Львовская гастроль Джимми Хендрикса

Глава 55

Рассвет еще не наступил, а в двухэтажном доме на два парадных зажглись почти одновременно все окна. Хлопнула дверь, и во двор вышел с маленькой собачкой на поводке пожилой мужчина в пижаме, тапочках и зимней шапке-ушанке серого цвета. «Уши» шапки не были связаны на макушке и поэтому торчали вразнобой: одно было направлено вверх, к небу, а второе немного перегнулось в сторону. Он наклонился, отстегнул поводок от ошейника собачонки.

— Ну иди, Филя, побегай! Сделай свои дела! — проговорил он ласково.

Филя бросился к столику, за которым, припав к столешнице, дремали четверо мужчин. Сначала он обежал столик, сохраняя тишину и подробно обнюхивая ноги людей и ножки вкопанного в землю стола. Потом остановился и залаял.

Один из спавших за столом зашевелился, поднял голову. И собака отбежала к хозяину.

— Опять бомжи приперлись! — недовольно пробурчал мужчина и разочарованно причмокнул языком. — Пошли, Филя, к сараям, там уж точно никого!

И он ушел за угол дома. Собачка помчалась за ним следом.

— Эй, товарищи! — Рябцев протер глаза и вытащил свой мобильник, чтобы проверить время. — Подъем! Уже семь утра!

Алик, сидевший напротив бывшего капитана КГБ, вздрогнул. Поднял голову. Тут же рукой нащупал на скамейке свою шляпу и с облегчением вздохнул.

— Чуть не замерз, — выдохнул он. — И голова болит…

Рябцев повернулся к сидевшему рядом Винничуку. Тот еще дремал.

— Пан писатель, — обратился к нему Рябцев. — Общий подъем!

Юрко Винничук промычал в ответ что-то невнятное и отвернулся лицом от Рябцева, при этом не поднимая голову и не открывая глаз.

— Ну да, — закивал сам себе бывший капитан. — Богема так рано не встает!

Видимо, слово «богема» как-то проникло в уши писателя, и он тяжело вздохнул, после чего оторвал голову от рук, на которых она лежала, и обернулся к соседям по ночному застолью.

— Темно ведь еще, — устало произнес он.

— В доме уже все окна горят! — сказал Рябцев.

— А в моем еще темно, — заторможено произнес писатель.

— Юрко, — заговорил вдруг Алик, и его голос зазвучал удивительно свежо и трезво. — Ты себя хорошо чувствуешь?

— А чего? Хорошо, конечно! — ответил Винничук.

— А вы? — спросил хиппи бывшего капитана.

— Нормально, только гудит немного в голове. А что?

— Так мы ведь все протрезвели, — поделился открытием Алик Олисевич. — И сидим с этим моряком рядом! — Он кивнул на спящего бомжа.

— Ну и что? — не понял сути слов оживившегося вдруг Алика Юрко Винничук.

— А то, что никого из нас не мутит, хоть мы и сидим совсем рядом с ним!

Винничук задумался.

— Да, — сказал он. — Странно!

— Ничего странного! — отмахнулся рукой Рябцев. — Он протрезвел, и мы протрезвели! Видите, он, когда трезвый — не опасный! Если бы он не пил, то никаких бы и проблем не было!

— Точно, — согласился Винничук. — Трезвый и спящий, он не страдает, а значит, и не делится с миром своим страданием. У него сейчас полный штиль! Главное — не дать ему выпить, когда он проснется!

— А у нас есть что выпить? — поинтересовался Алик и, почувствовав, что его макушке стало как-то холодновато, взял со скамейки и напялил на голову свою широкую кожаную шляпу.

— У меня еще бутылка, — сказал Рябцев и глянул под ноги, где стояла спортивная сумка.

— У меня тоже бутылка, — признался Винничук.

— Сделаем вид, что водки больше нет?! — то ли спросил, то ли предложил Алик.

Но сделать вид не получилось. Десять минут спустя моряк проснулся, и в его глазах засветилась недобрым огнем такая жажда, что после первого же его упоминания о том, что надо бы продолжить, Винничук вытащил из внутреннего кармана пальто поллитровку и выставил на стол. Рука моряка быстро и жестко ухватила бутылку за горлышко и потянула к себе. Он снял винтовую крышку, сам налил в свой стакан.

— Секундочку, — остановил его Винничук. — Я сейчас домой побегу своих повидать, а вы спускайтесь к душевой! Найдете?

— Как же мы ее найдем, если мы не знаем, где мы? — спросил Алик.

— По вон той дороге всё время вниз и вниз, а потом будет широкая улица и по ней направо. Там узнаете! — проинструктировал их Юрко и быстрыми шагами стал удаляться по только что рассказанному маршруту.

— А ты когда? — крикнул ему вслед Алик.

— Я к десяти туда приду. Или позвоню!

Алик тяжело вздохнул, и тут его затрусило и затошнило, и сердце закололо, как бывало уже не раз. Он бросил испуганный взгляд на моряка и понял, что тот только что выпил стакан водки. Отступать было некуда. Алик быстро налил себе и Рябцеву. Они выпили поспешно и даже, казалось, не ощутили ни вкуса, ни крепости этой водки. Зато тошнота и боль отступили. Пришло какое-то объединяющее тепло и странное желание оставаться «втроем».

— Ой как мне хреново, — забубнил моряк, оглядываясь по сторонам. — Каждое утро одно и то же! Сушит и сушит!

— Может, закусить надо? — спросил Алик участливо.

— А что-то есть?

Алик бросил взгляд на Рябцева. Тот поднял с земли сумку, раскрыл. Вытащил четвертушку черного хлеба, большую чищеную луковицу, ножик. Порезал луковицу и хлеб.

Бомж вылил в свой стакан остававшуюся в бутылке водку и бросил пустую бутылку под стол. Рябцев нехотя достал свою водку из сумки.

— Ты особо не напивайся, — сказал он моряку. — Мы сейчас пойдем мыться, в душ.

— Одно другому не мешает, — произнес бомж и взял стакан в руку.

Рябцев налил себе и Алику уже из своей бутылки.

— За твой отъезд! — сказал, глядя в мутноватые глаза моряка.

— Куда это я еще должен ехать? — спросил тот недовольным голосом.

— Домой, к морю.

— Море и есть мой дом!

— И я об этом. Сегодня попробуем тебя отправить в Одессу!

Бомж, задержав стакан у рта, уставился на бывшего капитана КГБ.

— Шо, точно? — переспросил он уже «плывущим» от выпитой водки голосом.

— Точно, — подтвердил Алик, глядя на моряка очень сосредоточенно. — Но только после того, как мы тебя отмоем! А до душа надо еще дойти! Если мы вторую бутылку допьем, то всё придется отложить.

— Как отложить? — возмущенно вскинул голову Рябцев и посмотрел на приятеля-хиппи с недоумением.

— Понял, — миролюбиво произнес Алик. — Откладывать ничего не будем! Просто прячем бутылку, и оставшейся водкой потом отметим помойку, то есть душ…

Они выпили по второму стакану. Рябцев тут же убрал бутылку с недопитой водкой обратно в спортивную сумку. Забросил в рот пару кусков лука и смачно захрустел.

Закуска закончилась вовремя — в половине девятого. За это время из дома, во дворе которого они сидели, вышли несколько детишек со школьными портфелями и рюкзаками, несколько взрослых, а потом медленно выплыла из левого парадного дородная, похожая на большую пивную бочку бабушка и пошла, глядя себе под ноги, в их сторону. Не дойдя метров пять до столика, она подняла взгляд и резко остановилась, увидев перед собой неопрятных незнакомых мужчин. На ее лице сразу прочиталось несколько неприятных слов, подуманных в их адрес.

— Мы уже уходим! — Алик суетливо поднялся со скамейки.

Бабушка демонстративно отвернулась. Вернулась к парадному и присела там на лавочку.

Рябцев собрал со стола мусор, сложил в пакет и спрятал в сумку. Поверх опустил стеклянные и одноразовые стаканы.

— Ну что, пойдем? — оглянулся на Алика.

К домику, в котором располагались и прачечная, и душевая, они пришли только к половине десятого.

Алик стукнул по двери, а потом потянул за ручку. Дверь подалась. Они зашли внутрь, и тут же слева открылась другая дверь и в проеме появилась рыжеволосая короткостриженая женщина в белом халате и тапочках. Она с удивлением остановила взгляд на Рябцеве, точнее, на его добротных ботинках, на черных не так давно отглаженных брюках и сером плаще. Потом перевела взгляд на Алика.

— Доброе утро, — сказал он. — Помните, я у вас недавно был!

— Да-да, — закивала она и улыбнулась.

— Мы к вам товарища привезли. Его бы хорошенько помыть, — сказал дружелюбно и чуть заискивающе Алик Олисевич.

— Душ свободен, — сказала она, — проходите! Вы же знаете куда!

Они ввели бомжа-моряка в комнату. Тот оглянулся испуганно по сторонам. Но когда увидел в правом ближнем углу душевую кабинку, вздохнул с облегчением.

— Слава богу, — проговорил он хрипловатым голосом. — А то я уж думал, что вы меня хотите на органы разрезать…

Рябцев и Алик переглянулись.

— С какой стати? — недовольно воскликнул Рябцев и заметил, что работница этого благотворительного заведения отошла от окна и стала поближе, прислушиваясь к их разговору.

— Да мне рассказывали, что тут часто заманивают бомжей куда-нибудь под видом выпить, а потом вырезают из них органы и продают олигархам для операций.

— А у вас что, здоровые органы внутри есть? — ехидно спросил Рябцев. — Может быть, печень?

— Печень вряд ли, — задумчиво произнес бомж.

— Ну, тогда раздевайся и лезь под душ! — скомандовал бывший капитан.

Алик отошел к столу и уселся. Рыжеволосая женщина тоже присела рядом.

— Вы какой-то чистый сегодня, — сказала она, приветливо улыбаясь. — Но, наверное, тоже от душа не откажетесь?

— Нам главное — этого отмыть! — Алик жестом руки указал на бомжа, присевшего на корточки и пыхтевшего над запутанными разноцветными шнурками правого ботинка.

Алик вдруг обратил внимание, что левая нога бомжа была обута в полусапог с разорванной «молнией».

— От вашего друга плохо пахнет, — наклонившись поближе к Алику, прошептала женщина.

— Я знаю, — прошептал Алик в ответ.

— Давайте я ему новую одежду подберу! — предложила она. — У меня глаз наметанный, у него 54-й размер, а рост — около 170 сантиметров.

Алик одобрительно кивнул. Женщина вышла из комнаты. И очень вовремя, потому как Рябцев как раз заканчивал помогать бомжу раздеться. Трусы у бомжа-моряка напоминали сеточку, а возможно, они и не были трусами.

— Алик, — позвал Рябцев. — Помоги! Налей быстрее мне полстаканчика! А то что-то мутить начинает!

— И мне! — потребовал бомж.

— Тебе после душа! — строго произнес Алик, подходя к спортивной сумке Рябцева.

Наконец бомж вошел, пошатываясь в кубик душа. Алик, тоже выпивший полстакана для защиты здоровья от вибраций, исходящих от моряка, включил воду, проверил, чтобы она не была слишком горячей. Потом отошел к полке, на которой стояли шампуни. Увидел знакомый «Крапивный», но взял другую пластиковую бутылку, на которой виднелась этикетка с рукописной надписью «Против перхоти и вшей». Открыл дверцу душа. Оттуда сразу вырвался обжигающий пар. Алик отскочил. Пар, растворившись в воздухе комнаты, поредел, и Алик увидел стоящего под струями горячей воды бомжа с окаменевшим, несколько озадаченным выражением лица.

— Ты себя сваришь! — закричал Алик и ринулся снова к кабине. Просунул руку к стенке и прикрутил кран горячей воды.

— Дай ладонь! — скомандовал он бомжу, но тот не услышал.

Алик открутил крышечку с пластиковой бутылки с шампунем и выдавил на голову моряку немало густой тягучей жидкости зеленого цвета.

— Голову мой! — произнес он громко прямо ему в лицу.

Бомж очнулся, видимо ощутив на голове что-то чужеродное. Алик показал ему жестом на себе, что надо мыть волосы. И моряк лениво поднял руки и сначала медленно, а потом чуть интенсивнее стал прорывать пальцами свои грязные мокрые лохмотья волос.

Алик прикрыл дверь душевой кабинки и вернулся к столу, за которым уже сидел и отдыхал Рябцев.

— Знаешь, — повернулся к нему бывший капитан, — если дать ему протрезветь, то никаких проблем с ним в поезде быть не должно. Он же, когда трезвый, на окружающих не действует!

— Нереально, — отрицательно мотнул головой Алик. — Всё равно сорвется, и тогда…

Рябцев тяжело вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Я пойду на двор, позвоню знакомому, у него сын на вокзале работает. Может, он что подскажет? Лучше бы его в каком-нибудь почтовом вагоне, без людей!

Рябцев вышел. Алик смотрел на него через окно комнаты. Наблюдал, как Рябцев долго и сосредоточенно ищет в мобильнике чей-то телефон, потом его улыбка облегчения сообщает, что номер найден. Потом он звонит, и лицо его оживает во время разговора.

«Интересно, — подумал Алик. — У меня тоже так всё на лице движется, когда я по телефону говорю?»

Ответить себе на этот вопрос Алик не успел. Резко открылась дверь душевой кабинки, и шум воды стал громче. Алик обернулся и увидел голого бомжа, стоящего босиком на полу комнаты. От его тела вверх шли испарения.

— А еще шампунь такой есть? — спросил моряк, установив свой неустойчивый взгляд на Алике.

Тот поднялся, взял с полки пластиковую бутылку. Выдавил из нее зеленой жидкости на подставленную ладонь бомжа, после чего тот снова зашел в душевую и закрыл за собой дверцу.

В комнату вернулась рыжеволосая женщина, неся в руках аккуратно сложенные вещи: брюки, свитер, рубашки, носки. Она опустила стопку одежды на подоконник и оглянулась на Алика.

— Там и куртки хорошие есть. Даже старая дубленка, но она пока без пуговиц.

Алик одобрительно кивнул, и женщина, довольная своей полезностью и сообразительностью, улыбнулась ему короткой улыбкой, наполненной чувством собственного достоинства. Потом натянула на руки белые матерчатые перчатки, вытащенные из кармана халата, подняла с пола грязную одежду моряка и унесла ее. Осталась лежать у стенки только его непарная обувь.

— Мне перезвонят, — сообщил вернувшийся со двора Рябцев. — А он что, еще моется? — покосил он взглядом на душевую кабинку, над которой поднимался пар и скучивался возле большого, закрытого пластиковой решеткой, вентиляционного отверстия в углу комнаты под потолком.

— Да пускай, — махнул рукой Алик. — Вода облагораживает!

— Если этого моряка рассматривать с точки зрения воды, то я бы с тобой не согласился, — задумчиво произнес бывший капитан. — Там, кстати, у тебя мой мотороллер никто не утащит?

— У нас во дворе преступности нет, — ответил Алик. — За все годы ни одной кражи!

Женщина, пока бомж стоял под душем, заходила еще пару раз. Но потом сказала, что отойдет в магазинчик, и попросила, если придут другие бомжи, поторопить их товарища.

Их «товарищ», однако, вскоре выбрался из душевой кабинки сам. Его движения доказывали, что тело моряка вошло в фазу протрезвления, а значит, его голова была готова вот-вот вступить в противоречие с состоянием тела. И он, казалось, действительно собирался произнести свои несложные слова о том, что «пора бы выпить», но тут его взгляд, упавший на пол в том месте, где он оставил одежду, ничего там не увидел, кроме своего правого ботинка и левого сапога.

— А чего это?! — произнес озадаченно он.

Алику захотелось смеяться — настолько абсурдной и веселой выглядела эта картинка: голый бомж, бородатый, волосатый, с волосатой грудью и тяжелым тазом, с коротковатыми и толстоватыми ногами, несколько непропорционально смотрящимися по сравнению с нормальным торсом и длинными руками. И вот такое чудо уставилось на валяющиеся на полу ботинок и сапог.

Но смеяться, конечно, Алик не стал.

— Тебе чистую одежду принесли, вон там, на подоконнике! — подсказал он.

Бомж недоверчиво глянул на подоконник, нахмурился, подошел. Стал трогать и щупать брюки и прочие предметы одежды, не разрушая стопки. В конце концов взял в руки бордовый свитер, прикинул на себя, потом отложил обратно и потянул из стопки брюки.

— Это что, мне вместо моей одежды выдали? — спросил он. — Так не пойдет! У меня там тельняшка и бушлат! Я без них никуда отсюда не пойду! — твердо добавил он, но, тем не менее, оделся в чистое и устало присел за стол.

Голос его звучал четко, не чувствовалось в нем в этот момент водочных мотивов.

— Да я скажу, чтобы их постирали, — пообещал Алик. — Хозяйка вот-вот вернется!

— Скоро два часа, — замедленно произнес вдруг Рябцев. — А твой друг-писатель, кажется, про нас забыл!

— Он, наверное, с детьми возится, — предположил Алик Олисевич. — Или с женой… Или с собакой. Я ему потом позвоню!

Но позвонил ему Алик намного позже, часа через четыре, когда уже и старая одежда бомжа была постирана, и более или менее высушена в барабане электросушилки, и уложена в клетчатый баул; когда даже внешний облик моряка-бомжа изменился в лучшую сторону благодаря счастливому стечению обстоятельств, а если конкретнее — благодаря своевременному появлению в этот день благотворительного парикмахера, худого, остроносого и очень болтливого, но, тем не менее, подстригшего моряка очень аккуратно, и даже его разнонаправленную бороду превратившего в аккуратную короткую бородку, такую, какую носят иногда молодые преподаватели университетов для того, чтобы студенты не считали их своими одногодками.

К этому времени определились и их планы на вечер. Сын бывшего сослуживца Рябцева сообщил, что найти пьющего проводника не составит труда, причем на любом маршруте. Но главное, сказал он, чтобы в этом поезде и начальник поезда был хорошо пьющим. Бригада поезда «Львов — Одесса», отправлявшегося этим вечером, отвечала всем требованиям Рябцева. И поэтому, получив конкретную задачу, а точнее — конкретное время отправления поезда, Рябцев стал более собранным и сосредоточенным.

Рыжеволосая хозяйка благотворительного заведения уже часиков с трех стала поглядывать на посетителей напряженно. Особенно, когда моряк потребовал водки, а длинноволосый высокий мужчина, имени которого она не знала, быстро достал бутылку и налил всем троим. Но вели они себя при этом смирно и тихо. И поэтому женщина переключилась на воспоминания о своей предыдущей жизни, наполненной непредсказуемостью и алкоголем. И так пролетело время до шести, когда наступил момент закрытия и вежливого выпроваживания гостей.

Они просто стояли во дворе, снаружи у окна, через которое виднелась комната, где вся троица провела целый день. Именно там нашел их Юрко Винничук, отличавшийся от них в этот раз намного более здоровым цветом лица и вдумчивым взглядом.

Рябцев тут же просветил его относительно планов на вечер. Попросил снова вызвать водителя. И вновь серебристая «Волга», обнесенная приваренными хромированными трубками, как дом забором, подъехала и остановилась. Тот же водитель Ваня выглянул из машины и кивнул Винничуку, проигнорировав остальных.

Уже в машине моряк снова потребовал водки. И заблаговременно всё продумавший Юрко Винничук достал из внутреннего кармана пальто поллитровку, а из внешнего «набор охотника» — четыре вложенные друг в друга металлические стопочки. Из-за маленького объема стопочек пассажирам и водителю пришлось пить в дороге до вокзала четыре раза. Поэтому доехали они в целости и сохранности.

Дальше уже действовали по инструкции капитана Рябцева. Он знал и номер поезда, и номер вагона, и имя проводника, и от кого следовало к этому заранее предупрежденному проводнику обратиться.

Слава богу, что проводник встретил их уже с веселым, пьяным блеском в глазах. Он пожал всем руки, при этом ладонь его оказалась влажной. Завел гостей в тесное служебное купе. Уточнил, кто из них с ним поедет до Одессы, и особенно обрадовался, когда Винничук достал непонятно из каких карманов пальто еще три поллитровки и литровую фляжку и выложил всё это на приоконный столик.

— Сейчас не сезон, — сообщил радостно проводник, глядя на питейные гостинцы. — Пассажиров мало. Напрягаться не надо! Так что мы с ним доедем без проблем!

— Вы его, главное, назад не привезите! Его дома жена ждет! — предупредил Рябцев.

— Будет сделано в лучшем виде, — пообещал проводник, и рука его потянулась к ближней бутылке.

Винничук выложил на стол «набор охотника».

— Ой, не надо! — замахал руками проводник. — У меня тут всё есть! — И он достал из картонной коробки под столом большие стаканы для чая, пачку вафель «Артек» и пачку печенья.

В двадцать два часа пятьдесят девять минут поезд номер 228 отошел от платформы, на которой, покачиваясь, стояли, придерживая друг друга, Алик Олисевич, Юрко Винничук и бывший капитан Рябцев. Они внимательно провожали взглядами хвост поезда, подчеркнутый в темноте красненькими габаритными огоньками вверху.

И вдруг что-то изменилось в воздухе, и все трое втянули головы в плечи, словно в ожидании сильного града или дождя. Но колыхание воздуха на этот раз не было связано с климатом. Сверху раздалось множественное хлопанье крыльев и на этом фоне пронзили своим резким криком-смехом ночной воздух большие белые птицы.

Винничук, Алик и Рябцев смотрели вверх и пытались понять: что происходит? Над их головами в небе кружился птичий смерч, состоящий из сотен или даже тысяч чаек, и новые чайки подлетали со всех сторон, с криками присоединялись к этому странному торнадо, которое становилось всё громче и громче. И вдруг крики их стихли, только хлопанье крыльев продолжало звучать над головами. И бурлящее облако чаек, кружившихся над платформой, на которой стояли трое мужчин, вдруг переплавилось в клин, хорошо организованный острый, птичий клин чаек, который полетел вслед за поездом «Львов — Одесса».

Алик, Винничук и Рябцев не могли оторвать взгляд от этого клина, от этой бесконечной белесой полосы птиц, тянущейся по темному небу за ушедшим пассажирским составом. И всё новые и новые чайки подлетали и пристраивались в хвост этого клина.

Воздух стал потихоньку успокаиваться. И успокоился, позволив всем троим расслабиться и опустить головы.

— Видели? — спросил удивленно Рябцев. — Вся нечисть отсюда улетела!

Алик закивал и посмотрел на Юрка Винничука.

— Так, может, это действительно был твой герой, ну тот, из романа?

Винничук отрицательно замотал головой.

— Нет, я бы до гуцульской русалки, соблазнившей в Черном море русскоязычного одесского моряка, не додумался! Я вообще не понимаю, что может делать гуцульская русалка в Черном море! — раздраженно заявил он. — А вообще, у каждого книжного героя где-то по миру гуляет стопроцентный прототип. Это точно! И наоборот! У каждого человека в какой-нибудь книге бродит по страницам его точное отражение.

— Да-а, — вздохнул мечтательно Алик. — Может, и я по какой-нибудь книге брожу…

— Наверняка бродишь! — кивнул Юрко Винничук.

— Я теперь недели две пить не буду! — поменял вдруг тему разговора Алик Олисевич. — Ни капли!

— Я — месяц! — решительно произнес Винничук.

Рябцев глянул на них критическим взглядом, пожал плечами, но потом, после паузы, тоже кивнул.