудование? А воевать когда будем? В сороковом году? А если завтра?

«Именно, в сороковом. А то и в 41-м.» — хотел ответить я… и не мог.

— И еще, — Чкалов продолжал атаку. — Закрытая кабина… Фонарь этот, который Брежнев хочет. Зачем? Чтобы летчик уснул? Летчик-истребитель должен чувствовать поток, слышать свист ветра, видеть врага своими глазами! Скорость? Да моноплан Поликарпова уже сейчас дает четыреста тридцать семь километров в час! А там, глядишь, «Райт» товарищ Швецов модернизирует, и он все пятьсот пойдет! Куда больше?

Сталин слушал, попыхивая трубкой. По выражению лица вождя я видел, что чаша весов склоняется не в мою пользу. Сталин ценил простых, дерзких и понятных людей. Чкалов предлагал героизм, дешевизну и немедленный результат. Мои же предложения сулили сложные технологии, колоссальные затраты и долгую учебу.— Убедительно, — произнес он. — Вот видите, товарищ Брэжнев. Практика говорит другое. Народные герои выбирают Поликарпова. Они хотят драться, а не летать в комфорте.

Подойдя к столу, Иосиф Виссарионович взял модельку И-16 и ласково погладил ее по деревянному крылу.

— Ми не можем игнорировать мнение лучших пилотов. И-16 пойдет в серию. Массовую. Завод номер двадцать один в Горьком уже готовится. А ваши И-17… неизвестно еще, что из них получится. Лучше синица в руке, чем журавль в небе.

Чкалов победно выпрямился, оправив френч. Он выиграл этот бой на вираже. Но за этим выигрышем скрывалась цена в тысячи жизней в сорок первом году, когда деревянные «ишачки» встретятся с немецкими «мессерами», бьющими не в маневренном бою, а сверху, на вертикалях.

В отчаянии я переводил взгляд с волевого лица комбрига Чкалова на мягкий, лоснящийся профиль Ворошилова, от него — на окутанного дымом Сталина. Никто из них не понимал того, что сейчас происходит. Поступление И-16 на вооружение наших ВВС — это катастрофа. Кроме перечисленных проблем с летными качествами, он порождал сразу несколько проблем. Во-первых, советские летчики, получив недостаточно скоростной, но маневренный моноплан, приобретут крайне вредную привычку сражаться не на вертикалях, а на виражах. Во-вторых, в руководстве ВВС появится опасная самоуспокоенность — формально, у нас будет на вооружении скоростной истребитель, а значит, на несколько лет все проекты аналогичных машин будут идти крайне вяло. Ну а самое хреновое — этот самолет, рассчитанный на архаичную технологию, законсервирует технологическое перевооружение наших авиазаводов.

И Сталин, и Ворошилов, и скорее всего, даже Чкалов рассуждают одинаково: нельзя допускать простоя предприятий авиапромышленности. Но на самом деле для переоснащения заводов новым оборудованием их надо именно остановить! На сегодняшний момент у нас есть всего лишь 2 авиазавода, способных производить цельнометаллические самолеты — заводы в Филях и в Воронеже. И все. Остальные при всем желании не могут делать цельнометаллический полумонокок, и если не сделать что-то прямо сейчас — такая ситуация продлится вплоть до войны.

Стало ясно: настал решающий момент. Сейчас или никогда. Спорить с Чкаловым напрямую сложно. Он летчик, находится в «своей стихии». Но у меня тоже есть свои козыри.

— Хорошо, товарищи. Вы все считаете, что И-16 — хороший самолет. А если я докажу, что это не так?