Чашку наполнил он
Кофе чернеет там
После чего молоком
Кофе разбавил он
Сахара бросил кусок
В черную ночь с молоком
И ложкою
Размешал
И выпил одним глотком
Чашку поставил на стол
И молчал
Наверно не было слов
Он сигарету зажег
Колечек дыма нули
Поплыли прочь от земли
Он удержать их не мог
Сыпался пепел в рукав
И молчал
Наверно не было слов
И не смотрел на меня
Наверное не было взгляда
В холодных пустых глазах
Он шляпу надел и плащ
Наверное шел дождь
Ты никогда не придешь
Тихо шептал плач
Щелкнула дверь замком
Дождь шелестел у окна
Наверно мы вместе живем
Но плакала я одна[2].
На мой взгляд, в подтексте этого небольшого стихотворения заключена та самая мрачная красота, которую находят в фильмах с участием Марлен Дитрих, снятых после войны 1939–1945 годов: в финале «Печати зла», когда она парой коротких фраз подбадривает продажного полицейского Кинлэна, которого сыграл Орсон Уэллс; в ее последнем взгляде, каким завершается «Свидетель обвинения», когда полиция арестовывает ее как убийцу собственного мужа; или когда она судорожно хватает рукой телефонный аппарат, но так и не наберет номер, чтобы ответить на звонок Спенсера Трэси (кто видел, тот поймет, о каком фильме речь![3]). Или еще сцена, когда она погибает в «Знаменитом ранчо» (французское название — «Ангел проклятых»), заслонив своим телом любимого мужчину. Вот она, подлинная Марлен, умевшая защищать своих возлюбленных, женщина с душой и разумом, такой я ее знала, такой по-настоящему любила ее и такую память буду любить о ней до конца дней моих.