Маленькие зарисовки из жизни больших кошек

Без имени

Торговля на рынке в Далроше начиналась рано, до рассвета, и заканчивалась к полудню, когда жара загоняла торговцев под навесы. Городок был небольшой, три с половиной тысячи жителей, в основном нарелы и цирреки. Семь наршей, сто семьдесят гарнов, два больших ранчо, одна школа, одна клиника. Тихое и сонное место, добропорядочное и спокойное.

Он появился на рынке, когда торговля была в разгаре. Нарел, невысокий даже по нарелским меркам и худой. Тусклая, давно не чёсанная, шерсть, свалявшаяся на боках. Золотистый окрас, который у здорового нарела лоснился на солнце, у него выцвел до грязно-жёлтого, и розетки едва читались. Одежды на нем не было, только грубый плащ из плохо выделанной шкуры, наброшенный на плечи от утренней сырости. Через плечо он нёс связку дичи: три kel-dzoor, дикие кролики, освежёванные и перевязанные волокном. Свежие, сегодняшние, добытые на рассвете.

Он шёл между рядами, и вокруг него образовывалась пустота. Не враждебная, торговцы не отшатывались демонстративно и не кричали, просто как-то так получалось, что никто не подходил к нему ближе, чем на три шага. Взгляды скользили мимо, уши поворачивались в сторону, хвосты оставались нейтральными и неподвижными. Не враждебность, а просто безразличие.

Он остановился у мясной лавки. Владелец, плотный нарел по имени Кеслан Нироша-гарн Тира-сторш-нарш, о чём свидетельствовала вывеска с полным именем, взвешивал свежее мясо капибары для пятнистой нарлы с двумя детёнышами.

— Kel-dzoor, — сказал пришедший хриплым тихим голосом и положил связку на край прилавка. — Три штуки. Свежие.

Кеслан посмотрел на кроликов, потом на него, потом снова на кроликов.

— Неплохие. — Он потрогал тушку, проверяя. — Чистый разрез. Сам добыл?

— Да.

— Без ловушки?

— Лапами.

Кеслан хмыкнул. Охота лапами на кроликов — навык, которым владел не каждый. Кроликов на Шарреносе было много, но они были быстрые и юркие, и чтобы их поймать, нужна была скорость циррека или терпение нарела. Или просто многолетняя практика от безысходности.

— Дюжину кеширов за всех трех.

— Дюжину стоит один кролик на городском рынке в Кеш-Горне.

— Это не Кеш-Горн. И ты не торговец. — Кеслан сказал это как простую констатацию факта.

Пришедший не стал спорить и кивнул. Кеслан отсчитал монетки и положил на край прилавка, не в лапы, а именно на край, не прикасаясь.

— Grash-ne, — сказал пришедший, забрал и повернулся уходить.

— Эй, — окликнул Кеслан. Негромко, но в утренней спокойной тишине слышно было хорошо. — Как твое имя?

Пришедший остановился. Его спина напряглась.

— Шаран, — сказал он. Помолчал. Хвост, который и так висел низко, прижался к ноге. — Na-garn-an. Na-narsh-an.

Кеслан кивнул. Выражение его морды не изменилось, но нарла с детёнышами, которая покупала мясо, уже уводила их в сторону, прижав к себе.

Шаран вышел с рынка, и никто его не окликнул.

Он жил за городом, в распадке между двумя холмами, где когда-то был загон для пекари, заброшенный, с просевшей крышей. Земля принадлежала Тира-сторш-нарш, но никто не пользовался этим участком уже лет двадцать, слишком далеко от дороги и слишком близко к оврагу. Шаран залатал крышу, вычистил внутренности, сложил очаг из камней. Разрешения не спрашивал, но никто и не возражал. Проще было не замечать.

Он охотился каждый день, обычно на кроликов или куропаток, иногда попадался дикий заяц покрупнее из тех, что водились в предгорьях. Мясо ел сам или продавал на рынке.

На работу его не брали.

Это не было правилом, не существовало закона, запрещающего нанимать na-narsh-an. Но ни одна ферма, ни одна мастерская, ни одна лавка в Далроше не предложила бы ему даже подёнщины, и не из злобы, а из простого расчёта. Нанять безродного значит впустить его в свой круг. Значит, другие нарши увидят, спросят, поморщатся. Значит, клиенты будут знать, что у тебя работает na-narsh-an. А клиенты — это тоже нарши, и нарши не любят, когда рядом с их мясом, их солью, их детьми стоит тот, кого свои же отвергли.

Почему отвергли? Что он сделал?

Никто не спрашивал. Это было самое страшное: никто не спрашивал. Он мог быть убийцей, вором, насильником. Мог предать свой нарш, выдать секреты, нарушить закон. А мог быть сыном такого, или внуком. Мог родиться в нарше, который вымер от болезни, последний выживший, которого не принял ни один другой род.

Никто не спрашивал.

Na-narsh-an — это ответ на все вопросы, достаточный и исчерпывающий. Дальше неинтересно.

Один раз, в начале осени, когда он только появился, к нему подошла Ларкан, старейшина Тира-сторш-нарш. Старая нарла с серебристой проседью. Она пришла одна, и это был хороший знак. Если бы его шли выгонять, с ней было бы несколько шарренов помоложе. Или просто пришёл бы корраг.

— Ты живёшь на нашей земле, — сказала онаспокойно, без обвинения или угрозы.

— Да. Если прикажете, уйду.

Ларкан смотрела на него, долго и оценивающе. Хвост оставался неподвижным, а уши были направлены вперёд.

— Ты охотишься в наших угодьях.

— Только на мелкую дичь, кроликов и куропаток. Я не трогаю ранчевый скот.

— Знаю. Проверяла.

Повисла пауза.

— Откуда ты?

Он не ответил. Хвост прижался к ноге. Этот жест, хвост к ноге, уши назад, плечи внутрь, был универсальным, и означал стыд, или боль, или и то и другое.

Ларкан не стала настаивать.

— Живи, — сказала она наконец. — Не трогай скот, не приближайся к детям, не входи в гарновые дома без приглашения. Если кто-то из наших пожалуется, уйдёшь.

Он кивнул.

— И ещё. — Ларкан помедлила. — Если заболеешь, в клинику можешь обратиться. Stelng-an Решаган не откажет, это не наршевая клиника, а федеральная, по Закону Разума.

Он кивнул снова.

Ларкан ушла.

Он не заболел, не приблизился к детям, не вошёл ни в один гарновый дом. Жил в загоне, охотился, менял дичь на рынке. Тихий, аккуратный, невидимый.

Город к этому привык.

Зимой стало хуже. Кроликов стало меньше, куропатки ушли южнее. Охота требовала всё больше времени, а добычи приносила всё меньше. Шаран стал появляться на рынке реже, а когда появлялся, выглядел хуже, шерсть свалялась сильнее, рёбра проступали.

Кеслан это заметил. Мясник замечал такие вещи, профессиональная привычка оценивать состояние тела.

Однажды вечером, закрывая лавку, он завернул в обрезную бумагу кусок капибарятины, небольшой, с ладонь, обрезки от утренней разделки, и положил на задний порог. Утром мясо исчезло.

Кеслан не говорил об этом в гарне. И вообще никому не говорил. Просто делал это время от времени, когда обрезков оставалось больше.

На рынке он по-прежнему клал товар на край прилавка, не в лапы. Это было важно, сохранять дистанцию на виду у всех. Но задний порог — это задний порог, его не видно с улицы.

Весной Шаран исчез. Загон, где он жил, стоял пустой и вычищенный. Очаг холодный, шкуры убраны. Он ушёл так же тихо, как и пришёл. Куда, никто не знал: может, в другой городок, может, дальше на юг, где теплее и где дичи больше, а может, в Strank-noresh, Лес изгнанников, откуда не возвращаются.

Ларкан, узнав, кивнула. Без облегчения и без сожаления, просто приняла к сведению.

Кеслан обнаружил, что обрезки больше никто не забирает.

Жизнь в Далроше продолжалась.

Это была единственная серьёзная трещина в шарренском обществе, и шаррен предпочитали её не замечать.

Родовая система работала, и для тех, кто внутри, работала прекрасно. Нарш кормил, защищал, лечил, учил. Нарш давал имя, работу, дом, смысл. Пенсий не было, потому что нарш содержал стариков. Детских домов не было, потому что нарш воспитывал детей. Безработицы не было, потому что нарш находил дело каждому. Всё держалось на нарше, и нарш держался крепко.

Но если ты оказался снаружи, ты никто. Na-narsh-an. Без имени, без защиты, без работы и без будущего.

Менее одного из ста шаррен жили так, и это позволяло не думать. Один из ста — статистика, не проблема, исключение.

Можно просто не обращать внимания.