ТАУФИК АЛЬ-ХАКИМ

Горшок

Перевод Д. Юсупова

Да, больше всего нас волновала проблема питания. Вы, может быть, удивляетесь? Напрасно… Ведь на земле не было и нет более серьезной и трудноразрешимой проблемы. Вспомните — именно из-за нее так часто затевались войны и созывались международные конгрессы.

Да, вопрос питания стоял перед нами, и притом в наиболее сложной своей форме: раздобыть пищу мы еще могли, но как ее приготовить, — вот в чем проблема!

Жили мы в городе Даманхоре, и было нас трое: судья Бандар, судья Альбаруд и я — помощник прокурора. Бандар и Альбаруд были женаты. Их семьи жили в Каире, а сами они работали в Даманхоре и поэтому вынуждены были нести двойной расход за квартиру и соблюдать строжайшую экономию.

Дома у нас, как и в суде, право было на стороне большинства. Я не мог заказать какое-нибудь блюдо, если оно не нравилось двум другим. Наш слуга, которого мы держали только потому, что он довольствовался самой мизерной платой, умел выполнять лишь мелкие поручения, а в приготовлении еды ничего не смыслил. Изо дня в день он подавал нам к столу нечто весьма отдаленно похожее на пищу. И вдруг пришло избавление. Швейцар суда, по-видимому сжалившись над нами, однажды предложил: «Хотите, господа, я прикажу своей жене, чтобы она на вас готовила? В перерыв будет приносить вам обед».

Мы с жаром приняли это предложение, но поставили одно условие: обед должен быть приготовлен в печи, а не на примусе. С того дня мы ели из старого глиняного горшка, почерневшего от дыма и печной сажи. В этом горшке жена швейцара приносила нам мясо с картошкой. Но почему-то порции с каждым днем уменьшались, а аппетиты у нас не портились. Особенно любил поесть судья Альбаруд, коренной араб, потомственный бедуин. Уж если ему попадался самый большой кусок мяса, он не вставал из-за стола, пока не съедал все до последней крошки. Однажды мы попросили его оставить хоть что-нибудь для слуги. На это он ответил:

— Не беспокойтесь, аллах позаботится о нем, аллах не оставит ни одного угнетенного.

С этого дня мы стали называть нашего слугу не иначе, как «угнетенный».

«Эй, угнетенный, принеси-ка стакан воды!» или «Угнетенный, почисть ботинки!»

Наши друзья, слыша это странное имя, удивленно спрашивали:

— Среди вас есть угнетенный? И вы, судьи, оплот справедливости, миритесь с этим?

Судья Альбаруд с присущей ему находчивостью отвечал:

— Если б не было угнетения, к чему была бы справедливость?

Судья Альбаруд отправлялся на заседание самым ранним рейсовым автобусом, а возвращался — дневным. Он очень старался поскорее закончить заседание, чтобы успеть на этот автобус, так как следующий прибывал в Даманхор только в половине третьего. А это значит, что он мог опоздать на обед: не дай бог явиться к обеду последним! Я вместе с судьей Бандаром работал по уголовным делам. Мы тоже старались закончить свои заседания пораньше, чтобы опередить судью Альбаруда.

Однажды, увлеченные делом, мы совсем забыли об обеде. Швейцар взглянул на часы и, приблизившись к кафедре, шепнул:

— Горшок с едой уже давно дома. И господин Альбаруд тоже, наверное, там.

Мы переглянулись.

— От обеда, конечно, уже ничего не осталось, — с отчаянием прошептал судья Бандар. Потом он посмотрел в мою сторону и произнес с важностью: — Интересно знать мнение прокурора на этот счет?

— Обвинение полностью полагается на мнение суда, — ответил я.

Тогда судья Бандар встал и объявил перерыв до пяти часов. Он вышел из-за стола, снял красную судейскую накидку, а я свою — красно-зеленую прокурорскую, и, оставив папки с судебными делами в совещательной комнате, мы выскочили на улицу и побежали к автобусу, приговаривая:

— Не опоздать бы к обеду! Эх, неужели опоздаем?


* * *

Вот так мы и жили. Каждый день ели одну и ту же картошку, из того же глиняного горшка. Но однажды судья Бандар, вернувшись из Каира, куда он ездил навестить семью, обратился к нам с такими словами:

— Ну и жизнь у нас! Скоро мы разучимся отличать соленое от сладкого. Я рассказал жене о нашем кормильце-горшке. Так знаете, что она мне сказала: «Неужели у вас нет сковороды? Что может быть вкуснее картофеля, поджаренного на сковородке! Оставьте вы горшок, глупые люди, и попробуйте сковородку!»

— А где ее взять, эту сковородку? — в один голос воскликнули мы.

— Купить.

Судья Альбаруд вытащил из кармана серебряную монету и проговорил:

— Я не заплачу больше десяти курушей[15].

Мы заспорили, но в конце концов сошлись на том, что купим сковородку, если она стоит не дороже тридцати курушей.

О своем решении мы поспешили доложить швейцару суда. Он почесал затылок и в раздумье произнес:

— Медную сковородку за тридцать курушей? Нет, это невозможно. Сковородка должна стоить пятьдесят — шестьдесят курушей — не меньше!

— Но это сумасшествие! — сказали мы в один голос. — Шестьдесят курушей! Не надо нам сковородки, пусть остается горшок!

После этого мы отправились в суд и приступили каждый к своим обязанностям. Одно дело сменялось другим. Приговоры вылетали из уст судьи Бандара, как выстрелы из ружья.

Но вот началось слушание дела одного человека, который избил свою жену палкой, в результате чего ей требовался двадцатидневный курс больничного лечения. И только обвиняемый предстал перед судом, поднимается защитник и заявляет:

— Господа! Я готов защищать подсудимого.

А время подходило к обеду. Судья посмотрел на меня, и я прочитал в его глазах мысли, весьма похожие на мои собственные: «Вот так раз! Защитник, и в такое неудобное время! Ему что! Его обеду, наверное, не угрожает никакая опасность».

Бандар начал поспешно задавать вопросы подсудимому:

— Ваше имя?

— Мухаммед Абдульмугис Шамру.

Защитник сделал элегантный жест рукой и произнес:

— Да, господа! Его имя Шамру.

Судья листал страницы дела, разыскивая медицинское заключение, и одновременно продолжал задавать вопросы:

— Ваш возраст?

— Тридцать пять лет.

— Специальность?

— Мастер. Делаю медные сковородки.

Судья Бандар переменился на глазах — казалось, он сделался другим человеком. Отложив дело и повернувшись в сторону подсудимого, он с интересом стал всматриваться в него. Те же перемены произошли и с прокурором.

— Медные сковородки? В которых готовят пищу?

— Да. Впрочем, не только пищу. Все зависит от заказа клиента.

— Нас интересуют, например, сковородки, в которых жарят картофель.

— Можно и картошку, ваше превосходительство. А захотите — так и макароны, и пирожки, и вообще все, что в печке готовят.

— А теперь, братец, скажи правду. Но только правду! Могут эти медные сковородки вместить две порции картофеля и порцию мяса?

Тут в беседу вмешался прокурор:

— Нет, уж пусть эта сковородка будет побольше, чтобы в нее поместились три порции картофеля и полторы порции мяса… Ведь суд не должен забывать о доле слуги, о доле «угнетенного».

Судья согласился с замечанием обвинения:

— Вы правы. Будем ежедневно выделять пищу и для «угнетенного».

При этих словах лицо подсудимого просветлело, и он радостно произнес:

— Да здравствует справедливость! Их превосходительство судья все предусмотрел. Он сразу понял, что я угнетенный. Да здравствует справедливость!

Бедняга защитник был совсем сбит с толку: судья даже не спросил подсудимого, как и при каких обстоятельствах он бил свою жену. А подсудимый уже решил, что он оправдан, и собрался уходить. Но судья окликнул его, попросил подойти поближе и задал еще целый ряд вопросов.

— Какого размера должна быть упомянутая выше сковорода?

Адвокат стал поспешно перелистывать дело. Он смущенно тряс головой и наконец, не выдержав, встал и произнес:

— Господин председатель… Удар, как это было зафиксировано полицейским следователем, а также согласно показаниям потерпевшей, был нанесен длинной палкой, а вовсе не медной сковородкой!

— Спокойствие, господин защитник, спокойствие, — сказал судья и, обращаясь к обвиняемому, продолжал: — Можете ли вы нам рассказать подробнее о размерах сковородки?

— Все зависит от веса, — отвечал обвиняемый. — Маленькая сковородка весит три ратля[16], средняя — пять или шесть.

Тут я не выдержал и со своего прокурорского места обратился к подсудимому:

— Допустим, сковородка будет на шесть ратлей.

Судья присоединился к мнению прокурора:

— Вот именно: пусть сковородка будет на шесть ратлей.

Несчастный адвокат совсем потерял голову. Он растерянно переводил взгляд с судьи на прокурора, с прокурора на обвиняемого, стараясь хоть что-нибудь понять. Потом он снова начал торопливо переворачивать страницы дела, ерзая на стуле и бурча себе под нос: «Ведь я читал дело. Если бы я его не читал… Пусть судья назовет страницу, где имеется указание на сковородку. В следственных материалах она не упоминается, в медицинских показаниях — тоже. И от свидетелей я ни слова не слышал о сковородке. В конце концов с ума можно сойти…» Но он вынужден был ждать окончания допроса своего подзащитного. Потирая ладонью лоб, он старался сосредоточить все свое внимание, чтобы понять наконец, что происходит. А между тем судья продолжал задавать вопросы:

— Сколько стоит один ратль меди?

— Курушей пять — рыночная цена.

— Значит, сковородка среднего размера стоит приблизительно тридцать курушей?

— Да, приблизительно тридцать.

Когда был затронут вопрос о стоимости сковородки, швейцар суда стал внимательно следить за ходом дела. Услышав, что цена сковородки тридцать курушей, он заволновался и крикнул с места:

— Ваше превосходительство, вы думаете, он правду говорит?

Защитник обернулся. Он был поражен происходящим: какой-то швейцар и тот уже вник в суть вопроса. Судья, прокурор, обвиняемый, швейцар — все они спорят об этом деле, принимают в нем участие. И только он один ничего не понимает. А ведь он защитник, он так хорошо ознакомился со всеми деталями и даже подготовил меткие остроты, весьма уместные для этого дела. Предусмотрел все неожиданности, и вдруг…

Я, наверное, никогда не забуду выражения его лица. Он был очень смешон в своей растерянности. Но вот наконец вопрос о сковородке был выяснен. Судья ловко перешел к существу вопроса — к избиению жены…

Когда мы приговорили подсудимого к шести месяцам тюрьмы, он был настолько озадачен, что даже не ответил на вопрос прокурора относительно крышки для сковородки. Стражник тронул его за плечо, предлагая следовать за ним. Подсудимый обернулся, его глаза встретились с глазами адвоката. Они посмотрели друг на друга совсем как два барана.

Визирь Джафар

Перевод А. Султанова

(Из воспоминаний следователя)

Когда-то я служил следователем прокуратуры в одном из провинциальных городов Египта. Пожалуй, никто так не досаждал мне и не отравлял мне жизнь, как сам окружной прокурор. Этот человек не знал иных страстей, кроме курения кальяна и издевательства над людьми. Делать людям зло было его второй натурой. Причем я говорю сейчас только о том, как проявлялась эта привычка в его личной жизни, и не касаюсь вовсе сферы его служебной деятельности, где он, возможно, еще мог бы оправдать свое самодурство «долгом службы». В течение всего следствия он мучил подсудимых голодом и жаждой, всячески мешал их оправданию, постоянно старался сбить с толку защиту. Если его жертва — подсудимый запутывался в каверзной формулировке «законных» вопросов, уместных и неуместных, он наслаждался этим с отвратительным садизмом. В его служебной практике все это было в порядке вещей. Но я сейчас говорю не об этой стороне его деятельности, а имею в виду только его зверское отношение к нам, к своим помощникам, к подчиненным из своего же собственного аппарата. При этом он издевался лишь над теми из нас, кто не имел поддержки у высшего начальства. Зато он создал самые благоприятные условия тем из своих подчиненных, кто состоял в родственных отношениях с лицами, власть имущими, и, освобождая их от всей черновой работы, перекладывал ее на нас, «беспризорных» и «слабых», вроде меня.

У меня не было «руки» в министерстве, и потому я мог рассчитывать только на собственный горб и упорный труд. Мне прокурор даже не давал высыпаться, посылая по ночам составлять протоколы всяких незначительных «происшествий», вроде мелких пожаров, хотя это входило в основные обязанности местных полицейских властей, а не следователей прокуратуры. Не было никакой надежды даже по выходным и праздничным дням получить у него разрешение на выезд для отдыха куда-нибудь за пределы города. Впрочем, один раз он разрешил мне провести вечер в Александрии, на берегу моря, но я до сих пор не могу понять, как он на это решился. Не иначе, как он был очень рассеян в этот день и я застал его врасплох. Покуривая свой кальян, на мой вопрос об отлучке на выходной день он буркнул:

— Утром быть здесь!

Я заверил его, что хочу отлучиться именно только на одну ночь.

Я любил симфоническую музыку, а в тот вечер в Александрии, в казино «Сан-Стефано», должен был выступать симфонический оркестр. В программе был Бетховен. Я горел желанием попасть на концерт. Ведь здесь, в глуши, среди невежественных коллег, идиотизма провинциальной жизни и атмосферы преступлений, я был лишен всяких возможностей наслаждаться прелестями изящного искусства. И вдруг такое счастье — симфонический концерт! Но не тут-то было! Только я приехал в Александрию, прокурор, который, возможно, накурился кальяна, а теперь очнулся, позвонил в канцелярию александрийского губернаторства и велел мне передать, чтобы я немедленно вернулся «любым поездом, пусть даже очередным товарным, для срочного следствия по делу имевших место демонстраций». Я вынужден был вернуться в ту же ночь и, конечно, обнаружил, что никаких демонстраций не было. В полицейском участке меня заверили, что в городе не случилось никаких происшествий. Я понял, что прокурор просто-напросто хотел помучить меня — ему это доставляло удовольствие.

Один за одним шли нудные, скучные дни. Лето в этот год выдалось особенно жаркое. В самый разгар его в наш город на гастроли приехала из Каира театральная труппа, возглавляемая моим старым знакомым артистом и режиссером Омаром-эфенди. Я хорошо знал и ценил его талант еще с тех пор, как он поставил на сцене театра Аккаши мою первую пьесу. Помню, радости моей не было границ — ведь я был новичок и это была моя пробная работа.

Я горел желанием вновь увидеться со старым другом Омаром-эфенди, посмотреть спектакль его труппы и потому хотел в тот же вечер пойти в театр. Вернувшись домой и пообедав, я решил лечь и хорошенько выспаться перед театром. Стояла невыносимая жара, а весь предыдущий день и всю ночь я провел за расследованием многочисленных дел и был сильно утомлен. Поэтому я сразу же заснул. Но вскоре я проснулся от сильного стука в дверь моей квартиры. Прокурор прислал за мной стражника, требуя, чтобы я немедленно явился к нему. Полусонный и раздраженный, вскочил я с постели:

— Требует немедленно? В такой ранний час? В чем дело?

Вытирая рукавом вспотевшее лицо, стражник ответил:

— Ей-богу, не знаю!

Я взглянул на часы: только три часа пополудни. Что нужно от меня этому человеку в самое жаркое время дня? Я знал, что наш прокурор не имел обыкновения спать после обеда. Он проводил это время за чашкой кофе и кальяном. Стражник сообщил мне, что прокурор уже благополучно кончил «принимать» кофе, выкурил свой кальян, явился в прокуратуру и, разбудив стражников, только что расположившихся на отдых, велел им вызвать из квартир всех писарей прокуратуры и стал каждому выдумывать занятие, чтобы лишить их послеобеденного отдыха в такую жару.

Поразмыслив мгновение и взглянув еще раз на стоящего передо мною утомленного и истекающего потом беднягу стражника, только что покрывшего порядочное расстояние от прокуратуры до моей квартиры на окраине города, я промолвил:

— Как там, на улице? Жара, наверное?

— Сущий ад! — ответил стражник.

Тогда я указал ему на прохладный коридор своей квартиры:

— Присядь там, в холодке, отдохни немного. А вон в баке холодная вода.

— Премного благодарен, о бей! Да пошлет бог в твой дом несметные богатства! — выпалил обрадованный стражник.

Оставив его в коридоре, я вернулся к себе в комнату, завалился на постель, закрыл глаза и снова заснул глубоким сном. Прошло, должно быть, около получаса, как меня снова разбудил сильный стук. У двери стоял присланный прокурором второй стражник с тем же поручением. Не дав ему отдышаться, я сразу спросил:

— Как там, на улице? Жарко?

— Не спрашивайте, сущее пекло!

Я и ему указал на прохладный коридор:

— Садись, отдохни со своим приятелем. Холодной воды выпей!

Пока он от души благодарил меня, я уже вернулся в свою комнату, лег на постель и снова заснул как ни в чем не бывало.

Не знаю, сколько прошло времени… может быть, еще полчаса. Я вновь проснулся от настойчивого стука в дверь. Пришел еще один стражник. Выйдя из комнаты, я обратился к нему с тем же вопросом:

— Как там на улице? Все еще жарко?

— Убийственная жара, — еле выговорил третий стражник. Это был пожилой уже человек, от усталости он еле держался на ногах и стоял, опершись о косяк двери.

Указав на коридор, я и ему предложил отдохнуть в прохладе вместе с двумя своими коллегами, а сам снова ушел в комнату и снова лег в постель. Но на этот раз мне было не до сна. Я стал соображать: у прокурора три стражника. Все они здесь, и ни один из них скоро не вернется. Что же дальше? Одно из двух: или он пришлет за мной весь отряд городской полиций, или нагрянет сам. Оба варианта сулят неприятные последствия. Где же выход? Выход надо найти достойный! И тут я вскочил с постели, быстро оделся, вышел в коридор и сказал стражникам:

— Чувствуйте себя как дома. Отдохните как следует и, если боитесь кары, не возвращайтесь в прокуратуру часов до пяти, пока жара не спадет. А если придут и спросят, в чем дело, отвечайте, что вы меня дома не застали и ожидаете моего возвращения.


* * *

Выйдя из дома, я сказал себе: «Раз уж я поднял знамя восстания, то буду проводить время, как мне заблагорассудится и не менее десяти часов подряд. Теперь он не знает, где я. Сбежав из квартиры, я не оставил адреса. Значит, я свободен! О, как сладостны часы свободы! Пусть даже краткие часы! Как приятно прогуляться, когда следом не идет стражник или курьер прокуратуры! Теперь, как в прежние времена, я смогу снова приобщиться к искусству. Пойду сегодня в театр, туда, где не будет прокурора. Ведь он никогда не посещает зрелища, он всей душой ненавидит искусство. Разве он пойдет в театр! Нет, он просидит в кафе и будет тянуть свой кальян весь вечер. А я пока поброжу по городу. В любом кафе меня могут найти, но никому не придет в голову разыскивать меня среди городской толпы…»

И вот я брожу по улицам, как обыкновенный гражданин, спокойным взором разглядывая прохожих. Я уже не смотрю на них глазами следователя прокуратуры, который в каждом ищет преступника, которому каждое лицо кажется подозрительным. Впервые после назначения меня следователем я чувствую себя не господином положения, а равным среди равных, существом, неразрывно связанным со всем человеческим обществом.

На всех стенах я вижу афиши приезжей труппы. Сегодня идет драма «Харун ар-Рашид»[17]. Невольно мне вспоминаются те далекие дни, когда, бродя по улицам Каира, я видел на стенах города афиши труппы Аккаши, извещавшие о первом представлении написанной мною драмы «Жених». Читая свое имя, напечатанное мелким шрифтом в конце афиши, я тогда чувствовал себя героем дня. Как всякий молодой, начинающий автор, я уже считал себя деятелем искусства.

Мечты! Мечты молодости!..

Перебирая в памяти прошлое, я вспомнил, что именно Омар-эфенди был постановщиком моей драмы, а одного из главных героев играл знаменитый тогда артист Мухаммед Бехчет, которого уже давно нет в живых. В те времена театры не имели своих костюмерных, о костюмах должны были заботиться сами артисты. Помню, Бехчет явился на спектакль в лучшем своем наряде: ведь ему предстояло играть роль богача. Постановщик Омар-эфенди осмотрел его с ног до головы и сказал:

— Тебе бы сидеть у мечети в этом костюме и просить милостыню, а не выступать в роли богача!

Бехчет ответил ему не менее резонно:

— Таков уж наряд лучших и великих артистов нашего театра. А если хотите, чтобы мы выглядели, как великие богачи, тогда будьте добры одевать нас за счет театра.

Ответ этот показался настолько убедительным, что Омар-эфенди как режиссер и постановщик добился, чтобы директор театра Зеки Аккаша купил в магазине готового платья на улице Атаба аль-Хадра новый костюм, в который немедленно облачился артист Бехчет.

На следующее утро директор увидел Бехчета прогуливающимся по улицам города в новом костюме.

— Это что такое? — закричал директор. — Немедленно сними этот костюм! Ты можешь надевать его только на время спектакля, а в остальное время он должен храниться на складе наравне с декорациями и прочим реквизитом, как костюмы Отелло или Ричарда Львиное Сердце!


* * *

Вот наконец и вечер. Подойдя к городскому театру, я увидел у дверей полицейских: значит, на спектакле будет присутствовать сам губернатор провинции. Я купил билет в середину партера. Позади меня сидели простая, бедная публика и приезжие из районов и деревень. Передние ряды были заполнены местными служащими и торговцами.

Вскоре в зал вошел губернатор провинции в сопровождении своего заместителя и начальника местной полиции. По залу прошел шепот, все взоры были обращены на первый ряд. Прозвенел звонок, открылся занавес, и начался спектакль «Харун ар-Рашид». Омар-эфенди великолепно играл роль визиря[18] Джафара. За те годы, что я его не видел, он стал опытным, вполне зрелым артистом.

Как только закончился спектакль, я пробрался за кулисы и разыскал Омара-эфенди. Он очень обрадовался нашей неожиданной встрече. Я подождал, пока он снял парик, грим и облачение визиря, и мы вместе вышли на улицу.

Мы бродили по городу, вспоминали прошлое, непринужденно болтали, смеялись и говорили только об искусстве. Сначала я расспрашивал его о новостях в артистическом мире, а потом попросил рассказать, как и с чего он начал свою карьеру. Он улыбнулся присущей только ему пленительной улыбкой:

— Эту тему стоит только затронуть, и мы не кончим нашу беседу до утра!

— Пусть до утра! — отвечал я с жаром. — Или у нас есть что-либо важнее этого разговора?

— Разве утром тебе не на работу? — спросил Омар-эфенди. — Кстати, ты еще не рассказал о себе. Чем ты занимаешься?

Действительно, о себе я еще ничего не сказал. Но я и не хотел:

— Расскажу потом. А эти драгоценные часы давай посвятим искусству. Я хочу знать, как ты стал артистом, первые твои шаги…

Омар-эфенди вздохнул и начал:

— Это было в тысяча трехсотом году Хиджры…[19]

… Хиджра! Эти слова Омара-эфенди напомнили мне годы детства.

Отец мой был имамом[20] мечети и воспитывал меня в религиозном духе. Я был отдан в медресе «Хан Джафар», где я учился чтению, письму и изучал святой коран. С детства меня одевали в чалму и длинный чапан[21] и прочили в муллы местной мечети. Не знаю, к счастью или к несчастью, однажды сверстники рассказали мне о театре и сводили меня на спекталь «Царь Навуходоносор». Я впервые увидел театральное представление с разноцветными костюмами и яркими декорациями. Билет на балкон стоил только один пиастр. Возвращаясь домой, в квартал Сейиддина Хуссейн[22] мы всю дорогу повторяли слова артистов. Главную роль пьесы играл ныне покойный Махмуд Хабиб. Помню, спектакль шел в течение двух месяцев ежедневно, и ежедневно мы ходили в театр, забросив подготовку к занятиям. И ежедневно я получал от родителей подзатыльники и скучные назидания. Но до вечера я успевал забыть боль от побоев и снова спешил в театр. Потом мы узнали, что появилась труппа Кирдахи, которая будет выступать в Каирском оперном театре. Одним из артистов этой труппы был певец и композитор шейх Салляма Хиджази. Но билеты, к сожалению, оказались слишком дорогими. Балкон стоил четыре пиастра! Мне удалось побывать на спектакле этой труппы всего один раз. Шла опера «Аида». Какое это было захватывающее зрелище! Я сидел пораженный диковинными декорациями, нарядами древних воинов и абиссинцев. Вернувшись после оперы домой, я всю ночь не мог заснуть от волнения. А наутро я сказал себе: «Буду артистом! Непременно!..»

Очнувшись от нахлынувших воспоминаний, я настойчиво повторил свою просьбу:

— Ну, рассказывай. Как ты начинал?

И Омар-эфенди рассказал:

— Это было в тысяча трехсотом году Хиджры. В ту пору в Каире, в Хедивийском оперном театре, выступало несколько трупп. Я спросил товарища, который сводил меня однажды на спектакль, не может ли он показать мне актеров за кулисами или во время репетиций. Через два дня он сообщил мне радостную весть: он достал разрешение посетить репетицию одного из спектаклей. Когда наступил вечер, мы побежали в театр смотреть, как репетирует и как обучает артистов известный режиссер и постановщик Несим-эфенди Габриель Манбарави. Мы пришли в тот момент, когда он готовил какого-то мальчика на роль слуги в спектакле. Несим-эфенди уже несколько раз повторил ему интонацию фразы, но мальчик никак не мог спеть правильно и выводил из терпения режиссера. И тут я не выдержал и во весь голос крикнул из-за сцены: «Разрешите мне исполнить эту роль, эфенди!» Присутствующие были поражены моей смелостью и энтузиазмом. Режиссер отнесся благосклонно к моему предложению и велел мальчику передать мне тетрадь с ролью, чтобы я ее выучил. Но я крикнул еще громче: «Я уже знаю роль, я ее выучил, пока слушал репетицию!» Мне позволили прорепетировать эту роль, и я выдержал испытание. Артисты разразились рукоплесканиями и кричали: «Браво!» Только мальчик остался недоволен. Он плакал и говорил: «Как же так, я потратил столько дней, чтобы выучить эту роль, а вы ее отдаете тому, кто пришел только сегодня?» Так я получил роль слуги в спектакле и так началась моя артистическая карьера. Меня приняли в труппу «Национальный союз», которая готовила пьесу «Хинд, дочь короля Номана», написанную шейхом Мухаммедом Басра из Аль-Азхара[23]. Потом я перешел в труппу Махмуда Хабиба и вместе с ним исколесил весь Египет. Но с настоящим театральным искусством я познакомился только тогда, когда поступил в труппу Хаддада. Во время репетиций он часто говорил нам, артистам: «Будьте простыми, будьте обыкновенными, как в жизни». Он ненавидел тех, кто, не владея естественной и красивой интонацией, говорил на сцене искусственным, «театральным» голосом, переходившим порой в истошные вопли. «Не кричите до хрипоты, говорите обыкновенно», — любил повторять Хаддад. У него были свои, особые взгляды на искусство.

Потом, когда Кирдахи создал новую труппу, я присоединился к нему и играл роль тюремщика в спектакле «Мазлум»…

Омар-эфенди продолжал свой рассказ, а я внимательно, не прерывая, слушал его. Ночь была изумительная. Мы шли по правой стороне улицы, как вдруг я заметил полицейского, приближавшегося к нам. В руке у него было что-то белое. Все ясно: это стражник прокуратуры, разыскивающий меня, чтобы вручить записку от прокурора! Я схватил Омара-эфенди за руку и потащил на другую сторону улицы.

— Что с тобой? Что с тобой? — проговорил испуганный Омар-эфенди.

— Полиция! Бежим отсюда! — прошептал я в волнении.

С этими словами я потащил недоумевающего Омара через улицу. Ночь была темная. Человек, которого я принял за полицейского с запиской, оказался простым горожанином, несшим за поясом пучок белой редьки. Я сразу успокоился. Но теперь мой друг был охвачен сомнениями. Он остановился и, глядя на меня в упор, спросил:

— В чем дело? Скажи, пожалуйста, почему ты испугался полицейского?

— Завтра все расскажу, — промолвил я. — А пока продолжим наш разговор об искусстве.

Но мой ответ не успокоил, а, наоборот, еще больше разволновал моего друга. Он заявил, что не желает больше говорить об искусстве. Больше того, он пригрозил, что немедленно оставит меня и уйдет, если я сейчас же не объясню ему, в чем дело. Да, когда-то он принадлежал к богеме, этого он не отрицает, но никогда он не был причастен к тем, кого преследует полиция, — к преступникам.

— К преступникам? — удивился я.

— А как же! Прошу прощения, но кто будет бежать от полиции, если он не убийца, не вор?

— Да что ты мелешь, Омар-эфенди? — сказал я спокойно.

— Я хочу знать всю правду! Ну, между нами говоря, кто ты? Чем занимаешься?

Еле скрывая улыбку, я ответил:

— Чем занимаюсь? Сказать по правде, мои занятия действительно связаны с преступным миром.

— Боже мой! — воскликнул Омар-эфенди в страшном испуге и стал пятиться задом.

А я не мог удержаться от смеха.

— До свидания! — холодно проговорил Омар-эфенди и стал бочком-бочком удирать от меня.

— Подожди, Омар-эфенди! — кричал я ему вслед.

Но он, делая мне знаки, чтобы я к нему не приближался, говорил:

— Пользуясь тем, что я новый человек в этом городе, ты хочешь навлечь на меня неприятности?

— Подожди, — твердил я ему, — сейчас все расскажу.

Но он, все так же пятясь от меня, сказал:

— Я тебя не знаю! Да и раньше никогда не знал!

С этими словами Омар-эфенди повернулся и побежал от меня во всю прыть. А я за ним, стараясь его удержать.

Я гнался за ним до тех пор, пока мы не попали в какой-то узкий переулок. Здесь ему преградил дорогу сержант полицейского патруля, который схватил его за шиворот и спросил:

— Откуда ты бежишь в такой поздний час?

— Да вот он, от кого я бегу! Ловите его! — крикнул Омар-эфенди.

Мне оставалось только ждать, чем все это кончится.

Полицейский сержант грубо схватил моего друга и крикнул подбежавшим полицейским:

— Задержать его!

А Омар-эфенди, глядя в испуге по сторонам, стал кричать, указывая на меня:

— Это он, это он! Я его не знаю, ей-богу, не знаю!

— Кто это — он? — спросил сержант и, увидев меня, приказал: — А ну-ка, иди сюда, милейший!

Мне ничего не оставалось, как подчиниться. Твердой, уверенной походкой я подошел к полицейскому. Не успел я приблизиться, как сержант, видимо не раз встречавший меня на заседаниях судебной коллегии, щелкнул каблуками и, козырнув, отчеканил:

— Прошу прощения, господин бей!

Невозможно описать, какое удивление и ужас выражало в тот момент лицо Омара-эфенди. Все произошло так внезапно, что он не мог ничего понять.

Обратившись к сержанту, я спросил:

— Зачем ты задерживаешь этого господина, сержант?

— Жду ваших распоряжений.

— Оставь его в покое! — приказал я.

Омар-эфенди был немедленно освобожден. А сержант обратился ко мне:

— Какие еще будут указания, господин бей?

— Все! Ты свободен! — отвечал я.

Сержант щелкнул каблуками, откозырял и удалился вместе с патрульными. Мы остались вдвоем с Омаром-эфенди. Застыв от изумления, он стоял как статуя.

— Что с тобой? — окликнул я его.

— Как — что? Я ничего не понимаю! Объясни, пожалуйста, кто ты в этом городе?

И тут я рассказал Омару-эфенди все по порядку: и о том, кто я такой в этом городе, и почему я сегодня сбежал от прокурора. Мой друг посмеялся над своими внезапными сомнениями на мой счет, успокоился, и мы продолжали разговор об искусстве. Но я вскоре заметил, что в нашем обращении уже не было прежней непринужденности и простоты. Омар-эфенди стал сдержанным, перешел на «вы». Я уже не был в его глазах скромным любителем искусства. Пробило два часа ночи. Он сказал мне:

— Вы. наверное, устали, ваше превосходительство. Время очень позднее!

Слова «ваше превосходительство» прозвучали для меня весьма странно, от них веяло холодом официальности. Было бы куда приятнее, если бы эти слова были сказаны хоть с некоторой долей иронии! Но они были произнесены весьма серьезно и ясно говорили о том, что в наших отношениях установилась атмосфера официальной учтивости. Я пытался смехом и шуткой дать понять Омару-эфенди, что подобные слова ни к чему, что они бессмысленны. Но по выражению лица моего друга я понял, что не смогу переубедить его. Он не хотел верить, что судебный следователь, который так легко отдает распоряжения «задержать», «освободить», которому так ретиво козыряют полицейские на улицах города, что этот человек может сохранить в своем сердце истинную любовь к искусству. Я старался объяснить ему, что, собственно говоря, нет никакой разницы между ним, артистом сцены, и мною, чиновником судебных инстанций. Мы ведь тоже выступаем перед публикой в заранее распределенных ролях: кто в роли обвиняемого, кто в роли обвинителя, а кто свидетелем или защитником. Разница лишь в том, что мы разыгрываем не написанную еще жизненную трагедию, а трагедия, которую играют артисты, написана заранее. Посмотрите любой судебный протокол, и вы увидите в нем те же диалоги, что в трагедии, только актеры здесь выступают без грима, не скрывая своего подлинного лица…

Но вот подошло время прощаться. Я отправился домой, а Омар-эфенди — к себе в гостиницу. Мы договорились встретиться вечером следующего дня. Дома все было тихо и спокойно. «Это затишье перед бурей», — подумал я и, утомленный, тут же заснул.

На другой день я вовремя явился на работу и стал, как обычно, перелистывать дела. Но тишина вокруг уже казалась мне зловещей. В чем дело? Почему прокурор не вызывает меня к себе в кабинет? Почему не распекает за вчерашний бунт? Даже в обычные дни он не давал мне покоя, а тут вдруг такое затишье!

Приближался полдень, голова моя трещала от разбора запутанных дел и протоколов. Я попросил чашку кофе и стал просматривать свежие газеты. И вдруг натыкаюсь на правительственное сообщение о смене кабинета и назначении нового министра юстиции. Причем новый министр был не из кадровых чиновников. Он член партии, пришедшей к власти, и впервые занимает подобный специальный пост. «Вот оно в чем дело! — подумал я. — Теперь понятно, почему прокурор не беспокоит меня сегодня! Ему не до того, он сейчас пытается предугадать, как может отразиться на нем самом смена министра юстиции».

Я бросил газету и готов был вновь взяться за дела, как вдруг вошел привратник и сообщил, что ко мне явился с визитом некий Омар-эфенди.

— Пусть войдет! — сказал я.

Нерешительной походкой вошел Омар-эфенди в мою канцелярию и с извинениями вынул из кармана две исписанные бумаги. Передавая их мне, он сказал:

— Вы оказались правы, ваше степенство. Между театром и судебными органами действительно много общего!

Я попросил его сесть, и он стал объяснять мне причину своего неожиданного визита. Он повел свой рассказ издалека.

— Еще в далеком прошлом, — начал он, — когда я работал в театральной труппе знаменитого режиссера Махмуда Хабиба, мне случилось побывать на гастролях в одном из городов Верхнего Египта. В ожидании вечера перед очередным представлением «Харуна ар-Рашида» я сидел у театрального подъезда. И тут со стороны базарной площади подошли ко мне два феллаха. Один из них держал в руках какую-то бумагу, как они объяснили, — прошение халифу Харуну ар-Рашиду или королю Номану. «На базаре мы слышали от тех, кто умеет читать афиши, — заявили феллахи, — что эти короли вечером будут здесь, в театре. Мы просим передать им лично эту нашу жалобу на произвол местных властей. Уж короли-то рассмотрят все по справедливости!»

Передавая мне два заявления, Омар-эфенди добавил:

— А сейчас та же история, только в новом, более современном варианте. Времена изменились, люди выросли и прошения подают уже не Харуну ар-Рашиду или его визирю Джафару, а правительственным чиновникам. Феллахи, от которых я получил эти заявления, вчера присутствовали на представлении и своими глазами видели в первом ряду партера самого губернатора провинции, начальника полиции и всю знать, вплоть до полицейских. «Следовательно, — рассудили они, — артисты труппы в глазах начальства уважаемые господа и потому у них можно просить заступничества перед властями».

Взяв оба заявления, я тут же их прочитал. Феллахи жаловались на произвол районных властей и, в частности, на старосту. Наложив резолюцию о передаче этих бумаг в соответствующие уездные инстанции для расследования и принятия надлежащих мер, я обратился к моему другу:

— Прокуратура выполнила просьбу визиря Джафара!

Омар-эфенди, подражая придворному церемониалу, приложил одну руку ко лбу, а другую к сердцу, выражая этим театральным жестом свою признательность. Я приказал принести для него чашку кофе. Он стал медленно тянуть горячее кофе, как вдруг с шумом и треском отворилась дверь канцелярии, и, сверкая глазами, ко мне ворвался сам прокурор. Его гневный вид, резкие движения и бешеный взор не сулили ничего хорошего, но я встретил его с удивительным спокойствием. Я смотрел в глаза опасности, как смотрит в глаза разъяренного зверя гладиатор, пытаясь загипнотизировать его.

— Разрешите, ваше степенство, представить вам визиря…

Я не успел сказать: «визиря Джафара», так как прокурор не дал мне договорить. В мгновенье ока он изогнулся в нижайшем поклоне и со знаками величайшего уважения протянул руку моему другу, артисту.

— Наш долг, — проговорил прокурор, — поздравить министерство юстиции, бразды которого поручены столь выдающемуся деятелю, ваше превосходительство, господин визирь…

В первый момент я онемел от удивления, но потом быстро понял ошибку нашего незадачливого прокурора. Никак не реагируя, я стал наблюдать за ходом событий. В ответ на поклон прокурора Омар-эфенди также поклонился достойным образом… Он, конечно, не понял, что происходит, и слова «ваше превосходительство, господин визирь» воспринял, как обращение к визирю Джафару, роль которого он играл вчера вечером. Поклон, который отвесил Омар-эфенди, был чересчур театральным и слишком низким для господина министра юстиции. Если бы прокурор не утратил в тот момент трезвости рассудка, если бы он не был так поглощен мыслями о смене кабинета министров, о чем в те дни наперебой трубили все газеты, он, конечно, понял бы, что перед ним артист, а не визирь. Низкий театральный поклон он воспринял как проявление излишней скромности со стороны нового министра юстиции. Желая спасти положение и использовать ситуацию в свою пользу, я произнес туманно:

— Господин визирь мой старый друг…

Прокурор, всегда относившийся ко мне с жестокостью и надменной строгостью, на этот раз поглядел на меня ласково и дружелюбно. Ободренный этим, я добавил:

— Господин прокурор, прошу вас, скажите моему другу визирю, довольны ли вы моей службой.

Прокурор тотчас обернулся к Омару-эфенди и, указывая на меня, взволнованно произнес:

— Господин визирь, ваше превосходительство! Заверяю вас, что ваш друг — лучший следователь в округе и отличается исключительными дарованиями, прилежностью в работе, скромностью в быту, нравственной чистотой и благовоспитанностью, а также зоркостью ума. Он самый образцовый из всех моих следователей, ваше превосходительство!

Я был очень доволен, что мне удалось вырвать у прокурора подобную характеристику. Но я уже начал опасаться, как бы он не обнаружил истину, и решил, что лучше всего сбежать до разоблачения.

— Вашему степенству известно, — обратился я к прокурору, — насколько я переутомлен и как нуждаюсь в отдыхе. Не будете ли вы настолько добры, чтобы разрешить мне двухнедельный отпуск с сегодняшнего дня?

Прокурор не замедлил ответить:

— Конечно, конечно, у меня нет никаких возражений! Ты можешь взять отпуск хоть сейчас. Твою работу я поручу местному городскому следователю.

— Премного благодарен, ваше степенство, я еду через час!

Прокурор легким кивком головы и умиленным взглядом выразил свое согласие и, обратившись к Омару-эфенди, спросил:

— Ваше превосходительство, господин визирь, соизволили прибыть к нам сегодня?

— Да нет, мы тут уже вчера вечером потрудились…

Прокурор, казалось, чего-то недопонял. Я поспешил с туманным разъяснением:

— Вчера вечером господин визирь был в…

Прокурор понял из этих слов, что указ о назначении министра юстиции подписан только вчера. А Омар-эфенди подумал, что речь идет о его вчерашней роли визиря в спектакле, и по простоте своей спросил:

— Конечно, ваше степенство присутствовали вчера вечером вместе с господином губернатором?..

Но прокурор опять не понял, о чем идет речь. Тогда я, испугавшись, что взаимные расспросы скоро откроют им истину, подошел к прокурору и шепнул ему на ухо:

— Сегодня его превосходительство визирь приглашен мною на дружеский обед, где он хотел быть со мной наедине. Было бы удобно, если бы ваше степенство позволили нам откланяться сейчас же.

— Пожалуйста, — отвечал прокурор, — пожалуйста, я к вашим услугам!..

Я взял моего друга под руку и вытащил его на улицу.


* * *

Как только мы вышли, я простился с Омаром-эфенди, побежал домой, быстро собрал чемодан и уехал в Александрию. Я все время опасался, что истина обнаружится, как только прокурор получит свежие каирские газеты и увидит там портрет нового министра юстиции. Но судьбе было угодно отвести от меня опасность разоблачения и месть прокурора. На следующий день я прочел в газетах, что по указанию нового министра юстиции произведены перемещения среди должностных лиц этого ведомства. Среди перемещенных на ту же должность, но в другую, далекую, провинцию, оказался и наш прокурор. Я был теперь в полной безопасности.

Многие годы прошли с тех пор, как случилась эта история. Я давно бросил юридическую карьеру и занялся совсем другим делом[24]. Мне довелось встретиться с грозным прокурором, только когда он уже вышел в отставку, достигнув высшего чина в кассационном суде. Я случайно увидел его в кафе в Каире — он был уже глубоким стариком. Как он обрадовался встрече со мной! Вспоминая мою шутку, он воскликнул с добродушной улыбкой:

— А помнишь «его превосходительство визиря»?

— Визиря Джафара? Еще бы! — проговорил я, тоже улыбаясь.

Смеясь во весь рот и обнаруживая при этом вставные челюсти, бывший прокурор проговорил:

— Да, да, господин мой, я имею в виду визиря великого халифа Харуна ар-Рашида! Только после твоего отъезда я узнал, что это был артист.

Загрузка...