Левиафан

Глава двадцать шестая

Марс Скараманга держал в руке кремниевый пистолет Бракки, стуча в дверь третьего по счету дома. Ему открыл седой рыбак с морщинистым лицом. Пожилой джентльмен бросил взгляд на Марса и пистолет в его руке, прежде чем Скараманга повторил свое требование немедленно отвезти его к Левиафану. Рыбак лишь плюнул ему в лицо и захлопнул дверь прямо у него перед носом.

Так великий магистр Семейства Скорпиона остался бродить среди маленьких каменных домиков рыбацкой деревушки Кьоджа, трижды отвергнутый. На помощь надеяться не приходилось: даже пистолет не впечатлял рыбаков в такой шторм.

Марс поднял масляную лампу и повернулся к Пагани и Бракке.

— Тогда вы нас повезете! — крикнул он по-итальянски, перекрикивая ветер. — Давайте! Ищите лодку!

Он указал им на пляж в двадцати ярдах от них, где к колышкам, вбитым в огромные бревна на возвышенности, были привязаны рыбацкие лодки. Их било набегающими волнами и швыряло из стороны в сторону даже здесь, на отмели.

Никто из телохранителей не пошевелился, и Мэтью заметил на их лицах неподдельный ужас.

Пагани заговорил высоким пронзительным голосом, в котором эхом отдавался ветер с залива. Мэтью не понимал его, но догадывался, что он говорит:

— Пожалуйста, сэр, не заставляйте нас делать это! Пожалуйста, сэр, мы умоляем вас!

— Идите, я сказал! — скомандовал Марс.

И тут грозный светловолосый Бракка вышел вперед и покачал головой.

Нет.

Марс направил на него пистолет.

Бракка снова покачал головой, отказываясь выполнять поручение. И на этот раз Пагани последовал его примеру.

Мэтью стоял рядом с Профессором, который так же с трудом удерживал равновесие на сильном ветру. Залив окутывала туманная серая мгла. Где-то там вдалеке занимался рассвет, но в этот день солнце было скрыто похоронным саваном облаков, а бурлящее море с белыми барашками волн обещало стать кладбищем для рыбаков и лодок. Далеко-далеко за горбатым силуэтом Левиафана, в четверти мили от берега, в волны вонзались тройные молнии, за которыми следовал оглушительный гром.

Услышав раскат, Пагани и Бракка бросились в сторону кареты, стоявшей на дороге за деревней. Марс крикнул им вслед:

— Прикоснетесь к карете — и вы трупы! Слышите меня? Трупы!

Дуло пистолета повернулось к Мэтью.

— Ты! — прошипел Марс с искаженным от ярости лицом. — Ты отвезешь нас туда!

— Я не могу управлять лодкой в таких условиях! Шторм закончится через несколько часов. Мы могли бы просто…

— Я не собираюсь ждать несколько часов, ты понял? — Пистолет уперся прямо в грудь Мэтью. — Я сказал, мы отплываем сейчас же!

— Мы все утонем! — крикнул Профессор. — Ради бога, будь ты благоразумнее!

— Благоразумнее, — усмехнулся Марс. — Я хочу вернуть свою сестру! Я не намерен ждать!

— Послушай меня! — Фэлл схватил Марса за руку, держащую пистолет, и отвел ее от Мэтью. В другой руке он держал демоническую книгу. — Я говорил тебе, что зеркало может быть лишь фантазией! Пытаться выйти в море в такую погоду, найти зеркало, которого может и не быть и которое может не иметь никакой силы, чистое безумие!

— Тогда зачем Валериани было прятать его? — Марс снова наставил пистолет на Мэтью, но тот отпихнул его в сторону. — Оно настоящее… должно быть настоящим…

У Мэтью был небольшой опыт управления лодкой. В последний раз он пытался сбежать с Голгофы вместе с Кардиналом Блэком. В более спокойном море он смог бы доплыть до Левиафана без происшествий, однако в такой шторм, который только усиливался, путешествие было невозможным. Паруса могли порваться в клочья еще до того, как они преодолеют половину пути.

— Сделка, — прошипел Марс. — Ты отвезешь меня туда. И независимо от того, есть зеркало на маяке или нет… настоящее оно или нет… твои друзья выйдут на свободу целыми и невредимыми. Я клянусь именем моего отца. Если ты откажешься, я убью тебя здесь и сейчас, а Лупо разорвет твоих друзей на части… медленно. — Его раскрасневшиеся глаза запали, на губах выступила слюна. — Ты не понимаешь! Я не могу жить без своей сестры! Ни дня! Ни часа! Ну же! Что ты решил?

Мэтью решил, что Марс совсем обезумел. Похоже, без сестры он представлял собой лишь пустую оболочку.

Погода была ужасной, но, по крайней мере, не шел дождь. Сможет ли Мэтью добраться на лодке до маяка, расположенного в четверти мили отсюда? Он заметил, что на вершине холма за Кьоджей был построен новый маяк, и его сигнал сейчас был достаточно ярок. Это означало, что Левиафан действительно забросили много лет назад. Сможет ли Мэтью добраться туда так, чтобы лодка не перевернулась? Он не был опытным моряком, поэтому сомневался в своих силах. Но он мог справиться с парусами: в рыбацкой лодке они не были сложными. И все же… какой у него был выбор?

— Профессор, вы умеете управлять рулем? — спросил он.

— Думаю, это вполне в моих силах.

— А плавать умеете?

— Как летучая рыба.

— Возможно, вам и впрямь придется полетать. — Мэтью вздохнул. — Ладно. Давайте найдем лодку, которая держится не на старой слюне и водорослях.

Мэтью представил, как Бразио Валериани делал то же самое. Хотя, впрочем, ему вряд ли приходилось делать это в таких условиях. Однако задачи были похожими: отыскать лодку глубокой ночью, поднять грот-мачту, распутать канаты и отвязать судно от импровизированного якоря.

Мэтью понятия не имел, какого размера будет зеркало, но, очевидно, его возможно было поднять на борт одной из таких лодок и доставить на вершину Левиафана. А вот какой высоты маяк, Мэтью отсюда прикинуть не мог.

Вывести тринадцатифутовую лодку в залив было той еще задачей. В этом штормовом супе Мэтью отметил, что Марс старается держать пистолет в кармане куртки, чтобы не намочить порох, и ему это не понравилось. Мэтью подумал, что может схлопотать пулю в голову задолго до возвращения, однако… Марс нуждался в нем, чтобы вернуться назад.

В любом случае, у Марса оставался заряженный пистолет, и это делало его хозяином положения.

Они боролись с волнами, чтобы выбраться с каменистого берега. Мэтью устроился посередине лодки, чтобы управлять двумя парусами. Марс забрался на нос, держа в руках фонарь. Когда Профессор оказался на корме с помощью своих попутчиков, он промок до нитки, но упрямо продолжал держаться за книгу.

Мэтью безмолвно помолился и начал ловить хоть какой-то ветер. Ему нужно было, чтобы порывы не сорвали паруса и не начали швырять лодку туда-сюда. Поначалу лодка то и дела меняла курс, но вскоре все же двинулась вперед. Носовую часть окутывала пена, а волны подбрасывали небольшое суденышко то вверх, то вниз. Над головой Мэтью паруса то раздувались настолько, что чуть не вырывали канаты у него из рук, то ослабевали и хлопали, как старые прогнившие ставни в доме с привидениями, пока Профессор, выкрикивая указания, не смог поправить положение румпелем.

На полпути лодка чуть не перевернулась. Ветер завывал вокруг мачты. И где же был своенравный сын адмирала и опытный моряк Джулиан Девейн, когда он был так нужен?

Здесь, на этой вздымающейся лодке, Мэтью несколько раз думал, что они перевернутся, но судно выравнивалось на грани катастрофы. Четверть мили никогда не казались ему таким катастрофически непреодолимым расстоянием. В какой-то момент Мэтью показалось, что он слышит треск грот-мачты. Он приготовился, что паруса вот-вот рухнут им на головы, однако этого не произошло. Возможно, старая слюна и водоросли, на которых держалась эта посудина, все же оказались достаточно прочными.

Сквозь мрак и суматоху вскоре проступили очертания Левиафана, очерченные раскаленной добела молнией. Мэтью различил выступающие плечи и башню, округлую, как человеческая голова. Семьдесят футов высотой? Пожалуй.

Не было времени изучать маяк слишком долго: пришлось сосредоточиться на управлении парусами. Берег, на котором стоял Левиафан, был опасно скалистым. Примерно через тридцать ярдов лодка заскрежетала по камню. Мэтью и сам чувствовал себя грудой черных камней, изъеденных многовековыми штормами.

Марс нетерпеливо выбрался из лодки и оказался по колено в бурлящей воде. Зашипев, он взобрался на возвышенность. Помогать выбраться Профессору или Мэтью он не стал, лишь раздраженно ждал, пока они закрепят лодку на скалистом острове Левиафана. Его можно было поблагодарить лишь за то, что он держал фонарь и служил им живым маяком.

Ветер продолжал обдувать Левиафана с обеих сторон. Приходилось продираться через него с боем. Морские брызги градом летели в лица неспокойным путникам.

Толстая дверь маяка болталась на одной деревянной петле, за которой таилась кромешная тьма.

Марс протянул фонарь Мэтью.

— Ты первый, — сказал он, и его голос дрогнул.

Мэтью взял фонарь и вошел внутрь.

Прямо за дверью лежали каменные ступени, истертые временем. Они изгибались и уходили высоко вверх. Здесь пахло сыростью, затхлостью и морем.

Мэтью начал подниматься. Марс следовал за ним по пятам, а Профессор держался следом. Сквозь завывание ветра звук их шагов эхом отскакивал от камней.

Продолжая двигаться вверх, Мэтью едва сдерживал свое неуемное любопытство. Ему не терпелось узнать, что же он найдет в башне. Его мучил вопрос: если Бразио Валериани знал, что только железное распятие может повредить и уничтожить зеркало его отца, отчего же он сам не уничтожил его, а принес сюда? Возможно, ответ крылся в том, что Киро вынужден был починить зеркало. Возможно, Бразио опасался, что зеркало и его самого вынудит это сделать, поэтому решил не становиться соучастником в колдовском деле своего отца, а просто избавился от зеркала. Возможно, когда Киро разбил зеркало, после восстановления оно стало простым отражающим стеклом? А затем потемнело, когда чары Сенны Саластре подействовали снова?

Мэтью продолжал подниматься по потрескавшимся от времени ступеням, освещая себе путь масляной лампой. Громовые раскаты пушечными выстрелами грохотали снаружи. Мэтью вспоминал, как Кардинал Блэк рассказывал об этом зеркале, которое являлось не просто зеркалом. Он называл его проходом. И спрашивал, может ли Мэтью представить, какие планы бытия в этом проходе могут соединяться.

Мэтью не хотел этого представлять. Но здесь, на высоте сорока футов, он начал потеть от удушающей влажности, запаха въевшейся в стены соли и темноты наверху, которую свету еще только предстояло пробить.

— Профессор, вы в порядке?

— Да. — Голос Фэлла звучал немного напряженно из-за подъема, но в остальном старик был достаточно бодр.

— Продолжай идти! — скомандовал Марс.

Мэтью шел, но замедлил шаг из уважения к Профессору. Все эти прогулки лишали старика сил, даже несмотря на недавний отдых в Альгеро. Это был трудный и опасный подъем, к тому же тут не было страховочных перил. Мэтью решил, что старые смотрители римского маяка были весьма крепкими людьми.

— Профессор, смотрите под ноги, — предупредил Мэтью и услышал одобрительное ворчание.

Все выше и выше.

Вскоре ветер завыл и застонал громче. Как будто они поднимались в царство духов, бесчинствовавших даже по эту сторону от зачарованного зеркала. Они чувствовали, как ветер обдувает их лица, когда он закручивался в отверстии наверху и со свистом спускался по башне.

Все выше и выше…

Наконец, Мэтью добрался до вершины и вошел в глухую комнату с каменным полом, которая, должно быть, была головой Левиафана.

Сквозь обращенное на юг отверстие шириной в шесть футов и высотой с купол, молния прочертила путь от неспокойного неба к коварному морю. Прогремел гром.

В центре башни находилась углубленная площадка — очаг, — где лежал холмик из сырых остатков и пепла от последнего сигнального пламени Левиафана. Над очагом в вогнутом потолке было отверстие, через которое выходил дым. Даже спустя много лет запах горелого дерева все еще ощущался.

Мэтью заметил под ногами старые кости, покрытые перьями. Время от времени сюда, похоже, залетали чайки и умирали здесь. Несколько туш были сморщены и высушены так, что напоминали причудливые морские образцы, собранные профессором Фэллом.

Мэтью поднял фонарь, чтобы направить его свет на противоположную стену за очагом, и увидел зеркала. Они стояли там — два слева и три справа. Четыре представляли собой прямоугольные пластины из зеркального стекла высотой шесть футов, без обрамления, выцветшие и покрытые пятнами от непогоды. Два были с трещинами, на одном поблескивала паутина, растрескавшаяся вокруг центральной точки удара. Похоже, его задела в полете чайка.

Пятое зеркало… было тем самым, в этом не возникало никаких сомнений.

У Мэтью перехватило дыхание. Он понял, что это не давало ему покоя с тех самых пор, как он обнаружил «Малый Ключ Соломона» в школе преступников Саймона Чепелла. Тогда он не знал, что эта книга — ключ к разгадке, ведь только Блэк сообщил ему о предназначении книги. Но теперь в мозгу Мэтью забился вопрос: это взаправду? Все и в самом деле так?

Зеркало, созданное Киро Валериани и Сенной Саластре, было заключено в простую овальную деревянную раму. Прислоненное к стене напротив очага, как и остальные, оно показалось Мэтью примерно пяти футов в высоту и чуть меньше двух футов в ширину: его было трудно доставить сюда на лодке и поднять по этим многочисленным ступеням в одиночку, но оно выглядело тонким, как английская вафля.

Мэтью хотелось подойти к нему… и в то же время не хотелось. Если зеркало и впрямь могло быть проходом между этим миром и Преисподней, нужно было держаться от него как можно дальше. И было в нем нечто такое, от чего сапоги Мэтью прилипали к полу, а кровь стыла в жилах. Его поверхность — не совсем черная, а скорее оттенка темного кофе — не отражала свет фонаря в руке Мэтью. Казалось, оно впитывает свет и заворачивает его в непроницаемый черный плащ. Лучи лампы просто гасли, касаясь поверхности зеркала. Мэтью никогда такого не видел.

Рационального объяснения этому попросту не было.

— Это оно? — Голос Марса прозвучал почти бешено. — Это оно, да? — Он повернулся к Профессору. — Оно настоящее! Оно обязано быть настоящим! — Марс подошел, чтобы коснуться поверхности, но в последний момент передумал и отдернул руку. Вместо того он настойчиво постучал по раме стволом пистолета.

— Что это такое, еще только предстоит выяснить, — сказал Фэлл. Трепет в его голосе не укрылся от Мэтью.

Молния сверкнула ближе к Левиафану, прогремел гром, и ветер, ворвавшийся в пробоину, поднял в воздух старый пепел от костра смотрителя маяка.

— Что теперь? — спросил Марс. — Что дальше?

— Меня не спрашивайте, — ответил Мэтью. — Я не хочу участвовать в этом.

— Насколько я понимаю, я должен нарисовать сигилу, — удивительно спокойно произнес Профессор. — Это эмблема Асмодея, она должна быть на полу перед зеркалом. — Он плотнее сжал демоническую книгу. В его кармане бриджей вместе с распятием лежал кусочек белого мела, завернутый в тряпицу, которую передала Эдетта.

Мэтью подумал, что Фэллу следовало бы прямо сейчас достать распятие и разбить зеркало, однако пистолет Марса пережил испытание водой и все еще был у него в руке. Он сомневался, что Марс выстрелит в Профессора, который был нужен ему для ритуала, однако рисковать не следовало.

— Я знаю необходимое заклинание, — сказал Фэлл. Он перечитывал книгу более тридцати раз, запомнил и сущность, и печать, которые потребовались бы для воскрешения его сына из мертвых. — Но я понятия не имею, что будет после этого.

— Моя сестра… она появится прямо здесь или где-то еще? Я найду ее дома за туалетным столиком?

— Ты задаешь вопросы, на которые я не могу ответить. Я лишь знаю, что нужно начертать сигилу и произнести заклинание. Я предполагаю, что, если Асмодей появится, ты должен сформулировать свою просьбу четко и быстро. Только одну просьбу, не больше.

— Но зеркало я заберу с собой. А ты… ты будешь моим постоянным гостем, пока я сам не выучу эти заклинания.

Фэлл опустил голову, и Мэтью подумал, что жизнь нью-йоркского решателя проблем стоит для Марса Скараманги не дороже сушеной сардины.

— Приступай! — скомандовал Марс и на этот раз действительно взмахнул пистолетом.

— Прежде чем я начну, я скажу, что тоже хотел вернуть своего сына из мертвых. Но не для того, чтобы он остался на этой стороне. Я хотел поговорить с ним всего несколько минут, а потом отпустить навсегда. Я понимал, что не могу надеяться на большее. Вернуть кого-то, чтобы он прожил еще одну жизнь… это может показаться… слишком большой просьбой даже для демона из потустороннего мира.

— Мне все равно! И ты не знаешь, что возможно, а что нет! Моя сестра должна вернуться к жизни… и ко мне… сюда, в наш мир! Рисуй печать!

— Мэтью, — тихо обратился Фэлл, пока где-то на востоке гремел гром, — не принесешь ли ты фонарь?

Мэтью повиновался. Фэлл сел на пол перед зеркалом с мелом в руке. Он держал книгу открытой на странице с изображением печати Асмодея на случай, если что-то забудет.

Вскоре на полу появилось то, что показалось Мэтью волнистыми линиями и завитками, заканчивающимися наконечниками стрел и наковальнями внутри круга внутри еще одного круга. В пространстве между кругами Фэлл начал писать имя Асмодей, располагая буквы на равном расстоянии друг от друга. Мэтью казалось, что первое испытание при вызове демона — это сидеть на каменном полу и рисовать такую чертовски замысловатую штуку. Но Фэлл делал это осторожно, в то время как порывы ветра налетали и кружили вокруг головы Левиафана, словно ставя свою собственную магическую печать.

— Быстрее! — нетерпеливо скомандовал Марс.

Фэлл остановился.

— Не торопи. Неужели ты не понимаешь, насколько это серьезно? Для себя я планировал эту работу годами. Если хочешь положительного результата, надо запастись терпением. Потому что иначе… в лучшем случае ничего не произойдет.

— А в худшем?

— А в худшем мы все погибнем.

Марс уронил руку с пистолетом по шву.

— Тогда… не торопись, — надтреснуто сказал он.

— Спасибо. — Фэлл вернулся к работе.

Мэтью поставил фонарь рядом со стариком. Он был впечатлен невероятной выносливостью этого худощавого, но жилистого мулата. Он преодолевал все испытания мужественно, несмотря на возраст, хотя, должно быть, чертовски устал. Покачивание кареты Скараманги убаюкало Мэтью, и он проспал два часа. Ему снились кошмарные сцены: демоны-кошки разрывали плоть, а безликая фигура колола себя теневым ножом. Он решил, что Фэлл, должно быть, тоже немного поспал в карете, но сомневался, что Марс вообще закрывал глаза. Одержимость этого человека возвращением сестры из мира мертвых была такой же безумной, как и кровавое представление Венеры в ее спальне. И эти двое были выдающимися фигурами в Семействе Скорпиона? По мнению Мэтью, они оба были страшно уязвимы и хрупки. Что до Венеры, то ее собственный яд сегодня стал для нее смертельным. Возможно, то же ждет и Марса… но как знать?

Мел все двигался… двигался… двигался…

Сверкали молнии, гремел гром, море билось о скалы внизу. Внезапно на Левиафана обрушился дождь, проникавший внутрь.

Через некоторое время Фэлл откинулся на спину. Работа с печатью была завершена. Он сверил свою работу с рисунком в книге.

— Надеюсь, я срисовал ее достаточно хорошо, — сказал он, и это лишь усилило и без того нарастающее чувство тревоги Мэтью.

Профессор протянул руку, схватил Мэтью за запястье и поднялся на ноги. Марс подошел ближе, когда Мэтью снова взял фонарь.

— А теперь, — вздохнул Фэлл, — я начну заклинание.

Глава двадцать седьмая

Профессор стоял напротив зеркала и произносил заклинание, записанное не только в книге, но и в его памяти. Вопреки ожиданиям Мэтью, голос у него был не приглушенный, исполненный колдовского таинства, не певучий, а обыкновенный, будто он читает газетную статью.

— Услышь меня, Асмодей. Услышь меня, бесплотный дух. Услышь меня, тот, кого боятся ветры. Услышь меня и подчини мне свои силы. Я призываю тебя. Я взываю к ужасному и невидимому богу, который обитает в пустом месте духа. Я взываю к тебе. Я взываю к тебе, твое истинное имя Асмодей, могущественный и бесполый. Услышь меня и подчини мне свои силы. Я взываю к тебе.

Фэлл замолчал.

Зеркало оставалось неподвижным. Мэтью казалось, что оно похоже на болото, которое покинули все живые существа.

— Ты что-то сделал не так! — воскликнул Марс. — Печать или заклинание… что-то было неправильно!

— Я все сделал правильно, — покачал головой Фэлл.

— Может, ты недостаточно громко говорил!

От этих слов Профессор покривился.

— Не думаю, что дело в громкости моего голоса.

— Тогда повтори! — Марс дрожащей рукой перевел на Фэлла пистолет. — Ну же! Продолжай!

— Ты убьешь меня прямо тут, напротив зеркала? Скараманга, ты чертов идиот.

— Я убью его, — пистолет обратился к Мэтью.

Ожидаемо, — удивительно спокойно подумал он.

Дождь застучал по голове Левиафана и начал стекать между камнями. Следующая ослепительно-белая вспышка молнии и сотрясающий душу раскат грома прозвучали так близко, что обуглили лодку внизу и разнесли ее на куски.

— Читай еще раз! — процедил Марс, поведя пистолетом в сторону нью-йоркского решателя проблем, который никогда прежде не чувствовал себя так далеко от дома и Берри. — На этот раз подойди ближе! — рявкнул Марс.

Фэлл вздохнул и подчинился. Он произнес заклинание ровно таким же тоном, как и прежде.

— Услышь меня, Асмодей. Услышь меня, бесплотный дух. Услышь меня, тот, кого боятся ветры. Услышь меня и подчини мне свои силы. Я призываю тебя. Я взываю к ужасному и невидимому богу, который обитает в пустом месте духа. Я взываю к тебе. Я взываю к тебе, твое истинное имя Асмодей, могущественный и бесполый. Услышь меня и подчини мне свои силы. Я взываю к тебе.

Ничего не произошло. Мэтью подумал, что либо Асмодей не впечатлился пламенностью его речи, либо, как и другие существа из ада, он возлежал на своем ложе из лавы или десяти тысяч печей и попросту не желал отвлекаться от размышлений о том, как завоевать небесные чертоги.

Минута… другая…

Ничего.

— Оно не настоящее, — заключил Профессор, издав резкий смешок. — Оно никогда не было настоящим!

— Оно настоящее! — упрямо воскликнул Марс. — Произнеси еще раз! Ты…

— Ох…

Приглушенный выдох вырвался из груди Мэтью Корбетта.

Свет фонаря поглощался темнотой зеркала способом, которому не находилось ни логического объяснения, ни даже достойного описания. Но Мэтью увидел, как что-то пошевелилось на поверхности зеркала. Возможно, ему показалось? Если зеркало было болотом, то что-то словно заставило его поверхность задрожать и пойти рябью, как если бы в нем плавало существо больших размеров.

— Оно двигалось! — Марс вышел вперед. — Оно двигалось! Я видел!

— Нет, не двигалось, — запротестовал Мэтью. — Это невозможно.

Но он знал, что лжет и Марсу, и самому себе.

— Повтори еще раз! — приказал Марс. — Ну же! Давай снова!

Профессор Фэлл покачал головой, потому что возмущение зеркала теперь и впрямь было похоже на рябь на поверхности воды.

Когда он заговорил снова, его голос зазвучал приглушено, как будто он был свидетелем появления самого странного и увлекательного морского организма на свете.

— В этом нет необходимости, — сказал он.

Мэтью сошел с ума или он действительно видел, как в миазмах появляется какая-то фигура? Поверхность зеркала вздулась, будто что-то чудовищное собиралось вот-вот вырваться наружу.

Он больше не мог этого выносить.

— Профессор! — закричал он. — Разбейте его!

Фэлл просто уставился на зеркало, и Мэтью осознал, что этот человек — некогда ученый, сошедший с правильной тропы, — был потрясен и полностью поглощен этим зрелищем.

— Разбейте его! — взмолился Мэтью. — Профессор! Пожалуйста!

Поверхность зеркала извивалась, как змеиное гнездо. Что бы ни выходило наружу, это невозможно было остановить, если только…

— Боже мой! — внезапно воскликнул Фэлл.

Он сунул руку в карман за распятием и одним движением ударил его рукоятью по поверхности. Раздался звук удара металла о стекло, но зеркало не разбилось. Фэлл тут же нанес и второй удар, но, когда он занес руку для третьего, Марс закричал:

— Нет!

Он выстрелил, и Профессора развернуло. Распятие упало на камни и покатилось мимо Мэтью. Фэлл схватился за бок и упал на колени, его лицо сделалось болезненно-серым.

Мэтью тут же бросил фонарь и кинулся за распятием. Когда он поднял его, Марс Скараманга навалился на него. Горячий ствол пистолета ударил Мэтью по голове, оглушив. Последовал еще один удар — на этот раз в плечо. Третий пришелся Мэтью по затылку. В этой битве, сопровождавшейся шумом ветра и дождя, внезапно раздался резкий треск, и сквозь красную пелену Мэтью увидел, как черное стекло покрылось трещинами, которые быстро расползались по его поверхности.

Скараманга издал мучительный крик и, глядя на Мэтью, поднял пистолет, чтобы размозжить ему голову.

Зеркало, покрытое трещинами, ударило Марса. Позади него стоял Профессор Дантон Идрис Фэлл, который двигался вперед с зеркалом, как со столом на кухне Валериани. Он использовал его одновременно в качестве щита и тарана. Когда он, пошатываясь, добрался к отверстию в каменной голове Левиафана, Мэтью на миг увидел зрелище, которое запомнил на всю оставшуюся жизнь. Он знал, что всегда будет стараться забыть его.

Из темного, еще не разбитого куска зеркала высунулся коготь цвета первобытного болота и оторвал Скараманге лицо, а затем исчез за один удар злого сердца. Мышцы на обнаженном черепе задрожали и задергались, глаза вылезли из кровавых орбит… а затем Скараманга, зеркало и Профессор Фэлл полетели вниз.

Ветер завывал. Волны шумели, разбиваясь о скалы.

Вот и все.

Мэтью долго сидел на полу. Его сознание то угасало, то возвращалось. Он обхватил себя руками и долго раскачивался взад-вперед, словно в бреду.

— Я в порядке, — услышал он собственный голос. В ответ раздался лишь пронзительный вой ветра.

— Я в порядке, — повторил он. Ему хотелось и смеяться, и плакать, но он боялся сделать хоть что-то из этого, потому что боялся больше никогда не прийти в себя.

— Я в порядке, — сказал он в третий раз.

Лишь теперь он понял, что это правда.

Сколько времени прошло, прежде чем он подполз к трещине в камнях и посмотрел вниз? Он не знал.

В сером утреннем свете все еще бушевала буря. Белые волны с зелеными прожилками разбивались о чудовищные скалы острова в семидесяти футах внизу. От Скараманги, зеркала и Профессора не осталось и следа. Их выбросило на скалы, а тела, похоже, унесло вместе с зеркалом в пучину моря.

Мэтью сомневался, что кто-то мог выжить после такого падения.

Он долго лежал на животе, глядя вдаль. Его голова и плечо пульсировали от боли.

Скараманга мертв. Зеркала больше нет. Профессор… тоже погиб.

Мэтью казалось странно ироничным, что человек, столько лет изучавший жизнь морских обитателей, исчез именно в морской пучине.

Он перевернулся на спину и некоторое время лежал, глядя в потолок Левиафана, пока не потерял сознание или не провалился в сон — к счастью, без сновидений.

Когда он очнулся, свет стал бледнее, а ветер и дождь утихли. Глядя на воду, Мэтью увидел, что волны почти успокоились, хоть и все еще пенились. Солнце было ярким пятном на сером небе, и Мэтью прикинул, что сейчас около восьми часов. Он ощупал голову и почувствовал большую шишку, которая зверски болела. Заставив себя снова посмотреть на пол, он не увидел ничего, что могло бы остаться от человеческого лица. На камнях не было ни крови, ни плоти… единственные кровавые пятна явно остались тут от кровавой раны на боку Профессора. Так видел ли он взаправду тот коготь, или все было лишь следствием удара по голове?

Мэтью подполз к краю и снова выглянул наружу, щурясь от яркого света. Ни тел, ни зеркала не было видно. Серебро мерцало на волнах, пока солнце пыталось прожечь дыру в облаках.

Не позволив себе вновь впасть в забытье, Мэтью подполз к тому месту, где рядом с нарисованной мелом печатью лежал «Малый Ключ Соломона». Это была редкая книга, но в мире существовало пугающе много других ее экземпляров. Был ли смысл уничтожать один лишь этот?

Мэтью подумал, что да. Подобрав книгу и с трудом поднявшись на ноги, он выдрал все страницы. Потом он разорвал темно-коричневый переплет и развеял куски по ветру.

Книга демонов — хотя бы этот ее проклятый экземпляр — тоже исчезла.

В пылу схватки Мэтью уронил и разбил фонарь, масло вытекло, и пламя давно погасло. Это было скверно, учитывая, что даже утром лестницу Левиафана окутывала тьма. Мэтью нужно было спуститься так, чтобы не разбиться насмерть. Пришлось некоторое время собираться с духом и приходить в себя. Прежде чем начать спуск, он потрудился стереть начертанную мелом сигилу, чтобы и от нее не осталось и следа.

Маленькое распятие Фэлла он забрал с собой.

Спуститься вниз удалось без происшествий. Выйдя под теплый легкий дождь, Мэтью заметил, что лодки тоже не было. Но он мог различить грот-мачту и парус, плывущие примерно в сотне ярдов к северу.

До берега четверть мили. Сможет ли он дождаться, пока рыбак услышит его крики?

Мэтью начал работать над оставшейся петлей на старой двери Левиафана. Она не поддавалась, но, упорно и целенаправленно работая, он все-таки оторвал ее. Затем, преодолевая себя, он протащил дверь мимо скал на северной стороне острова, вошел в воду, положил дверь перед собой, забрался на нее, как мог, и поплыл к берегу.

Он бросил самодельный плот, когда в четвертый раз проверил глубину и обнаружил под ногами камни. Затем он побрел вверх по волнам, мимо других лодок, которые все еще были там пришвартованы, остановился, чтобы вылить воду из ботинок, и пошел через деревню. На дороге он увидел черную лакированную карету и конную упряжку там, где ее оставили. Пагани и Бракки нигде не было видно.

Мэтью порылся в кармане и нащупал мешочек с золотыми монетами Менегетти, а также черный ключ, который остался у него после беспорядков в поместье. В другом кармане он нащупал распятие.

Хадсон и Камилла. Ему придется вернуться за ними. Было ли это безумием? Да, но необходимым безумием. Он был не в состоянии управлять упряжкой, к тому же дорога отняла бы у него весь световой день. Он мог бы сесть на берегу и подождать, пока снова не почувствует себя почти живым, но на это не было времени. Если он отключится по дороге, так тому и быть.

Забравшись на место кучера, он увидел над крышами деревни залив. Лучи солнца снова заиграли серебром на воде, и Мэтью отчетливо разглядел голову и плечи Левиафана. Он мог бы простоять еще несколько столетий, и никто из проходящих мимо никогда бы не узнал, что произошло в этом круглом куполе.

Мэтью и сам едва ли знал, что произошло.

Профессор Фэлл отправился на поиски своего сына… куда-то.

Марс Скараманга присоединился к своей сестре… где-то. Мэтью не был уверен, что это красивое место. Если бы кто-то действительно верил в Преисподнюю, то Скараманги запросто нашли бы там свое место: столетие за столетием они обсуждали бы причуды пыток с демоническими королями, графами, маркизами и герцогами.

А зеркало?

Если бы оно уцелело после столкновения со скалами и позже приплыло к берегу или попало в рыбацкую сеть, то его подложка могла бы использоваться для хранения настоящего зеркала… подаренного рыбаком своей жене или дочери. Стекло должно было разбиться на тысячи осколков. Мэтью очень хотелось в это верить. Оно не должно было больше никому не навредить, если только крабы, угри, креветки и ужасные сардины не умели читать заклинания под водой. Можно сказать, что мир в безопасности от вторжения тварей из по-настоящему темных глубин.

— Гип-гип! — вяло воскликнул Мэтью. Лошади Скарамангов не понимали по-английски, но подчинились твердой воле молодого человека, выполнявшую последнюю миссию на этой земле.

Глава двадцать восьмая

В синих сумерках Мэтью поднял черный ключ.

Сегодня у ворот был только один человек, и Мэтью его не узнал. Коренастый мужчина был вооружен пистолетом, а на поясе висел меч в ножнах. Он задал какой-то вопрос, но Мэтью ничего не понял.

— Я англичанин. Мне нужна Эдетта, — сказал он.

Похоже, охранник Скарамангов был озадачен. Он стоял, потирая бородатый подбородок, разглядывая красивую лакированную карету позади Мэтью. Молчание затягивалось. При виде черного ключа охраннику оставалось только открыть ворота, следуя правилам, и Мэтью оказался на территории виллы Семейства Скорпиона. Его, как и в прошлый раз, обыскали на предмет оружия. Нашли только мешочек с монетами и распятие, которые без особого интереса вернули владельцу.

Мэтью отметил, что на этот раз за ним никто не следил, пока он шел к вилле по подъездной дорожке. Один охранник чистил ствол своего кремниевого пистолета и без подозрения взглянул на посетителя, когда тот подошел. Мэтью почувствовал, что тут явно что-то изменилось. Это чувство усилилось, когда он постучал в дверь и обнаружил ее приоткрытой.

Он вошел в дом. Ступая осторожно, он прислушивался к каждому звуку справа и слева в комнатах, через которые проходил. На пути ему никто не встретился.

Мэтью добрался до роскошной гостиной в задней части дома. Там его встретила Эдетта в длинном сиреневом кафтане. Она сидела перед каким-то уродливым коричневым столом и наливала себе бокал вина из полупустой бутылки. Заметив чужое присутствие, она подняла бокал в его сторону и сделала глоток.

— Хозяин мертв? — спросила она, допив вино.

— Да.

— Ты убил его?

— Нет.

— А Бракка и Пагани? Где они?

— Понятия не имею.

Эдетта сделала еще один глоток.

— Ты вернулся в карете хозяина? — спросила она.

— Да, — кивнул Мэтью. — Я хочу увезти отсюда своих друзей.

Экономка криво улыбнулась.

— Их нет. Мне сказали, что большой человек убил Лупо. Никогда не думала, что такое возможно. Знаешь, я никогда не видела его лица. Мне сказали, он был почти красавцем.

Мэтью не понравилось, как прозвучало «их нет».

— Вы знаете, где мои друзья? — спросил он.

— Ты не знаешь, где Бракка и Пагани, а я не знаю, где большой мужчина и женщина. — Эдетта прикрыла один глаз. — Но вот, что я тебе скажу: мне, на самом деле, все равно.

— Догадываюсь. Что здесь произошло?

— Неужели ты не понимаешь? Госпожа мертва, Лупо мертв, хозяин в ярости умчался в своей карете. Никто не знал, куда он направлялся. Теперь ты говоришь, что он тоже мертв. Ты приехал на его карете, так что, видимо, ты не лжешь. Когда остальные услышат это, они поймут, что охранять больше некого. Как и мне больше не для кого хранить этот дом. Весь этот прекрасный дом… что с ним будет?

— Вы чувствовали, что Марс мертв? — поинтересовался Мэтью.

— Он редко покидает поместье. Уезжает только для того, чтобы встретиться со своими подчиненными. Мне не положено это знать, но они собираются в старом заброшенном монастыре неподалеку отсюда. Хозяин никогда не отлучается дольше, чем на несколько часов. Никогда. На рассвете он не вернулся… в полдень тоже. А теперь почти вечер. Кухарка Кьяра тоже догадалась, что что-то пошло не так. Все догадывались, просто не хотели говорить об этом. Так что теперь телохранителям некого охранять, мне не нужно блюсти уют в этом доме, а Кьяре некого кормить. Мы с ней собираемся прикончить отборную прошутто-крудо, которая выдерживалась между бедрами шестнадцатилетних девственниц и была благословлена Папой Римским. — Она снова наполнила свой бокал вином. — В историю приготовления я не верю, но это очень вкусно.

Мэтью был на грани изнеможения. Он опустился на один из стульев напротив нее и просто сидел, уставившись в никуда.

— Я многое повидала и услышала в этом доме. Мне сказали, что самое худшее происходило в том месте, куда отвели твоих друзей, и это правда. — Эдетта кивнула и снова выпила. — Я знала, что хозяин умрет, потому что он не мог жить без своей сестры. Это был лишь вопрос времени. У этой истории не могло быть счастливого конца. Разве что, для меня. Я знаю, где хозяин спрятал много денег. Я не должна была знать, но от хорошей экономки ничего не утаишь. Так что сегодня вечером Кьяра приготовит нам ужин, а потом я отдам ей часть денег. После этого я поеду в Рим навестить свою дочь и ее семью. Они думают, что я прислуживаю известному врачу. Потом… Я всегда хотела виллу с видом на море. Я найду маленький городок, найду ту виллу. — Она снова подняла бокал, обращаясь к Мэтью. — Вот мой счастливый конец, — сказала она.

Мэтью заставил себя сконцентрироваться.

— Семейство Скорпиона, — сказал он, — что с ним теперь будет?

— Без Скараманги во главе группировка начнет борьбу за власть. Я знаю больше, чем положено старой домоправительнице, которая только вытирает пыль и убирает за всеми. Грядут большие перемены. Лично я думаю, что члены группировки перегрызутся до смерти.

— Жаль, — буркнул Мэтью, вообразив количество ненужных смертей.

В этот момент поток гневной итальянской речи обрушился на него, как град кирпичей. Резко обернувшись, он увидел, что Лоренцо вошел в комнату и направился к нему. У лысого телохранителя на боку висела кобура с пистолетом, но он вытащил нож и двинулся на него с перекошенным от ярости лицом. Нож взлетел для смертельного удара.

— Нет, Лоренцо, — остановила его Эдетта. У нее был такой тон, будто она говорила с ребенком, который капризничает. — Lascia in pace il giovane.[53]

Лоренцо понял приказ и возмущенно уставился на нее.

— Ты что, с ума сошла? Этот ублюдок должен умереть! — воскликнул он по-итальянски.

— Успокойся. Хозяин мертв. Он говорит, что не убивал его, и я ему верю. — Она жестом велела ему опустить нож. — Все кончено. Сходи на кухню и возьми себе бутылку вина.

— Хозяин… мертв?

— Не притворяйся. Ты знал, что он не вернется. Все знают, что с ним что-то случилось. Что ж, он мертв. Жизни начинаются и заканчиваются. Таков порядок вещей.

— Я отомщу этому сукиному сыну!

— Нет. Мести не будет, так что держи себя в руках. Молодой человек вернулся за своими друзьями. Я думаю, что он и сам наполовину безумен, раз явился сюда, так что я им почти восхищаюсь. Иди, выпей вина и насладись тишиной и спокойствием вместо того, чтобы так шуметь.

— Но… я…

— Иди, — приказала Эдетта строгим тоном. — И, если вы с остальными хотите подраться за какую-то мебель в доме, можете начинать.

Лоренцо замолчал. Нож опустился. Мэтью ничего не понял из сказанного, но увидел лишь замешательство на лице телохранителя. Также на его лице виделись следы, явно оставленные кулаками Хадсона.

— Что же нам делать? — спросил Лоренцо почти умоляюще.

— Жить, — ответила Эдетта и положила ноги на уродливый стол. Мэтью заметил, что на ней розовые шелковые тапочки. — Давай, делай, что я тебе говорю.

Лоренцо медленно убрал нож обратно в ножны. Словно нехотя приняв наказание, он повернулся и вышел из комнаты, не оглянувшись.

— Спасибо, — сказал Мэтью. Он понимал, что Эдетта спасла его, хоть и не знал, какими словами она это сделала.

— Какой смысл в ненужном кровопролитии? Никакого. Как я уже сказала Лоренцо, все кончено.

Мэтью подумал, что, если и дальше будет сидеть в этом удобном кресле, то захочет разделить ужин с этими людьми и поспать на одной из местных трехспальных кроватей.

Он встал.

— Я должен отыскать своих друзей… где бы они ни были.

— Ясно. Я расскажу тебе то, что узнала сама. Мне сказали, что здоровяк забрал маску, плащ и перчатки Лупо и вышел с женщиной через главные ворота. Он также убил Бертанцу. Тела были обнаружены далеко за полночь. Могу я спросить… хозяин нашел свою смерть на том маяке? На Левиафане?

— Да…

— Левиафан… — задумчиво повторила Эдетта. — Что он так хотел там найти?

— Он нашел это, — Мэтью решил не вдаваться в подробности.

Эдетта допила свой бокал вина и вылила в него остатки из бутылки.

— Тебе лучше уйти. С моего благословения садись в карету. Просто назови мое имя, если кто-то будет возражать, я для всех здесь, как бабушка.

— Еще раз спасибо. — Мэтью уже направился к выходу, но в дверях развернулся. —Я надеюсь, вы найдете свой город, свою виллу и свое море.

Она вновь подняла бокал в заключительном тосте.

— Не сомневайся, — сказала она.

Мэтью вышел из дома и направился к воротам. Надвигалась ночь, и на небе засияли звезды. Он был уже почти у ворот, когда услышал за спиной шум быстро приближающихся шагов. В его мозгу раздался пронзительный сигнал тревоги. Он резко обернулся, сердце его бешено заколотилось, и увидел, что Лоренцо целится ему в голову и взводит курок.

Лоренцо нажал на спусковой крючок с расстояния менее пяти футов.

У Мэтью не было времени, чтобы спастись.

Курок щелкнул.

Ничего не произошло. Не было ни порохового дыма, ни пули.

Мэтью понял, что пистолет не заряжен.

Лоренцо злобно ухмыльнулся. В другой руке он держал бокал вина.

— Sia fortunato[54], — сказал он резким, но, на удивление не слишком враждебным голосом, после чего жестом велел охраннику в сторожке открыть ворота.

Мэтью забрался на сиденье кучера роскошной черной кареты Скарамангов. Он поерзал на нем, чтобы избежать внезапно появившейся сырости в паху. Щелкнув поводьями, он вынудил уставших лошадей совершить еще одну прогулку до Венеции, где их должны были накормить, напоить и почесать.

По дороге к парому он дважды задремал. Оба раза ему казалось, что его разбудили толчком в плечо, но, когда он смотрел направо, чтобы рявкнуть на Профессора Фэлла, то обнаруживал себя в полном одиночестве.

Внезапно ему стало не по себе. Он видел Фэлла в разных ролях, и предпочтительной была роль союзника… за которую пришлось заплатить слишком высокую цену.

В небе сияли ослепительные звезды. Мэтью наконец осознал и обрадовался, что Хадсону и Камилле удалось выбраться из камеры пыток. Если Хадсон убил второго телохранителя и Лупо, то, должно быть, он не слишком сильно пострадал от пыточных агрегатов Венеры, потому что на такую борьбу ему понадобились бы все силы. И еще больше ему потребовалось бы на дальнейшую жизнь. Камилла была испанкой… каково им будет вместе? Охотница на ведьм, принявшая эту должность по принуждению.

Мэтью понял, что нужно принимать решение. Камилла взялась за эту миссию не только по приказу правительства, но и чтобы найти ответ на свой вопрос о природе зла. Она хотела заглянуть в ад, чтобы узнать, существует ли он. Мэтью подумал, что она умела хорошо говорить, вспоминая ее рассуждения об искушениях Христа, но на самом деле она и сама сомневалась.

Он подумал, что, если Хадсон и Камилла сбежали с виллы Скарамангов, они могли направиться на корабль в венецианской гавани. До парома было десять или двенадцать миль пешком. Возможно, их кто-нибудь довез… но как бы они переправились без денег? Возможно, Хадсон мог что-то придумать. Если они покинули виллу вчера вечером до полуночи, а сейчас было около восьми часов… где они могут быть?

Мэтью ходил по кругу в своих мыслях, и этот круг приводил его к тому, что он собирался рассказать Камилле о зеркале. Все произошедшее на Левиафане теперь казалось ему особенно страшным сном.

Ведьмы? Призраки? Демоны?

Рейчел Ховарт[55] не была ведьмой. «Призраков», которые постоянно ссорились из-за кофейных зерен на Стоун-Стрит, можно было спутать со скрипом и треском самого здания.

И все же был случай с богачом, нанявшим Мэтью в Нью-Йорке, чтобы отсрочить визит смерти и успеть помириться с дочерью[56]. И была одна ночная поездка[57].

Что ему сказать Камилле?

Он чуть не опоздал на паром, который как раз отчаливал с причала. Поискав в мешочке монету — непомерно высокую плату за переправу, — он обнаружил в кармане черный ключ…

Мэтью был последним, кто сел на паром вместе с еще одной небольшой каретой и повозкой с сеном. Паром двинулся по гладкому заливу к золотистой сияющей Венеции. Мэтью слез с сиденья кучера, чтобы размять ноги. Он подошел к правому борту и без колебаний выбросил черный ключ в воду.

На этом все было кончено.

Возвращаясь к карете, он прошел мимо повозки с сеном и сразу же остановился, потому что в свете фонаря на одном из шестов баржи он разглядел две фигуры, лежащие рядом.

Его сердце пропустило удар. Он сжал кулак и постучал по борту повозки, отчего старый фермер в соломенной шляпе, сидевший на сиденье, обернулся и выругался по-итальянски. Мэтью проигнорировал это замечание и постучал снова, сильнее.

Хадсон открыл затуманенные налитые кровью глаза и сел, разгребая сено в волосах.

— Какого черта? — проворчал он.

— Действительно, — ответил Мэтью, с трудом сдерживая переполнявшую его радость, — на паромах встречаешь самых странных людей.

— Мэтью! — воскликнул Хадсон. Камилла тут же села, широко распахнув глаза. — Боже мой, мальчик! Что с тобой случилось? — Он огляделся и нахмурился. — Где Профессор?

— Насчет «что произошло» — это долгая история. Профессора Фэлла больше нет в живых. Но я так понимаю, у вас было не менее интересное приключение с Лупо. Как тебе удалось… ох… ты ранен? — Он только сейчас заметил, что левая рука Хадсона покоилась на перевязи.

— Лупо постарался, — кивнул Хадсон. — А как ты об этом узнал?

— Разговаривал с экономкой.

— Что?

— Мы видели, как вы с Профессором уезжали в карете Скарамангов, — сказала Камилла.

— Карета-то вон, но да черт с ней, — махнул здоровой рукой Хадсон, заметив уже знакомое проклятое транспортное средство. — Боже мой, Мэтью! Как тебе удалось сбежать?

— И что случилось со Скарамангами? — спросила Камилла.

— Мы скоро причалим, поэтому я предлагаю нам пообедать и выпить. Много. Мне понадобятся крепкие напитки. А еще нам всем стоит купить новую одежду, потому что лично от моей разит за версту. Деньги не проблема, спасибо Оттавио Менегетти.

— Что? — снова ошеломленно переспросил Хадсон.

— Менегетти мертв. Профессор убил его. Что до Скарамангов, то я оставлю эту тему для таверны. Я хочу знать, как вам двоим удалось убраться с виллы и попасть сюда. О, кстати! — Его вдруг осенило. — Камилла, что значит «Sia fortunato»? Это как-то связано с тем, что мне должно повезти?

— Не совсем так, — покачала головой Камилла. — Это пожелание удачи.

— Вот как. — Мэтью кивнул. Возможно, это и не было благословением от телохранителя опасных преступников. Но эту фразу определенно стоило написать на стене дома номер семь по Стоун-Стрит, когда он вернется в Нью-Йорк… к Берри. К будущему, которое казалось ему дорогой, полной сияющего смысла.

Он отвернулся от Хадсона и Камиллы, потому что у него чуть не подкосились ноги, а на глаза навернулись слезы.

А затем последовал вопрос, который должен был рано или поздно прозвучать. Его задала Камилла.

— А что насчет зеркала?

Глава двадцать девятая

— Судя по тому, что сказал Арканджело и что собирался рассказать Валериани, я предположил, что зеркало спрятано на маяке, — сказал Мэтью и сделал паузу, чтобы отпить безупречного крепкого яблочного сидра. — Итак… после того, что случилось с Венерой, Марс потребовал, чтобы мы отвезли его туда. Он был обескуражен смертью сестры и отчаянно понадеялся, что зеркало сможет ее вернуть. — Мэтью пожал плечами. — Но из этого ничего не вышло.

— Ты так много умалчиваешь, что мне хочется швырнуть тебя в этот камин, — буркнул Хадсон.

Неподалеку от их столика в серокаменном очаге, украшенным львиными головами, горело тихое пламя.

Они сидели перед тарелками с ростбифом, ломтиками ветчины, зеленой фасоли, жареным картофелем и кукурузой в сливочном соусе. Таверна называлась «I Cantori Gioiosi», что Камилла расшифровала как «Радостные певцы».

— Так ты говоришь, что и Скараманга, и Профессор погибли на этом маяке. Как это случилось? — подтолкнул его Хадсон. — И зеркало. Вы нашли его или нет?

Мэтью бросил быстрый взгляд на Камиллу, сидевшую справа от Хадсона. На ее лице читалось затаенное ожидание.

— Нашли, — тихо ответил Мэтью.

— И? — нетерпеливо кивнул Хадсон.

Мэтью обратился к Камилле.

— Тебя интересовала… природа зла. Насколько я понял, ты хотела знать, существует ли мир за пределами земли. Может ли этот мир побуждать людей совершать злые поступки, которые для кого-то действительно являются злом, а для других — частью жизни или же просто… развлечением. Я так понимаю, ты хотела знать, существует ли на самом деле ад, да?

Камилла кивнула.

— Ты хотела знать это, потому что твой отец верил в ад, колдовство и чародейство, и что его твердая вера привела его к разрушению той деревни. Если бы ты сама увидела ад, то посчитала бы часть его веры правдивой и не считала бы Себастьяна таким бесчестным и бесстыдным, каким ты его считала до сих пор. Верно?

— Верно, — нетерпеливо пробормотала Камилла.

— Ты должна знать, — продолжил Мэтью, — что природа зла обсуждалась с древних времен. И будет обсуждаться еще сотни лет. Я думаю, ответа на вопрос о том, что такое зло, никогда не найдется, как не найдется ответа и на то, почему некоторые люди творят его, не задумываясь. Влияет ли на этих людей сатана? Никто не может сказать этого наверняка… по крайней мере, в нашем мире. Твое правительство называет тебя охотницей на ведьм, хотя, по факту, ты ею не являешься. Ты — не твой отец, и его мотивов у тебя нет. Я назвал бы тебя охотницей за правдой. И с этого момента самое важное — найти собственную правду в жизни.

Хадсон обнял Камиллу здоровой рукой. После третьей выпитой кружки эля его щеки порозовели.

— Прекрасная речь, Шекспир, — хмыкнул он. — Ты так юлишь, потому что из зеркала действительно что-то вышло, не так ли?

Мэтью поколебался.

— Ну… оно…

— Довольно, — прервала Камилла. Она сделала глоток из своей кружки с сидром и какое-то время мертвым взглядом смотрела на небольшой огонек в очаге. — Когда я приехала в Альгеро, — сказала она, — мне нужно было точно знать правду. Но… могло ли визуальное доказательство существования ада действительно оправдать поступки моего отца, который казнил невинных людей? Может быть, в той деревне кто-то и вправду служил сатане, а мой отец, сам того не зная, стал частью их замысла. Теперь… мне не нужно его оправдывать. Мне нужно… просто принять правду. Он был таким, каким был. Делал и хорошее, и плохое. Для этого мне не нужны доказательства существования ада. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул Мэтью и подумал, что в этой таверне, должно быть, водятся ангелы, ведь он почти видел, как Камилла освобождается от груза прошлого, и вокруг нее начинает роиться свет.

— Хорошо, — проворчал Хадсон, — но что насчет Скараманги и Профессора? Они оба мертвы? И где сейчас зеркало? А книга?

— Оба мертвы. Я бы сказал, что Профессор спас мне жизнь. Что до зеркала… оно разбилось с помощью этого. — Он достал из кармана железное распятие и положил его на стол. — Затем оно упало на камни и исчезло вместе с Профессором и Скарамангой. Я испытал дьявольское наслаждение, разорвав книгу на части и выбросив ее в море.

— Черт! — выплюнул Хадсон.

Он уже рассказал Мэтью их собственную часть истории о том, как они прошли несколько миль от виллы и, измученные жаждой, добрались до ближайшей фермы. Пожилые мужчина и женщина с радостью дали им воды и немного куриного бульона, а также позволили переночевать в амбаре. На следующее утро они отвезли их на повозке в дом доктора Ровиго в Мирано, где Хадсону вправили сломанную руку. Доктору они сказали, что были атакованы бандой разбойников, ограбивших их и измучивших. За это в утешение им подарили целую корзину кукурузы, за что Хадсон и Камилла были очень благодарны. Доктор Ровиго посчитал такое поведение разбойников настоящим оскорблением итальянского гостеприимства.

— А чем вы занимаетесь, сэр? — спросил доктор, обращаясь к Камилле и глядя на крупного мужчину с синяками.

Хадсон замешкался, и Камилла заговорила.

— В Англии он профессиональный боец. Боксер. Здесь мы хотели договориться о его участии в международном состязании, которое состоится в Венеции следующей весной.

— Ого! — воскликнул доктор. — Ну, думаю, к этому моменту ваша рука будет в полном порядке. Обязательно поприсутствую на этому поединке! А какое у вас боевое имя? Такое же у всех борцов есть, да?

Камилла перевела, и Хадсон понял, что ему даже не нужно ничего придумать.

— Миротворец, — ответил он.

— Ничего себе! Полагаю, когда вы бросаете противника на лопатки, вы кричите: «мир!», не так ли?

— Именно так.

— Боже, упаси меня от мира, в котором столько драк.

Хадсон был с ним согласен.

Ровиго привел Миротворца и его даму в таверну в Мирано и представил их толпе горожан, которые очень обрадовались и оживились из-за предстоящего профессионального боя. В конце концов, это была земля гладиаторов. Правый бицепс и кулак Хадсона никогда в жизни не подвергались такому количеству прикосновений. Ходили разговоры о том, чтобы пригласить мэра на бокал вина с почетными гостями, но тот, к удаче Хадсона и Камиллы, не смог прийти. Тем не менее, их чествовали весь день, и это все продолжалось и продолжалось, потому что местные жители хотели послушать о жизни в Англии.

Возвращаетесь в Местре и сядете там на паром до Венеции? О, Миротворец, наш Серджио Бонакотткатеро каждый день проезжает мимо со своей повозкой с сеном! Он садится на этот паром! Мы выйдем на улицу поприветствовать его, а вы и ваша дама сможете поехать с Серджио!

Хадсону и Камилле даже не хотелось покидать это место. Но они решились.

— Нам нужно еще кое-что обсудить, — отважился Мэтью, откусив кусочек восхитительного ростбифа. Слава богу, здесь не было сушеных сардин! — Что мы собираемся сказать Сантьяго и де Кастро?

— Хм… — протянул Хадсон, потерев подбородок.

— Нам придется рассказать об Андрадо и солдатах, — сказала Камилла.

— Это просто, — кивнул Хадсон. — Мы оказались посреди боевых действий. Андрадо и остальные были убиты. Мне сломали руку, когда один из голландских солдат ударил меня прикладом мушкета. Блэк и Профессор умерли в том же бою… если ты, конечно, уверен, что Фэлл действительно мертв.

— Он был ранен в бок и выпал с огромной высоты прямо на скалы или в воду, — пожал плечами Мэтью. — Я полагаю, что его время в этом мире закончилось, и странно, но… я буду скучать по нему. Во всяком случае, по тому, кем он стал. Пожалуй, это к лучшему.

— Наверное, каждому герою нужен грозный противник. Не волнуйся. Когда уходит один, на его место всегда приходит другой, — кисло усмехнулся Хадсон.

Мэтью предпочел это не комментировать.

Герой? — подумал он. — Нет, я не герой. Я… выживший.

Он не стал сразу говорить Хадсону, что подумывает уйти из агентства Герральд после того, как они с Берри поженятся. Разве будет справедливо по отношению к ней отправляться на такие опасные вылазки?

Хадсон тем временем перешел к другой теме.

— А что насчет Валериани и зеркала?

— Мы не нашли их, — твердо ответила Камилла.

— Тогда за ними, скорее всего, отправят кого-то другого, — предположил Хадсон.

— А это важно? — спросил Мэтью, пожав плечами.

— Нас, скорее всего, будут допрашивать отдельно друг от друга. — Миротворец подцепил вилкой кусок ветчины. — Мы же не хотим, чтобы наша история попахивала тухлой рыбой?

Мэтью кивнул. Он понял, что и от него самого пахнет чем-то подозрительным после возвращения с Левиафана через залив. Они оставили кое-какой багаж на борту «Эстреллы», но все равно подумали поискать магазин с одеждой и купить чистые и свежие вещи.

Застолье продолжалось.

Мэтью заплатил за еду, и вскоре они отправились на поиски магазина, который не закрылся на вечер.

Выглядел ли когда-либо корабль, пришвартованный в гавани, так красиво?

Для троицы, бросившей лакированную карету Скарамангов и зашагавшей к причалу с пакетами в руках, красота корабля не представляла никаких сомнений. По правде говоря, Мэтью был готов даже спать в неудобном гамаке под палубой, хоть и боялся, что в этой обстановке оживут его кошмары.

Он долго не мог уснуть даже при свете лампы, хотя Хадсон и находился рядом, как миротворец, нашедший собственный покой. В сознании Мэтью рождались тревожные образы существ, которых невозможно было ни вообразить, ни описать. Они бурлили в темном стекле, как отвратительные ингредиенты нечестивого варева. Проснувшись в поту, Мэтью обнаружил себя в объятиях «Эстреллы» и с огромной благодарностью подумал: «Я в безопасности. Я выжил».

Его следующая мысль утешила его еще больше.

Завтра утром, когда этот корабль покинет гавань, каждая морская миля будет приближать меня к Альгеро. А после Альгеро я вернусь… к Берри.

С каждой минутой она была все ближе.

Перед тем, как утонуть в мире Морфея, ему пришла последняя мысль: Sia fortunato.

Будь удачлив.

Он очень этого хотел.

Мэтью спал под тихие звуки корабля, стоящего в гавани, и теперь ему снилась только его будущая невеста и радость пересечения Атлантики от Англии до порта Нью-Йорка.

С каждой морской милей он будет приближаться к жизни, о которой мечтал.

Через десять дней и менее чем полторы морские мили после того, как «Эстрелла» отчалила из Венеции, в гавани Альгеро зазвонил колокол, возвещая о приближении судна.

Стоял ясный солнечный день под жарким голубым небом. На грот-мачте развевались испанские флаги. На палубе Мэтью, Хадсон и Камилла стояли и наблюдали за швартовкой, которая должна была завершиться, как только лоцманы на веселых лодках отбуксируют «Эстреллу» к причалу.

Мэтью не удосужился побриться во время путешествия, но заметил, что Хадсон пользуется бритвой каждое утро и следит за своей чистотой. Он подолгу гулял по палубе вместе с Камиллой и то обнимал ее, то держал за руку. Было ясно, что Хадсон очарован ею, а она — им. Это было ясно не только по их взглядам, но и по тому, что Хадсон уже несколько ночей спал не в своем гамаке, а в каюте Камиллы.

В этом есть свои плюсы, — подумал Мэтью, наблюдая за стоящими близко друг к другу влюбленными. Камилла вернула Хадсона с того света. А Хадсон избавил Камиллу от ее мук, потому что с ним она улыбалась и смеялась. Он заставил эти потрясающие зеленые глаза искриться. Удивительно было наблюдать, как эти два человека, еще недавно испытывавшие такие страдания, теперь находят друг в друге облегчение и радость.

«Эстреллу» отбуксировали и закрепили канаты. Мэтью увидел, как у причала стоит личная красная карета Сантьяго с изысканной позолоченной отделкой, запряженная парой прекрасных белых лошадей. Должно быть, губернатор заметил корабль в подзорную трубу.

Анри дель Коста Сантьяго стоял у кареты, одетый в синий сюртук, подпоясанный красным поясом. На груди красовалось множество медалей. Его черные кудри до плеч были увенчаны огромной красной треуголкой, украшенной красно-желтой кокардой. Сантьяго, казалось, терпеливо ждал, пока спустят трап, хотя стоял, уперев руки в боки и быстро постукивал носком сапога по земле.

Капитан «Эстреллы» первым ступил на трап, поклонился Сантьяго, сказал несколько слов и вернулся на корабль, чтобы выполнить свои капитанские обязанности. Следующим по трапу спустился Мэтью, за ним Хадсон и следом Камилла.

— Я благодарю звезды за то, что вы благополучно вернулись! — воскликнул Сантьяго, когда все трое оказались на земле Альгеро. — Но… где остальные? Андрадо и его люди?

— Мертвы, — ответил Хадсон. — Профессор и Блэк тоже. — Он указал на свою перебинтованную руку. — Я тоже чуть не поплатился жизнью. Вы же понимали, что мы отправляемся в зону боевых действий?

— Само собой, но… Что ж, вы расскажете мне подробности позже. Сейчас мне не терпится узнать, есть ли на борту корабля тот предмет, который мы так сильно ожидали увидеть?

— Его нет, — ответил Мэтью. — Мы не смогли его найти. Ни его, ни Валериани.

У Сантьяго отвисла челюсть.

— Что? То есть… все расходы коту под хвост? Я думал, ты знаешь, где его искать.

— Так и было. Но Валериани не был работником виноградника, как я ожидал. Похоже, я ошибся насчет всего этого.

— Вы, англичане! — усмехнулся Сантьяго. — Хвастуны и самозванцы! Сеньорита Эспазиель, объяснитесь!

— Мэтью говорит правду. Мы искали, но не нашли. Как по мне, если это зеркало, вообще, существует, то все истории о нем — выдумка. Мы не нашли никаких свидетельство того, что кто-то в регионе, который мы обыскивали, знал этого человека или когда-либо слышал о зеркале. Это была просто… погоня за духами, как сказали бы англичане.

— Призраками, — подправил Хадсон.

— Погоня за призраками, — исправилась Камилла. Сантьяго что-то бормотал одними губами.

— Я не могу в это поверить! — Губернатор достал синий носовой платок, снял огромную треуголку и промокнул вспотевший лоб. — Никакого результата? Ничего? Что я должен сказать де Кастро? И властям на родине? Я говорю вам, сеньорита, что люди на высоких постах будут очень разочарованы вашей неспособностью…

— Погодите, — перебил его Хадсон, шагнув вперед. Сантьяго с трудом узнал стоявшего перед ним крепкого здоровяка и отступил назад, несмотря на то, что у Хадсона была всего одна здоровая рука. Мэтью заметил, что кучер кареты положил руку на рукоять меча. — Не нужно угрожать ей или кому-либо из нас. Мы выполнили то, что нам было поручено. Андрадо, его люди, Профессор и Блэк погибли, выполняя это задание, так что сбавьте тон.

— Мой тон? — Сантьяго озадаченно нахмурился.

— Камилла выполнила то, ради чего ее отправили на это задание. Участвовала в поисках. Сделала все, что могла. Мы все сделали то, что могли. Но Валериани нет. Мы даже не уверены, что заколдованное зеркало его отца вообще существовало.

Выражение лица Сантьяго было холодным. Он потянул руку и щелкнул пальцами.

— Книгу, сеньорита! Давайте ее сюда!

Мэтью покачал головой.

— Книги больше нет.

— Что?! Черт возьми, как?!

Хадсон вмешался, повторив то, что они отрепетировали на этот случай.

— Голландцы нашли ее, когда обыскивали повозки. Она была в кожаной сумке, которую они забрали. Андрадо застрелили, когда он попытался вернуть ее. Его следует наградить медалью за храбрость посмертно. Справедливо было бы отправить его жене деньги, чтобы она могла пережить горе.

— Да, да, — нетерпеливо махнул рукой Сантьяго. — А другие солдаты? Они тоже пытались сражаться, не так ли?

— Пытались. Но не могли противостоять кавалерии, размахивающей мечами. Профессора и Блэка тоже убили голландцы.

— Чертовы чудовища! — прищурился Сантьяго. — А как же вышло, что эти свиньи не убили вас?

— Я бы сказал, что нам повезло, — пожал плечами Мэтью.

Сантьяго фыркнул.

— «Повезло» — это английское слово, означающее, что вы сбежали, спасая свои жизни, и оставили своих соотечественников умирать. Так было дело, сеньорита?

— Сеньор, эти люди — не испанские солдаты. Они выполнили работу, которую им поручили. Но Валериани и зеркала мы не нашли. На этом все. — Решительный тон Камиллы поставил точку в этом вопросе.

Сантьяго хотел что-то сказать, но, похоже, быстро передумал и снова промокнул лоб.

Мэтью подумал, что стоило провести пару ночей так, чтобы свести их истории воедино. Возможно, они не совсем совпадали, но Сантьяго было нечего этому противопоставить. Ведь других свидетелей у него не было. Сантьяго был разгневан и, несомненно, испытывал подозрения, хотя все это и было бесполезно. Зачем им лгать?

Мэтью не знал, разумна ли его следующая реплика, но, глядя на разочарованного Сантьяго, после всего, через что они прошли, он не смог молчать.

— Надеюсь, вы помните о нашем соглашении, — сказал он. — Независимо от того, найдется ли зеркало и Валериани, я и все англичане, которые захотят покинуть этот остров, будут переданы итальянцам и обеспечены деньгами для возвращения в Англию. Моя часть этого соглашения выполнена. Что скажете вы?

Сантьяго какое-то время переводил взгляд с одного неудачника на другого, словно пытаясь оценить правдивость их слов. Затем он уставился остекленевшим взглядом в лицо Мэтью, поджал губы и сказал:

— Я не помню такого соглашения.

Глава тридцатая

На следующий день после чудовищной лжи и оскорбления его интеллекта Мэтью стоял в комнате, прежде принадлежавшей Профессору Фэллу в тюрьме. Этим утром, встав с койки, он все еще был настолько зол, что даже швырнул в стену одну из изящно расписанных глиняных чашек, которые подарили дамы из благотворительного общества.

Мэтью был в отчаянии и даже не удосужился собрать осколки, когда волна гнева слегка поутихла.

Будь проклят губернатор!

Мэтью кипел от злости. Этот осел лгал прямо им в лицо, прямо в лицо Камилле! Когда Камилла напомнила ему, что присутствовала за обеденным столом при заключении соглашения, Сантьяго лишь слегка улыбнулся и снова сказал, что не помнит никакого соглашения и совершенно уверен, что и она не могла его слышать.

Затем он сел в свой роскошный экипаж, кучер злорадно ухмыльнулся, пусть и не понимал ни слова по-английски, и повез Сантьяго в особняк.

Что ж… по крайней мере, у испанцев не будет демонического зеркала для осуществления своих грязных планов! Можно было надеяться, что испанское правительство разжалует Сантьяго за этот провал и отправит его воевать куда-нибудь в Пруссию. Мэтью считал, что нет места хуже в этом мире.

Будь проклят губернатор!..

Мэтью и сам не понял, зачем забрел сюда, в бывшие покои Профессора. Здесь все было так, как оставил Фэлл: койка, застеленная покрывалом в зелено-голубую полоску, перьевая подушка, обтянутая голубым бархатом, комод, маленький письменный столик с плетеным креслом перед ним и мольберт, напротив которого стояло второе кресло. На мольберте покоилась последняя работа Профессора — акварель с изображением морской раковины, написанная в оттенках морской зелени и синевы с легкой примесью коричневого.

Мэтью сел на койку. По ощущениям она была удобнее его собственной, потому что Профессор неплохо зарабатывал на своих работах.

Сможет ли Мэтью когда-нибудь уехать из Альгеро и вернуться в Нью-Йорк? Как долго Берри будет ждать его? Ответы на эти вопросы ускользали от Мэтью. Это были проблемы, которые он не мог решить, и он чувствовал себя беспомощнее, чем когда-либо.

Будь проклят губернатор!

Мэтью казалось, что нечто важное подходит к концу. Все, что он пережил — его первый опыт решения проблем с покойным магистратом Айзеком Вудвордом; дело Королевы Бедлама; визит в школу малолетних преступников Саймона Чепелла; злоключения с треклятым пруссаком графом Дальгреном; столкновение с хитроумным убийцей Тиранусом Слотером; ужасы Острова Маятника; путешествие по Реке Духов; потеря памяти и перемещение из тюрьмы в тюрьму в Лондоне; столкновение с благородным мстителем Альбионом в лице судьи Арчера; попытка вернуть книгу зелий из особняка Самсона Лэша в компании «плохого человека» Джулиана Девейна; «Черноглазое Семейство» и его трагическая гибель от рук приспешников Блэка; договор с Профессором Фэллом и попадание на Голгофу в компании отъявленных злодеев… и вот, наконец, поиски магического зеркала сначала для испанского правительства, а потом и для Скарамангов на маяке Левиафан, — все это привело его сюда, обратно в тюрьму Альгеро.

Мэтью казалось, что в ближайшее время он никуда не поедет.

На ум приходило множество людей. Он вспоминал крепко сбитую непристойную Полли Блоссом, огромного освобожденного раба Зеда, пытавшегося доплыть домой в Африку, измученного индейца Уокера, обреченных мать и дочь Фейт и Ларк, решительного и неудержимого Тома Бондла. Он помнил храброго капитана Фалько, язвительную Пандору Прискитт, крепкого Магнуса Малдуна, который из неотесанного мужлана превратился в славного джентльмена, Рори Кина, загадочного Лорда Паффери, изуродованную психически Элизабет Маллой, ставшую Дикаркой Лиззи, Гидеона Лэнсера, шерифа Уистлер-Грин, короля Фавора, правителя Голгофы, который хотел самого лучшего для своих подданных…

… Страницы разума раскрывались все на новых и новых именах.

Что-то подходит к концу, — думал Мэтью.

Но что? Надежда когда-нибудь снова увидеть Берри?

Будь проклят…

Что это? — прервал Мэтью мысленный поток ругательств.

В углу, среди нескольких работ, которые написал Профессор, лежала та, которую он еще не продал и никому не подарил. Что-то заставило Мэтью встать и взять холст размером примерно десять на десять дюймов.

Разумеется, это была акварель. Излюбленный жанр Профессора. Она была выполнена в мягких зеленых и голубых тонах, и в ней было столько же неба, сколько и моря. Это была картина с изображением летучих рыб… стайка из восьми рыб, поднимающихся из волн с зелеными прожилками, сверкающих на солнце, скользящих к солнечному берегу Сардинии, но обреченных вернуться в море, которое их взрастило и защищало.

В правом нижнем углу было очень мелкими буквами написано имя: Дантон.

Глядя на эту работу, Мэтью подумал, что, если у рыбы хватило смелости и сил, чтобы отправиться в этот неопределенный мир с надеждой вернуться… то и человеку нельзя терять надежду на возвращение домой. Это может занять время, но Мэтью никогда не откажется от попыток вернуться к Берри… никогда. Даже если он состарится и ослабеет к моменту своего возвращения.

Никогда.

Он понял, что работа была подписана не императором преступного мира, а просто человеком науки и искусства, который позволил себе короткое время пожить мирной жизнью. Мэтью взял рисунок с собой на память как источник вдохновения. Прежде чем закрыть дверь и в последний раз попрощаться с Профессором, Мэтью понял, что каким-то образом старик стал ему другом.

Он закрыл дверь и пошел дальше.

Открыв дверь в собственную комнату, он застал там двух испанских солдат. Один сидел на его койке, а другой — в единственном плетеном кресле. При виде Мэтью они тут же встали.

— В чем дело? — нахмурившись, спросил он. У обоих на поясах висели шпаги.

Один из солдат — тот, что был помоложе, — удивил Мэтью, заговорив на вполне сносном английском:

— Вас хочет видеть губернатор.

— Зачем?

— Вас хочет видеть губернатор, — повторил он. Его выражение лица было твердым, как гранитная глыба и явно не подразумевало дискуссий.

Мэтью вошел в комнату и прислонил картину Профессора к стене. Выпрямившись, он упер руки в боки и вызывающе вздернул подбородок.

— А я — не хочу видеть губернатора сегодня, — сказал он.

Он ожидал, что после такого заявления солдаты попросту выволокут его из камеры и силком потащат к Сантьяго, однако этого не произошло. Тот, кто говорил с ним по-английски, лишь пожал плечами, махнул рукой второму, и они оба направились к двери.

— Подождите, — окликнул Мэтью, удивленный такой реакцией. Зачем сюда явились солдаты, если срочной причины не было? — Чего он от меня хочет?

Молодой солдат сказал:

— Шахматы.

Ах, вот в чем дело!

— Передайте Сантьяго, что я не хочу… — он замялся и помедлил, — играть с ним в шахматы, — закончил он приглушенным голосом. Про себя он продолжал напряженно размышлять. — Хотя… что ж… хорошо. Я пойду с вами.

Может, его рыба сегодня взлетит?

Его проводили к губернаторской карете. Они спустились с холма и проехали через выжженный солнцем город с оживленной утренней жизнью. В особняке его снова провели вверх по лестнице в кабинет Сантьяго, где губернатор в кремовом костюме, темно-желтой рубашке и галстуке цвета ржавчины сидел за своим огромным столом. Сегодня на нем не было шляпы. Он курил глиняную трубку, и помещение заполнял голубоватый дым, струящийся сквозь солнечный свет из большого овального окна.

Едва Мэтью вошел, Сантьяго спросил:

— Не хочешь сыграть в шахматы?

— Я готов. Только при одном условии.

На лице Сантьяго появилось раздражающее самодовольное выражение.

— Условия здесь диктуешь не ты.

— Одна игра, — настаивал Мэтью. — Если выигрываете вы, ничего не меняется. Если выигрываю я, вы сохраняете соглашение, которое вы, по вашим словам, не заключали.

Сантьяго причмокнул губами. А возможно, просто крепче сжал мундштук трубки.

— Так вы согласны? — настаивал Мэтью.

— Позволь мне обдумать это условие. — Он махнул рукой солдатам, чтобы те вышли за дверь. — Думаю… — протянул он, выпуская облако дыма, — я согласен. Отличное условие.

— Минуту. Я хочу, чтобы вы это записали.

— Что?

— Составьте документ, в котором будет изложено наше соглашение. Я хочу, чтобы вы записали наши новые условия и передали документ мне в руки.

— О, ты мне не доверяешь?

Мэтью нервно рассмеялся.

Сантьяго недовольно нахмурился и достал из ящика стола лист бумаги. Он обмакнул перо в серебряную чернильницу.

— Хотите, чтобы я написал это на испанском, или на собачьем языке? — спросил он.

— Я хочу, чтобы это было написано на четком, хорошем и понятном английском. Так что не торопитесь.

— Да что с тобой, Матео! Ты не воспользовался своим ночным горшком? У тебя все внутри распирает? Я никогда не видел тебя в таком состоянии!

— Просто запишите соглашение.

— Тогда я предложу два встречных условия. Никаких ограничений по времени, это раз. И в патовой ситуации победителем считаюсь я. Тебя это устраивает?

— Да.

Мэтью хотел выйти безоговорочным победителем из этой тупиковой ситуации. Он понимал, что споры лишь отнимут время. В любом случае, у него не было других рычагов давления.

Сантьяго затянулся еще раз и приложил перо к бумаге. Окунув его в чернила несколько раз, он вскоре достал восковую печать и красную свечу, которую зажег с помощью серебряного трута, украшенного гравировкой с изображением конкистадора.

Прежде чем капнуть красным воском под свою размашистую и вычурную подпись, он вопрошающе посмотрел на Мэтью и спросил:

— А каков мой приз, если я выиграю? Пожалуйста, не думай, что мне приятно иметь на своей территории англичан. Только посмотри на себя! Борода, как у первобытного дикаря! Если все англичане такие, как ты, как вы не вцепляетесь друг другу в глотки от отвращения? Так в чем мой приз?

— Назовите сами, — неохотно сказал Мэтью.

— Хм… дай-ка мне подумать. Давай поговорим о ночных горшках!

Мэтью не понравилось такое направление разговора, но он собрался с духом и сказал:

— Продолжайте.

— Я хочу, чтобы, если я выиграю, ты чистил мой ночной горшок в течение одного месяца. Каждый день.

— Отвратительно! — поморщился Мэтью.

Сантьяго пожал плечами.

— У нас грязные условия соглашения. Но ты примешь их или вернешься в тюрьму. Если нет желания играть, я распоряжусь, и за тобой пришлют карету.

Мэтью прикусил губу. Если он проиграет, выполнять условия соглашения будет ужасно. Он вспомнил, что химик Файрбоу заставил Джулиана опустошить его ночной горшок и в результате чуть не лишился головы.

— Пока ты раздумываешь, — пробормотал губернатор, поставив горящую свечу в подсвечник и откинувшись на спинку кресла из воловьей кожи, — я напомню тебе, что мы сыграли около тридцати партий. Сколько из них ты помнишь?

— Несколько.

— Ты выиграл одиннадцать раз. Как я сказал тебе в день нашей встречи, я мастер этой игры.

— Одиннадцать раз — это хороший результат.

— Согласен. Одиннадцать побед — это похвально, но большая часть партий все же была проиграна. Должен сказать, что одна из причин, почему я так ценю твою компанию, заключается в том, что ты часто проигрываешь мне. — Он взял свечу, капнул воском на бумагу и прижал печать, после чего протянул бумагу Мэтью. — Хороший, четкий, понятный собачий язык, — фыркнул он.

Мэтью трижды перечитал соглашение, чтобы убедиться в отсутствии лазеек. В нем было изложено все, о чем они с губернатором договорились во время ужина, свидетелем которого стала Камилла. Он аккуратно сложил бумагу, чтобы не сломать печать, и спрятал ее в карман.

Сантьяго встал, снова выдохнув дым в лицо Мэтью и широким жестом указал на маленький столик в углу с двумя стульями, стоящими друг напротив друга. Там стояла шахматная доска с белыми и черными деревянными фигурами. Сантьяго всегда выбирал белые, чтобы сделать первый ход.

— Сегодня я достаточно щедр, чтобы позволить тебе играть белыми.

Мэтью сел. Сантьяго позвонил в небольшой колокольчик, и вошла его помощница — женщина по имени Джандра. Губернатор попросил ее открыть бутылку вина и принести к игорному столу два бокала.

— Подождем, — сказал Сантьяго.

Когда принесли вино, он налил себе бокал и предложил второй Мэтью. Тот вежливо отклонил предложение, поскольку он не собирался позволять крепкому испанскому вину оттенка спелого граната вскружить ему голову.

Выпустив в лицо Мэтью очередную струю дыма из трубки, Сантьяго улыбнулся.

— Делай свой первый ход, когда будешь готов.

Мэтью начал с того, что передвинул королевскую пешку на две клетки вперед. Сантьяго без колебаний повторил его ход. Две пешки встали лицом друг к другу. Мэтью вывел своего коня, и Сантьяго снова повторил его ход. Пешка продвинулась, и на другой стороне доски в бой вступила другая пешка. Через несколько минут Мэтью взял пешку, и Сантьяго ответил тем же. Мэтью пытался взять под контроль центр доски, но губернатор создал эффективный блок из офицера и коня. Когда Мэтью взял ладью и сдвинул на несколько клеток, Сантьяго сделал глоток вина, откинулся на спинку стула и изучал доску не менее десяти минут.

Так началась, пожалуй, самая сложная партия в шахматы, в которую Мэтью когда-либо играл. Мало того, что мастерство губернатора намного превосходило мастерство обычных противников Мэтью в «С-Рыси-На-Галоп», так еще и табачный дым мешал смотреть и раздражал ноздри.

Сантьяго замедлил ход игры, и когда его ферзь победил коня Мэтью, что было абсолютной ошибкой со стороны молодого человека, Мэтью понял, что ему лучше привести свою игру в порядок, иначе он по уши увязнет.

После первого часа рыцарских поединков, финтов, промахов, попыток устроить ловушки, упущенных возможностей и убийств на шахматной доске ни одна из сторон не приблизилась к победе.

Джандра заглянула внутрь, немного понаблюдала за происходящим из-за двери, а затем тихо вошла, чтобы посмотреть на молчаливую войну. К ней присоединились двое солдат, которые привели Мэтью из тюрьмы, а вскоре после этого вошли еще двое мужчин из канцелярии губернатора, один из которых нес официальные бумаги. Сантьяго даже не взглянул на них.

— Я обыграю тебя за четыре хода, — хвастливо сказал Сантьяго.

Однако он явно поторопился с суждением. Его агрессивная игра привела к тому, что его офицер и ферзевый конь попали в ловушку, которую Мэтью начал расставлять за шесть ходов до этого. Конь погиб, офицеру все еще грозила опасность, а дерзкое заявление Сантьяго развеялось, как дым. Впрочем, дым в этой комнате продолжал заволакивать все вокруг, как на реальном поле брани.

Время было союзником и врагом для обоих игроков.

Сантьяго начал обдумывать каждый ход по десять-пятнадцать минут, раскуривая трубку и пуская клубы дыма. Сквозь дымку Мэтью почти видел, как фигуры сражаются за свою жизнь и желания своих хозяев. Когда в следующие несколько ходов ферзь Мэтью и ладья ферзя были уничтожены, он почувствовал, как холодный ветер поражения обдувает его затылок, в то время как горячий ветер от трубки Сантьяго дул на него спереди.

На втором часу этой битвы титанов Альгеро Сантьяго допустил редкую ошибку, поставив своего ферзя в опасное положение. Двумя ходами позже королева черного дворца пала, и Мэтью почти услышал, как губернатор мысленно выругался. Но Мэтью не мог долго смеяться, потому что маневр Сантьяго обрекал на гибель белого ферзя, а белого короля загоняли в угол оставшиеся у губернатора офицер и ладья.

Мэтью насчитал в зале двенадцать зрителей. Некоторые из них принесли свои стулья. Мэтью даже подумал, что кто-то на улице продает билеты на это представление.

— Ага! — к ужасу молодого человека, выкрикнул Сантьяго. — Шах! — Он перевел для удобства зрителей: — Comprobar!

Некоторые зрители даже начали аплодировать. Мэтью пришел в ярость, это подбросило угля в и без того пылающую печь его разума. Он вернулся к доске и через следующие два хода объявил:

— Шах!

Горе воинам! Горе полководцам!

Конфликт продолжался. В процессе этой изнурительной схватки Мэтью размышлял о том, что шахматы никогда не были игрой для трусов или глупцов, но они проверяли на храбрость и глупость каждого.

И пока Сантьяго смотрел в одну сторону, Мэтью сосредоточился на другом. Прежде чем губернатор успел среагировать и быстро уничтожить его, одна из трех оставшихся у Мэтью пешек достигла последней горизонтали на черной стороне.

— Я повышаю этого скромного человека до королевы, — сказал Мэтью, доказав, что из маленьких желудей со временем вырастают могучие дубы, особенно если растут в тандеме с последней ладьей Мэтью и яростно обступают черного короля.

Мэтью сдержался и не стал говорить, сколько ему осталось ходов до победы. В этом не было необходимости. Если только не случится чудо, король Сантьяго окажется в ловушке, а в этой игре чудеса случались крайне редко.

— Шах и мат, — наконец выдохнул Мэтью и добавил: — Не могли бы вы перевести это для зрителей?

Губернатор отреагировал не так, как ожидал Мэтью.

—¡Jaque mate! — сказал он под шепот и аплодисменты.

Когда группа начала расходиться, Сантьяго искренне улыбнулся.

— Замечательная игра! — сказал он. — Я буду помнить ее еще долго после того, как ты уедешь в Англию!

— Спасибо, сэр. Вы показали потрясающую игру.

— Разумеется! И ты, должно быть, понимаешь, что я пригласил тебя сюда сегодня не только для этого, но и чтобы сообщить, что вчера я поступил опрометчиво и грубо. Я уже отдал приказ подготовить тебя и… других англичан, которые захотят покинуть эту землю, к отъезду. Это займет неделю или около того. Тебя отправят в Неаполь, а оттуда ты поедешь в Англию.

Мэтью был ошеломлен.

— Вы хотите сказать... что эта игра была...

— Совершенно необязательной, она была нужна лишь для моего удовольствия. Я хотел сложной игры, и ты мне ее обеспечил. Не волнуйся… если бы ты проиграл, я бы заставил тебя мыть мой ночной горшок три дня, прежде чем рассказал бы правду. Так что все к лучшему. ¿Si?

— Si, — выдавил Мэтью. Он не знал, злиться ему или радоваться. В глубине души он был просто счастлив. — Спасибо, сэр! Могу я спросить, что заставило вас передумать?

— Я был немного раздражен тем, что не удалось отыскать Валериани и зеркало. Кроме того, несколько дней назад Изабелла купила еще одно кольцо с бриллиантом для своей коллекции, не спросив меня, так что это… скажем… задело меня. Вдобавок мы с женой вчера ужинали с сеньоритой Эспазиель. Изабелла, конечно же, ничего не знала о вашей миссии, но мне совершенно ясно дали понять, что ты и сеньор Грейтхауз сделали все возможное, чтобы услужить дому Бурбонов. Кстати, о сеньоре Грейтхаузе: я едва узнал его в гавани. Что так сильно изменило его?

— Цель в жизни, — сказал Мэтью, не став уточнять.

Сантьяго пожал плечами.

— Что ж… что касается этого дела с зеркалом… мы ничего не потеряли и ничего не приобрели. Это были просто… сопутствующие расходы.

— Рискну предположить, что кое-что вы все же приобрели. Уверенность, что никакой другой государственный дом не получит несуществующее зеркало.

— Именно. Хотя, между нами говоря, все это было нелепым фиаско.

Это слово звучало одинаково почти на всех языках, так что было хорошо понятно всем.

Сантьяго встал, Мэтью тоже.

— Я прошу тебя выяснить, сколько человек хотят уехать отсюда, и попросить их прийти в мой кабинет для подписания протокола об освобождении. Как я уже сказал, приказ отдан. Я ожидаю, что вы уедете в течение двух недель.

— Приятно слышать. Я ценю, что сеньорита поручилась за нас.

— Да, похоже, вы оба ей очень нравитесь.

Если он и подозревал, что Хадсон не просто нравится Камилле, то никак не дал этого понять.

— Кстати, утром она отбывает в Испанию. Ожидается, что она отчитается перед высшими чинами. Я уверен, все пройдет хорошо. — Он протянул руку Мэтью и похлопал его по плечу. — Не мог бы ты отужинать со мной и Изабеллой вечером перед отъездом? Уверен, она хотела бы послушать, на что похожа жизнь в питомнике.

Мэтью не смог сдержать улыбку.

— С удовольствием.

— Превосходно. Только, ради всего святого, помойся и побрейся. Ты красивый молодой человек, тебе следует выглядеть соответственно.

— Я позабочусь об этом.

Подали губернаторскую карету, и Мэтью повезли вверх по склону к тюрьме. Во время подъема Мэтью увидел впереди знакомую фигуру, возлагающую цветы на могилу. Он отодвинул перегородку, отделявшую его от кучера, и попросил:

— Остановите, пожалуйста. — Не получив ответа, он постарался выудить из себя те испанские слова, которые знал. — Detente, por favor.

Кучер подчинился, Мэтью вышел.

— Дальше я пойду пешком, — сказал он. Кучер вряд ли понял его, поэтому Мэтью постарался объяснить ему все жестами. В конце концов, кучер пожал плечами и принялся разворачивать карету.

Мэтью прошел к кладбищу. Он приблизился к невысокому седому бородатому мужчине, приклонившему колени перед простым надгробием на месте последнего пристанища короля Фавора. Мэтью терпеливо подождал, пока Урия Холлоуэй закончит молитву. Однако старик, известный на Голгофе под прозвищем Фрателло, обратился к нему первым.

— Вы! — воскликнул он с насмешкой.

— Я. Не вижу причин ссориться.

— Я слышал, что вы уехали.

— Уезжал в Италию, а теперь вернулся.

Холлоуэй выпрямился во весь невнушительный рост.

— Уж простите, что не поприветствовал вас.

— У вас есть возможность сейчас. Но я не для того здесь. Губернатор сказал мне, что в течение двух недель каждый англичанин, который пожелает уехать отсюда, может сесть на корабль, направляющийся в Неаполь, а оттуда — уехать обратно в Англию. Я верю ему на слово.

Помимо слов у него, разумеется, была в кармане подписанная бумага, которая была больше не нужна. И все же Мэтью не торопился избавляться от нее.

Хмурое выражение лица Холлоуэя резко изменилось.

— Вернуться в Англию? — переспросил он.

— Верно. Полагаю, вы бы этого хотели?

Маленький человек уставился на могилу, его тень легла на цветы.

— Вернуться в Англию, — повторил он. В его тоне Мэтью уловил нечто странное. Неужели эта новость не обрадовала его?

Холлоуэй поднял голову к яркому утреннему солнцу, прежде чем снова посмотреть на Мэтью.

— Я никуда не поеду, — сказал он.

— Что? — ошеломленно воскликнул Мэтью. — Я думал, вы будете первым на борту корабля!

— Месяц назад так бы оно и было! А теперь… нет.

— Что изменилось?

Холлоуэй позволил себе подобие легкой улыбки. Глядя на его лицо, Мэтью показалось, что мир накренился.

— Я женюсь через две недели, — сказал Холлоуэй.

— Женитесь?

Улыбка увяла.

— Я же сказал! Прочистите уши!

— Пожалуйста, объясните мне, чтобы я не решил, что схожу с ума или что мой разум снова опьянен отравленным воздухом.

Холлоуэй снова улыбнулся, и это была мечтательная улыбка. Сложно было вообразить ситуацию, в которой к столь угрюмому и дерзкому человеку могло бы быть применено именно это слово.

— Мадрона владеет цветочным магазином на Виа Верди. Я… покупаю там цветы для могилы Фавора. Она немного говорит по-английски, а я… учу ее. Она прекрасная леди, Мэтью! И настоящая красавица! Мы поужинали у нее дома… знаешь, все случилось так быстро. Сначала я ненавидел это место, а теперь… видя ее улыбку каждый раз, когда я прихожу за цветами, слыша ее голос… я чувствую, что все снова правильно. Все идет так, как и должно.

— Не сомневаюсь, — ответил Мэтью.

— Так что… нет. Я не вернусь в Англию. Мой дом здесь, с Мэдди.

Мэтью воздержался от напоминания о том, что, если бы Холлоуэй не покинул Голгофу, эта встреча никогда бы не состоялась. Какой в этом смысл? Рано или поздно маленький человек сам это поймет.

— Урия, я рад слышать эту новость. Надеюсь, вы будете счастливы.

— А кто бы не захотел быть счастливым с любимой женщиной в этом раю! Мерзкая холодная Англия? — фыркнул он. — Никогда о ней не слышал!

— Но вы можете помочь мне. Разнести весть об отплытии среди тех, кто, возможно, захочет вернуться в… мерзкую и холодную Англию. Вернуться в свои дома. Вы сделаете это для меня?

— Сделаю. Несколько человек, скорее всего, поедут. Но не все. Многие, как и я, решили остаться.

— Что ж, тогда поговорим об этом еще раз позже. А пока доброго вам дня.

Мэтью развернулся и начал подниматься вверх по склону.

— Мэтью? — позвал Холлоуэй. — Спасибо вам!

Очевидно, его сознание только что начало просыпаться.

Пройдя еще несколько шагов под ярким голубым небом, Мэтью подумал: Мэдди?

Что ж, Холлоуэй все же оставил себе частичку Англии и решил взрастить ее здесь, на этом соленом берегу.

Глава тридцать первая

Раздалось три стука в дверь комнаты Хадсона.

— Мэтью! — с улыбкой воскликнул Великий, впуская друга внутрь. — А я как раз собирался повидать тебя. Заходи.

В по-спартански обставленной комнате Мэтью увидел серый рюкзак Хадсона на койке, рядом с которым покоилась сложенная одежда.

— Куда-то собираешься? — поинтересовался Мэтью.

— Да, именно поэтому и хотел зайти к тебе.

— И куда же? Я хотел сообщить тебе, прежде чем ты пустишься в путешествие по Сардинии, что Сантьяго возобновил соглашение. Каждый англичанин, желающий уехать отсюда, будет передан… — Мэтью осекся, потому что выражение лица Хадсона показалось ему странным. Он мог поклясться, что прежде не видел его таким.

— Я не собирался путешествовать по Сардинии, — сказал Хадсон. — И в Англию я тоже не вернусь. Я собираюсь в Испанию вместе с Камиллой.

— В Испанию? Ты серьезно?

— Да, — пожал плечами Хадсон. — Я никогда не бывал в Испании, но мне нравится их музыка. Ну и… так уж вышло, что я испытываю чувства к одной испанской леди.

— Ясно…

Мэтью задумался, как мог не понять этого с самого начала?

— Ты любишь ее? — спросил он.

— Присядь. — Хадсон указал на единственное плетеное кресло, также подаренное ему благотворительным обществом. Мэтью сел и подождал, пока Хадсон соберется с мыслями и скажет то, что хотел.

— Это хороший вопрос, — начал он. — Честно говоря, я не уверен, что познал любовь. Не знаю, какие именно чувства она должна вызывать. Да, я несколько раз был женат, но тогда все было… по-другому, и я не могу объяснить, в чем разница. Но она есть.

Мэтью пришлось согласиться с выводами Хадсона. То, как он говорил, очень хорошо описывало его отношение к Камилле. Он был чисто выбрит и причесан, на нем была свежая одежда, он недавно искупался, поэтому от него пахло сандаловым мылом. Если не считать левой руки, покоящейся на перевязи, сейчас он был едва ли не в лучшей своей физической форме. К нему вернулся здоровый вес, он загорел и много тренировался на палубе «Эстреллы». Они с Камиллой даже вместе порыбачили. Во всем его облике чувствовалась жизнь. Он был счастлив.

— Хотел бы я знать наверняка, люблю я ее или нет, — продолжил он. — Я просто знаю, что, когда я с ней, я чувствую себя… целым. Это же не бессмыслица?

— Если ты так чувствуешь, значит, не бессмыслица.

— Мне нравится быть с ней, Мэтью. Мне хорошо с ней. И, должен признать, для меня это новый опыт. Он весьма волнительный и… в чем-то даже пугающий. Не думаю, что я когда-либо по-настоящему открывался кому-то, но с ней я этого хочу.

Мэтью почувствовал себя тупицей. Сантьяго знал, что Камилла отбывает утром. А Хадсон собирал вещи. Но мысль о том, что англичанин — заклятый враг испанцев — может добровольно отправиться в Испанию, попросту не пришла Мэтью в голову.

— Англичанин в Испании, — пробормотал он. — Не думаешь, что они вздернут тебя на флагштоке, как только ты спустишься с корабля? Или попросту выбросят за борт на полпути?

— Камилла говорит, что поручится за меня, а я верю, что у нее есть определенный авторитет.

Мэтью чуть не подавился. Хадсон Грейтхауз полагается на защиту женщины? Да, очень умной и способной женщины, но… это осознание переворачивало мир с ног на голову.

— И еще кое-что, — сказал Хадсон, посерьезнев. — Камилле нужен кто-то, кто поможет ей выбраться из этой страны. Пока она там, люди, оказывающие на нее давление, будут видеть в ней только дочь охотника на ведьм, которая на них работает. Пока идет война между Габсбургами и Бурбонами, которой не видно ни конца, ни края, они будут ожидать, что Камилла вернется к своей работе. А она этого не хочет. Так что… я нужен ей, а она — нужна мне.

— Думаешь, ты сможешь вытащить ее?

— Я сделаю все, что в моих силах. — Он лукаво улыбнулся. — Но, поскольку я больше не могу держать меч в руках, мне придется научиться использовать для этого свой разум, а не свою силу. Стать решателем проблем, как ты. Стать кем-то… кто тайно работает на благо других.

— Секретный агент, — подсказал Мэтью.

— Да, — согласился Хадсон. — Пожалуй, так.

— Я потрясен, — признался Мэтью. — Ты не вернешься в Англию, а отправишься в Испанию. А если… то есть, когда ты освободишь Камиллу, куда вы отправитесь потом?

— О, я не знаю. Возможно, тогда мы и вернемся в Англию. Швейцария тоже подойдет. Камилла говорит, будто там люди катаются по снегу на чем-то, что они привязывают к своим ботинкам и называют лыжами. Она говорит, что так можно развить очень высокую скорость. Я бы хотел попробовать нечто подобное.

— Чтобы сломать вторую руку? — хмыкнул Мэтью. — А еще обе ноги и шею. Что ж… Швейцария — это, конечно, неплохо, но, ради Бога, не отправляйтесь в Пруссию.

Хадсон рассмеялся, а затем вновь посерьезнел.

— Мы выполнили свою часть работы, не так ли?

Мэтью точно знал, что он имел в виду.

— Выполнили.

— Знаешь, это странно… Я имею в виду Камиллу и себя. То, что мы чувствуем друг к другу. Не смейся, но у нее есть одна необычная идея. Будто бы мы встречались раньше, в какое-то другое время, в другой жизни.

— Что?

— Да. Она считает, что мы знали друг друга в другой жизни, и нам было суждено встретиться снова. И, знаешь, когда я был с ней… смотрел на нее… слушал ее и наблюдал за тем, как она слушает меня… я даже верил в это.

— Я никогда не верил в сверхъестественное и сейчас не собираюсь, — покачал головой Мэтью. Эта ложь была настолько огромной, что камнем застряла в горле. Он понял, что сильно изменился с тех пор, как был непреклонен в своем убеждении, что ведьм не существует в далеком Фаунт-Рояле. Но, опять же, эта позиция соответствовала его цели — вершить правосудие.

— Я не спрашивал, потому что не хотел знать. Но, кажется, я должен это сделать. Что вышло из зеркала? — По внезапно помрачневшему лицу Мэтью Хадсон все понял и поводил в воздухе здоровой рукой. — Нет. Нет, пожалуй, придержи это при себе. Я обойдусь без этой части истории.

Мэтью последовал его совету. Никто в этом мире не должен был слышать об этом.

Марс и Венера Скараманги мертвы. Профессор Фэлл тоже. Зеркало разбито и исчезло. Кардинал Блэк стал кормом для рыси.

Однако кое-что осталось.

Если, конечно, это существо было настоящим, а не причудливым порождением больного разума Кардинала Блэка… что стало с Доминусом?

— Мы с Камиллой уезжаем завтра утром, в шесть часов, — сказал Хадсон, прерывая размышления Мэтью, — на корабле «Buenas Noticias». Веришь? Корабль называется «Добрые вести». С этого момента я буду очень активно учить испанский.

— Думаю, у тебя получится.

— Мы бы хотели, чтобы ты присоединился к нам сегодня за ужином. В любой таверне на твой выбор.

— Конечно.

— Отлично!

Мэтью встал, потому что ему пора было идти.

— Думаю, нам лучше рассказать ей обо всем, через что мы прошли вместе.

— Не волнуйся, — сказал Хадсон. — Мы уладим все шероховатости.

Мэтью обнял своего друга, и тот обнял его в ответ здоровой рукой. Мэтью понял, что этот человек все еще достаточно силен, чтобы сломать ему ребра.

У Великого на глаза навернулись слезы.

— Ты больше не мальчишка, Мэтью, — шмыгнув носом, сказал он, — ты настоящий мужчина.

С этими словами он отпустил Мэтью.

Глава тридцать вторая

Под низкими облаками, с которых сыпал мокрый снег, английское судно «Золотая комета» рассекало холодную Атлантику. Паруса ловили попутный ветер, нос корабля смотрел в сторону гавани Нью-Йорка, а молодой человек на борту стоял на передней палубе и с нетерпением ждал.

Мэтью был одет в длинное темно-зеленое шерстяное пальто, серую шапку и перчатки. Стояло утро шестнадцатого января 1705 года. Прошлой ночью на камбузе капитан Диккенс Карр сообщил ему и остальным семи пассажирам, что, согласно расчетам и карте, земля должна показаться около девяти часов.

Было три минуты десятого, согласно карманным часам, которые Мэтью купил в Лондоне за несколько дней до плавания. Кошелек Маккавея ДеКея сильно похудел, но кое-что в нем еще оставалось. Мэтью хотелось купить подзорную трубу, чтобы пробиться сквозь утреннюю мглу, но ему приходилось доверять трубе вперед смотрящего, стучащего зубами в вороньем гнезде.

В такие дни, как этот, — а их было много за время зимнего плавания на корабле, — Мэтью вспоминал Альгеро. Он представлял, как идет под теплыми солнечными лучами, вдыхая океанский бриз. Однако в своих мечтах он всегда гулял под руку с Берри. Это было так давно. Путешествие казалось таким долгим. Когда же вперед смотрящий уже подаст сигнал?

В таверне «Кабанья голова» в последний вечер перед отъездом Хадсона и Камиллы была отличная еда и много выпивки. Друзья были немного навеселе, потому что после всего, что они пережили, им хотелось забыться. Мэтью и Хадсон предавались воспоминаниям о ряде событий в агентстве «Герральд». А потом Великий и зеленоглазая красавица говорили о своем совместном будущем.

Куда бы они ни направлялись в этом мире, Мэтью казалось, что это было правильное место. Наблюдая за их общением, он не сомневался, что Хадсон Грейтхауз сделал правильный выбор на своем жизненном пути. Они нежно подшучивали друг над другом, прикасались друг к другу с заботой и уважением. Мэтью не знал, что два столь независимых человека способны так поладить, однако, выйдя из таверны, он решил, что мистера Грейтхауза и сеньориту Эспазиель ждут великие дела.

На следующее утро он попрощался с ними в гавани. С палубы они помахали ему, а Великий отдал ему честь. Мэтью сделал то же самое, как если бы они оба были рыцарями, признававшими заслуги друг друга. А затем Мэтью долго смотрел, как корабль «Добрые вести» уплывает прочь.

Тепло того утра теперь казалось лишь холодным воспоминанием. Мэтью засунул руки в перчатках в карманы, в одном из которых нащупал маленькое распятие, которое привез из Италии. Ему показалось хорошей идеей оставить при себе средство, способное разрушить врата ада.

И вот перед ним открылись врата рая. Из вороньего гнезда донесся крик:

— Земля!

Он напряг зрение, но ничего не увидел сквозь туманную дымку. Сердце забилось быстрее. Может, ему нужно побриться? Он уже брился сегодня утром, когда проснулся. Пожалуй, повторять эту процедуру будет излишне. Вокруг него столпились другие пассажиры. Они тоже стояли, мечтая о земле под ногами, потому что за время этого путешествия уже измучились от постоянной качки.

Будь воля Мэтью, он вернулся бы в Нью-Йорк, когда распускаются цветы и поют малиновки, чтобы почувствовать весну всем существом. Свадьба зимой? Это не то, на что он надеялся. С другой стороны, зимой тоже можно было любоваться красотой, когда рядом такая замечательная невеста.

Туман на миг рассеялся, вызвав вздох облегчения у пассажиров, потому что они увидели очертания высоких мачт и сооружений за ними. Затем туман снова сомкнулся. Похоже, что до гавани было около двух миль — всего дюйм в сравнении с тем расстоянием, которое уже преодолел корабль. Однако этот «дюйм» никогда не казался таким длинным.

«Золотая комета» плыла сквозь туман, мокрый снег и волны.

Может, все-таки стоит снова побриться? Разве он уже не принял решение по этому поводу?

Мэтью посмотрел вверх, насколько позволяла темнота, и увидел чаек, кружащих вокруг мачты. И тут он заметил проблеск солнца… затем еще один… и еще. А затем под радостные возгласы пассажиров низкое серое небо словно разорвалось на части, и солнце осветило панораму Нью-Йорка.

Даже при первом взгляде Мэтью понял, что это не тот город, который он покинул. На севере, вдоль Куин-Стрит, неподалеку от дома Григсби и его собственного крошечного домика, стояли шесть новых домов, а еще четыре были на стадии каркаса. Рабочие находились на строительных лесах и забивали гвозди. На севере, вдоль Бродвея, возвышались три новых здания, а еще три строились, но, судя по всему, они предназначались для коммерческих целей, и одно из новых зданий — поразительно! — было четырехэтажным. На Золотом холме строились два особняка. В гавани впереди виднелось настоящее скопление больших и маленьких судов. Дым из труб домов и промышленных печей окрашивал воздух. Мэтью видел лошадей, тянущих телеги и повозки вдоль Куин-Стрит вниз, туда, где строения — и дым от них — сгущались. Он видел, как две повозки врезались друг в друга и сцепились, одна ехала на юг, а другая на север.

Мэтью улыбнулся.

Снова дом. Пусть город и изменился. Как же сильно время все меняет! Он восхищался этим. Оказалось, что, пока его не было, Нью-Йорк вытянулся на север, а южная и центральная часть расширились — он не мог до конца объяснить, как.

Он рассудил, что лет через пять придется подыскивать место в деревне, чтобы наслаждаться тишиной и покоем вдали от городской суеты. Как в Бруклине.

Мэтью заметил, что за время его отсутствия Нью-Йорк построил своего собственного Левиафана в Большом доке. Пока это был всего лишь деревянный каркас с лестницами, но высотой он был не меньше семидесяти футов. Мэтью разглядел двух мужчин, стоявших на его вершине. Ранний солнечный свет отражался от подзорной трубы на треноге. Один из мужчин держал в руках пару красных сигнальных флагов и размахивал ими, рисуя какой-то узор. В следующий момент Мэтью понял, что впереди них был корабль, который лоцманы буксировали к причалу, и эта сигнальная система — совершенно новая, — сообщала «Золотой комете», что судно должно подождать, пока лоцманы освободятся.

Нью-Йорк не только быстро рос, но и морские перевозки стали настолько интенсивными, что приходилось ждать своей очереди на обслуживание в порту.

Поразительно.

Наконец, «Комету» отбуксировали без происшествий и закрепили тросы. Капитан Карр обратился к пассажирам, чтобы поблагодарить их от имени компании.

Мэтью первым спустился по трапу с большой кожаной сумкой, которую он купил в Лондоне, и картиной Фэлла «Летучие рыбы», привязанной к плечу. Не успел он сойти на берег и привыкнуть к твердой земле, как услышал оклик:

— Мэтью Корбетт!

Посреди хаоса из скрипачей, танцоров, лоточников с едой и торговцев безделушками, к «Комете» подъехала повозка.

— Мэтью! — снова раздался голос. — Боже правый, где ты был?

Там, в куртке из оленьей кожи, с широкой улыбкой на лице, стоял коренастый Джон Файв, чьи вьющиеся светлые волосы были прикрыты шапкой из енотовой шкуры. Когда-то Джон был одним из товарищей Мэтью по сиротскому приюту, который у доброго директора Стонтона отобрал мерзкий Эбен Оусли. Кроме того, Джон, сам того не подозревая, оказал ему существенную помощь в решении проблемы с Королевой Бедлама.

Джон так сильно хлопнул Мэтью по спине, что решатель проблем чуть не свалился в воду, пролетев мимо тележки, торгующей жареными куриными желудками.

— Боже милостивый! Как дела? — воскликнул Джон, его манеры явно стали более развязными со времени их последней встречи. — Как ты?

— Хорошо, — улыбнулся Мэтью, когда восстановил дыхание. — Теперь лучше. Я имею в виду... теперь, когда я вернулся.

— Откуда? Я давно тебя не видел!

— Я работал в Италии. А у тебя как дела?

— О, у меня все отлично! То есть... — По его взгляду пробежала тень. — Мастер Росс скончался летом. Доктор сказал, сердце не выдержало. Но мастер Росс, должно быть, чувствовал, что его время подходит к концу, потому что он написал несколько бумаг, передавая мне кузницу. У нас теперь совершенно новое кузнечное оборудование прямо из Лондона, только что прибывшее на вашем корабле!

О, так вот почему «Комета» летела со скоростью комка грязи! — с иронией подумал Мэтью, но вслух этого не произнес.

Лицо Джона внезапно снова просияло.

— У меня будет ребенок! — воскликнул он.

— Что? — изумился Мэтью.

— Я имею в виду… у нас с Констанс. В основном, у Констанс, если можно так выразиться. Я тут, скажем, просто помогал. Господи, да что сегодня с моим языком? Я несу какую-то чушь!

Мэтью не удержался от смеха.

Констанс была женой Джона и приходилась дочерью приходскому священнику Церкви Троицы Уильяму Уэйду. Впрочем, преподобный Уэйд переехал на юг, поэтому после него этот пост занял отец Бертрам Фенкларен — невысокий мужчина в очках с мягким голосом.

— В апреле, — сказал Джон. — Мы с нетерпением ждем малыша!

— О, не сомневаюсь, — улыбнулся Мэтью. — Послушай… я очень рад тебя видеть, но мне нужно идти. Можем увидеться как-нибудь вечером у Салли Алмонд. Я угощаю. И с радостью увижу Констанс.

— Разумеется, Мэтью! — громко воскликнул Джон. — Мы вырежем это на нашем дереве!

Мэтью пробрался сквозь толпу, пока суда разгружались, а множество повозок и телег с ящиками, сундуками и коробками превращали доки в хаос из криков, толчков и лошадиного навоза. Трудно было представить, во что превратится эта гавань через пять лет. Ура прогрессу, но даже Бруклин вскоре может оказаться слишком тесным. Лучше обратить внимание на Бронкс.

Мэтью поспешил на Куин-Стрит к дому Григсби. Его дыхание в холодном утреннем воздухе распускалось перед ним, как бледные цветы. Он не стал задерживаться у себя дома, чтобы разгрузить сумку, а направился прямо к двери и постучал.

Мармадьюк Григсби открыл дверь. Он все еще был в ночной сорочке в красную полоску. За стеклами очков на круглом, как луна, лице большие голубые глаза едва не вылезли из орбит, густые белые брови задергались и запрыгали, а маленький пучок седых волос, оставшийся на голове, торчал, как восклицательный знак.

Полный и неуклюжий мужчина был потрясен до такой степени, что замолчал, хотя Мэтью искренне верил, что это невозможно.

— Я вернулся, хвала Господу, — сказал Мэтью. — Берри дома?

— Я… эм… Мэтью…

— Я не призрак, Марми! — Он заглянул через плечо мужчины в комнату, ожидая, что Берри выбежит навстречу. — Где она?

— Эм… ну… я просто…

— Ее нет дома?

Мармадьюк, наконец, произнес связную фразу.

— Она ушла к Эштону. Она…

О, Боже! — в панике подумал Мэтью. Худшие опасения сбылись! Он слишком долго отсутствовал, и этот коварный МакКеггерс увел Берри! Что ж, нужно было действовать! Он швырнул сумку в комнату мимо Марми, развернулся на каблуках и помчался в сторону трехэтажной ратуши из желтого камня на Уолл-Стрит.

— Мэтью, подожди! — окликнул Мармадьюк, но ждать было некогда. У Мэтью словно выросли крылья.

— Мэтью! Мэтью! — кто-то окрикивал его. Это был Хирам Стоукли, гончар, но у Мэтью не было времени говорить с ним.

— Мэтью, постой! — на этот раз это был Соломон Талли, торговец сахаром, однако время все еще было на вес золота.

— Мэтью Корбетт! Господи, помилуй! — это была мадам Кеннеди, пекарша, толкавшая тачку с мешками муки.

— Не могу! Нет времени! — отвечал Мэтью, несясь дальше, в самую гущу нью-йоркского шума, где, казалось, пересекались все улицы. Они словно выставляли перед ним живую стену из людей, чтобы помешать его продвижению.

Он ворвался во внушительную парадную дверь величественной ратуши и столкнулся нос к носу с невысокой стройной фигурой в синем сюртуке и столь же яркой синей треуголке, увенчанной пышным малиново-красным пером.

— Постойте! Смотрите, куда идете, Корбетт!

Мэтью налетел прямо на невысокого и отвратительно непорядочного старшего констебля Гарднера Лиллехорна, которого он в последний раз видел в тюрьме Ньюгейт в Лондоне. Что, черт возьми, этот человек делает здесь? И, что самое важное, Лиллехорн стоял между ним и Берри!

Ноздри Лиллехорна раздулись, а подбородок с черной бородкой выдвинулся вперед.

— Я что, схожу с ума? — спросил он. — Вы призрак? Если так, то вы самый тяжелый призрак из всех, что когда-либо нападал на констебля!

Мэтью начал обходить его, но лакированная трость Лиллехорна с серебряной львиной головой чуть не стала копьем, вонзившимся ему в грудь. Мэтью успел заметить, что серебро набалдашника уже не так сильно сверкает, как прежде.

— Объяснитесь! Откуда вы взялись?

— Из Англии и Италии. Не могли бы вы отойти, пожалуйста? У меня срочное дело!

— Достаточно срочное, чтобы сбить с ног уважаемого констебля? Вы чуть не сшибли меня!

Мэтью понял, что он говорит «констебль», а не «старший констебль». Раньше он очень любил тыкать своим званием в лицо каждому встречному.

— А разве не «старший констебль»? — спросил Мэтью.

— Смейтесь-смейтесь, — протянул Лиллехорн. — Веселитесь от души, чертов олух!

Было ли в голосе мужчины нечто, похожее на сдавленное рыдание? Пусть Мэтью не терпелось подняться в обитель городского коронера и вырвать у него из лап свою невесту, он не смог не поинтересоваться:

— Да о чем вы толкуете?

— Я здесь все еще важен, запомните это! — Львиная голова, должно быть, оставила отметину у Мэтью на груди, трижды ударив его. — Хоть я и сломлен, но у меня все еще достаточно влияния, чтобы увидеть, как вас подвесят за большие пальцы в тюрьме!

— Можно вернуться к смыслу ваших слов, Гарднер? Что случилось?

— Диппен Нэк, вот что случилось! Будь проклят этот маленький глупец!

Мэтью оттолкнул трость, и Лиллехорн ему не воспротивился. Тема Диппена Нэка была болезненной для Мэтью, ведь он был свидетелем того, как Дикарка Лиззи разорвала его в клочья в особняке Самсона Лэша.

— А… что с ним? — сглотнув, спросил он.

— Он исчез, когда должен был дежурить в Лондоне! Я отправил его на определенный участок, и он пропал. И как раз в ту ночь высокопоставленный член парламента и его жена шли в театр. На них напали трое головорезов, которые избили мужчину до потери сознания и украли не только ожерелье женщины с драгоценными камнями, но и ее любимого пуделя по кличке Подснежник! Нэк? Боже упаси, он до сих пор не объявился! Скорее всего, связался с другими ленивыми подонками и сбежал из города! — Лиллехорн почти шипел сквозь стиснутые зубы, его глаза горели бессильной яростью. — О да, первой полетела именно моя голова! Ко мне тут же явились, лишили меня звания в том грязном маленьком кабинете, а этот лысый судья пялился на меня, как на свинью! И что, по-вашему, должна была сказать по этому поводу Принцесса? Много чего, скажу я вам, и разбитых тарелок было больше, чем слов! Я до сих пор в ее власти!

Мэтью не сомневался в этом. Будучи отстраненной от занимаемого в обществе положения и чуть ли не изгнанной из Англии в колонии, где, по мнению Принцессы Лиллехорн, проживали одни отбросы, она наверняка хотела уязвить каждого, кто попадался ей на пути.

— Если Нэк приползет сюда, — кипятился Лиллехорн, — я изобью его до полусмерти!

— Скорее всего, он не вернется, — сказал Мэтью. Он не стал добавлять, что к этому моменту от Диппена Нэка не осталось ничего, что можно было бы избить.

— Но, если объявится, я не спущу с него глаз! И с вас тоже, Корбетт! В какие дьявольские дела вы ввязались с этим Альбионом?

— В очень странные, — признался Мэтью. — Что ж… я сожалею о вашем теперешнем положении, сэр, но мне действительно нужно идти.

— Вы готовитесь к новым интригам, не так ли? Неужели вы никогда не научитесь не совать свой нос в чужие дела?

Мэтью не смог удержаться.

— Сэр, интриги — и есть мое дело. Прошу прощения и всего хорошего.

Прежде чем обесчещенный мошенник успел ответить, Мэтью уже убежал от него и взлетел по лестнице.

Глава тридцать третья

Поднявшись по узкой лестнице на третий этаж, на чердак, Мэтью подошел к двери МакКеггерса и уже собрался постучать, но вспомнил о своей спасительной миссии, открыл дверь и решительно переступил порог, не извиняясь.

Он стоял посреди костяного собора коронера. Яркий зимний свет, проникавший через окна чердака, падал на то, что МакКеггерс называл своими «ангелами», — четыре человеческих скелета, свисавших с потолочных балок. Стены этого жуткого особняка украшали двадцать или более черепов и соединенные проволокой скелеты. С помощью проволоки МакКеггерс создавал причудливых существ из костей. На чердаке повсюду были бутылки и мензурки с жидкостями странного цвета. Также здесь стояла стойка со смертоносными мечами, топорами, тесаками, молотками и шипованными дубинками — все это делало обитель коронера не самым приятным местом, откуда Мэтью хотел уйти как можно скорее.

Из глубины комнаты донесся слабый голос.

— Берри? Берри!

Ох уж этот любитель костей! Мэтью захотелось остановиться, взять дубинку и направиться прямо к коронеру. Он прошел через это отвратительное убранство и нашел МакКеггерса в его собственном уголке мира, где он поставил стол, два стула, маленький коричневый коврик цвета могильной земли и кровать. Сейчас хозяин этого костяного ада лежал на кровати, укрывшись одеялом по самую шею. Мэтью всегда удивляло, что МакКеггерсу становилось плохо от вида крови, однако жить он предпочитал в этом тщательно продуманном хранилище мертвых.

— Так-так-так, — протянул Мэтью. — И что у нас ту?

Эштон МакКеггерс был на три года старше Мэтью. У него были светло-каштановые волосы, спадающие на высокий лоб. Этого человека можно было бы назвать красивым, если б не его мертвенная бледность. Это было удачное определение, потому что сейчас он был почти пепельно-серым. На лице по обыкновению отображались следы двух- или трехдневной небритости.

— Что? — МакКеггерс попытался сосредоточиться и потянулся за очками на маленьком столике рядом с кроватью. Рядом с ними покоилось нечто, похожее на череп ондатры. — Мэтью? О, Господи, это ты!

— Единственный и неповторимый.

Мэтью отметил, что в дополнение к болезненному цвету лица МакКеггерса он и говорил приглушенным болезненным голосом. Вероятно, он простудился или подхватил какую-нибудь заразу от тысячелетнего трупа, который прятал под кроватью.

МакКеггерс попытался подняться, но безуспешно.

— Жаль, что я не могу повести себя, как хороший хозяин. Я рад тебя видеть, но я не в лучшей форме. — Сказав это, он потянулся к лежавшему рядом с кроватью свертку с тряпками и высморкался, громко чихнув.

— Что с тобой?

— У меня насморк, першит в горле и, кажется, жар. А еще я сильно растянул правую лодыжку. Прости, что не встал, чтобы поприветствовать тебя.

— Прощаю. Я так понял, Берри была здесь?

— О, да, она заходила. Прекрасная подруга, навестившая меня в столь ранний час. Она пошла к Салли Алмонд, чтобы принести мне куриного бульона и кувшин моего любимого эля, в котором я отчаянно нуждаюсь.

— Прекрасная подруга, — повторил Мэтью сквозь зубы, подойдя к койке. — Ты правда чувствуешь себя так ужасно?

— Ужасно с большой буквы «У». И моя лодыжка… как же она болит!

— Как это случилось?

МакКеггерс глубоко вздохнул и снова громко высморкался.

— Ты прекрасно знаешь, что Берри любит танцевать.

Мэтью предвидел, что ответ будет таким.

— О, и ты подвернул лодыжку, танцуя с ней?

— Нет, я растянул лодыжку, когда шел с ней на танцы. Это было в «Док-Хауз-Инн» два дня назад. А вчера утром я проснулся с этим ужасным недомоганием. Берри была так добра, что принесла мне еду и составила мне компанию.

— Я уверен, ты наслаждался ее обществом множество вечеров, пока меня не было.

— Ну… да, но… — Он поправил очки, когда те съехали на нос. — Боже! Ты что, ревнуешь? Ко мне?

— Не думаю, что это секрет, учитывая, что ты давно глаз положил на Берри.

— Положил глаз? Что ж… возможно, какое-то время назад так и было. Но… позволь сказать! Каждый раз, когда я пытался показать свои виды на нее, со мной происходил какой-нибудь несчастный случай. Я чуть не обнищал, покупая новую обувь, потому что столько раз ломал каблуки, что не счесть! Я столько раз падал прямо на улице! Знаешь, я научился оставлять свои виды дома. Прости. — Он высморкался и вытер нос платком. На фоне бледного лица он был кричаще-красным. — Знаешь, если б я действительно положил на нее глаз и не отказался от своих видов на нее, я, вероятно, был бы уже мертв.

После этого заявления Мэтью опустил взгляд в пол.

— Знаешь, — прохрипел МакКеггерс, — я начал подумывать, что… Берри, возможно, приносит мне неудачу. Ты веришь, что такое возможно? В любом случае, она любит тебя и говорила мне об этом… — он трижды чихнул, прежде чем закончить, — много раз.

— Я тоже ее люблю, — сказал Мэтью. — Когда я найду ее, я попрошу ее выйти за меня замуж.

— Здесь? — удивился МакКеггерс.

— Да… — Мэтью осекся.

Здесь? Просить Берри выйти за него в этом могильнике? Это было бы поистине незабываемо, но не такое впечатление Мэтью хотел оставить у нее об этом дне.

— Так ты говоришь, она направилась к Салли Алмонд?

— Вы разминулись всего на несколько минут. Мне нужно выпить куриного бульона и яблочного эля…

— Тогда ладно. — Мэтью решил, что застанет Берри в таверне Салли Алмонд на Нассау-Стрит. Если идти быстро, он доберется туда примерно за шесть минут вне зависимости от того, насколько многолюдно на улице. — Пойду за ней, — сказал он хлюпающему носом негодяю в постели. — Надеюсь, тебе скоро станет лучше! — Он направился к выходу, порадовавшись этому.

— Мэтью! — позвал МакКеггерс, и пришлось остановиться. — Я рад, что ты дома. Мы скучали по тебе.

Мэтью подумал, что Эштон и вправду так думает. Он решил, что это вполне стоит кувшина любимого эля, который скоро пришлют Эштону. Он показал ему большой палец, миновал причудливый костяной зверинец, вышел за дверь и спустился по лестнице.

В коридоре, когда он поднимался по следующей лестнице в этом здании, которое, казалось, состояло только из ступеней, он услышал оклик:

— Мальчик! Мальчик, иди сюда! — Крик прозвучал громче. — Мальчик! Иди же сюда!

Что теперь? — раздраженно подумал Мэтью. Он остановился, оглянулся и увидел, как к нему приближается мужчина плотного телосложения в фиолетовом костюме в более светлом фиолетовом жилете в рубашке с оборками и белых чулках. На нем был высокий завитый парик, тяжело свисающий на плечи, а в руках он держал стопку бумаг.

— Мальчик, — сказал он, приблизившись к Мэтью, — я хочу, чтобы ты отнес это судье… подожди… а кто ты? — Выпученные глаза над длинным носом на лошадином лице моргнули. — Ты не посыльный! Ты… Мэтью Корбетт?

— Он самый. — И Мэтью знал, к кому он обращается. Ни к кому иному, как к губернатору Лорду Корнбери, который, к его удивлению, отказался от своего обыкновенного женственного наряда и выглядел, как судья, которому и самому грозит виселица.

— Я давно тебя не видел. Где ты пропадал?

— Я был за границей, сэр.

— О, я бывал за границей.

— Я хотел сказать, что всего несколько минут назад вернулся из Англии, сэр.

— Что ж, рад снова тебя вдеть.

— Простите, сэр, но я очень…

— О, горе мне! — воскликнул Корнбери, хватая Мэтью за рукав и не давая ему уйти. Лошадиное лицо обрело выражение глубочайшего отчаяния. — Никогда не знаешь, где и кто ударит тебя ножом в спину, не так ли?

— Да, — согласился Мэтью, стремясь поскорее спуститься по лестнице.

— И это был жестокий удар! — продолжал сокрушаться Корнбери. Тема явно была для него болезненной. — Ведь это сделала моя кузина, королева! Так больно, когда грязное дело делает твоя семья!

— Я сожалею, сэр, но…

— Сожалеешь? — Корнбери лишь крепче сжал его рукав. — Это настоящая трагедия, и мне больше не на кого положиться в этом мире! Полагаю, ты уже слышал ту ложь, которую обо мне распространяют! Весь город уже знает об этом и наслаждается грязными сплетнями! Что губернатор Корнбери разграбил казну, провел неделю в Филадельфии, занимаясь непристойностями, спустил деньги города на распутных девиц и что присваивал себе городские средства, несмотря на присягу! Полагаю, ты все это слышал!

— Разве что совсем мельком, — пробормотал Мэтью, надеясь избежать новых подробностей.

— Я так и знал! Так и знал! — Корнбери содрогнулся от волнения, все еще держа Мэтью в плену. — Эти сплетни погубят меня! Меня вызывают к моей кузине, и все отъявленные враги, только и ждавшие, пока я паду, танцуют на моих костях! А знаешь, что говорит моя достопочтенная кузина? Она говорит, что нам придется расследовать эти слухи! Это оскорбление моей чести, мальчик Корбетт! Поэтому я отказываюсь в настоящем и будущем чтить мою кузину так, как я делал это в прошлом. Что же до этих расследований, то я плюю на них! Плюю, говорю я тебе!

— Хорошо сказано, сэр, — сказал Мэтью, попытавшись высвободить свой рукав.

— Тогда позволь мне спросить тебя, — Корнбери наклонился ближе, умоляюще глядя на него, и прошептал: — ты знаешь хорошего адвоката?

— Я переверну каждый камень в поисках, — сказал Мэтью. Ему почти удалось освободиться.

— Ах! Спасибо тебе, молодой человек! И если ты сможешь найти подходящего помощника юриста, я награжу тебя кругленькой суммой. Но ты ведь сохранишь наш разговор в тайне, не так ли?

— Разумеется, сэр.

— Отлично! — Рука наконец отцепилась от его рукава. — Тогда… беги по своим делам! Я занят!

— Благодарю вас, сэр. Спасибо, что нашли время поговорить со мной.

— Я всегда заботился о простых людях, — простонал Корнбери, гордо выпятив оба своих подбородка.

Мэтью сбежал вниз по лестнице, спасая свою жизнь и рассудок.

Бродвей был загроможден перевернувшейся повозкой с лесоматериалами, лошади сбились с привязи и брыкались посреди орущей, растерянной толпы.

Мэтью благополучно добрался до Нассау-Стрит, и в таверне сама Салли Алмонд сообщила ему, что Берри забрала куриный суп, который она заказывала, но в продаже не оказалось того самого яблочного эля, поэтому Берри отправили в «Трот» или в «С-Рыси-На-Галоп».

— Как хорошо, что ты вернулся! — сказала Салли в дверях, и Мэтью снова отправился в свою любимую таверну на Краун-Стрит.

Мог ли он идти еще быстрее? Похоже, нет.

Если он снова разминется с Берри, он сможет найти ее у МакКеггерса, но это явно было неподходящим местом для предложения руки и сердца. Поэтому он продолжал бежать.

Он ворвался в знакомую и всегда успокаивающую обстановку таверны «С-Рыси-На-Галоп». Первым делом он увидел там своих друзей — Еффрема Оуэлса, портного, и Израэля Брандье, серебряных дел мастера, сидящих за шахматной доской перед потрескивающим камином. Они посмотрели на Мэтью, узнали его и удивленно застыли с открытыми ртами, когда Израэль уронил на пол ладью, которую только что убил из войска Еффрема.

Пожилой, дородный, седобородый Феликс Садбери, стоявший за барной стойкой, крикнул:

— О, Мэтью Корбетт!

Молодая женщина в зимнем пальто цвета летних полевых цветов и широкополой шляпе повернулась к двери.

Это был сон. Должно быть, это был сон.

Ее ясные голубые глаза расширились. В свете свечей ее густые рыжие волосы с медными прядями блестели от здоровья.

Она улыбнулась. Промежуток между ее передними зубами никогда не был таким красивым, как и веснушки, рассыпанные по щекам и переносице. Она уронила на пол то, что держала в руках. Глиняную миску, накрытую вощеной бумагой.

Хрясь!

Глиняная миска разбилась. Из кружки вылился яблочный эль.

Бах!

Глаза Берри наполнились слезами о она прошептала то, что Мэтью запомнил на всю оставшуюся жизнь.

— Мой Мэтью!

Он не мог пошевелиться. Ноги предали его и будто приросли к полу. Но губы остались ему верны.

— Я так сильно тебя люблю! Ты выйдешь за меня замуж? — произнес он громко и страстно, чтобы его услышал весь мир.

Ответила ли она?

Оглох ли он?

Неужели потолок обрушился ему на голову? Потому что внезапно он обнаружил себя сидящим в кресле, а Еффрем подносил к его губам чашку с напитком, способным превратить зимний мороз в летний жар.

— Что? Что она сказала? — растерянно спросил Мэтью у портного.

Внезапно перед ним возникло лицо Берри — раскрасневшееся и в слезах. Она положила голову ему на плечо, он вдохнул ее божественный аромат корицы и пряных яблок — нет, нет, запах яблок, должно быть, исходил от разбитого кувшина, валявшегося на полу, но в любом случае она пахла так приятно.

Берри прошептала ему на ухо то, что сказала перед тем, как он рухнул на пол, как тряпичная кукла.

— Я так сильно тебя люблю. Да!

Он поцеловал ее. Поцелуй был долгим и страстным.

Кто начал аплодировать? Неважно, аплодисменты нарастали и превратились в ликующие возгласы.

Мэтью Корбетт вернулся домой.

— Я хочу услышать все, — сказала Берри, когда Еффрем ушел.

Она сидела за столом так близко к Мэтью, что они почти слились в единое целое.

Нет, не хочешь, — подумал Мэтью. Он сделал еще один глоток горячего и вкусного напитка и сказал:

— Я — мы — хорошо провели время. Но я вернулся, и это все, что имеет значение.

— А Хадсон? Где он? И Профессор Фэлл?

— Ты мне не поверишь, — ответил он. — Англичанин добровольно отправился в Испанию.

Мэтью надеялся, что Великому и его даме понравится кататься на лыжах в Швейцарии.

Он расскажет Берри столько, сколько сможет, и, может быть, когда-нибудь — намного позже — он расскажет ей все, но, опять же… скорее всего, нет.

Что рассказать насчет Профессора? Что бывший криминальный авторитет стал защитником добродетели, пусть и продолжал убивать? Немыслимо.

А правильно ли будет скрывать от нее то, что произошло на маяке? Он мог бы рассказать об этом преподобному Фенкларену, потому что не мог носить это в себе слишком долго. Это была своего рода проблема колоссальных масштабов.

Со временем, после еще нескольких поцелуев, Мэтью решил, что ему действительно нужно зайти в дом номер семь по Стоун-Стрит и посмотреть, нет ли там Кэтрин Герральд или Минкс Каттер. Ему нужно было доложить о местонахождении Хадсона.

Бедный больной и страдающий Эштон МакКеггерс не был забыт. Берри взяла второй кувшин эля, и Мэтью пошел с ней к Салли Алмонд за еще одной тарелкой супа. Затем, пообещав, что он, Берри и Мармадьюк придут на ужин в следующий вечер, Мэтью проводил свою невесту до ратуши, они поцеловались и снова обнялись перед памятником правлению королевы Анны.

В хорошо знакомом ему помещении наверху лестницы он увидел мадам Герральд, которая сидела за столом и просматривала какие-то бумаги. В ее жизни произошло новое событие: она стала носить очки.

При виде Мэтью она тут же встала, одетая, как всегда, по моде, в платье королевского синего оттенка с более светлыми оборками на воротнике и манжетах. Ее длинные седые волосы были собраны несколькими медными заколками. Она обняла его, и ее хватка оказалась такой сильной, что Мэтью почти перепутал ее с Хадсоном Грейтхаузом.

Когда он сообщил ей о решении Хадсона, ее изумление усилилось в несколько крат. Еще больше она удивилась, услышав о Профессоре Фэлле и его кончине. Мэтью предупредил, что в этой истории гораздо больше подробностей, но он прибережет их для следующего отчета.

Вечно дерущиеся призраки дома номер семь по Стоун-Стрит, казалось, обрадовались его возвращению, потому что раздался звук призрачного удара, за которым последовало приглушенное ворчание, а затем они прекратили свои вечные кулачные бои, чтобы послушать, что он хочет сказать.

— Мэтью, я так рада, что ты здесь. Слава Богу! — сказала Кэтрин. — Я хочу, чтобы ты знал, что я обучаю нового рекрута, который только что прибыл из Англии несколько дней назад. Он уже несколько лет самостоятельно решает проблемы в Лондоне и кажется очень опытным специалистом. Он может остаться здесь или вернуться в лондонское агентство. Выбор за ним. В любом случае, он должен скоро приехать, и я рада, что ты здесь. Как раз познакомитесь. Минкс тоже с ним еще не виделась, но должна прийти с минуты на минуту.

— Отлично.

Мэтью решил, что пришло время рассказать.

— Я попросил Берри Григсби выйти за меня замуж, и она согласилась. Мы еще не строим планы на свадьбу, но я хочу, чтобы она состоялась в ближайшее время.

— Это замечательная новость! Я так рада за вас! — Благостное выражение на ее лице вдруг сменилось легким испугом. — Позволь спросить... Ты останешься работать в агентстве?

— Я не знаю. Это опасная работа. Теперь, когда Хадсона нет, она опасна вдвойне. Думаю, мое решение во многом будет зависеть от того, что скажет Берри.

— Понимаю. А чем же ты займешься, если уйдешь?

Мэтью пожал плечами.

— Когда-то я был клерком в юридической конторе. Полагаю, я мог бы вернуться к этой профессии и, по крайней мере, попытаться получить работу в компании.

— Пожалуй, я неправильно спросила. Скажи, чем бы ты хотел заниматься?

— Я подумаю об этом, — ответил он, оглядывая кабинет, в котором провел столько времени, погрузившись в интриги, приключения и… удовлетворение. Да, он с трудом мог представить, что будет счастлив, занимаясь чем-то другим.

Они услышали, как открывается дверь внизу. Через мгновение вошла Минкс Каттер, светловолосая принцесса клинков, одетая в черную кожаную куртку поверх винно-красного платья, аккуратно скроенного и подходящего для верховой езды. Во время беседы Мэтью заметил, что ее черные сапоги были подбиты металлом с шипами… чтобы лучше выбивать из кого-то дух, если ее ножи не добьют его.

— Минкс только что вернулась с дела, связанного с бандой конокрадов, дрессированным шимпанзе и человеком с тремя руками, — сказала Кэтрин.

— Один из них был фальшивым, — пожала плечами Минкс.

— Это был тяжелый опыт, — заметила Кэтрин.

— Раз плюнуть, — не согласилась Минкс.

Мэтью не сомневался, что «раз плюнуть» для Минкс Каттер — это худший кусок жесткого кукурузного хлеба.

Снова послышался звук открывающейся и закрывающейся двери, затем шум шагов, когда кто-то поднимался по лестнице.

Вошедший мужчина был высоким и стройным, в коричневой шерстяной шапке в клетку и таком же пальто, накинутом на плечи поверх темно-коричневого костюма. Мэтью решил, что ему около тридцати. В руках он держал коричневую трость, на которой, как заметил Мэтью, была серебряная собачья голова. Может, бигль? У мужчины было вытянутое угловатое лицо, такой же длинный и слегка вздернутый нос.

Подойдя к ожидавшей его троице, он окинул их всех серыми глазами с выражением, которое показалось Мэтью слегка надменным.

— Минкс Каттер и Мэтью Корбетт, — сказала Кэтрин, — познакомьтесь с Крофтоном Холмсом.

Мэтью пожал мужчине руку. У него оказалось крепкое рукопожатие и сухая ладонь. Минкс просто уставилась на джентльмена, и тот ответил ей суровым взглядом, прежде чем полностью переключиться на пожилую даму.

— Крофтон здесь, чтобы пройти кое-какую подготовку под моим руководством, — продолжила Кэтрин. — Я надеялась, что вы двое поможете нам.

— Что нам делать? — спросила Минкс. — Держать его за руку, если он немного испугается?

— Ну-ну! Давайте вести себя хорошо, дети. Крофтон…

— Мисс, — перебил Холмс, пристально глядя на блондинку. — Я не думаю, что мне понадобится ваша помощь. И я точно не попросил бы вас об этом.

— Хорошо, потому что я не раздаю ее бесплатно, — буркнула Минкс.

— Правда? Судя по вашему виду, я бы сказал, что не верю в это… — начал он, но нож, торчавший из-под кожаной куртки Минкс, сверкнул и оказался прямо под его острым подбородком, заставив его внезапно замолчать.

— На вашем месте я бы следила за языком…

Минкс замолчала, потому что под ее подбородком оказался кончик длинного тонкого меча, который Холмс быстро и ловко вытащил из трости.

— В шахматах это называется пат, — заметил Мэтью.

Кэтрин слегка улыбнулась. Дети по-своему узнавали друг друга.

Минкс медленно опустила нож, и, когда Холмс опустил свой меч, Минкс отступила на несколько шагов. Мэтью увидел, что она с новым интересом рассматривает меч мужчины.

— Мост Шотли? — спросила она.

— Хаунслоу, — ответил он.

— Английские оружейники, — подсказала Кэтрин Мэтью.

Минкс прищурилась.

— Рубящие или колющие удары?

— Колющие, разумеется.

— Рубящие, — пылко сказала Минкс.

Кэтрин обратилась к Мэтью:

— Теории о…

— Работе с клинком, да, я знаю.

— Что ж, пока что это прекрасное собрание, — сказала Кэтрин.

— Я здесь ненадолго, — хмыкнул Холмс, убирая оружие в трость. — Я собираюсь вернуться в Англию по личному вопросу, и, честно говоря, я надеялся попросить кого-нибудь из... — Он сделал паузу, бросив злобный взгляд на Минкс, прежде чем продолжить. — Одного из здешних экспертов помочь мне в этом начинании.

— В чем проблема? — спросил Мэтью.

— Моего друга зверски убили. Другого друга изувечили и оставили умирать. Ему выкололи глаза и располосовали рот тяжелым лезвием. Он так и не увидел, кто на него напал. Оба этих джентльмена были членами моего светского клуба, и я пытаюсь найти между ними связь. Не знаю, слышали ли вы когда-нибудь о Профессоре Фэлле?

— Вскользь, — пробормотал Мэтью.

— Что ж, похоже, он отсутствовал так долго, что из недр земли появилась другая фигура, чтобы занять его место. Мой информатор сообщил, что моих друзей подвергли насилию, чтобы устроить представление и призвать других преступников присоединиться к новой империи. Почему именно мой светский клуб оказался в центре этой злосчастной истории — это тайна, которую я и намерен разгадать.

— Вам известно имя этой новой загадочной преступной фигуры? — спросила Кэтрин.

— У меня есть ее имя, но оно может быть фальшивкой. Это некий Доктор Сардоникус.

— А кто ваш информатор? — спросил Мэтью.

— Член прусской королевской семьи по имени граф Карлофф.

Мэтью поморщился.

— Звучит не слишком утешительно.

— Сэр, — протянул Крофтон Холмс, полуприкрыв веки, — утешение — это не наше дело.

Кэтрин прочистила горло, чтобы разрядить атмосферу.

— Минкс, Мэтью скоро женится. Разве это не здорово?

— Я полагаю, счастливая жертва — Берри Григсби?

— Я считаю себя счастливчиком, и, если любовь требует жертв, я с радостью лягу на ее алтарь. Я только что видел ее в... — Мэтью замолчал, потому что Холмс подошел к нему и оглядел его с ног до головы.

— Изысканная юная девушка, — сказал мужчина. — Кудрявые рыжие волосы. Очень здоровая и эмоциональная. О боже… может, она слишком любит крепкий яблочный эль?

— Что?

— А также питает страсть к… дайте подумать… куриному супу?

Мэтью понял, что Холмс легко распознает ароматы. Но… все остальное? Как он узнал?

Словно в ответ на его невысказанные вопросы Холмс протянул руку и убрал два рыжих волоска с правого плеча пальто Мэтью.

— Она клала вам голову на плечо, — сказал он. — Чем это может быть, если не демонстрацией эмоций? Я назвал ее утонченной, потому что уловил аромат корицы, входящей в состав хороших духов. Она любит эль, сэр? О… моя оплошность! Должно быть, кто-то уронил кувшин аккурат рядом с вашим левым ботинком. К нему пристал кусочек засохшей глины.

Когда Холмс самодовольно ухмыльнулся и отступил назад, Минкс фыркнула:

— Так любой может, — сказала она.

Я бы так не сказал, — подумал Мэтью.

— Ситуация такова, что Крофтону нужна наша помощь, и мы с удовольствием предложим ее, — напомнила Кэтрин. — Я так понимаю, Крофтон, ты принял решение позже присоединиться к лондонскому филиалу агенства?

— Да.

— Мэтью, я знаю, что твоя свадьба не за горами, поэтому не стану спрашивать тебя. Минкс, не хотела бы ты съездить в Англию вместе с этим джентльменом от имени нью-йоркского филиала агентства «Герральд» для решения этого деликатного вопроса? Я думаю, твои навыки могли бы пригодиться.

— Простите, — запротестовал Крофтон, — но я еще не обращался за помощью официально. Я бы, конечно, дважды подумал, прежде чем путешествовать через Атлантику с таким человеком и... — ноздри его длинного носа сморщились, — работать с этой женщиной бок о бок.

— Боитесь, что я вас обставлю? — Минкс сложила руки на груди.

— Обставлю? Это какой-то колониальный язык, доселе неизвестный человечеству?

Минкс подошла к нему и встала прямо перед ним.

— Унижу тебя до чертиков, — сказала она.

Крофтон слегка пошатнулся. Мэтью увидел, как покраснели его щеки. Мужчина взял себя в руки и выдавил улыбку, которая не была ни холодной, ни насмешливой, но казалась по-своему искренней.

— Мисс, — тихо сказал он, — я бы заплатил, чтобы увидеть это.

Мэтью подумал, что пора уходить, пока они не начали свои упражнения с клинком прямо здесь, и один из них или оба не присоединились к вечно сражающимся призракам.

— Извините. Очень рад с вами познакомиться, мистер Холмс, и желаю вам больших успехов в ваших делах с этим доктором Сардоникусом. Минкс… Кэтрин… Я иду к своей невесте и буду наслаждаться ее обществом. Если кто-то хочет меня видеть, скажите им, чтобы шли домой.

Он слегка поклонился присутствующим, но перед уходом оглянулся и увидел, что принцесса клинков и принц оскорблений смотрят друг на друга, как на врагов.

— Хм! — вздернула подбородок Минкс.

Крофтон Холмс издал такой же звук, только более возмущенно.

— До свидания, Мэтью, — сказала Кэтрин, и он спустился по лестнице и ушел.

Глава тридцать четвертая

— Объявляю вас мужем и женой, — произнес преподобный Фенкларен. — Мэтью, ты можешь поцеловать невесту.

Как будто ему требовалось какое-то разрешение!

Венчание состоялось в церкви Святой Троицы в час солнечного, но холодного дня 17 февраля.

Кто только ни был приглашен в этот Божий Дом сегодня! Даже Гарднер Лиллехорн и Лорд Корнбери, который тихо проскользнул в зал и уселся на последней скамье. Казалось, его никто не узнавал.

После того, как Мэтью поцеловал Берри, а она ответила ему взаимностью, все собравшиеся нарушили тишину и начали аплодировать. Первым, похоже, был Еффрем Оуэлс, а за ним — Хирам и Пейшенс Стоукли. Это была волна шума, перепугавшая голубей на стропилах, и птицы закружились в танце.

Обняв Берри за плечи, Мэтью оглядел все эти улыбающиеся лица и заметил на нескольких задних скамьях перед лордом Корнбери мужчину, который не снял треуголку, как это сделали остальные. Этот пожилой джентльмен, встретившись взглядом с Мэтью, снял шляпу и с улыбкой слегка наклонил голову вперед в жесте, который Мэтью истолковал как пожелание удачи.

И в следующее мгновение магистрат Айзек Вудворд исчез.

После этого в таверне Салли Алмонд должен был состояться прием, который, вероятно, затянулся бы допоздна. Как все эти люди поместятся в ее таверне, не смог бы решить даже самый сообразительный человек, но каким-то образом Салли Алмонд проявила свою дедуктивную способность.

Стоя в передней части церкви и приветствуя гостей, Мэтью крепко обнимал Берри. Они много о чем говорили. О том, где они будут жить… о детях… о его работе.

— Я в замешательстве, — сказал он однажды вечером в доме Марми. — Мне нравилась и нравится эта работа, но это кажется несправедливым по отношению к тебе. Я имею в виду… ты же знаешь, что иногда — часто — это опасно. Господи, ты только представь! И все же… это приносит мне удовлетворение. Я бы не хотел отправляться в путешествия за пределы колоний. Но… опять же… справедливо ли по отношению к тебе, что я продолжаю работать на агентство?

— Я тоже не знаю, — призналась она. — Может быть, со временем. После всего, что мы пережили, я пойму. Прямо сейчас я просто не могу сказать, что я чувствую.

Так что им еще предстояло обсудить этот вопрос.

Когда толпа на их веселом и шумном пути к Салли Алмонд начала редеть, к Мэтью и Берри подошел долговязый преподобный Бертрам Фенкларен.

— Я поздравляю вас обоих, — сказал он. — Вы замечательная пара.

— Спасибо, — ответил Мэтью. — Это была прекрасная церемония.

— Эм... можно вас на пару слов? И Берри, конечно, тоже. Не пройти ли нам обратно в гардеробную? Там мы сможем уединиться.

В маленькой комнате Фенкларен, казалось, долго обдумывал то, что хотел сказать, нахмурив брови.

— Вы оба знаете вдову Эдвину Баффентхорп? Она владеет одним из больших особняков на Голден-Хилл. Ее муж — прекрасный человек, очень щедрый по отношению к церкви, — скончался в ноябре.

— Я слышал это имя, но не знаю ее, — сказала Берри. — А ты?

— И я не знаю, — покачал головой Мэтью.

— Очевидно, вдова Баффенторп знает о твоей репутации, Мэтью, и она попросила меня изложить просьбу.

— Какую?

— Она верит... — Фенкларен поколебался, видимо, готовясь к дальнейшим словам. — Она верит, что в ее доме завелись привидения, — продолжил он. — Она говорит мне, что по ночам слышит глухие удары по стенам, смех маленькой девочки и… Я просто рассказываю тебе то, что она рассказала мне… лай большой собаки, бегающей взад-вперед по коридору за ее спальней. Кроме того, в спальне дальше по коридору на стене нацарапано ее имя вместе с предсказанием ее смерти двадцать четвертого числа этого месяца. Почти каждую ночь на этой стене появляются странные царапины и отметины. Она говорит, пишут чем-то красным, похожим на кровь.

— Потрясающе! — невольно воскликнул Мэтью. — Но чего она хочет от меня?

— Она... хочет, чтобы ты провел несколько ночей в комнате, которую она называет комнатой с привидениями, и поймал этого призрака.

Мэтью и Берри застыли, потеряв дар речи.

— Я добавлю, — сказал преподобный, — что вдова Баффентхорп обещает за эту услугу много денег, что твоя невеста приглашена — если она осмелится, — и что у вас будет личное пространство и свобода передвижения по дому. Кроме того, насколько я понимаю, кухарка вдовы Баффентхорп — одна из лучших в городе. В любом случае, меня попросили передать эту просьбу, и я это сделал, так что решение за тобой.

Мэтью задумался. По его мнению, кем бы ни был «призрак», он или она по какой-то причине хотели, чтобы вдова Баффентхорп покинула дом. Спрятанные деньги? Ценный антиквариат? Что-то, чем владел ее покойный муж и что хотел заполучить коварный злодей? «Кровь» могла быть каким-то химическим пигментом или просто кровью животного.

Но другие аспекты проблемы… смеющаяся маленькая девочка, бегущая собака, появление следов на стене и, конечно, угроза смерти — все это были настоящие задачи, которые нужно было решить.

Поистине увлекательное дело.

Он посмотрел на Берри.

— Что ты думаешь?

Она ответила не сразу. Ей потребовалось время, чтобы принять решение, но когда она его приняла, то была уверена в его правильности.

— Я думаю, — сказала любовь всей жизни Мэтью, и на ее красивом веснушчатом лице медленно появилась улыбка, а в голубых глазах заблестели искорки зарождающегося чувства приключения, — что это было бы чудесное место для медового месяца.

Так и случилось.

Эпилог

Мэтью Корбетт медленно шел по кладбищу. Оно было ухоженным и аккуратным. Камни здесь оставались такими, какими их сотворила сама земля, некоторые кренились под разными углами. Оно находилось в тени церкви Святой Троицы в западной части Уолл-Стрит в том месте, где она пересекалась с Бродвеем.

В это теплое летнее утро Мэтью искал особые места для захоронения.

Кладбище, несмотря на расположение в шумном городе, казалось очень тихим и умиротворенным, и Мэтью это успокаивало. Он подумал, что пришел в правильное место, потому что сам находился на перепутье, и ему требовались тишина и покой.

Он остановился, чтобы рассмотреть один из камней. Это был старый камень, но кто может сказать, насколько? На нем было едва различимое изображение лица херувима со сложенными за спиной крыльями. Время и непогода почти стерли изображение, но на большинстве из этих камней сохранились имена, даты и приятные воспоминания. Мэтью чувствовал в этом тихом месте силу тех, кто был здесь раньше, но уже ушел за грань. Их было так много. Кем были эти люди?

Кем бы они ни были, они возвели этот город среди поросших лесом холмов. Они вбили первые деревянные столбы в землю и сколотили первые доски, из которых получился дом. Должно быть, это было грандиозное предприятие и вызов — построить что-то из ничего. Ничего, кроме представления о том, каким может стать будущее.

Он пошел дальше и нашел камень, который искал. На нем была едва различимая гравюра с надписью «Берил Григсби-Корбетт, любящая жена и преданная мать», с датами рождения и смерти, которые действительно были почти стерты. А рядом с ним был камень с надписью «Мэтью Корбетт», остальное ушло в века.

Его предок. Если быть более точным, его прапрапра... Ну, в любом случае, это был его дедушка из далекого прошлого.

В июле 2052 года молодой Мэтью Корбетт приехал сюда из своей квартиры в Чарльстоне, где работал юристом-стажером в фирме «Мэдисон, Лопака и Боди» на Кинг-стрит. Ему нужно было получить ответы на некоторые вопросы, и он надеялся, что сможет найти их здесь.

Что именно он искал?

Направление в жизни, — подумал он.

Ему было двадцать два года, он не был женат и не имел толком никаких привязанностей. Он был высоким и худощавым молодым человеком с тонкими черными волосами, подстриженными почти под ноль, как было модно в то время. У него были серые глаза с темно-синими крапинками, цвета дыма в сумерках. В правом ухе у него было несколько маленьких золотых колец, а под светло-голубой рубашкой на правом плече красовалась татуировка в виде старого парусного корабля просто потому, что ему так нравилось. На нем была куртка табачного цвета — хотя от этого слова осталось одно название, ведь табак больше никто не использовал — и поношенные, но любимые джинсы.

Он нашел дорогу сюда после посещения Родового зала, но все равно был растерян.

Куда теперь идти?

Мэтью увидел, что слева от могилы Берил находится могила первого сына, Джордана, и дочери Амелии. Второй сын, Эрик, переехал в Вирджинию, где стал юристом и помощником Томаса Джефферсона по административным вопросам. Полковник Эрик Корбетт погиб, сражаясь за молодую Америку в битве при Уайт-Плейнс в возрасте шестидесяти четырех лет в 1776 году, но у него и его жены Джулианны родились сын и две дочери. История этой семьи продолжилась в восьми внуках.

Семья Корбеттов на протяжении многих лет переезжала с места на место по всей новой стране, большинство мужчин и несколько женщин в той или иной степени занимались юриспруденцией, и вот здесь стоял Мэтью, сын орегонского юриста Клинта и финансового консультанта Мартины.

Куда идти в жизни? Он хотел бы спросить об этом своего предка и тезку.

Каким человеком он станет? Тем, кто будет всю жизнь сидеть за столом и перекладывать бумаги? Или же охотником до приключений, способным исправлять свои и чужие ошибки? Как между этим выбрать?

Не слишком ли многого он хотел в наше время? В конце концов, он мог бы заработать много денег, если бы остался в фирме, и, конечно, юриспруденция существует для того, чтобы исправлять ошибки. Однако должность в «Мэдисон, Лопака и Боди» юный Мэтью получил благодаря своему отцу. Он прежде не позволял себе хотеть чего-то другого. Чего-то своего. Было ли это неуважением к семье и тому, что она дала ему? Может, это было попросту глупо?

Однажды он поговорил с Чеем Боди, и этот разговор надолго задержался в его памяти.

— Вы счастливы здесь, сэр? — спросил он пожилого человека. — Сделали ли вы в своей жизни то, что хотели?

— Интересные вопросы, — ответил Боди, сидя за своим столом у овального окна с видом на Кинг-Стрит. — Полагаю, все зависит от выбора, который делает человек. Да, я счастлив, Мэтью. Я долго и упорно трудился, чтобы оказаться там, где я сейчас. В моем возрасте довольно глупо оглядываться и гадать, куда могла бы завести меня жизнь. И все же… иногда, когда никто не видит, я люблю пускать камушек по пруду и смотреть, как далеко он ускачет. Или мне нравится петь в машине. А еще я иногда лежу ночью в траве и считаю звезды. Полагаю, я говорю о радости от неожиданных поступков. Неожиданных даже для самого себя. Пожалуй, суть именно в этом. Я помог тебе, Мэтью?

Мэтью задумался и поблагодарил Чея Боди за ответ. Он был уверен, что мистер Боди углядел в его глазах тоску по путешествиям.

Теперь, здесь, на кладбище при церкви Святой Троицы, Мэтью склонил голову, произнес короткую благодарственную молитву и попрощался с местами упокоения своих предков.

Он вышел с кладбища на тротуар оживленной улицы этого гигантского мегаполиса, нажал на микрочип в правой ладони и сказал:

— И-Лифт!

Не прошло и тридцати секунд, как к тротуару подъехал гладкий темно-красный автомобиль. Дверь открылась, Мэтью забрался на заднее сиденье, которое поднялось, чтобы принять его в мягкие объятия, и ремень безопасности автоматически защелкнулся. Пластиковая перегородка со стороны водителя бесшумно опустилась.

— Вы не сказали приложению, куда направляетесь, — сказал ему водитель.

— Я еще не решил.

— Вернуться в отель? Или просто ехать, чтобы вы могли подумать? Ваши кредиты, слово за вами. Но я не могу долго здесь стоять, это запрещено правилами.

— Вы бионический? — спросил Мэтью водителя.

В ответ тот показал ему средний палец.

— Хорошо. Дайте мне подумать. — Мэтью мельком взглянул на фотографию, номер и имя мужчины на маленьком экране перед ним.

Джон Хьюстон.

На фотографии был довольно суровый и крепкий мужчина лет сорока пяти с волевым подбородком, темно-каштановыми волосами с проседью и глубоко посаженными глазами, которые говорили, что если вы снова спросите его, бионический ли он, то можете оказаться на тротуаре.

— Ваши кредиты, — напомнил ему Джон Хьюстон. — И они уже тратятся.

Мэтью продолжал смотреть на изображение на экране.

— Я вас знаю? — спросил он.

Мужчина посмотрел на него в зеркало заднего вида.

— Никогда вас раньше не видел.

— Вы мне кого-то напоминаете.

— Это большой город, — пожал плечами Хьюстон. — И я вижу здесь много лиц. —Он коротко рассмеялся. — Слишком много.

— Подождите минутку, — сказал Мэтью. — Хьюстон… Хьюстон… Я откуда-то знаю это имя.

— Может быть, и знаете.

— Но откуда? — На этот раз мужчина повернулся, чтобы Мэтью мог рассмотреть его полное и опасное лицо.

— Я был спортсменом, — сказал Хьюстон. — Раньше, я имею в виду. Два года играл в брасс-бол и четыре года в ховер-бол, и я...

— Бигхаус! — воскликнул Мэтью. — Это же вас называли Бигхаус!

— Ну да, меня, — ответил мужчина с легкой насмешкой.

— Погодите, я помню… Я не смотрел все шоу, потому что, на мой вкус, оно слишком жестокое, но вы были там в прошлом сезоне… в шоу про метро!

— Ну да, был. Пятеро вошли, двое вышли — я и морской пехотинец-трансгендер.

Мэтью посмотрел большую часть одной из серий «Лиги подземных сражений» прошлого сезона, где команда из пяти человек выбрала себе оружие и спустилась в то, что раньше было подземкой, чтобы пройти от входа до выхода, сражаясь со зловредными существами, которые пустили там корни.

Новые наркотики — в частности, созданный с помощью искусственного интеллекта гибрид ДНК динозавра и человека, который превращал преступников в сверхчеловеческих монстров, — превратили мир в настоящий бедлам. Обитатели подземелий были в восторге от свежего мяса.

— Я думаю, вы многое повидали, — сказал Мэтью. — Больше, чем другие.

Бигхаус склонил голову набок.

— Погодите-ка. Возможно, я действительно вас знаю. Вы тоже кажетесь мне знакомым... откуда-то. Но я не могу вспомнить.

— Я тоже. Это странно.

Мужчина пожал плечами.

— Это странный мир. Космические пираты, бионики-убийцы, банды виртуальной реальности. Этот странный мультимиллиардер, которого никто никогда не видел… ну, знаете, тот парень, который называет себя Султаном Гором… только что объявил о какой-то новой виртуальной камере, которую можно купить и которая перенесет вас в любое место в прошлом или будущем. Я имею в виду, виртуально. Что-то вроде машины времени. Знаете, как он ее называет? «Доминус».

Мэтью раньше не слышал об этом, но имя Доминус вызвало у него странное смутное беспокойство.

— Судя по тому, как люди помешались на виртуальной реальности, он заработает еще миллиард долларов до конца месяца, — сказал он.

— Я бы этого не хотел. Когда я был примерно в твоем возрасте в 2032 году, я был рад ездить на своем мотоцикле. Настоящем мотоцикле, по настоящим дорогам. — Он развернулся, держась одной рукой за руль. Он и сам не заметил, как перешел с Мэтью на «ты». — Как тебя зовут?

— Мэтью Корбетт.

— Ладно, Мэтью Корбетт. Давай примем решение. Не будь как я и не слоняйся без дела. Ты куда-то направляешься?

— Я хочу приключений, — внезапно выпалил Мэтью. — Я хочу… узнавать что-то новое. Проверять свой разум. Сталкиваться с трудностями. Вот чего я хочу.

Он решил озвучить идею, которая уже давно приходила ему в голову.

— Может быть... стать частным детективом?

— Детективом? Они еще существуют? Разве Сеть не может сделать все, что нужно?

— Я уверен, что потребность в таких людях по-прежнему существует. Я имею в виду... люди остаются людьми, независимо от времени и технологий. Всегда будет необходимость узнавать то, чего не знает даже Сеть. Или то, что Сеть знает, но не хочет рассказывать.

— Хм, — протянул Бигхауз Хьюстон, как будто в этом был смысл. — Вот, держи. — Он полез в нагрудный карман рубашки для боулинга с короткими рукавами и рисунком в виде пальмы и достал старомодную визитную карточку, которую протянул через перегородку. — Приключения, — сказал он. — Мне это нравится. Послушай, Мэтью Корбетт, если ты решишь пойти по этой дорожке, дай мне знать. Может, тебе нужен парень, который выжил в метро?

Мэтью подумал, что это вполне возможно. Он взял карточку и записал номер сотового и сетевой адрес мужчины.

— Пора принимать решение, друг мой. Куда едем?

Мужчина был прав. Пришло время.

Мэтью услышал два слова. Он не знал, куда они могут привести, но у него было чувство, что это приключение — эта новая жизнь — только начинается.

— В будущее, — сказал он.

Бигхаус Хьюстон, казалось, понял, что это значит, потому что без лишних слов привел в действие рычаги управления.

Воздушный автомобиль поднялся на заданную компьютером высоту. И бесшумно помчался по сияющей световой дорожке.