Люди и оружие

ГЛАВА ПЕРВАЯ В которой считают и стреляют, а Ко получает индейское имя Кола

— Ну вот, — сказал Ко, когда они наконец-то расплатились с оптовым торговцем оружием и получили все заказанное сполна, — пятьсот винтовок и по двести патронов на каждую — это тебе не кошка чихнула. Твои соплеменники должны быть тебе за это благодарны до конца жизни. Ведь какое-то оружие у них уже есть, тут такой прямо-таки королевский подарок…

— У нас не принято кичиться тем, что ты сделал для своего народа, — ответил Солнечный Гром. — Если ты можешь что-то сделать, то сделай и пусть об этом говорят другие, но не ты.

— У нас тоже, — ответил Ко, — так что это были всего лишь мысли вслух не больше. Меня сейчас больше заботит другое. Ведь мы повезем наше оружие на мулах, а это целый караван. По двадцать винчестеров на каждого, плюс патроны — это почти девяносто килограммов, а для мула это предел. Однако и в этом случае мне пришлось заказать тридцать мулов с погонщиками — целый караван! Хорошо ещё, что от станции, где мы сейчас находимся до Миссури, в общем-то, не так уж и далеко всего каких-то сто с небольшим миль, а там нас будет ждать пароход, на котором мы и поплывем.

— Мой брат нанял даже пароход? — удивился Солнечный Гром. — Наверно это стоило немало денег?

— Но ты же ведь мне их дал?! — и Ко пожал плечами. — А что в данном случае важнее: деньги или оружие, доставленное в целости и сохранности? Наверно второе. Вот я и хочу доставить его вам по реке! Как только наши мексиканцы погрузят оружие на мулов, мы отправимся не медля ни минуты. Сам понимаешь, что задерживаться нам резона нет, а то… кто его знает, что может здесь случиться, в этой стране, где отираются подонки со всего света и где порядочные люди встречаются также редко, как в зимние морозы цветы.

Сказав это, он направился к мексиканцам, грузивших поклажу на мулов, и попросил их поторапливаться. Вожак погонщиков посмотрел на Ко, которого он принимал за индейца-полукровку, крайне неодобрительно, но ничего не сказал, а только кивнул головой.

Наконец все винтовки завернутые в брезент были погружены и караван, сопровождаемый двумя всадниками на крупных вороных лошадях — на одной сидел Ко, на другой Солнечный Гром, — покинул пределы железнодорожной станции и отправился в путь. К ночи, с одной остановкой на отдых, они прошли почти пятьдесят миль и заночевали в небольшом овраге неподалеку от невысокого бьютта — одиноко стоящей в прерии скалы с плоской вершиной.

Мексиканцы сбились в кучу, а вот Ко и Солнечный Гром расположились от них поодаль, причем по совету Ко — ему что-то не понравились нанятые им мексиканцы, устроили пару обманок — уложили под одеяла мешки с провизией так, что можно было подумать, что под каждым из них спит человек. На самом деле спать они решили по очереди, причем тот, кто дежурил, прятался неподалеку в кустах. Первая половина ночи, когда бодрствовал Солнечный Гром, прошла спокойно. Потом его сменил Ко и осторожно, словно змея, занял свое место в зарослях. Чтобы не заснуть, он жевал кофейные зерна, а чтобы не мерзнуть, потому, что время уже повернуло на осень — натер кисти рук стручком красного перца, вывернутого наружу. И тут ему показалось, будто бы трава неподалеку от них странно зашевелилась. Потом это шевеление быстро приблизилось и Ко увидел в предрассветных сумерках двух ползущих к ним мексиканцев с ножами в зубах. «Хитро придумано, — подумал про себя Ко. — Убьют, оскальпируют, а потом свалят все на индейцев и дело с концом: весь товар можно будет присвоить, а уж что там — неважно. Выгоду от этого они получат в любом случае».

Он осторожно переложил правую руку на рукоять меча, которую, чтобы он не так бросался всем в глаза, он приказал укоротить и переделать на манер кавалерийской сабли. Конечно, индеец с саблей на боку (а Ко нацепил ещё и парик с косами и щеголял в расшитом бисером жилете и легинах из клетчатого одеяла) выглядел немного нелепо, но поскольку он всем объяснял, что служил скаутом в армии и получил её от «самого Желтоволосого», то есть генерала Кастера, и к тому же ещё и хорошо говорил по-английски, то особого внимания на него никто не обращал. И вот теперь он вновь порадовался своей предусмотрительности, когда увидел подползавших к нему мексиканцев.

А те, осторожно приблизившись, вдруг вскочили на ноги, бросились на обоих спящих, и вонзили свои ножи в их одеяла. То, что людей под ними не оказалось, они поняли сразу, однако что либо сделать уже не смогли — Ко выскочил на них из кустов и пронзил одного из них мечом насквозь, а второму (это был вожак мексиканцев, который увидев Ко буквально остолбенел от ужаса и стоял перед ним не шевелясь) одним ударом отрубил голову. Он ожидал, что сейчас им на подмогу бросятся другие мексиканцы, и выхватил револьвер. Однако все было тихо и Ко решил, что остальных эти двое в свой план не посвятили и действовали на свой страх и риск.

Лишь после того, как уже совсем рассвело, Ко продемонстрировал им последствия ночной схватки и велел закопать убитых.

Мексиканцы сгрудились у мулов и стояли угрюмо нахмурившись.

— У нас нет лопат, — сказал один из них, и посмотрел на него с нескрываемой злобой. — Вы их убили, вы и закапывайте.

— А вот как, — усмехнулся Ко. — Жалкий пес скалит зубы? Нет лопат — копайте ножами и мисками. Уж-то они-то у вас точно есть! А не хотите — я считаю до трех, — и с этими словами он достал револьвер из расшитой индейской кобуры, — и тогда вам придется хоронить уже троих. Ну!

Устрашенные блеском револьвера и его словами, мексиканцы бросились исполнять его приказ, а потом также быстро нагрузили мулов и тронулись в путь.

— Пожалуй, тебе будет лучше надеть твою заколдованную рубашку, — посоветовал Ко, — а то после всего что случилось я не очень-то им доверяю и будет лучше, если мы оба позаботимся о нашей безопасности. Ты будешь впереди, а я сзади и таким образом они не смогут напасть на нас внезапно.

До Миссури оставалось не более десяти миль, когда впереди показался маленький поселок Грин Вэлли. Долина, где он располагался, весной и в начале лета, была, видимо, и вправду зеленой от травы, также как и холмы вокруг, но сейчас, когда вся трава вокруг пожухла и пожелтела, она выглядела не зеленой, а бурой. Солнечный Гром посмотрел на поселок в бинокль и поскакал вперед на разведку. Вернулся он минут через двадцать и сообщил Ко, что им очень повезло, потому что в поселке нет ни шерифа, ни его помощника, да и просто людей осталось очень мало, потому что большинство жителей отправились на ферму за пятнадцать миль вниз по реке, где вчера произошло кровавое убийство и где напавших на неё грабителей сумели схватить. Теперь их там же собираются судить и вешать. Так что мы сможем пройти через него беспрепятственно!

В ответ Ко только лишь кивнул головой и вскоре их маленький караван уже пылил по главной и единственной улице поселка Грин Вэлли. На двери конторы шерифа они увидели приколотый листок бумаги с надписью: «И я, и Джек уехали вниз по реке на ферму Симмонсов, чтобы судить и повесить Джереми Смита и его ребят. Кому я нужен — ищите меня там!»

«Джек это, видимо, его помощник, — подумал Солнечный Гром, прочитав записку. — Им тут явно развлечений не хватает, вот они все туда и отправились. Поселок словно вымер. Даже салун и тот закрыт!»

Они быстро миновали пару последних домов, на одном из которых красовалась вывеска «Торговля сеном и амуницией» и поспешили дальше к реке. Дорога шла в гору и тяжело груженые мулы шли медленно, несмотря на громкие крики погонщиков. Потом они опять спустились в низину, за которой снова начался подъем.

— А тебе не кажется, что у нас стало меньше на одного погонщика? — спросил Ко своего товарища, нагнав его в голове колонны. — Мне кажется, что один из них от нас удрал, когда мы шли через поселок, а я, видно, в тот момент отвлекся и этого не заметил.

Солнечный Гром остановил коня.

— Да, их было пятнадцать. Двух мы убили, следовательно, должно было остаться тринадцать, а их всего двенадцать человек. Одного нет! Значит, он от нас сбежал!

— Эй вы! — закричал Ко погонщикам. — Где ещё один?! И не пытайтесь отпираться! Мы считать умеем!

Мексиканцы сгрудились в кучу и молчали.

— Тогда я буду убивать вас по одному до тех пор, пока вы не скажете! — крикнул им Ко и достал из кобуры револьвер. — А кто скажет, куда подевался этот негодяй, тот останется жив!

— Он взял лошадь и поехал к шерифу, потому что вы убили Хосе Антонио и его сына, а они были у нас главные. А теперь можете в нас стрелять! Вам все равно без нас с этой кучей мулов не справиться!

— Надеетесь на легкую смерть? — произнес Ко с кровожадной усмешкой. — Ну, это вы напрасно. Мы будем стрелять по ногам, так что, в конце концов, вы все тут будете валяться с перебитыми конечностями и молить нас о смерти, но только она к вам если и придет, то далеко не сразу!

Один из мексиканцев услышав его слова, тут же выхватил из-за пояса нож и бросил его, целясь Солнечному Грому в грудь, но сталь только лязгнула по его кольчуге.

— В нас бросать ножи бесполезно, — произнес он в ответ, наводя свой карабин на мексиканцев. — Нас обоих защищает Великая Тайна, поэтому вы не можете причинить нам вреда! Лучше вам будет нам подчиниться и вести мулов дальше. Тогда мы честно расплатимся с каждым из вас и даже более того, отдадим вам долю убитых. Но только попытайтесь нас обмануть, и мы убьем вас всех до единого. А уж с вашими мулами мы как-нибудь управимся и без вас…

Услышав такие его слова и видя, что оба индейца их и в самом деле не пощадят, и что эти двое стоят всей их команды, мексиканцы смирились и вместе со своими мулами тронулись дальше. Поднявшись на очередную возвышенность, Солнечный Гром и Ко наконец-то увидели мутно-желтую гладь Миссури и стоявший внизу возле небольшого причала дымивший пароход — цель экспедиции была практически достигнута.

— Мой брат сам договаривался с капитаном парохода, — сказал Солнечный Гром. — Меня он не знает. Поэтому поезжай туда и пусть эти люди поскорее погрузят оружие на пароход. А я останусь здесь и посмотрю, чтобы нам никто не помешал.

Они расстались, но не прошло и часа, как Солнечный Гром увидел вдали скакавших в их сторону всадников. Он спустился на обратную сторону откоса и когда они показались на гребне, сделал по ним несколько выстрелов. Двое из них сразу упали, а остальные поспешили убраться за гребень. Не дожидаясь, пока они обойдут его с флангов, он поскакал вниз к реке.

Там на сходнях возле парохода работа кипела вовсю — мексиканцы под бдительным надзором Ко, стоявшего с винчестером в руках, таскали ящики на борт парохода.

— Там шериф со своими людьми! — крикнул ему Солнечный Гром, подъезжая к пристани. — Торопись, Ко!

— Осталось всего лишь несколько ящиков, — ответил тот и, наконец, дождавшись, когда последний из них оказался на месте, а все мексиканцы на берегу, сказал: — Вот вам ваши деньги, хоть вы их и не заслуживаете, — и бросил им увесистый мешочек с деньгами. Те бросились его подбирать, а Солнечный Гром верхом на коне въехал по сходне прямо на палубу.

— Отчаливаем!

Пароход запыхтел, коромысло паровой машины пришло в действие, а вместе с ним и гребные колеса внутри массивных кожухов расположенные по бортам корпуса. Вверху каждого из них затейливой вязью было написано «Бьюти Сью»[6], однако само судно было старым и грязным. Труба у него, в отличие от многих тогдашних миссисипских и миссурийских пароходов была всего одна, но такая высокая, что походила на пальму с обстриженной кроной, над которой вместо зелени листьев клубился черный дым.

Экипаж парохода был подстать своему судну. Капитан-швед, немец-механик и два здоровенных негра-кочегара, поочередно кидавшие в топку дрова.

— Быстрей! Быстрей! — закричал Ко, заметив спускавшихся по откосу всадников.

— Кто это есть? — спросил его капитан-швед, не вынимая длинной пенковой трубки изо рта. — Мой смотреть и видеть здешний шериф. Вы есть убегать от закона?

— Вы есть выгребать подальше от берега! — заорал на него Ко и положил руку на рукоять меча. — А не то моя рубить вас на части!

Изощренное чувство опасности заставило его оглянуться и это спасло его от удара негра-кочегара, который, услышав его слова, бросился на него с металлическим прутом. В ответ Ко с такой силой рубанул по нему своим мечом, что перерубил его пополам, так что у негра в руке к великому его изумлению остался только лишь маленький обрубок.

Тем временем Солнечный Гром начал отстреливаться от преследователей, а те с берега принялись палить по пароходу.

— Вы не должны в нас стрелять! — закричал капитан в рупор шерифу. — Мы есть подвергнутые вооруженный захват и уступаем физической силе! Мы не есть против закон, но они хотят нас убивать и мы вынуждены им подчиниться!

Понял шериф или нет, но стрельба с берега вскоре прекратилась, хотя, скорее всего они просто отошли от берега на слишком большое расстояние. Решили, что Солнечный Гром не спустит с негров глаз, а Ко тем временем будет находиться рядом с капитаном.

— Вам было заплачено за фрахт. И ваше дело не умничать, а доставить нас на место, — сказал он, поднявшись к нему в рубку. — И не вздумайте посадить пароход на мель. Последнее, что вы тогда увидите в этой жизни, будет блеск вот этого клинка!

Капитан пожал плечами.

— Это есть насилие, но я ему подчиняюсь, поскольку вы привели совершенно неотразимый аргумент. Ровно через десять часов, идя этим ходом, мы будем достигать точки, что вы указали на карте. Ви явно не индеец, я даже думай, что знай, кто ви такой, и я прошу вас быть джентльмен — то есть расплатиться с нами окончательно честь по честь, и затем ви отпускайт нас не причиняя вреда.

— Слово самурая одно! — ответил Ко и в ответ услышал крайне удивленный возглас капитана: — О-о-о!!!

Они плыли всю ночь, всю ночь не сомкнули глаз, и только лишь под утро заметили на берегу горевший костер и около него трех караульных индейцев-дакота. Увидев пароход, они принялись кричать и размахивать одеялами, подавая им сигнал, хотя в этом уже и не было необходимости. Затем на берегу появились воины на лошадях, среди которых Солнечный Гром узнал и обоих вождей Татанка-Ийотаке и Тачунко Витко. Нетерпение вождей было так велико, что едва только пароход причалил к берегу, как они оба сошли с коней и направились к переброшенной с него сходне.

— Мой младший брат выполнил то, что он обещал? — спросил Татанка-Ийотаке как старший. — Он привез оружие?

— Да, — очень просто ответил Солнечный Гром. — Пятьсот ружей и по двести патронов на каждое ружье.

— Причем это не какие-нибудь там устаревшие шомпольные ружья, — решил добавить от себя Ко, — а самое что ни на есть лучшее оружие на свете — пятнадцатизарядные карабины винчестер образца 1873 года!

Татанка-Ийотаке внимательно посмотрел на японца и чуть-чуть усмехнулся, заметив его живописный индейский наряд, однако промолчал. Зато вечером, когда Солнечный Гром и Ко находились у него в палатке и Солнечный Гром во всех подробностях рассказал про всю их эпопею с доставкой оружия, он снова обратился к Ко и сказал: — Ты выглядишь так, словно лишь недавно стал воином нашего племени, был в походе против кроу и только то и сумел, что добыл себе эти легины сшитые из одеяла бледнолицых. Но мы знаем, что ты смелый человек и ценим твою помощь. Раньше между собой мы называли тебя Белый Желтый Человек, а твой друг Ота Кте называет тебя просто Ко. Но теперь мы будем называть тебя иначе — Кола, что на языке лакота означает «друг», потому, что ты действительно доказал, что являешься нашим другом! И если ты чего-то хочешь, за то, что ты совершил, то скажи сейчас.

— Я? — удивился Ко. — Ничего! Я просто помог своему другу, которого я знал ещё мальчиком и который всегда вызывал у меня большую симпатию.

— Так, это хорошо! — и вождь прищелкнул языком от удовольствия. — Ну, а ты Ота Кте? Какой награды за этот подвиг желаешь ты?

— Одной единственной, — сказал Солнечный Гром, не раздумывая. — Чтобы о том, что я сделал, никто не узнал!

Татанка-Ийотаке внимательно на него посмотрел, потом в его глазах появилось понимание, и он кивнул ему головой.

— Вот так и получилось, — закончил очередной рассказ Солнечный Гром, — что мой друг Ко, получил от нашего великого вождя имя Кола, а воины Татанка-Ийотаке и Тачунко Витко — 500 новеньких винчестеров, которые нам очень пригодилось во время войны с бледнолицыми и в битвах у Роузбад и особенно при Литлл Биг Хорне!

ГЛАВА ВТОРАЯ В которой речь идет о начале Великой войны Сиу

Осень в прерии не самое лучшее время года, а уж зима и подавно. И, тем не менее, уже в октябре количество золотоискателей в Хе-Запа или в Черных Холмах превысило пятнадцать тысяч человек, и продолжало расти с каждым днем. В результате обстановка в этом районе накалилась до предела. А кончилось все тем, что отдельные нападения индейцев на золотоискателей переросли в настоящую войну, названную белыми Великой войной сиу или Войной за Чёрные Холмы.

Сначала правительство США попыталось просто купить индейские земли, однако соглашение не было достигнуто, прежде всего, потому, что тысячи индейцев не скрывали своего негодование. Дошло до того, что один из дакота по имени Маленький Большой Человек, представлявший оглала Бешеного Коня, во время переговоров выскочил из толпы с винчестером в одной руке, и горстью патронов в другой, и закричал, что убьет всех бледнолицых, если они попытаются украсть его землю. Воинственные призывы еще сильнее взбудоражили сиу, и только вмешательство Юноши, Боящегося Своих Лошадей предотвратило кровопролитие, но переговоры с индейцами были сорваны. Вожди Пятнистый Хвост и Красное Облако вновь посетили Вашингтон и отказались продать Блэк-Хиллс за те деньги, что им предложили, то есть за шесть миллионов долларов с выплатой всей суммы в течение пятнадцати лет, а предложили свою цену. Вождь Красное Облако потребовал снабдить семь следующих поколений дакота скотом, сахаром, чаем, беконом, мукой, бобами, маисом, рисом, сушеными яблоками, табаком, мылом, солью и «перцем для стариков». К этому списку он добавил запряженную лошадьми легкую повозку и упряжку из шести рабочих волов для каждого взрослого мужчины. Пятнистый Хвост пошел еще дальше, требуя подобного же обеспечения «пока существуют сиу». Несмотря на давнее соперничество, когда дело касалось интересов племени, Красное Облако и Пятнистый Хвост всегда действовали сообща и уж если чего-то хотели, то твердо стояли на своем. Получалось, что по самым скромным подсчетам краснокожие дикари предлагали казне разориться не меньше, чем миллионов на сорок долларов. Тогда как всю территорию Дикого Запада, тянущуюся с востока от Миссисипи и Миссури и далее на запад до самых Скалистых гор, Соединенные Штаты выкупили у Наполеона в 1803 году всего лишь за пятнадцать миллионов! А тут, в общем-то, незначительный участок уже оплаченной земли и вдруг такие цены!

Тогда правительство США 6-го декабря 1875-го года предъявило индейцам ультиматум, по которому те должны были в срок до 31 января 1876 года сначала зарегистрироваться, а затем отправиться в приготовленные для них резервации. В противном случае они объявлялись врагами, к которым разрешалось применять силовые методы воздействия. По всем зимним стоянкам были разосланы гонцы. Но кочевать в морозы было невозможно, поэтому приказу подчинились немногие, а большинство сиу и шайенов остались на месте. Получалось, что индейцы ультиматум правительства просто проигнорировали, поэтому в Вашингтоне решили вынудить их принять его силой. 18 января был выпущен запрет на продажу индейцам оружия и боеприпасов. А уже 8 февраля войска, находившиеся на границе, получили приказ от военного департамента готовиться к военному походу.

Однако начавшаяся весной 1876 года карательная экспедиция так и не смогла достичь поставленных целей, прежде всего, потому что настичь индейцев солдатам не удалось. Поэтому летняя кампания была спланирована более серьёзно. На территорию сиу и шайенов армия выступала тремя колоннами, с разных сторон, чтобы окончательно разбить индейцев и заставить их уйти в резервацию. С запада шёл полковник Джон Гиббон, с востока — генерал Альфред Терри, а с юга — генерал Джордж Крук.

Война состояла в том, войска США преследовали индейские племёна, перемещавшиеся вместе с женщинами, детьми и со всем скарбом. Причем нападали на небольшие стойбища, не брезгуя убийством женщин и детей, чем вызвали массовое отступление индейцев разных племен, поневоле объединившихся в одно большое кочевье на юге Монтаны, которое возглавил Верховный жрец дакота Татанка-Ийотаке.

Впрочем, многие из индейцев прерий в этом противостоянии поддержали не индейцев, а белых. Так несколько племенных вождей шошонов во главе с вождем Вашаки решили, что лучше присоединиться к белым, чем сражаться против них. Вождь ютов Урай мотивировал свою позицию тем, что ему нравится образ жизни белого человека. Будучи гостеприимным, он угощал своих гостей вином и сигарами. Ещё в 1872 году он продал правительству США большую часть своей земли и получал от него ежегодную пенсию в размере 1000 долларов.

Гваделупе, вождь кэддо вдруг также почувствовал огромную тягу к цивилизации. Он щедро снабжал армию Соединенных Штатов скаутами, так как считал, что война ведется не столько между краснокожими и бледнолицыми, сколько между кочевниками и оседлыми людьми. А так как его племя кэддо принадлежало к земледельческой культуре, то это автоматически сближало его с белой расой. Племя кроу снабжало армию скаутами, но они руководствовались иными мотивами: старинной враждой и проницательным заискиванием.

Их вождь Много Подвигов посоветовал своим воинам вступить в кампанию против сиу, потому, что «Когда война закончится, вожди солдат не забудут той помощи, которую мы им сейчас окажем!»

Пауни поставляли белым своих скаутов по тем же причинам, что и кроу, но это им дорого обошлось. В 1873 году огромный отряд желающим отомстить им за это сиу застал врасплох большую группу охотников пауни. Белые солдаты поспешили на помощь своим союзникам, но когда они прибыли, те уже потеряли убитыми 150 человек, включая и самого вождя. Тот же Вашаки тоже пострадал от сиу. Ещё в 1865 году 200 сиу совершили набег на его летнюю стоянку на реке Сладкая Вода и угнали около 400 лошадей. Вашаки повел боевой отряд для того, чтобы вернуть их, однако шошоны эту битву проиграли. А старший сын Вашаки был убит и оскальпирован прямо на глазах у своего отца.

Все эти взаимные раздоры были только на руку генералу Круку, который и не мечтал о том, чтобы успешно провести эту кампанию с одними белыми солдатами, так как, опираясь на большой опыт, хорошо знал, что только индейцы могут выследить индейцев. Ни один белый человек не был способен сделать то, что мог сделать индеец и так великолепно преследовать в прерии, как животных, так и человека.

Ведь индейский скаут по оставшейся в воздухе пыли мог установить, оставлена ли эта пыль стадом бизонов или боевым отрядом. По неясным отпечаткам копыт и мокасин на траве мог установить и намерения и численность вражеского отряда, равно как и давно ли этот отряд вышел в поход, и куда и откуда он направляется. Пением птиц или криком животных они предупреждали друг друга об атаке. Кроме того, скауты являлись полноценным боевым отрядом и непревзойденными мастерами стремительных атак и угона вражеских лошадей.

Поэтому, как только генералу Круку пришел приказ выступать, он стал искать поддержки у шошонов и тут же её и получил.

Тем временем командир третьего отряда полковник Джон Гиббон с которым шло всего 450 солдат, отправился на восток из форта Эллис в южной части Монтаны, но предварительно и он встретился с вождями кроу в их агентстве на реке Йелоустон, и произнес перед ними следующую речь:

«Я пришел сюда, что бы начать войну с сиу. Сиу наши общие враги, они долгое время убивали и белых, и кроу. И вот я пришел, чтобы их наказать. Если кроу хотят войны с сиу, то время для этого пришло. Если кроу хотят, что бы сиу больше не посылали свои военные отряды на их земли, если они хотят, что бы они не убивали больше их мужчин, то сейчас время для этого настало. Если они хотят отомстить за убитых кроу, то время пришло!» Естественно, что молодые кроу вдохновились этой речью и тридцать из них немедленно присоединились к Гиббону, а остальные обещали подойти к генералу Круку через два месяца.

Уже в первой неделе июня Крук поставил лагерь и построил склад для боеприпасов на Гусином ручье — притоке Реки Языков недалеко от границы между штатами Вайоминг и Монтана. Там-то он и получил предупреждение от военного вождя сиу Тачунко Витко: «Любой солдат, который перейдет Реку Языков и двинется на север, будет убит».

Теперь генерал Крук знал, где примерно искать этих неуловимых сиу, и он решил пересечь реку сразу же, как только подойдут индейские скауты. 14 июня к нему прибыло 176 воинов кроу под предводительством Магической Вороны, Старой Вороны и Доброго Сердца. А спустя ещё один день к нему пришло пополнение из 86 шошонов вместе с вождем Вашаки и двумя его сыновьями.

Один из офицеров, служивший под командованием генерала Крука, позже рассказывал: «Длинные ряды блистающих копий и ухоженного огнестрельного оружия возвестили приход наших долгожданных союзников шошонов. Шошоны проскакали по направлению к главному штабу, потом развернулись и поскакали фронтом, удивляя всех умелой выездкой лошадей. Никакие воины цивилизованных армий не двигались так красиво. Восклицаниями удивления и восторга приветствовали этот варварский взвод суровых воинов их бывшие враги, а сегодняшние друзья — кроу. Наш генерал выехал вперед, чтобы посмотреть на них во всех их парадных регалиях из орлиных перьев, латунных блях и бисера. А когда им отдали приказ отойти по одному направо, то они двигались словно точный часовой механизм, и достоинством настоящих ветеранов».

Теперь его силы составляли 1302 человека: из них 201 пехотинец, 839 кавалеристов, и 262 индейских скаута. В тот же вечер он устроил совет с офицерами и индейскими вождями. Вашаки и его союзники кроу попросили, чтобы в этой войне с сиу им разрешили бы поступать по-своему, и генерал охотно предоставил им полную свободу действий.

Встреча эта вскоре завершилась, так как предполагали, что воины шошонов, проехав 60 миль, устали и нуждаются в отдыхе. Но они на самом деле решили провести подготовку к войне своим традиционным способом, а это означало, что им предстояла ночь танцев, которую они тут же и устроили.

Серии монотонного воя с выкриками и воплями, сопровождались прокалыванием ушей и глухим барабанным боем. Это привлекло к их лагерю всех солдат и всех офицеров, свободных от несения вахты, сбежавшихся отовсюду. Около маленьких костров, дающих свет, не больше чем обыкновенная свечка, виднелись смуглые полураздетые фигуры индейцев, которые монотонно пели и двигались в унисон с их вождем. В этих пении невозможно было различить слова, но впечатление оно производило завораживающее, также как и само их раскачивание из стороны в сторону. Закончилась «ночь танцев» только на рассвете, когда Крук, и его не выспавшиеся солдаты и индейские союзники вместе снялись с лагеря, пересекли Реку Языков и направились на северо-запад, в земли враждебных сиу. Индейские скауты выехали вперед и вскоре после полудня вернулись обратно с сообщением о том, что они обнаружили следы большого лагеря сиу и большое бизонье стадо, которое эти сиу спугнули.

Между тем отряд Крука остановился на реке Роузбад, где он устроил привал в большом природном амфитеатре, окруженном холмами и обрезанном с одной стороны ручьем. Здесь он приказал своим людям расседлать лошадей и отправить их пастись, пока не подтянется конец колонны. Некоторые остановились на одном берегу ручья, другие — на другом. К северу вздымалась гряда низких обрывов, за которыми шла цепочка невысоких гор, ведущих к более возвышенной местности. С равнины нельзя было увидеть того, что творилось за этими высотами. Вождь Вашаки и вожди кроу были убеждены, что на этих высотах скрываются враги, в то время как люди Крука, ничего не подозревая, отдыхали на совершенно открытой равнине, и к тому же разделенные ручьем. Сам генерал считал, что сиу стоят лагерем где-то неподалеку, и ему нужно всего лишь его найти и уничтожить. Однако его индейские союзники утверждали, что Бешеный Конь является слишком опытным воином, чтобы из своего лагеря сделать мишень и что, скорее всего, он хочет заманить белых в ловушку. Поэтому Вашаки и вожди кроу приказали своим воинам занять позиции на горах к северу, и послали скаутов за холмы, что бы те проверили, нет ли там следов врага. Не прошло и получаса, как они галопом прискакали назад, крича: «Сиу! Сиу! Много сиу!», а один из них был серьезно ранен. Раздались выстрелы — это авангард скакавших за ними следом сиу столкнулся с армейскими постами. Затем они появились на западных и на северных холмах, причем скакали, спрятавшись сбоку за крупы своих коней.

Получилось, что только часть армии Крука оказалась готовой вступить в бой, и то это были передовые отряды шошонов и кроу. Не испугавшись численного превосходства сиу, они смело пошли в контратаку. Пятнадцать сотен сиу принимали участие только в первой атаке, в то время как Бешеный Конь оставил в резерве около двух с половиной тысяч воинов, спрятанных за холмами, что бы те, в свою очередь, нанесли решающий удар по дезорганизованному противнику на равнине и затем преследовали бы отступающих. Но получилось так, что шошоны и кроу сумели остановить его воинов в пятистах ярдах от основного отряда Крука, и сдерживали их напор до тех пор, пока тот не организовал достаточно сильной обороны. Затем он выслал свои части вперед, чтобы поддержать индейских союзников, а остальные силы разместил на выгодных позициях. Что до Вашаки, то он не только умело командовал своими воинами, но и спас командира отделения капитана Гая Генри, раненного пулей в лицо и лежавшего на земле без сознания. Сиу галопом поскакали к нему, что бы снять с него скальп. Но тут на помощь к нему подоспел Вашаки и вместе с воином шошонов по имени Маленький Хвост и другими скаутами защищал капитана Генри до тех пор, пока до них не добрались военные и не унесли его в безопасное место.

Атаки сиу следовали одна за другой и всякий раз скауты их отбивали. Некоторые из них спешились и вели прицельную стрельбу с земли. Другие напротив ринулись в самый их центр, где люди и лошади жестоко умирали в пыли и ружейном дыму, так что все кусты хрупких диких роз, покрывавшие долину, были смяты и перепачканы в грязи и крови. Многие кроу и шошоны так увлеклись преследованием врага, что вскоре обнаружили, что оторвались от основного отряда на слишком большое расстояние и начали возвращаться, а сиу стали их преследовать. Между тем генерал Крук, явно не зная о количественном превосходстве противника, вскоре после полудня приказал капитану Миллсу направить свои главные силы на север вверх по каньону реки Роузбад и атаковать индейский лагерь, который, как он думал, лежал в нескольких милях от этого места. Крук предполагал, что это отвлечет внимание индейцев, а потом он направит помощь Миллсу и сражение будет выиграно. Однако вопреки его ожиданиям, противник не только не сменил своих позиций, а напротив, атаковал его центр, ослабленный уходом отряда Миллса. Крук быстро осознал свою ошибку и послал гонцов вернуть его назад. К счастью Миллс быстро сообразил, что делать, вывел своих людей из каньона и, описав полукруг по расположенной на возвышенности равнине, вернулся на поле боя, и тыла атаковал основные силы сиу, застав их этим самым врасплох. Обнаружив себя в замыкающемся кольце окружения, те галопом покинули место сражения, оставив белых людей в замешательстве от этой странной манеры столь молниеносным образом рассыпаться и исчезать среди прерии.

Генерал мог праздновать победу, так как поле боя осталось за ним, однако в действительности эта битва стала его поражением, потому, что до предела уставшие и истекающие кровью солдаты Крука были не способны продолжать бой и преследовать противника. К тому же они оказались разбросанными на большой территории и израсходовали двадцать пять тысяч патронов, в то время как на поле боя осталось всего лишь тринадцать убитых сиу! Сам Крук потерял 28 человек убитыми, включая индейских скаутов, и 56 человек тяжелоранеными. Все это вынудило его вернуться на свой базовый лагерь у Гусиного Ручья, что он и сделал уже на следующий день, то есть закончил все там, где и начал!

— Ну вот, я вам все рассказал, господин, — сказал Ко внимательно слушавшему Володе. — Я видел все это своими собственными глазами, потому что был с индейцами Бешеного Коня, а про расход боеприпасов узнал из письма перехваченного индейцами гонца генерала Крука.

— А я-то думаю, куда ты пропал на целых полгода? — сказал Володя. — Начал уже даже беспокоиться, но потом получил письмо от мисс Джемаймы Смит из Сиу-Сити, в котором она написала, что ты серьезно простудился и потому останешься у индейцев до весны.

— Ну да, это ей Солнечный Гром написал, потому что я попросил его вас предупредить, чтобы избавить от возможного беспокойства. И могу сказать, что я ничуть не жалею, что побывал у них, так как увидел немало интересного. А уж про их потельню и лекарства я и не говорю — это тема для отдельного разговора. Но так как зимой индейцы не кочуют, а ушли они от мест цивилизации очень далеко, то я с ними поэтому и остался. Ну, а потом началась эта война и я поневоле был вынужден остаться, чтобы им помочь. К тому же мне очень хотелось посмотреть на то, как они воюют с регулярной армией — ну, вот я и посмотрел.

— И ты что же, стрелял в американских солдат? — спросил его Володя и получил честный и прямой ответ.

— Да, стрелял. Потому что ведь и они тоже стреляли по мне со своих «черных кораблей» там, в Японии, и я только лишь чудом остался жив. И это их моряки попытались войти в дом к моей сестре, как в свой собственный, и будь я тогда там, я бы не стал ограничиваться тем, что с ними сделала она, а просто изрубил бы их на куски. Так что я считаю, что им я ничем не обязан и могу убивать их точно так же, как и они могут убивать меня!

— Это хорошо, что тебя мой отец не слышит, — сказал ему, понизив голос, Володя. — Он, знаешь ли, такой точки зрения не одобряет!

— Ваш уважаемый отец, конечно, знает жизнь лучше меня, — ответил Ко с чисто японской дипломатичностью. — Но… то, что сделано — уже сделано, и даже сам Будда не смог бы воскресить убитых мною солдат и тех индейцев, что там дрались против нас. Возможно, что эти шошоны и кроу были правы, а сиу-оглала нет. Но я жил с ними, а не с шошонами и кроу, и мой друг Солнечный Гром тоже сиу. Поэтому о чем же здесь ещё говорить?!

— Ну а что было потом, Ко? Почему ты вернулся, а не остался там?

— Потому, что все, что я хотел узнать, я узнал, и все, что мне хотелось увидеть — увидел. Я выполнил свой долг перед людьми, которые были ко мне добры и позаботились обо мне в трудную минуту. Тогда как теперь мне надлежит вспомнить о моем долге перед своей страной и позаботиться о том, что все, что я здесь узнал, узнали и мои соотечественники, потому, что это сделает нас сильнее.

— И этого ты моему отцу тоже никогда не говори, — предупредил Ко Володя, — а то он… ну, в общем, он может это понять не так, как надо.

Ко улыбнулся.

— О-о-о, ваш отец, господин Во, очень достойный и мудрый человек и будьте уверены, что я ни единым своим словом не нарушу гармонии его души. Кстати, когда я гостил у индейцев дакота, они рассказали мне, что у кроу есть забавная пословица: «Почитайте стариков за их годы и разум, но не верьте им!» — и ещё одна: «Не верьте старикам, когда они говорят, что лучше всего умереть молодым!» — и, по-моему, это звучит довольно мудро.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ В которой рассказывается о том, что случается, когда чувства затмевают разум и о великой победе в долине Скользкой Травы

В тот день подполковник Джордж Кастер был крайне раздосадован. Он получил предписание генерала Терри выйти из форта Авраама Линкольна и принять участие в кампании против индейцев сиу, объявленных правительством мятежниками. При этом Терри не сомневался, что противник находится где-то в районе Литтл-Бигхорн и именно там его и следует искать. Поэтому Кастеру предписывалось обойти краснокожих, повернуть их вспять и загнать в клещи, образованные его войсками и войсками полковника Гиббона, объединившимися в районе реки Йэллоустоун, а сам он в свою очередь должен был объединиться с войсками генерала Крука у реки Роузбад. Однако затем пришло сообщение, что битву с индейцами, начатую им 16 июня, Крук уже проиграл и отступил назад. Для Кастера было очевидно, что, имея под своим командованием целый кавалерийский полк из 650 всадников и ещё шесть рот пехоты, то есть 925 человек, он мог бы обратить в бегство всех этих дикарей одним только видом своих войск. Но этого, однако, не случилось только потому, что Крук явно поспешил, а он, Кастер, увы, опоздал!

«Ну да уж теперь я не позволю украсть им у меня победу!» — подумал он, и тут же отдал приказ: «Пехоте продолжать движение по намеченному плану, а кавалеристам выступить немедленно, и форсированным маршем идти на Роузбад». 22 июня все 12 рот 7-го кавалерийского полка, отряд индейцев-скаутов и 175 мулов с запасом продовольствия на 15 дней под руководством Кастера двинулись в путь. 24 июня Кастер обнаружил следы огромного индейского лагеря и решил совершить ночной марш-бросок, чтобы не дать индейцам скрыться. Полк прибыл на место в 2 часа ночи 25 июня, после чего разбил лагерь. Пехоту свою он оставил далеко позади…

Впереди находился горный массив Литтл-Бигхорн и где-то там должны были находиться мятежные индейцы. Однако при всем своем опыте он даже не подозревал о том, с каким количеством индейцев ему предстоит здесь иметь дело, потому что индейцы как раз в это время собрались на ежегодную Пляску Солнца. Когда пляска закончилась, Татанка-Ийотаке вдруг явилось видение мертвых солдат, падающих с неба подобно саранче, и он услышал голос Великого и Таинственного: «Отдаю тебе этих людей, ибо они лишены ушей». Все это было так явно, что великий вождь и знахарь дакота не колебался ни минуты.

— Мне только что было видение! — громким голос объявил он собравшимся, и среди индейцев мгновенно наступила мертвая тишина. — Великая Тайна отдает нам васичу, и будут они убиты все, все! Хау!

Ответом ему были громовые боевые кличи…

— Нет, ты не прав, белый человек, знающий многое, однако не все, — продолжал рассказывать Солнечный Гром. — Ты думаешь, что индейцы перед разгромом Кастера объединились добровольно, однако ты не прав. Они и у Роузбад сражались все вместе, но каждое племя порознь — чейенны отдельно, дакота отдельно. Однако солдаты продолжали наступать, и это волей-неволей привело их к объединению в один большой лагерь, где вместе оказались и сиу-брюле, и оглала, и блэкфуты, и сан аркс, и миннекоджи, и даже часть арапахо, и ассинибойны вместе с чейеннами. И возглавляли его действительно великие люди: Тачунко Витко или как вы его называете — Бешеный Конь и с ним вождь Большая Дорога из оглала; Татанка Ийотаке — Сидящий Бык, Гэлл — Желчь, названный брат Сидящего Быка, которого ещё называли Человек, Выходящий на Середину — вожди племени хункпапа; Пятнистый Орел из сан аркс, Горб-младший и Быстрый Бык — из миннекоджу; Тупой Нож, Ледяной Медведь и Маленький Ястреб — вожди чейеннов, вожди санти и янктонаи, имен которых я уже не помню. Да, много прославленных вождей вместе со своими людьми и лошадьми собрались тогда в этом лагере, и это действительно было так. Хечето эло!

Что до его расположения, то он протянулся вдоль извилистой реки Литтл-Бигхорн, и типи в нем было так много, что и не сосчитать. На самой южной оконечности лагеря стояли хункпапа во главе с Татанка-Ийотаке, за ними к северу расположились все остальные, а позади всех — санти и янктонаи. Получалось, что всего лагере было 6–7 более мелких лагерей, а в них что-то около 12 тысяч индейцев, их которых воинов не меньше 4 тысяч. Долина, в которой были разбиты все эти лагеря, называлась Долиной Скользких Трав, однако её восточная часть вся поросла лесом. И это было очень удобно, потому что благодаря этому нам было где брать дрова. Сама река была очень полноводной от таявшего в горах снега и очень извилистой, хотя и не слишком широкой. Мы — оглала, стояли к ней ближе других и прямо напротив брода, который вел на противоположный крутой берег реки, где один за другим шли невысоки холмы, сплошь изрезанные лощинами. Ну а там где были мы, там была равнина, на которой мы пасли своих лошадей.

Отец мой в битве у Роузбад получил сквозную рану в бедро и чувствовал себя так плохо, что я и мать думали, что он уже не поднимется. Нашего жреца с нами не было, поэтому лечить его взялся другой знахарь по имени Волосатый Подбородок, который для этого дела привел пятерых ребят и двух девушек. Одного из мальчиков он выкрасил бурой охрой, разрисовал черной краской лицо, а на голову прикрепил пучки сухих трав. Всех остальных он выкрасил в красный цвет, а к их головам прикрепил сушеные медвежьи уши, так что их тени стали похожи на маленьких медведей. Сам он облачился в медвежью шкуру снятую и выделанную вместе с головой. После чего вошел в наше типи и начал громко петь, обращаясь к духам с просьбой о помощи, а сам он и его помощники изображали медведей потому, что медведь был тотемом моего отца и передал ему во все свою силу. Мальчики прыгали и рычали, а девушки поочередно давали моему отцу пить воду и жевать какую-то целебную траву, и точно такую же траву Волосатый Подбородок привязал отцу на рану. Удивительно, но уже вскоре воспаление у отца прошло и, хотя в сражении, разгоревшемся здесь всего через два дня он ещё не участвовал, но уже начал вставать и ходить, а вскоре поправился окончательно.

Дни в то лето были очень жаркие, поэтому к реке ходили купаться все, особенно ближе к полудню, поскольку иначе от зноя просто не было спасения. Вот и в тот раз едва я только натер себя жиром и собирался окунуться в воду, как до меня донеслись громкие крики глашатаев из лагеря хункпапа: «Солдаты! Солдаты идут!». Потом то же самое закричал и глашатай оглала, а дальше сигнал тревоги понесся от одного лагеря к другому словно выпущенная из лука стрела. Мы бросились ловить лошадей, а когда поймали, то поскакали к нашим палаткам.

Я вбежал в свое типи, и отец сказал мне, чтобы я немедленно надел его головной убор и другие регалии военного вождя, а не бросался в битву, сломя голову. Я принялся лихорадочно выполнять его приказ, но меня от волнения била такая сильная дрожь, что я провозился довольно долго и когда вышел наружу, чтобы собрать воинов нашего рода, почти все уже приготовились к бою.

— Уж не заснул ли ты, вождь, там у себя в палатке? — встретил меня своим замечанием Сильный Как Буйвол. — Посмотри, воины ждут тебя, а ты…

— А я как вождь должен был надеть одежду вождя, — ответил я ему громким голосом, чтобы меня могли все услышать. — Потому, что сегодня хороший день, чтобы умереть, но появиться перед Великим и Таинственным без убора будет недостойно настоящего воина и ты это хорошо знаешь. А лишних две минуты погоды не сделают!

— А почему ты не надел свою заколдованную рубашку? — продолжал выспрашивать меня он. — Или в ней закончилась её волшебная сила?

— Её волшебная сила защищает только от стрел, а пули из ружей бледнолицых её пробивают, — ответил я ему и, свистнув в военный свисток, отдал воинам приказ о выступлении. — Вперед!

Мои воины вскочили на лошадей, и мы поскакали к лагерю хункпапа, откуда были слышные громкие крики женщин и лай собак. Подъехав поближе, мы увидели, как прямо за ним в клубах пыли вдали показались белые солдаты на своих крупных скакунах, из-за чего даже на большом расстоянии, они показались нам очень высокими и большими, намного больше нас, индейцев. Они двигались прямо к лагерю и стреляли на скаку, в то время как воины хункпапа бежали от них в густой лес, находившийся поблизости, а женщины и дети толпой вниз по течению реки.

Потом послышался крик: «Смелее! Будьте мужчинами! Великая Тайна отдает васичу нам в руки! Смелее!» Это кричал вождь Гэлл, и многие воины хункпапа услышав его призыв, остановились и начали стрелять по солдатам. Я тоже приказал стрелять в приближающихся всадников и тут же услышал радостный клич: «Его Конь Бешеный! Его Конь Бешеный! Хока хей!» и прозвучал он так громко, словно удары грома в грозу. Затем послышались звуки свистков из орлиной кости — сигнал общей атаки, а все младшие вожди, и в том числе и я, в свою очередь начали их повторять, а потом мы все вместе поскакали на солдат.

Было раннее утро 25 июня 1876 года, когда отправленные Кастером на разведку скауты-индейцы, осматривая окрестности с вершины горы Вульф, обнаружили внизу в долине индейский поселок. Заметившие слежку индейцы-дозорные бросились в атаку, скауты отступили, однако Кастер уже узнал, все что нужно. В 10 утра он поднялся на высокий холм перед бивуаком, откуда ему открылся вид на ближайшую к нему часть вражеского лагеря. Тут ему сообщили, что на отбившуюся часть обоза напал небольшой отряд индейцев, и, чтобы не потерять эффект неожиданности, Кастер решил атаковать немедленно. Он вызвал в палатку своих офицеров и отдал им приказ готовиться к атаке на лагерь.

— Под свое личное командование, — сказал он, — я беру роты «C» Тома Кастера, «E» Элджернона Смита, «F» Джорджа Йетса, «I» Мак-Кеофа и «L» Джеймса Колхауна. Вы, майор Рено, и вы, капитан Бентин, получаете по три роты каждый из тех, что осталось. Вам, майор, роты «A», «G» и «M», и также весь отряд скаутов из 35 человек, так что у вас будет 175 человек. Вы, капитан, получаете роты «D», «H» и «K» — всего 125. Обоз останется охранять рота «В» и заболевшие солдаты из других рот, под командованием капитана Мак-Дугала. Однако у него и задача самая простая — оставаться здесь в лагере и только лишь в случае крайней необходимости прийти нам на помощь. Вы, Маркус, — обратился он к Рено, — обеспечите нам фронтальную атаку на лагерь на левом берегу реки, а я подойду к ним к броду, который высмотрели нам наши разведчики, со стороны холмов по правому берегу и, перейдя на ту сторону, ворвусь в это время в их лагерь. Индейцы, естественно, запаникуют и начнут разбегаться, а мы этим воспользуемся и пустим в дело сабли и одновременно подожжем их лагерь. Вам, — тут он обратился к Бентину, — я даю указание взять влево и исследовать пересечённую местность там, атакуя всех обнаруженных вами индейцев; в случае отсутствия таковых, приказываю догонять главные силы, а при необходимости их поддержать.

— А как же я? — спросил Кастера его юный племянник Отье Рид. — Неужели вы оставите меня в лагере, сэр?

— Вы, мой дорогой племянник, если вам уж так хочется принять во всем этом участие, тоже будете с моим отрядом. Вы молоды и вам хочется увенчать себя лаврами победы? Ну, что ж, сегодня вы их получите! Ну, с Богом!

Было около трех часов дня — самая жара, когда отряд Маркуса Рено первым достиг намеченного рубежа, и тут же начал атаку. Причем, поначалу она имела даже некоторый успех. Но уже через несколько минут ему пришлось отбиваться от множества воинов, во главе которых находились вожди Гэлл и сам Ситтинг Булл, в которого его солдаты стреляли, но так и не смогли попасть, несмотря на все свои старания. Зато индейцев перед ним оказалось так много, и стреляли они настолько часто, что он понял, что против такого количества он не выстоит, и отдал приказ отступать. При этом он решил прорваться на холм на противоположной стороне реки, но при отступлении его роты понесли значительные потери: 46 человек у него погибло, а ещё около двух десятков не смогли прорваться к холму, и спрятались в зарослях. Оказавшись на вершине, солдаты спешились и, уложив на землю лошадей и прячась за ними, повели прицельную стрельбу. Только это и остановило индейцев. Однако когда последовал приказ окопаться, оказалось, что у солдат Рено нет лопат, так что им пришлось копать землю ножами и мисками для еды.

Что касается самого Кастера, то он, продвигаясь на север, оказался на вершине этого холма как раз в ту самую минуту, когда отряд Маркуса Рено, готовился к атаке на противоположном берегу реки. Увидев истинные размеры индейского лагеря, он тут же послал курьера в обоз с указанием как можно скорее доставить ему боеприпасы, но при этом продолжил движение по берегу реки, пока не добрался до холма напротив лагеря, где решил перейти реку вброд. Однако, как оказалось не меньше дюжины индейцев уже успели перейти в этом месте через реку, и они, сидя в густых зарослях прибрежного тростника, открыли по его солдатам сильный ружейный огонь. Но он все же не терял надежды добраться до индейского лагеря. Во всяком так посчитали в обозе, куда на взмыленной лошади прискакал трубач Джованни Мартини, к сожалению почти не понимавший по-английски. Он привез записку от лейтенанта Уильяма У. Кука, в которой разобрали такие слова: «Бентин сюда. Большой лагерь. Торопись. Привези патроны. У. У.Кук» Однако, Кастер не подозревал, что отряд Рено уже не мог прийти ему на помощь, потому, что окопался на холме, а Бентин был далеко в тылу и просто физически не смог бы выполнить этот приказ, хотя он и двигался к месту боя. Отдав приказ «Рысью, марш!» и, оставив далеко позади себя обоз, он форсировал Литтл-Бигхорн и вышел к большому холму возле самой реки как раз когда на него стали взбираться солдаты Рено, со всех сторон преследуемые индейцами.

— Я мчался на своем коне, а справа и слева от меня скакали и мои воины и многие другие — настоящий поток людей и лошадей, сметающий все на своем пути. Все они стреляли и кричали: «Скорей! Скорей!», подбадривая себя и других. Тут оказалось, что солдаты уже убегают от нас вверх по реке, а мы последовали за ними. Помню, как один дакота, догнал солдата, у которого не было в руках ни ружья, ни сабли, и схватил его лошадь под уздцы, намереваясь ей завладеть, но этот солдат не растерялся и выстрелил в него из своего револьвера. Я тут же поднял свой карабин и выстрелил ему в спину, отчего он упал, но что потом стало с этим дакота, остался ли он жив, или умер, я не знаю. Потом я увидел лежавшего на земле солдата, ещё подававшего признаки жизни, а рядом с ним мальчика-индейца, пытавшегося снять с него скальп. Глаза у солдата вылезли от боли из орбит, он мычал словно раненный бизон, но так как волосы у него были короткие, а нож у мальчика явно туповат, то сделать свое дело ему никак не удавалось. Тогда я подъехал к ним поближе и выстрелил солдату в висок, после чего мальчик уже без помехи снял с него скальп. Многие наши воины преследовали отступавших солдат вплоть до холма на противоположном берегу реки. Однако другие, в том числе и я, повернули своих коней и поскакали по течению реки в сторону брода, где прямо за лагерем санти, видны были густые клубы пыли, и слышалась частая ружейная стрельба. По пути туда я увидел группу воинов, спешивших присоединиться к сражающимся. Среди них была красивая молодая женщина в прекрасном черном платье фабричной работы с бантиками по швам и с широким поясом с медными заклепками, которое было все сплошь расшито мелкими лосиными зубами. Длинные зубчатые серьги, ожерелье из когтей гризли, и расшитые бисером мокасины дополняли её наряд, а в руке она держала драгунский кольт и громко пела:

Я понял, что это была девушка из военного общества Храбрых Сердец и что она была талисманом этих воинов и наравне с ними участвовала в битвах.

Между тем Кастер, увидев, что форсировать брод ему вряд ли удастся и что к индейцам подходят подкрепления, приказал отступить на ближайший холм, где его люди положили свой коней на землю и принялись стрелять в приближающихся к ним индейцев. Затем, видя, что последних становится все больше и больше, и что они уже почти взяли холм в кольцо, он приказал идти на прорыв. Прорвавшись через ряды индейцев, он начал отходить на север, теряя при этом лошадей и людей. Вскоре он понял, что на уставших лошадях от погони ему не уйти, и вновь укрепился на холме, который впоследствии так и назвали — «Последний оплот Кастера» или «Кастер-хилл». Между тем взяв холм, на котором укрепились Бентин и Рено, в неплотное кольцо, индейцы устремились на север, туда, откуда доносилась частая стрельба. Вслед за ними поскакал и друг Кастера, капитан роты «D» Томас Уэйр, направившийся вниз по течению, где индейцев почти не было. Спустя 20 минут после этого до холма наконец-то добрался обоз. Получив боеприпасы, Бентин повёл вслед за ним роты «Н», «К» и «М». С вершины ближайшего холма они увидели на севере сплошную завесу порохового дыма, из которой на них тут же устремились сотни индейцев. Сражаться с такими силами было равносильно самоубийству, и Бентин с боем отступил назад.

— Те васичу, что укрепились на холме, загнали своих лошадей и мулов в середину, а сами заняли круговую оборону, укрывшись за седлами и прочими вещами. Стояла нестерпимая жара и некоторые солдаты направились со своими котелками к реке, чтобы набрать воды и некоторых из них мы убили. Однако другим, как я слышал, все-таки удалось добыть воду и это помогло им удержать холм до наступления темноты. Какой-то лакота решил показать свою храбрость и атаковал их в одиночку, но солдаты его тут же застрелили, а так как он упал очень близко к ним, то его тело так на холме и осталось.

Но я узнал об этом уже после сражения, потому что сам в это время вместе со своими людьми преследовал Кастера и его солдат. На противоположном берегу реки были женщины и дети, убежавшие вначале из лагеря. Теперь они махали нам руками и кричали: «Убейте их! Убейте!» А мы точно так же, как и до этого, окружили холм с васичу и со всех сторон стреляли по засевшим на вершине солдатам. Я снял свой пышный головной убор, оставив в волосах только лишь одно, своё собственное перо, отправил его с мальчиком в лагерь, и теперь мог, как и солдаты, укрываться за кустами и камнями и стрелять без помехи. Один раз я оглянулся, потому, что мне показалось, что я словно поймал затылком чей-то недобрый взгляд, и это оказалось действительно так. Позади себя я увидел Сильного Как Буйвол, который прицелился мне в спину из револьвера. Но тут он увидел, что я смотрю ему в глаза, и смелости спустить курок ему не хватило. Он сделал вид, что и не думал в меня стрелять, а навел на меня свое оружие случайно, после чего тут же вскочил на своего коня и ускакал.

— Скажу тебе, что они были хорошо обучены, эти солдаты и сражались очень умело. Пока двое из них перезаряжали свое оружие, двое других поднимались из-за укрытий и стреляли, так что огонь со стороны солдат был довольно-таки сильным и непрерывным. Однако мы подавляли их не только своим количеством, но ещё и тем, что наши винчестеры перезаряжались намного быстрее, и наши воины стреляли из них, не отрывая приклада от плеча. И хотя большинство наших воинов при этом слишком спешили, и потому чаше промахивались, получалось, что огонь с нашей стороны был намного более интенсивным и действенным, и солдаты васичу падали убитыми и раненными один за другим. Уже потом мы узнали, что их подвели ещё и патроны. Они были у них плохого качества, и гильзы часто раздувало, так что они застревали в патроннике. А так как шомполов при новых карабинах не полагалось, то солдаты выковыривали ножами, потому что даже и те шомполы, что у них и были, находились в обозе! От этого многие солдаты совсем упали духом. А некоторые, видя, что сопротивление бессмысленно, пускали себе пулю в лоб, так как боялись плена больше, чем смерти. Ну, а мы договорились в плен никого не брать, поэтому убивали всех васичу, которые нам попадались!

— На соседнем холме сражались остатки роты капитана Колхауна, и мы их там тоже всех убили, после чего совместными силами атаковали оставшихся в живых на холме вместе с самим Кастером. Мы подвергли вершину холма жестокому обстрелу, а затем атаковали её сразу со всех сторон. Рядом со мной какой-то воин закричал: «Хока-хей!», и тут же упал с коня, потому что в голову ему, чуть повыше бровей, попала пуля. Однако меня пули солдат миновали, а уже в следующую минуту мы оказались уже на вершине. Там я увидел Кастера, который, бросив свой карабин, стрелял в нас сразу из двух револьверов. Причем он был единственный, кто был не в мундире, а в одежде траппера из дубленной кожи с бахромой на груди и на рукавах. Я прицелился в него и выстрелил, после чего он сразу упал. Однако после боя оказалось, что на его трупе было две огнестрельные раны, поэтому я решил об этом никому не говорить, и пожертвовать славой в пользу собственной безопасности. Потом очень многие, и я в том числе, стояли около его тела и смотрели, но скальпа с него так никто не снял, так как люди, не хотели признаваться в убийстве по той же причине, что и я. Рассказывали, как потом две женщины из племени чайеннов наткнулись на тело Кастера, которое так и осталось лежать на вершине холма. Они узнали его, ведь он напал на их мирный поселок на реке Вашита. Эти женщины сказали: «Ты курил с нами трубку мира. Наши вожди сказали тебе, что ты будешь убит, если хотя бы раз пойдешь на нас войной снова. Но ты не послушал их. Это заставит тебя слышать лучше». И с этими словами одна женщина вынула шило из сумок для бисера и воткнула его глубоко в уши Кастера. Однако больше они с ним ничего не сделали, хотя многие другие трупы были обезображены до неузнаваемости и на вершине холма и рядом в овраге, где мы добили последних васичу. И было это так ужасно, что этой картины я не могу забыть до сих пор, настолько она врезалась мне в память.

— Все это происходило когда снизу от реки подошли женщины и дети, и начали снимать одежду с солдат, в то время как мы, мужчины, снимали с них скальпы и собирали их оружие. Но тут неподалеку показались солдаты, спешившие на помощь разбитому отряду с того холма, где находились их вьючные мулы. Завидев нас, они повернули обратно, а мы их преследовали и загнали туда, откуда они пришли, и ещё многих при этом убили. Правда, на своем холме они уже основательно окопались, поэтому сражаться с ними стало намного труднее, чем раньше. Напасть на них так, как мы это сделали только что, значило потерять много воинов. Между тем солнце уже склонялось к закату и многие почувствовали голод и усталость. Поэтому храбрейшие воины устроили совет, чтобы решить, что делать ночью. Было решено, что часть воинов отправится в лагерь поесть, и привезет еду остальным, а потом вернется назад отдыхать. До солдат было никак не добраться, поэтому мы решили уморить их голодом и жаждой.

— Только сейчас я почувствовал, насколько же я голоден и поспешил назад в лагерь. Тут я увидел, как возле самой реки две очень толстые старые женщины раздевали солдата, который был ранен в лицо, но притворялся мертвым, чтобы его не убили окончательно. Когда я проезжал мимо, женщины уже сняли с него всю одежду, и теперь решили отрезать его мужскую плоть. Однако когда они попробовали это сделать, солдат вскочил и начал защищаться, а женщины с криком вцепились в него, пытаясь повалить на землю. Было очень смешно смотреть, как он, голый, сражается с двумя толстыми женщинами, причем победа не дается в руки ни ему, ни им. Потом к ним подбежала на помощь ещё одна женщина и ударила его ножом, после чего он вырвался у них из рук и бросился в воду. Я выстрелил в него, когда он забирался в камыши и, кажется, попал, но что было дальше, я не знаю, так как голод усиленно звал меня домой.

Лагеря я не узнал, потому что все разбросанные до этого лагеря за это время объединились в один. Повсюду горели костры, а люди пели и плясали, празднуя победу над васичу. Я спою тебе одну песню, что люди распевали в ту ночь, потому, что она и сегодня звучит у меня в ушах:

— Помнится, что когда я нашел нашу палатку, то матери в ней не было, она все ещё была на холме за рекой, поэтому еду мне дал отец и то жаркое, что он приготовил, показалось мне удивительно вкусным. А потом — я даже сам себе удивляюсь, я пошел танцевать вместе со всеми и так плясал, что потом повалился прямо на землю и сразу заснул.

На заре лагерь обошел глашатай и объявил: «Солдаты, что сидят на холме, сегодня должны умереть!» Мы, бывшие в лагере, тут же собрались и поехали туда, где окопались васичу, и находился отряд, стороживший их до утра. И тут к нам в лагерь прискакали разведчики и сообщили, что сюда движется много других солдат, и наши воины начали говорить, что вряд ли стоит сражаться ещё и с ними и что самое лучшее — это отступить. Поэтому мы быстро разобрали наш лагерь и отошли вдоль Скользкой Травы на юг.

Из рапорта генерала Альфреда Х. Терри военному департаменту Конгресса США:

«… прибыв с вверенными мне войсками к месту имевшего места сражения с индейцами у реки Литлл Бигхорн, я обнаружил окопавшихся на холме несколько рот 7-ого кавалерийского полка под командованием майора М. Рено и капитана У. Бентина, находившихся в осаде индейцев, которые при моем приближении сразу отступили. Что же касается отряда под непосредственным командованием подполковника Д. Кастера, то он, как выяснилось, был полностью уничтожен индейцами. Погиб он сам, а также все его родственники, которые находились с ним в этой экспедиции: братья Томас и Бостон Картеры, Джеймс Колхаун и племянник Картера Отье Рид. Трупы белых были раздеты, оскальпированы и изуродованы самым жестоким образом, о чем свидетельствовали их останки, обнаруженными нами на поле сражения. Всего погибло 13 офицеров и 3 индейца-разведчика, а общее число павших достигает 252 человек. Из всего отряда уцелел лишь только конь Команч, принадлежавший капитану Мак-Кеофу, которого индейцы так и не поймали. Капрала-скаута, по имени Кровавый Нож, — лучшего разведчика Кастера, наполовину сиу, наполовину арикара, дакота обезглавили, а его голову выставили на шесте, что на наших союзников-индейцев произвело крайне тягостное впечатление.

Я произвел дознание, стараясь выяснить, не был ли подполковник Д. Кастер брошен своими людьми в состоянии опасности, то есть, не имело ли место нарушение воинского долга, в силу чего никто из оставшихся в живых офицеров даже не попытался выяснить, что с ним случилось. Однако, опросив очевидцев, я смог узнать, что, получив сообщение от лейтенанта Кука, капитан Т. Уэйр, даже не дожидаясь приказа, произвел поиск терпящего бедствие отряда своими людьми и прошел одну милю в сторону гор. Однако Кастера он так и не встретил, зато обнаружил вдали очень много индейцев, ездивших по долине реки взад и вперед и стрелявших из ружей в «объекты на земле». Некоторое время спустя к нему присоединились три роты под командованием капитана У. Бентина, однако в связи с приближением превосходящих сил противника дальнейший поиск в этом направлении оказался невозможен…»

— Да, такое не забудется уже никогда, — задумчиво произнес Володя, когда отец закончил читать ему очередное сообщение о расследовании обстоятельств полного уничтожения отряда генерала Кастера, — и тут наш общий друг Ко оказался прав, как никогда.

— Кстати, здесь есть кое-что и непосредственно для тебя, — усмехнулся старый генерал. — Вернее, скажем так, для тебя и для твоей компании.

— И что же это такое? — заинтересовался Володя. — Поди, наконец-то написали, что спригфильдские карабины проигрывают в скорострельности винчестерам, а кольты — нашим смит-и-вессонам?

— Ты знал или догадался?

— Ну, ведь после их гибели все-таки прошло уже два месяца и к тому же общий тон газет мне известен.

— Вот, смотри, в «Санди геральд» прямо так и пишут, что этой трагедии могло бы и не быть, если бы кавалеристы Кастера были вооружены револьверами «третьей модели» Смит и Вессон, а не револьверами Кольта 1873 года! Так что кому слезы, а вам, мистер-бизнесмен, вполне можно праздновать победу. Насколько я понимаю, такая статья это хорошая реклама, и она… дорогого стоит. Не так ли?!

Володя усмехнулся.

— В общем-то — да, но только ведь это же правда. А правда — это правда, чего бы она кому-то не стоила, разве не так?

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ В которой рассказывается о событиях, которые были потом, а так же о последних словах индейца из племени лакота по имени Солнечный Гром

— Потом, что было потом, это уже вряд ли интересно рассказывать, белый человек, друг индейцев, так, пожалуй, скажу я. А было так, что наш большой лагерь распался, потому, что у нас вышли запасы сушеного мяса, и нам негде было пасти наших лошадей. Потом у нас закончились патроны, а купить новых мы не могли, потому, что торговцы боялись нарушить запрет правительства на продажу нам оружия и боеприпасов. Будь у нас золото вполне возможно, что нам и удалось бы достать боеприпасы, потому, что золото — это такой бог белого человека, что ради него он готов нарушить любые запреты. Но только золота у нас больше не было и нам пришлось отвечать стрелами на пули, а как ты сам понимаешь, ничего хорошего для нас из этого не вышло. К тому же солдаты действовали по единому плану и сообща, а мы сражались каждое племя само за себя, поэтому они нас легко побеждали поодиночке. И кончилось все тем, что часть наших воинов во главе с Татанка Ийотаке ушли в Канаду, Тачунко Витко был убит, наши люди, все Семь Костров дакота оказались запертыми в резервациях, а очень многие были просто убиты.

— Ты спрашиваешь, как мне удалось спастись? Да, в общем-то, ничего особо чудесного в этом нет. Просто я вовремя вспомнил все то, что говорили мне Во-Ло-Дя и Ко, и когда мы начали потерпеть поражение за поражением, понял, что настало время и для меня поступить так, как поступали соотечественники Ко, когда их кланы терпели поражение. Ведь это не верно, что японские самураи сражались до конца, хотя такие случаи были и они известны. Гораздо чаще, однако, потерпевший поражение клан просто сдавался, чтобы не допустить своего полного уничтожения. Ведь было же сказано, что «то, что сгибается, может потом и распрямиться» и вот они-то и поступали именно так!

Поэтому и я вовремя забрал своего отца, мать и уехал в Сиу-Сити, где меня поджидала моя верная Джи. По дороге туда, на переправе через реку, мы встретили двух золотоискателей, возвращавшихся из Черных Холмов, и они оказались такими самоуверенными глупцами, что сразу же стали в нас стрелять. Их пули убили под отцом лошадь, но зато мы застрелили их обоих, а потом, а, обыскав их, обнаружили у каждого по нескольку фунтов золотого песка! Так что нам было с чего начать свою новую жизнь, и началась она у нас очень неплохо. Джи стала моей женой, после чего мы переехали в резервацию Пятнистого Хвоста, где построили себе большой дом, и открыли школу, где начали учить грамоте индейских детей. Я также попытался торговать, открыл лавку, но только больших доходов она мне не приносила, поскольку своим соплеменникам мне приходилось отпускать товары в долг и при этом очень часто о своих долгах мне они забывали.

Так, в частности, часто поступал и Сильный Как Буйвол, который повадился буквально обирать мою лавку. При этом он клятвенно заверял меня, что очень скоро заплатит, но потом так все равно ничего не платил. Понятно, что я был на него очень рассержен и вот к чему это привело. Как-то раз, изрядно напившись «огненной воды» он начал хвастаться своими подвигами во время битвы с Кастером и в подтверждение своих слов показывал всем большой кольтовский револьвер, который он там якобы добыл как трофей. Я был рядом и попросил его дать мне его посмотреть. Оказалось, что это был капсюльный револьвер 1837 года выпуска, то есть очень старый, хотя и красиво отделанный. И он, понятно, никак не мог добыть его в качестве трофея на Литлл Бигхорне, потому что таких там просто не могло быть! Рассматривая его, я незаметно снял с брандтрубки один капсюль, вернул ему револьвер и сказал, что таким оружием хвастаться нечего, потому, что он старый, ржавый, детали в нем от времени расшатались, так что он вряд ли вообще стреляет!

— Стреляет, да ещё как! — закричал Сильный Как Буйвол. — А ты говоришь так потому, что просто завидуешь! Сам-то ты, хотя и был нашим вождем, не добыл там ни одного скальпа, не захватил ни одного ружья. Да и вообще, по-моему, ты просто боялся стрелять в бледнолицых!

— Может быть и так, — спокойно ответил я, хотя в душе у меня все кипело от злости, — но только это все пустые слова, которые ты ничем не можешь доказать. А вот я говорю, что твой револьвер не стреляет и доказать это очень легко!

— Смотри! — тут же крикнул Сильный Как Буйвол. — Сейчас он выстрелит, но если так будет, то ты отдашь мне одного коня!

— Хорошо! — сказал я и отошел от него подальше. — Если он выстрелит, то один из моих коней твой!

Сильный Как Буйвол тут же поднял свой кольт и бабахнул из него в ближайшее дерево, но при этом пламя от выстрела попало на брандтрубку и револьвер разорвался у него в руках!

Взорвались сразу все пять его зарядов, поэтому грохнуло так, что люди, стоявшие рядом с ним упали на землю, а многие были ранены обломками револьвера, разлетевшимися во все стороны. Что же касается Сильного Как Буйвол, то ему оторвало все пальцы на правой руке и вдобавок выбило правый глаз, так что после этого он сделался инвалидом на всю жизнь! Вот так я ему и отомстил. И хотя при этом я поступил совсем не так, как следовало бы поступить индейцу, я был настолько рад случившемуся, что все равно подарил ему коня, хотя, понятно, что конь этот был так себе, ничего особенного.

— Виделся ли я со своими друзьями? Да, виделся. Ко сам приехал повидаться со мной перед тем, как вернуться к себе в Японию, а потом несколько лет писал мне письма. В своем последнем письме он сообщил, что приглашен ко двору императора на ответственную должность, находясь на которой, он больше не сможет мне писать, и на этом наша переписка прекратилась, так что кем он стал потом и что с ним сталось, я не знаю. Во-Ло-Дя же много раз гостил у меня в доме вместе со своей женой и отцом, а его дети жили у меня летом в типи, вместе с моими детьми, как самые настоящие дети индейцев, а мы, соответственно, гостили в его доме. Со временем он стал крупным предпринимателем, но всегда помнил, что родина его была далеко за океаном. Умер он в 1921 году, занимаясь организацией помощи голодающим жителям своей страны, пострадавшей от засухи в тамошних прериях. Впрочем, это случилось уже после того, как я перебрался к шошонам, потому, что в своей резервации меня продолжал преследовать своей клеветой Сильный Как Буйвол, который лишившись руки, говорил всем и каждому, что это я из мести заколдовал его револьвер и именно поэтому-то он и взорвался у него в руке. И отчего-то многие верили его словам или делали вид, что верят. Но все равно жизнь для меня там стала невыносимой. Поэтому я вынужден был пойти к вождю шошонов Вашаки и объяснить ему, что я рассорился со своими соплеменниками и не хочу больше жить с ними, так как они прислушиваются не к голосу разума, а к завистливым и злым наветам, а мне с такими людьми не по пути. Это случилось вскоре после того, как Кэмп Браун был переименован в форт Вашаки, что доставило ему большое удовольствие и сделало более терпимым даже к дакота, тем более что к этому времени они все были уже побеждены. Он быстро оценил, какую пользу могут принести ему мои знания, и потом часто советовался со мной по разным вопросам, а также посещал школу, в которой учились дети его племени, и где Джи и я работали учителями. Я не буду рассказывать тебе о том, что сталось с нашими великими вождями, потому, что об этом и так написано немало книг, но совсем немного расскажу о том, как сложилась моя жизнь после этого. Мы с Джи много читали, и вот случилось так, что нами овладела страсть к путешествиям. Поэтому я примкнул к шоу «Второго Пахуски» — Буффало Билла, которому Вашаки посоветовал принять меня в качестве человека одинаково хорошо знающего индейцев и белых, или как это модно сейчас говорить — пиармена. Случилось это в 1886 году, и с ним я объездил не только все Штаты, но и побывал за морем, в Европе, где мы посетили разные страны и встречались с разными известными людьми, начиная с королевы Виктории и заканчивая кронпринцем Вильгельмом — будущим германским императором. Вместе с нами также ездили и оба наших сына — Джон Хехека Гитика — Смелый Олень и Ричард Хинханкага Дута — Красная Сова, а затем и дочь — Джейн Махпиато — Голубое Небо, ставшая к семнадцати годам прекрасной наездницей, и потом много лет снимавшаяся в кино. Никого из нас не было в Америке, когда произошла трагедия у ручья Вундед-Ни. Так что я опять-таки ничего не могу рассказать тебе об этих печальных событиях, потому что сам узнал о них лишь какое-то время спустя. Однако я понимал, что в этот раз солдаты просто отомстили нам за разгром генерала Кастера, а моральная победа все равно оставалась за нами. Потому, что нет ничего проще, чем убивать практически безоружных людей, и совсем другое сражаться с ними на равных!

Как бы там ни было, но когда началась там первая, Великая война и Штаты наконец-то приняли в ней участие, оба моих внука — дети моих сыновей Рональд Матоска — Белый Медведь и Джеймс Четан Гитика — Храбрый Сокол, пошли добровольцами на фронт, где храбро воевали и были награждены медалями Конгресса. Правда, когда они вернулись домой, наши старейшины отказались считать их воинами, поскольку они, мол, не совершили достойных индейского воина поступков храбрости, а то, что они участвовали в европейской войне бледнолицых это, заявили они, не считается! Потом уже у моих внуков родились свои сыновья, одного из которых звали Накпа, что значит Длинноухий и другой — Шункаска, Белый Пес, и они также как и их отцы пошли на войну и при этом оба остались в живых. Причем, они воевали на Тихом океане с японцами и, зная этих людей, я боялся за них даже больше, чем за своих внуков, воевавших в Европе. Возможно, им помогло то, что они были индейцами и оказались в войсках связи, где совершенно неожиданно проявили себя очень нужными людьми, так как говорили на языке дакота, которого кроме них никто не знал. С их помощью сообщение по радио не шифровали, а передавали напрямую. Ну а японцы их хотя и перехватывали, но понять не могли. В другие части с этой целью направляли соответственно индейцев других племен, что позволяло передавать все сообщения без задержки и к тому же не опасаться, что японцы расшифруют их содержание! Так что при желании и уме даже из простого человеческого языка и то можно сделать себе оружие и с его помощью успешно сражаться и побеждать!

— Ты знаешь, что сейчас я вдруг опять почему-то вспомнил о вожде шошонов Вашаки. Когда, наконец, слепота и груз лет заперли его в деревянной избушке на Литлл Винд Ривер, то было так, что в ночь на 20 февраля 1900 года он подозвал к кровати всю семью и сказал: — «Теперь у вас есть то, за что мы так долго и храбро сражались. Храните это вечно в мире и с честью. Теперь идите и отдыхайте. Я больше с вами не буду говорить». И это были его последние слова, а через два дня его уже похоронили с воинскими почестями в форте носящем его имя. И вот, что-то говорит мне, что и мое время тоже настало, и я совсем скоро покину этот мир. Поэтому мне хочется сказать тебе напоследок то, о чем я так много думал, и что с некоторых пор стало меня волновать. И пусть это тоже будут мои последние слова.

— Ты знаешь, может быть это и правильно, что нам, индейцам, не довелось сохранить всю эту землю. Представь себе, как много бы иначе люди всего потеряли: отели с горящими огнями вывесками, магазины индейских сувениров с их бисерными поделками, сделанными кем угодно, но только не индейцами. Пещера Сидящего Быка — с электрическим освещением для удобства, — салун «Ведро Крови», притоны с модными девчонками в бикини, все эти автострады, железные дороги, мосты и города посреди прерий — все это (и хорошее и плохое!) просто бы не существовало, если бы вся эта земля по-прежнему принадлежала нам. Здесь бы не было ничего этого, только деревья, трава да свободные звери! Я уже говорил тебе, что наш народ не называет себя сиу или дакота. Это слова белого человека. Мы называем себя Икке Вичаша — то есть настоящими людьми, свободными, дикими людьми. И я рад, что так было и что мы действительно были такими. Но с другой стороны останься все так и дальше, мои внуки и правнуки никогда бы не учились в колледже, и у них не было бы всего того, что они имеют сейчас. Но чтобы так все было и дальше, пусть твои братья никогда не продают скорострельного оружия дикарям в разных далеких странах, даже если они и говорят о себе как о достойных уважения людях и имеют вполне цивилизованный внешний вид. Дикари они всегда дикари, и я это очень хорошо усвоил на примере своего народа. И делать этого ни в коем случае нельзя, потому что, получив такое оружие, они рано или поздно, но обязательно начнут с вами войну, а это затронет и твоих детей, и внуков моих правнуков. И тогда они будут стрелять также часто, как и все мы стреляли в тот день, когда был разгромлен отряд генерала Кастера, вот только будет их намного больше, чем всех вас — бледнолицых! Хечето эло! Хау!

ГЛАВА ПЯТАЯ Представляющая собой письмо от начала и до конца

«Сердечный мой друг, Арсений.

Шлю тебе самый сердечный привет из-под Плевны, которая милостью Божьей и храбростью наших солдат наконец-то пала, и её тяжкая осада успешно завершена! Ты-то о сем событии уже, конечно, знаешь из газет, но я тебе распишу это во всех подробностях, потому, как я сам был участником этого дела и ко всему прочему остался цел и невредим, что, в общем-то, тоже совсем немаловажно. Помнишь, как, обучаясь в корпусе, мы оба с тобой мечтали отличиться в сражениях и спорили, кто раньше из нас и какой наградой будет отмечен? Так что тут уж явное первенство за мной, и хотя я сам пока ещё точно в известность о том не поставлен, но… краем уха уж слышал, что представлен к награде и дело лишь за тем, чтобы наградные списки утвердил Государь. Гадаю вот, дадут, что положено или же несколько повыше, поскольку награда-то ведь не по выслуге, а за боевые заслуги. Хотя сейчас мне это уже как-то вроде бы и не так важно. Главное — что я был в таком деле, где русское оружие опять завоевало славу. Ну, да пишу тебе обо всем по порядку, тем более что мне есть тебе чего рассказать.

Как ты, конечно, знаешь, уже с середины ноября армия Осман-паши была стиснута в Плевне кольцом наших войск, и стала явным образом испытывать недостаток продовольствия. Видимо, турки приняли решение пробиться сквозь линию обложения, потому что сегодня утром 28 ноября, под прикрытием тумана, турки всей своей массой обрушилась на наших гренадер генерала Ганецкого, а, кроме того, стали сильно наседать на нас и по всему фронту. Впрочем, честно говоря, мы сами отчасти виноваты в том, что допустили турок до этого, так как прозевали их переправу, из-за чего сигнал тревоги в наших частях был подан с большим опозданием. Не было и 7 часов утра, когда на позиции стали раздаваться орудийные выстрелы и вестовые казаки с криком «тревога, тревога» поскакали по лагерю. Надев амуницию, я живо выбежал на двор, увидел лошадей готовыми и, садясь на своего жеребца, услышал доклад вестового, Мариупольского полка гусара, «что генерал уже поскакали». Пустив жеребца с места в карьер, я вскоре догнал скакавших галопом генералов Ганецкого и Маныкина — Невструева, а далее за мной прискакали и другие адъютанты и подтянулся весь наш штаб.

Прибыв к месту боя, мы увидели, что турки, уже захватили наши орудия, и быстро наступают, в то время как наши солдатики отходят чуть ли не по всей линии.

Почтенный наш старичок генерал Ганецкий тут совершенно растерялся, на глазах показались слезы и он начал рваться вперед, чтобы лично возглавить войска, так что насилу его от этого удержали. Вскоре полковник Фрезе высказал мнение, что следовало бы подтянуть резервы и нас всех сейчас же разослали за ними, причем мне выпало ехать ко 2-й бригаде 3-й гренадерской дивизии, где я был встречен генералом Квитницким и полковником Крюковым, которым и передал приказ идти вперед. Поехал назад, оглянулся, и вижу, что наши мне во след бегут бегом. Докладываю, и в эту же минуту вслед за мной скачет Крюков, и, увидев, в каком состоянии находится генерал, начал его успокаивать: «Ваше превосходительство, ради Бога успокойтесь, даю слово, все исправим, но только разрешите полку передохнуть». Передохнуть-то передохнуть, да только кто же нам тут даст эту самую передышку? И тут подходит к нам довольно странный субъект в широкополой шляпе, длинном кожаном лапсердаке и в башмаках на шнуровке, и, обращаясь к генералу, докладывает, что имеет честь быть командиром добровольцев-волонтеров из Северо-Американских Соединенных Штатов (причем докладывает на русском языке и вполне по уставу!). Так что если нужна помощь, то все они сей секунд будут к нашим услугам. Генерал наш только рукой махнул — делайте, мол, чего хотите, а мы даже и удивиться не успели. Глядим, а откуда ни возьмись, появляются человек 50 в таких же вот домотканых лапсердаках, в широкополых фетровых шляпах и с трехцветными повязками на рукавах — знаком принадлежности к ополчению болгарских добровольцев. Располагаются по фронту цепью, ложатся, причем на земле их почти совсем и не видно, и тут же начинают стрелять. А турки — вот они! Совсем рядом! Тут подо мной убило коня, и я грохнулся на землю рядом с этим офицером, который очень ловко устроился за двумя камнями и гляжу — и сам стреляет из какого-то диковинного ружья. А уж его-то волонтеры так и палят, словно это не люди, а картечница стреляет. Примечаю, что и у офицера и у волонтеров над стволами у ружей приделаны какие-то трубки, и вот в них-то они и глядят! К тому же стрелять стреляют, а перезаряжать — не перезаряжают, и вот это-то меня и удивило больше всего.

Ну, а затем подбежали наши астраханцы и генерал с ними поздоровался и объявил, что наши орудия у турок и он требует отнять их назад, на что тут же и последовало: «отнимем Ваше превосходительство»! Крюков мигом скомандовал атаку, ротные повторили и уже через минуту наши богатыри с громовым «ура» бросились на них в штыки и скрылись в дыму и огне. А я вдруг почувствовал, что у меня по всему телу пробежала дрожь, а на голове волосы встали дыбом — такое ужасное дело развернулось у меня прямо перед глазами. В итоге убитых в гренадерском корпусе оказалось 38 человек штаб- и обер-офицеров, да еще и нижних чинов 1200 человек, хотя убыль могла бы быть и больше, не подоспей подкрепление вовремя. Тут нам сообщали, что Осман-паша сдается и согласен на все, но приехать не может, потому что ранен. Ну, наш генерал к нему и поскакал. А тот, оказывается, находился прямо напротив нашей позиции, за мостом в шоссейной караулке, где и произошло их свидание и разговор о сдаче. Говорят, что Осман, находясь в мрачном состоянии, сказал ему, что по воле Аллаха все дни не равны: «день следует за днем, но нет двух похожих; один счастливый, а другой несчастливый». «Да, не будь он ранен, — подумал тогда я, — бой бы так скоро не кончился!» Да и генерал наш Ганецкий, видимо тоже так думал, потому что в своем рапорте, который тут же сел писать, выставил 12-й гренадерский Астраханский полк героем всего этого боя!

Только все это было уже потом. А тогда прямо на поле боя полковник Крюков, вдруг с чего-то взъелся на этого северо-американского офицера, и начал ему выговаривать за то, что его люди остались на месте, а не пошли в атаку вместе с гренадерским полком — мол, как это они могли так поступить?! Не поддержали товарищей по оружию!

— Да так, очень просто, — отвечает их командир, ничуть не смущаясь. — Мы подразделение «sharp shooters» — «метких стрелков» и это вовсе не наше дело ходить в штыковые атаки, да у нас и штыков-то нет.

— Это как же вы можете воевать без штыков? — спрашивает полковник, а тот ему все также спокойно отвечает: — У нас на винтовках стоят оптические прицелы, позволяющие уверенно поражать цель на расстоянии в две тысячи двести шагов и даже больше и это весьма хрупкий инструмент. Поэтому иметь на таком ружье еще и штык есть не что иное, как порядочная глупость.

Тут уж наш «Крюк» вспылил окончательно, да как закричит: — Вы как разговариваете с полковником русской армии!?

А тот ему в ответ и говорит, что как вы того заслуживаете, так и разговариваю, что вы не мой командир, а я не ваш офицер и к тому же чинами мы равны. Вы полковник российской императорской армии, а полковник армии Северо-Американских Соединенных Штатов, и по закону о вольных комбатантах считаюсь всего лишь вашим союзником, но никак не подчиненным!

У «Крюка» аж все лицо пошло пятнами. А этот американец достает из кармана и протягивает ему бумагу, составленную сразу на трех языках — на английском, русском и болгарском. И из нее следует, что он действительно полковник американской армии, хотя сейчас и является частным лицом, что действует на основании закона о вольных комбатантах и находится в подчинении у штаба болгарского ополчения.

Мы начали читать эту бумагу, а тут он и говорит, что если нам угодно убедиться в эффективности действий его подразделения, то милости прошу вас всех на поле. Кто пошел, кто поехал, а там турки лежат друг на друге, причем одни-то переколоты штыками — и это явная работа наших молодцов, зато другие перебиты пулями, и было их на удивление очень много, причем офицеров среди них было больше всего. То есть можно сказать, что всего лишь за какие-то минуты своей стрельбы они повыбивали у турок чуть ли не всех офицеров, так что в итоге и командовать-то ими оказалось некому!

Тут уж полковник наш поневоле замолчал. Но все же пробурчал себе в усы, что меткая стрельба это, конечно, хорошо, но только пуля всегда дура, а штык — молодец!

— Ну, может быть в вашей армии, — дерзко так отвечает ему американец, — но только эта ваша точка зрения уже вчерашний день и дань устаревшим взглядам на оружие. Впрочем, почему так понятно. Ну, о какой скорой стрельбе у ваших солдат можно говорить, — продолжает он, — когда в ваших винтовках Крнка и Карле ненадежно работает экстрактор, так что вашим солдатам в бою приходится выбивать гильзу из патронника шомполом через ствол при помощи булыжника, а у винтовок Карле ломаются иглы и отсыревают бумажные патроны. Поневоле понадеешься на штык, потому что иначе им просто не на что надеяться. Прицелы у вас нарезаны всего на 600 шагов, а у турок на 2000, причем даже на наших американских винтовках Бердана у вас стоят прицелы на 1500 шагов, хотя реальная их дальность значительно больше. Получается, что вы даже то, что вам хорошего дали, испортили на свой собственный манер, вот вам и остается уповать на штыки, потому что уж их-то, понятное дело, испортить никак невозможно. Вот только о солдатских жизнях вы почему-то всегда забываете, хотя, между прочим, это самое главное!

Прочел он нам эту отповедь, а нам даже крыть нечем, потому что все ведь это правда. В общем… закончилось тем, что наш генерал попросил меня приватным образом пригласить этого офицера к себе в палатку и расспросить его о том, кто он такой, и откуда, и почему так чисто говорит по-русски.

Мне приказали — я и пригласил, тем более что мне и самому было интересно с ним пообщаться. А он, видно, соскучился по общению с русскими людьми, чиниться не стал, попросил прийти и других офицеров, а когда пришел — принес бутылку настоящего американского Whiskey, о котором я только читал, а пробовать до этого не пробовал. Честно говоря, мне это самое виски очень понравилось, так что теперь я постараюсь всегда иметь у себя в запасе пару бутылок и временами его попивать! О чем мы говорили? Да о самом разном, в письме об этом, пожалуй, что и не расскажешь. Тем более что нас ведь там много всех было, и он не только сам говорил, но и нас слушал. В общем, удалось мне узнать, что он русский, и явно бывший офицер, но вот как и почему уехал в Америку, мы так-таки от него и не дознались. Про чин полковника он нам рассказал так, что у него тесть — сенатор и когда он решил поехать сюда с отрядом добровольцев, тот похлопотал и этот чин ему был присвоен ради «политического весу и антуража», а так, как он нам сказал — все эти чины для него не главное. Сказал, что все его люди — это «ганфайтеры» — «меткие стрелки» и ветераны индейских войн, оставшиеся после замирения с индейцами без работы. Ну, а он их собрал, вооружил за свой счет, и выплачивает им жалование. А сюда приехал «отдать долг родине, какая бы она ни была». Показывал нам фотографии жены и детей, а также своего друга — настоящего индейского вождя в парадном уборе, — вот какие там у него в Америке знакомые. Сказал, что там, в Америке его зовут то ли Ульямсон то ли Уильямсон, честно говоря, в памяти у меня не удержалось, но свое настоящее имя свое сообщить отказался — мол, зачем это вам, вы же ведь, господа, не жандармы? Мы, конечно, попросили его показать, каким оружием вооружены его стрелки, и он нам его показал. Оказывается это почти такие же винтовки Бердана № 2, какие есть и у нас, но только им самим усовершенствованные, потому как к ним приделан подствольный магазин от карабина винчестер. Затвор передергиваешь, и очередной патрон подается из магазина, а всего их помешается в нем восемь штук! А у него самого и того интереснее было оружие — револьвер-самовзвод «Смит и Вессон» № 3 и тоже очень похожий на наш, но только с длинным-предлинным стволом, оптическим прицелом и прикладом, превращающим его в карабин. Дал он нам его подержать в руках — очень удобно, и целиться одно удовольствие! Причем прицел у него закреплен на столе и откидывается вместе с ним, так что перезаряжается он очень легко, а стреляет также быстро, как и обычный револьвер, но только с несравненно большей меткостью. Рассказал нам о том, что, по его мнению, яркие цветные мундиры отживают свой век и что в будущем все солдаты будут одеты точно так же, как и его добровольцы, и станут больше полагаться на стрельбу, а не на штык, который останется ну совсем уж для крайнего случая. Одним словом, говорили мы все больше об оружии, а потом как следует выпили, и время пролетело незаметно, хотя я так о нем ничего и не узнал. Но человек он явно замечательный, пусть внешности и довольно обыкновенной: ну росту выше среднего, усы, бакенбарды по моде, уверен в себе очень, а возрасту лет сорок или около того. Обидно, конечно, что такие вот люди от нас в Америку уезжают, ну да чего об этом зря говорить? Завтра об том, что узнал, доложу начальству, а сейчас уже так поздно, что у меня слипаются глаза и если бы не возможность отправить тебе это письмо с оказией, то я — ты уж не обижайся, сейчас давным-давно бы спал, а не сидел и всего этого не расписывал. За сим остаюсь твоим преданным другом, искренне твой Ники Савич — поручик 9-ого гусарского Киевского полка при штабе 6-ого участка по обложению Плевны, от ноября 28-го дня 1877 года».

ГЛАВА ШЕСТАЯ Которая вполне может послужить началом новой книги

— Господина Когецу просят пройти к императору, — послышалось у Ко за спиной и он стремительно обернулся, чтобы встретиться глазами с вкрадчивым взглядом распорядителя дворцовых покоев. — Ослепительный ожидает вас в южной галерее.

«Ага, — подумал Ко, — значит разговор предстоит сугубо секретный, потому что с этой галереи мы спустимся в сад и будем прогуливаться именно там, где нас нельзя будет подслушать, и император сможет мне все сказать». Он поклонился в ответ и пошел следом за распорядителем. «У нас уже давно телеграф, основан Токийский университет, открыта железная дорога от Токио до Йокогамы, прошла первая национальная промышленная выставка, издано постановление о народном собрании, а здесь во дворце традиции и церемонии все те же, что и сто и двести лет назад. Хотя… нет, люди теперь одеты совсем по-другому, даже десять лет назад было иначе. Впрочем, это-то как раз и понятно, ведь ещё в 1873 года наш император заявил, что традиционная одежда правителей Японии производит впечатление слабости, и стал носить короткую причёску с пробором, усы, бородку и военную форму европейского образца: мундир, эполеты, ордена, треуголку и шпагу. Ну, а вслед за ним переоделись и придворные. И теперь уже переодеваются регулярно, ведь мода меняется постоянно. Сначала там, на Западе, а потом и у нас здесь, всякий раз, как только приходят очередные модные журналы из Парижа и Лондона, а также иностранные корабли с товаром. В магазинах на Гиндзе тогда сразу же появляются надписи: «Последние новинки парижских и лондонских мод!» — и люди останавливаются перед ярко освещенными витринами и подолгу глазеют на разряженные манекены. Почти так же, как и в Нью-Йорке, или Чикаго, хотя таких высоких домов, как там у нас пока ещё нет. Нельзя нам строить такие дома, как у них из-за землетрясений. Но с другой стороны население растет, цены на землю растут, так что, наверное, их и у нас придется все-таки строить. Вот только надо будет подумать, как сделать их такими, чтобы они могли выдержать любые удары стихии».

Тут он увидел, что пока он обо всем этом думал, они уже почти дошли до южной галереи дворца. Двери распахнулись, он вошел и тут же услышал характерное «пение», точнее говоря скрип «соловьиного пола» — старого изобретения принца Иэясу Токугава против дворцовых любителей подслушивать и убийц-шпионов ниндзя.

122-ой император Японии и прямой потомок солнечной богини Аматерасу, бывший принц Сати, а теперь вот уже 15 лет император Мацухито, встретил его приветливо, слегка кивнул головой в ответ на его приветствие и сразу перешел от слов к делу.

— Вы, господин Когецу, как начальник моей секретной службы осведомлены о многом. Но, как мы с вами когда-то договаривались, ваше дело искоренять врагов престола, а не искать их. Этим занимаются другие люди, столь же проверенные, как и вы и столь же преданные и мне лично и делу национального возрождения Японии. Вы знаете, что я хочу дать Японии конституцию, до есть сделать то, чего не удалось сделать королям и королевам Англии и русскому императору Александру Второму. И вы, конечно, знаете, что ещё 14 марта Ито выехал в Европу для консультаций по поводу разработки новой конституции, потому, что мы и дальше планируем опираться на самый передовой зарубежный опыт как в этой, так и в любой другой области. И, тем не менее, Либеральная партия доставляет мне немало хлопот, а главное — у нас все ещё есть люди, мечтающие о том, чтобы покончить с реформами и вновь пойти по старому пути. Конечно, не во всем. Железные дороги и телеграф, говорят они, пусть остаются, но иностранцы из страны должны уйти, и брать от них можно лишь только кое-что, да и то, тщательно взвесив и обдумав, а не нанесет ли это вреда нашей национальной самобытности. Пример с Сайго Такамори, их видимо, так и не образумил, хотя, скорее всего всех этих людей привлекают богатства и власть, которых на всех бывших даймё сегодня просто не хватает, а сами они слишком ленивы и глупы, чтобы добиваться и того и другого честным трудом и умом. В общем, мне донесли, что у нас здесь зреет очередной заговор, цель которого — свержение императора и установление в стране республики с президентом во главе. Как все это сочетается с их верностью традициям, я не понимаю. Однако они опасны и кто может знать, на что они решатся в недалеком будущем. Мне отнюдь не улыбается перспектива повторить судьбу российского императора, так что вы уж позаботьтесь, господин Когецу, чтобы все эти люди — вот список, как можно скорее канули в небытие.

— Но… ваше величество, может быть было бы лучше их всех арестовать и судить? — осторожно спросил Ко. — Подобная акция, конечно, выполнима, но разве правильно организованный судебный процесс не лучше? Тем более, что…

— Нет, — перебил его император. — В данном случае судебный процесс не годится. Ты видишь, кто входит в этот список? Нельзя давать людям никаких оснований для сомнения в том, что вся верхушка страны едина в своем стремлении к реформам, что мы все «вышли из одного рисового поля». Малейшее сомнение — и тогда вслед за этими появятся другие, а там уже и до наших собственных «первомартовцев» будет недалеко. Именно поэтому-то я и пригласил вас, господин Когецу, а не кого-либо ещё.

— Я понял вас, ваше величество, и совершенно с вами согласен, — ответил Ко императору. — Через какое-то время желание ваше исполнится.

— Мне, а значит и вам, поручено выполнить задание исключительной важности. Люди о которых идет речь — враги императора и, следовательно, ваши враги, хотя о последнем я мог бы и не напоминать, — медленно и со значением говорил Ко, прохаживаясь перед строем своих агентов. — Вы лучшие из лучших, кого я сумел отыскать и вы должны все сделать так, чтобы эти люди были мертвы. Но, в тоже время, мы не должны дать повода для измышлений нашим газетчикам и оппозиционерам. Я узнал: через неделю они должны встретиться в ресторане «Айситеру» — это такое уютное, и очень интимное место, едва ли не лучшее для встреч такого рода. Их десять человек, а вас всего трое. При них будет охрана, так что задача усложняется. Но вас будет поддерживать Мама Тя — так что неудача исключена, вернее о ней даже и не думайте. Я тоже там буду, но много людей я взять не могу, так что… старайтесь, как вы ещё никогда не старались. Уже сегодня вечером вы будете выступать там со своими обычными номерами, так что через неделю никто вас там ни в чем не заподозрит, а вы… вы сделаете все, как надо, потому что вы не обычные люди, а мое оружие!

«Как хорошо сидеть в таком приятном месте, и за таким столом, и есть все эти изумительные блюда! — думала госпожа О-Куми Тя, удобно устроившись среди подушек за изящным лакированным столиком на широкой террасе ресторана «Айситеру» на окраине Осаки. — И как хорошо, с каким вкусом здесь все оборудовано. Вроде бы ты и вместе со всеми, так что можно и на людей посмотреть и себя показать, но в тоже время и отдельно, потому что ширмы поставлены так, чтобы закрывать тебя от самых близких соседей. А этот пруд с кувшинками? Ведь это дорого стоит, так обустроить пруд, да ещё и насыпать посредине него целый островок, где как раз и соберутся все эти люди. Вроде бы со всех сторон вода, всего лишь два мостика, вот они и надеются, что здесь до них не доберутся. А вот посмотрим, доберемся мы до вас или нет, ха-ха! Надо только следить за собой и стараться не налегать на саке, а то сердце что-то уж очень стучит, никогда раньше так не было, и это просто удивительно. До сегодняшнего дня со здоровьем у меня все было в порядке. А сегодня что-то не так. Наверное, годы берут свое, не иначе.

А вот и господин Когецу! Сидит с двумя гейшами, словно пришел сюда отдохнуть и развлечься, и, конечно, обе эти девушки тоже его люди. Странный и удивительный человек, этот господин Когецу. Никто о нем ничего не знает, кроме разве что того, что он отлично говорит на языке рыжеволосых варваров и также отлично владеет всеми видами оружия. Один из нас попытался как-то проследить, где он живет, и кто его родственники. И что же? Через три дня, как он этим занялся, было объявлено, что он упал в реку и утонул. Утонул! Человек по кличке Карп, который чувствовал себя в воде как рыба! Это значит, что наш господин его выследил и… убил! Убил Карпа! Который сам был готов в любое мгновение убить кого угодно!

А как он нашел меня? Такой наблюдательности можно только позавидовать! Ведь он шел по дороге в дождь и вроде бы только тем и занимался, что старался спрятаться от него под зонтиком. Но нет! Увидел-таки, как я помогла Хвостику перепрыгнуть через ручей, потому что какой же это кошке было бы приятно упасть в грязную воду? И ведь он сразу же заметил, что моя кошка как бы зависла в воздухе над водой, куда она бы обязательно свалилась, потому что не рассчитала прыжка, а вместо этого перелетела через ручей и шлепнулась на сухое местечко. Другой и увидел бы это, а все равно пошел бы дальше, а этот тут же посмотрел на меня, сидевшую на камнях возле хижины и… не погнушался подойти и тут же начал расспрашивать. Обещал дать целый золотой кобан, если я скажу ему правду, и… дал, не обманул старую слабую женщину. А потом дал ещё и на службу к себе взял, так что жизнь моя переменилась, словно по волшебству.

А девушку эту, гимнастку, подобрал, можно сказать, вообще в канаве, куда её избитую, бросил хозяин труппы, потому, что она отказалась лечь с кем-то из его гостей. Посмотрел ей в глаза и спросил: «Хочешь отомстить?» «Ну, ещё бы!» — воскликнула она, а господин Когецу тонко так усмехнулся (это уж она мне потом рассказала) да и говорит: «Ты сможешь, если будешь работать у меня». Ну, и понятное дело, что она согласилась. Зато потом, говорят, года два спустя после этого было совершено жуткое убийство хозяина этой цирковой труппы, причем убийцу так и не нашли. Хотя, конечно, может быть это и не она. У хороших людей своя карма, а у плохих — своя!

Джона Смита Ко тоже переманил из цирка, но только цирк этот находился в Америке. Занимался он в нем тем, что поднимал тяжести и набивал ножами контур фигуры девушки, которая стояла у доски. Платили ему мало, работа была опасная — чуть рука дернулась и… А тут как-то раз после представления подходит к нему некий восточного вида господин и предлагает работать в Японии, причем работать не в цирке, а в качестве… наемного убийцы, причем за такие деньги, что у него даже дух захватило. Вот так он тут и оказался, и все ему здесь очень понравилось. Красота вокруг, словно ты попал в сказку. Удовольствия тебе — любые, только пожелай! Платят — отлично, а что касается убийств, то… во-первых убивать-то ведь ему приходилось японцев и тут совесть его была чиста. А во-вторых, ну что бы у него была за жизнь, имей он глупость тогда отказаться? А господин Когецу придумал ему образ «черного человека», затянутого в черное трико, под которым на груди был спрятан металлический панцирь, и в таком вот необычном виде Смит и действовал. Причем обычно всегда по ночам, подражая легендарным местным убийцам и разведчикам синоби. Он и на этот раз не испытывал ни страха, ни волнения — а все потому, что господин Когецу оказался ещё и очень хорошим учителем и научил его такому, отчего этот простой американский парень превратился в человека очень умелого и абсолютно уверенного в себе.

Веселье в «Айситеру» было в полном разгаре, когда во время выступления группы акробатов и жонглеров, жонглировавших ножами и факелами, был дан ещё и фейерверк. Глаза всех, в том числе и нескольких человек охранников, что стояли у мостиков, которые вели на островок, оказались прикованными к этим огненным вспышкам. Неудивительно, что при этом они не обратили никакого внимания на выступление циркачей — ведь оно же продолжалось фактически у них перед глазами, и потому не заметили, как одна из девушек, вдруг совершила просто немыслимый для человека по длине прыжок, и оказалась среди тех людей, которых им следовало охранять. Громкая музыка заглушала возгласы удивления и стоны убиваемых, а черное трико сделало её незаметной на фоне темного ночного неба. Оружия у неё в руках не было никакого, но зато на каждом из её ногтей была приклеена стальная пластинка, заточенная до бритвенной остроты. На первый взгляд могло показаться, что она исполняет среди гостей какой-то невероятно быстрый танец, однако каждое её движение, которым она дотрагивалась горла очередной своей жертвы, становилось смертельным. Последний из них все-таки успел прийти в себя от неожиданности и попытался оказать ей сопротивление, но тут ему в шею вонзился нож, прилетевший откуда-то из темноты, после чего со всеми людьми в павильоне на островке было покончено. Потом девушка сделала ещё один столь же фантастический прыжок и исчезла, а фейерверк между тем продолжался, и так же оглушительно громко звучала музыка. А потом вдруг почему-то рухнули столбы, на которых лежала крыша, устроенная над павильоном, и там вдобавок начался ещё и пожар.

Понятно, что гостей «Айситеру» тут же охватила паника. Одни решили, что это землетрясение, которого, правда, почему-то никто не заметил. Другие же кричали и вопили просто так. Охранники бросились тушить огонь и спасать своих хозяев, но отступили перед пламенем, которые было очень сильным. Одна пожилая женщина вдруг схватилась за сердце, повалилась на подушки, и как потом выяснилось, даже умерла от страха. Но самое главное и ужасное заключалось в том, что под рухнувшей крышей оказались десять человек гостей и все они погибли, так как никто из них не смог оттуда выбраться! Видно очень уж много выпили они саке, вот потому-то такое несчастье и случилось!

«А О-Куми Тя так и у несла свою тайну в могилу и сколько я не пытался, так мне раскрыть её и не удалось, — размышлял Ко, сидя у себя в кабинете. — Как, каким образом она могла всего лишь обычным взглядом, пусть даже она и собирала при этом всю волю в кулак, либо просто хотела этого очень сильно, во много раз уменьшать либо увеличивать вес предметов? Ведь вес — это масса! А разве можно её вот так по желанию увеличивать или уменьшать? В любом случае такого оружия как это у меня больше нет, и не будет. Но это отнюдь не означает, что мне не стоит поискать чего-нибудь ещё столь же невероятного. В такой работе, как моя, годится любое оружие, лишь бы оно хорошо убивало врагов императора!