Глава 4. Мечты, бивни кита, скелеты и яд: конец единорога в Раннее Новое время?
Исландский писатель Сьон в романе «Сияние ночи» (Stálnótt) показывает, как многовековая история успеха единорога, о которой мы узнали в предыдущих главах, может прийти к поворотному кризису. В этом произведении Сьон, автор многих текстов песен Бьорк, рассказывает о насыщенной конфликтами биографии реально существовавшего исландца Йоуна Гудмундссона — Ученого. Как следует из романа Сьона, Йоун, как почти никто другой из своих исландских современников начала XVII века, жил между двумя мирами — университетом в Копенгагене и своей родиной, Исландией. В то время как профессора университета стремились ориентироваться на постепенно зарождающуюся механическую науку и ее просвещенную натурфилософию, мир в Исландии во многих отношениях выглядел совершенно иначе. Здесь существование духов природы и эльфов было столь же несомненным, как и то, что умершие возвращаются из царства мертвых и от них приходится защищаться. Йон знал «Эдду» не хуже Плиния, имел наготове заклинания для изгнания духов, а также альбом, в котором делал зарисовки морских птиц, но за свои невольные скитания между ментальностями и эпохами ему пришлось дорого заплатить, а именно бедностью и презрением со стороны лютеранского духовенства Исландии. Однако Ученый нашел поддержку в лице датского эрудита Оле Ворма. И хотя мы не можем с уверенностью заявлять, что описанная у Сьона сцена имела место в действительности, она хорошо иллюстрирует, как древняя традиция, когда естественно-научные труды переносились на эмпирические знания, столкнулась с опытом и исландской мудростью, что в итоге могло привести к исчезновению единорогов.
Йоун (в романе он носит имя Йоун Пальмассон) участвует в презентации сокровищ из коллекции, значение которой обсуждается со студентами. Презентация происходит в «музее» — собрании датского ученого по теме естественной истории. В качестве кульминации экспозиции с соблюдением всех мер предосторожности достают рог единорога. Вместо того чтобы, как обычно, отдельно представить длинный витой рог редкого животного, рог торчит из остатков черепа — и тот совсем не напоминает лошадиный. Йоун внимательно изучает ценный экспонат, а затем, как пишет Сьон, разражается звонким хохотом и даже катается по полу к раздражению окружающих и охранников. Оле Ворм наклоняется к своему коллеге и прислушивается к нему, после чего и ему не удается сдерживать смех. В этот момент подтвердились сомнения, которые Ворм давно вынашивал относительно природы дорогих рогов, ценившихся в Европе на вес золота. Рога, которые считались во всем мире лекарством от яда, на деле оказались бивнями нарвала. Похоже, один из самых популярных мифов древней Европы был опровергнут.
Нарвалы. Иллюстрация Богдана Дяковского из книги «Наземные и морские животные разных частей света». 1907 г.
Biblioteka Narodowa
С началом периода, который на Западе любят называть ранним Новым временем, великие натуралисты, получив доступ к греческим источникам, обрели возможность изучить и систематизировать большинство упомянутых здесь свидетельств. Они, должно быть, сразу же обратили внимание на то, насколько сообщения древних авторов отличались друг от друга. Основные проблемы были обозначены итальянским натуралистом и врачом Джованни Эмилиани в его «Естественной истории жвачных животных» в 1584 году. Были ли единороги ослами, козлами или лошадьми? И действительно ли рога, получившие широкое распространение в Европе, были идеальным «алексифармаконом» — универсальным средством, о котором писал еще Ктесий? Великие ученые, например Джероламо Кардано, поначалу подтверждали существование единорогов. Как сообщал итальянец в 1559 году, это animal rarum, то есть животное крайне редкое; оно размером с лошадь и имеет рог в три локтя[59]. Шея у него короткая и лишь изредка с гривой. Кроме того, как настаивал Кардано, в отличие от обычной лошади, единорог парнокопытный. Однако, кроме рога, у него нет ничего общего с обычным носорогом.
Форма для изразца с изображением единорога. Неизвестный мастер, XV в.
Basel Historical Museum (по лицензии CC BY-SA 4.0)
В 1551 году швейцарец Конрад Геснер, возможно самый значительный зоолог раннего Нового времени, подробно рассмотрел моноцероса, единорога в подлинном смысле этого слова, в разделе своей первоначально латинской «Истории животных» (Historia animalium), посвященной четвероногим. Поскольку работа Геснера была также опубликована на немецком языке под названием «Зоология» (Thierkunde) в 1563 году, швейцарец послужил своего рода первоисточником для целого поколения авторов подобных бестиариев. Геснер показывает нам, сколько усилий было приложено примерно с 1500 года, чтобы навести порядок в бурлящем изобилии доступных материалов, — порядок, которому в первую очередь надлежало подкрепить реальное существование этих животных.
Носорог. Гравюра на дереве Альбрехта Дюрера. 1515 г.
The Metropolitan Museum of Art
Геснер не отрицает, что многочисленные описания цвета, формы, размера и поведения единорогов сильно отличались друг от друга. Тем не менее с самого начала подразумевалось, что это одно и то же животное, которое, как видно из первой главы, описали Плиний, Элиан, Филострат, а также Мануил Фил и «Физиолог». По мнению Геснера, рогатые ослы, возможно, и не были полностью идентичны единорогу, но, несомненно, состояли с ним в близком родстве. Однако горных козлов, изящных антилоп орикс с двумя рогами и, прежде всего, носорогов нельзя причислять к единорогам. Геснер выделяет им, как носорогам, отдельную статью, а также иллюстрацию Альбрехта Дюрера, дабы навсегда исключить любую угрозу путаницы. Швейцарцу были известны курьезные охотничьи предложения Иоанна Цеца, с которыми мы познакомились в первой главе, но, в отличие от многих своих современников, он не особо верил в их правдивость. Спекуляциям византийца было слишком мало лет, чтобы претендовать на какой-либо значительный авторитет. А как насчет девственницы, предложенной в «Физиологе», — настоящей приманки, чье происхождение нам вполне удалось проследить? Тот факт, что швейцарец в качестве источника о ней имел под рукой лишь малоизвестный итальянский словарь, составленный Франческо Алуно, показывает, что его совсем не интересовали средневековые предания. Зато Геснер гораздо более подробно рассматривает уже обоснованное Ктесием медицинское применение рогов и их способность нейтрализовать яды.
Улиссе Альдрованди написал в XVI веке самую полную после Геснера работу по естественной истории, опубликованную посмертно лишь в 1616 году, и мало в чем расходится с Геснером. Альдрованди, профессор из Болоньи и основатель огромной зоологической коллекции в своем родном городе, где, вероятно, хранится самый полный перечень древних вставок, посвященных изучению интересующего нас животного, также не сомневается, что однорогих существ из старинной зоологии в конечном счете можно отнести к одному виду, даже если внешне они были чрезвычайно разнообразны. Unicornu dari: животное существовало![60] К этому добавились две важные подробности. Во-первых, по его словам, единороги встречались не только в древности, но и до сих пор. Так, Марко Поло видел их во время своего путешествия к Великому Хану, хотя, как признаёт Альдрованди, его описание не вполне соответствовало древним источникам и скорее напоминало описание дикого рогатого скота. Португальский врач Гарсия де Орта, работавший в колониях в Южной Индии за несколько десятилетий до Альдрованди, сообщал о единорогах в Южной Африке, у мыса Доброй Надежды. А трансильванец, принявший ислам и ранее носивший имя Маркус Шерер, даже хвастался в присутствии императора Максимилиана, что видел целое стадо единорогов в Абиссинии. И во-вторых, как пишет Альдрованди, рога этих животных уже давно попали в большие сокровищницы и коллекции диковинок европейских королевских дворов в Риме, Венеции, Страсбурге, Париже, а картины с их изображением украшали художественные собрания церкви и аристократов, что еще больше подогревало всеобщий интерес. Альдрованди приводит рисунки двух рогов, принадлежавших миланскому герцогу и польскому королю Сигизмунду. По его словам, прежде всего было неясно, действительно ли рога обладают лечебными свойствами, которые им приписывали. Они были на вес золота, подчеркивает он, и использовались как противоядие при любом отравлении. Более того, если подержать рог в воде с ядом, по словам очевидцев, она закипала. Альдрованди, которого — не считая его мнения о единорогах — не назвать легковерным человеком, отнесся к этим историям успеха с известной долей скептицизма.
Разные лошади, детское развлечение. Лубок. Иоганн Мартин Виль (издатель). Кон. XVIII в.
Staatliche Museen zu Berlin, Museum Europäischer Kulturen
В какой-то степени чудесный отчет Сьона подводит итог концу единорогов. На самом деле, как это часто бывает, все оказалось несколько сложнее и заслуживает более пристального рассмотрения. Следовало четко выделить два вопроса. Во-первых, существовали ли единороги и принадлежали ли им те известные рога изящной формы, что хранились в коллекциях диковинок и аптеках по всей Европе? И во-вторых, растирали ли рога, добавляли ли их в снадобья или, возможно, даже делали из них самих сосуды, чтобы, например, изготовить противоядие или средство от лихорадки? Даже если лечебный характер рога в значительной степени основывался на ауре и мифической ценности этого похожего на лошадь существа, он не обязательно должен был полностью ему соответствовать. Мы увидим, что бивни нарвала могли пользоваться великолепием единорога, приобщаясь к нему, и, более того, другие предметы также попадали под чары его легендарного успеха.
Скрижали животных. Ксилография Эрхарда Ройвиха из книги «Паломничество в Святую землю» Бернхарда фон Брейденбаха. 1486 г.
The Metropolitan Museum of Art
Поначалу казалось, что слава единорогов растет по мере географического освоения новых регионов. В XIII веке Марко Поло утверждал, что видел их, и ему вторили многие путешественники XVI века. Защитники единорогов воспроизводили эти сообщения снова и снова. Во время своей поездки в Аравию Плодородную итальянский путешественник Лудовико ди Вартема заметил единорога на аравийском побережье и даже двух особей, запертых в загоне недалеко от Мекки. По словам итальянца, рога у одного из них были длиной в два локтя, а у другого — в три. В остальном животные соответствовали описаниям, известным с древности. Альвизе Када-Мосто, сопровождавший Генриха Мореплавателя в его экспедиции, также сообщал, что единорогов поймали живыми в Африке. Два автора отчетов о паломничестве в Святую землю, Бернхард фон Брейденбах и Феликс Фабер, подтвердили подлинность единорога, в частности для немецкоязычных территорий. Фабер сначала принял существо, которое повстречал на Синайском полуострове, за верблюда, но его местный спутник подтвердил, что это единорог. Рог этого не слишком крупного, напоминающего лошадь животного, по слухам, достигал четырех футов в длину. Путешественники, чьи ожидания, очевидно, должны были оправдаться, получили даже подтверждение того, о чем говорится в предыдущих главах, а именно, что только девственница может усмирить это дикое животное и что его рог измеряется в алмазах. Единорог Брейденбаха, как выясняли паломники, был ненамного больше верблюда. Иллюстрация этого существа в «Скрижалях животных» (Thiertafel), которую знаменитый голландский художник и гравер Эрхард Ройвих включил в отпечатанный в 1486 году отчет, по своим пропорциям соответствовала средневековым изображениям. И уже тогда рог его поражал сходством с драгоценными предметами, хранившимися в европейских коллекциях. В начале XVII века в Абиссинии были замечены единороги, на этот раз миссионерами и представителями орденов. Португальский иезуит Джеронимо Лобо наткнулся на единорога во время миссионерской поездки, как и испанский францисканец Луис де Уррета несколькими годами позднее. Для обоих путешественников было важно избежать возможной путаницы с носорогом, обладавшим иными характеристиками.
Рога можно было найти в кабинетах редких предметов искусства и диковинок со всех уголков подвластных территорий. Пьер Белон, французский натуралист и исследователь, описывает впечатляющий экземпляр, хранившийся в Меце, а Джероламо Кардано сообщает о крупном роге, находившемся в церковной сокровищнице Сен-Дени. Последний, в частности, вдохновил еще несколько ученых составить его описания. Французский врач Жан де Рену, который не сомневался в особой силе единорога и даже повторил легенду о девственнице, в 1609 году рассказал, что парижские аптеки по соседству могли продать куски этого рога по огромной цене. В 1599 году фламандский историк Эммануэл ван Метерен описал в своей «Хронике Бельгии» рог, приобретенный испанским королем Филиппом II для его коллекции. Возможно, еще более известными были два рога, украшавшие сокровищницу собора Святого Марка и ставшие неотъемлемой частью описаний города. Джованни Николо Доглиони в своей книге «Чудеса Венеции», которая много раз переиздавалась после 1603 года, рассказывал, что один рог был мужским и красноватым, а другой — женским, белого цвета. Академия в Гейдельберге подвергла еще один рог детальному исследованию 15 января 1586 года, о чем несколько лет спустя сообщил голландский врач Генрих Смет. По его словам, медики пришли к заключению, что плотное вещество в их руках однозначно было рогом, и исключили, что он мог состоять из известняка или минералов.
Эксперимент с рогом единорога. Гравюра из книги De corona seu circulo urinae Симона Рейзеля. XVII в.
Wellcome Collection
Очевидно, что рога в коллекциях выполняли декоративную функцию. Они производили достаточно большое впечатление. Но обладали ли они той целительной силой, на которую так часто ссылались (примеры чему мы уже видели в предыдущей главе)? Многие из средневековых источников, наперебой утверждавших о такого рода пользе единорогов, вышли в XVI веке и привлекали немало читателей. Кто-то из энциклопедистов Средневековья только начал обращать на себя внимание. Среди авторов, представляющих интерес, была Хильдегарда Бингенская, которая в XII веке в своей «Физике» пропагандировала рога единорогов как лекарство, а также итальянский натурфилософ Пьетро д’Абано, в начале XIV века рекомендовавший использовать их при отравлениях в трактате «О ядах». По словам великой настоятельницы-аббатисы, достаточно было налить яд в чашу, сделанную из рога единорога. Вещество рога быстро обезвреживало яд. Учитывая эротические ассоциации, которые мог вызывать единорог благодаря фаллической форме своего рога, удивительно, что тот не использовали для усиления сексуального желания. Даже в последующие десятилетия, как вскоре выяснится, никто не найдет ему подобного применения. В XVI веке медицинские рекомендации прошлого нашли подтверждение в новых знаниях. В конце XV века папа Пий II, использовавший в своем описании Азии путевые заметки венецианца Никколо Конти, не преминул отметить способность рога расщеплять яды. Однако из доклада папы не совсем ясно, не шла ли речь об обычном носороге.
Единорог и олень. Гравюра на дереве из Musaeum hermeticum reformatum et amplificatum. 1677–1678 гг.
The National Library of Medicine
Другие авторы изначально исключали возможность любой путаницы с носорогом. Платоник эпохи Возрождения Марсилио Фичино, очевидно, клялся в целительной силе рога единорога, который в сочетании с другими ингредиентами мог помочь при укусах и нарывах, но здесь он все же в основном ссылался на более древних авторитетов, таких как Авиценна или Арнольд из Виллановы. Его современник Антонио Муза Бразавола, тоже большой знаток античной медицины, рекомендовал использовать тертый рог единорога при отравлениях ядом, а также при глистах, от которых страдали в основном дети. В то же время он предостерегал от подделок при приобретении редкого вещества. Подлинный рог единорога был скорее пепельно-серого цвета, и его не следовало путать с гораздо более доступным оленьим. Как сообщал Бразавола, он своими глазами видел два целых экземпляра в сокровищнице Сан-Марко в Венеции. Луиджи Монделла, его итальянский коллега, хотя и жаловался на то, что существует так мало письменных доказательств применения рога единорога, тем не менее не ставил под сомнение его эффективность. По его мнению, оставалось неизвестно, когда в последний раз на практике применялись традиционные рецепты с этим компонентом. Вещество оказалось чересчур труднодоступным. Иоганн Колерус сформулировал ту же проблему в 1615 году, когда рекомендовал порошок из рога единорога в своей знаменитой и широко используемой «Домашней книге» (Hausbuch). По его словам, в сочетании с кровопусканием, розовой водой и другими благовониям рог был особенно полезен при лихорадке. Однако «с единорогом редко удается поладить, вот почему часто на него остается лишь надеяться». Впрочем, эксклюзивность вещества не мешала Колерусу прописывать его при головных болях, эпилепсии или сердечном приступе вместе с тертым кораллом и другими порошками. Если положить его под язык, то оно защищало владельца от чумы, особенно если пациент до этого натирал зубы изюмом и корнем солодки. «Богатые кладут в рот кусочек рога единорога, и ни один яд не попадет к ним»[61]. За неимением оригинала, как полагал медик, в крайнем случае можно было использовать оленьи рога, хотя в этом случае не гарантировалась аналогичная эффективность.
Отчасти из-за многочисленных неясностей португальский врач Амато Лузитано (его настоящее имя — Жуау Родригеш де Каштелу-Бранку) в своем комментарии к Диоскориду обращается к вопросу о том, как отличить эффективный, истинный рог единорога от поддельного, и тем самым развеивает все сомнения относительно самого лекарства. Мы еще не раз столкнемся с его испытаниями, определяющими драгоценность. Португальцу тоже было ясно, что неуклюжие носороги не имеют ничего общего с изящными и нежными единорогами; он тоже знал о способности их тертого рога нейтрализовать яды и привлекал внимание к его глистогонной силе. В идеале экстракт следовало применять в растворенном виде в масле или вине. Амато соглашался со своим коллегой Бразаволой в том, что рога действительно было очень легко подделать, тем более что порошок из них напоминал известь и другие распространенные вещества, а иногда под видом рога единорога продавались и китовые кости. Кроме того, появилось предположение, что и другие рога могли обладать некоторой целебной силой. Как же отличить настоящий рог от подделки? Просто погрузить его в воду, чтобы от него пошли пузыри, как предлагали медики раньше, было недостаточно. Следовало доказать его силу в качестве противоядия. Поэтому, по Амато, врачу надлежало ввести яд двум котятам или цыплятам. Одному давали порошок единорога, растворенного в вине или воде, другому — нет. Если животное выживало, то правдивость противоядия подтверждалась. По словам Амато, как-то во Флоренции ему довелось провести эксперимент с двумя птенцами голубя после того, как ему там доверили кусочек рога единорога, за который торговец потребовал 2000 дукатов. Голубь, не получивший порошка, умер через час, а другой прожил пять часов. По мнению Амато, можно не сомневаться, что и на человеке эффект будет столь же убедителен. Он предложил флорентийскому купцу по имени Бартоломео Панчиати провести тот же опыт на двух преступниках, приговоренных к смертной казни, но, очевидно, до этого не дошло.
Амато Лузитано впервые опубликовал свой комментарий к Диоскориду в 1553 году, за чем последовали и новые издания. Диоскорид был древним ботаником, однако многократно отступал от своей основной темы. Всего несколько лет спустя французский врач Лоран Жубер, также ссылаясь на упомянутого Марсилио Фичино и другие авторитеты, рекомендовал рог единорога в качестве противоядия. Примерно в то же время его коллега Жак Улье, профессор медицины Парижского университета, хотел снова использовать рог против чумы, смешав со щавелем. Однако в том же году был опубликован труд, который впервые поставил под большое сомнение целебную силу рога. Его автор, итальянец Андреа Марини, своим коротким трактатом положил начало решающему перелому. Действительно ли единороги способны защитить от отравления? Марини объединил свой скептицизм по отношению к лекарственным свойствам порошка с сомнениями по поводу происхождения самих рогов, чья истинная природа, по его мнению, оставалась неизведанной. Да, они встречались по всей Европе, но откуда они взялись на самом деле? Если Древнему миру был знаком единорог, то почему ни одно из этих ценных животных вместе с жирафом или слоном не попало на арену римского цирка, чтобы испустить последний дух на глазах у ликующей публики? Более того, как отмечает Марини, сообщения в античной литературе об однорогих существах значительно отличались друг от друга и, казалось, относились к целой веренице различных видов. Иногда существо напоминало козу или антилопу, иногда — лошадь. Был ли рог белым или, скорее, серым? И в какой степени целебные свойства рога единорога принадлежали рогу носорога? Кроме того, по мнению Марини, форма рогов, хранящихся в кабинетах редкостей и церковных сокровищницах, едва ли соответствует описаниям таких авторов, как Элиан или Ктесий. Как могло сравнительно небольшое животное, о котором они сообщали, носить на черепе такие рога? Ведь по размеру те походили на слоновьи бивни! Одно только это вызывало подозрение. Столь же сомнительным было и то, почему именно единорог претендовал на звание благородного лечебного средства. Что отличало его рог от других рогов или клыков по структуре? Разве невероятные описания Элиана или Филострата не свидетельствуют о том, что они поддались суеверию или изощренной рекламной стратегии, возведшей свойства обычного рога до абсурда?
Всадник на единороге. Керамическая тарелка. Круг мастерской Якопо да Каффаджоло. Ок. 1510 г.
The Cleveland Museum of Art
Марини слишком явно напирал на обесценивание рогов, которые продавались в Италии и Франции так же дорого, как в Германии и Англии, чтобы не подвергнуться критике. Здесь фигурировали слишком большие деньги. На его рассуждения сразу ответил другой итальянский врач, Андреа Баччи, имевший отличную репутацию не только как медик, но и как антиквар. Баччи написал трактаты о драгоценных камнях, истории вина в Италии и римских термальных ванн. В другом своем известном труде Баччи доказал, что рога лося помогают от эпилепсии, а следовательно, он знал толк в рогах. Тот факт, что его трактат быстро перевели с итальянского на латынь, свидетельствует о том, что и по другую сторону Альп поклонников у рогов хватало. Для Баччи почти непостижимая исключительность животных не выступала аргументом против их существования, впрочем, как и значительно различающиеся описания на протяжении разных эпох. Совершенно ясно, что их образ постоянно менялся под влиянием слухов. Как ясно и то, что символическое значение наделяло животных характеристиками, которыми они никогда не могли обладать. Но разве это полностью опровергает существование единорогов? Сколько редких животных и растений, чей образ лишь смутно дошел до нас из Старого Света, подтвердили свою реальность благодаря открытиям более поздних времен? Кто знает, может, однажды удастся обнаружить и знаменитого феникса? Даже если древние отчеты казались противоречивыми и нельзя было отрицать разрыв между ними и современными экспонатами, то новые отчеты об единорогах, как подчеркивает Баччи, представлялись достаточно убедительными. Те, кто, подобно Марини, утверждал, что римской цирковой публике, очевидно, не доводилось восхищаться единорогом, должны вспомнить, сколько времени понадобилось, чтобы жаждущие сенсаций европейские зрители впервые увидели слона! Возможно, все единороги, пойманные в древности, погибли в пути от тоски и печали, прежде чем их успели показать на арене, — как некогда случилось со множеством слонов? И раз, добавляет Баччи, римляне не продвигались на восток за Парфянское царство или на юг в Абиссинию, а их власть распространялась только на Средиземное море, то, возможно, неслучайно и то, что Римская империя так и не сумела заполучить единорогов. Для множества различий в описаниях животных, а также для вариаций рогов, которые можно было найти в Европе, как считает Баччи, существовало правдоподобное объяснение. Животные проходили через различные стадии роста и в процессе меняли внешний вид и форму своих рогов. Путаница между единорогом и обычным носорогом была исключена еще в древности. О вероятности того, что бивни слонов или даже кости морских животных могли выдаваться за останки единорогов, Баччи не хотел и слышать. По его мнению, речь шла об определенно существующем виде, обитавшем преимущественно в Азии и Африке. В подлинности европейских рогов у него не было сомнений.
Единорог очищает воду своим рогом. Гравюра Жана Дюве. Ок. 1555–1561 гг.
National Gallery of Art
Список экспонатов, который Баччи сумел составить в дополнение к уже известным, впечатляет прежде всего потому, что он, очевидно, сам их осмотрел и проверил. Не забыл Баччи упомянуть и о многочисленных сосудах для питья, сделанных из рогов единорогов. Достоверность его информации усиливается тем, что он высказывал сомнения в подлинности некоторых экспонатов. Например, рог, найденный на берегу реки Аре в Швейцарии в 1526 году и приписанный единорогу, не обладал, по мнению Баччи, многими характеристиками, которые от него ожидались бы, принадлежи он этому животному. Следовательно, речь, верно, шла о кости другого существа. Что касается эффективности самого вещества, Баччи опирался на мнение ряда уже упомянутых врачей. Сила рога должна была действовать на яд как магнит. По словам Баччи, известный в его округе врач, австро-итальянец Агостино Риччи, который одно время работал личным врачом курии, как раз сумел доказать преимущества рога единорога. Рог можно было приобрести у торговца из Рагузы, он стоил 12 000 крон. Риччи подтвердил, что гранулы этого рога, растворенные в вине, уже излечили одного пациента. Баччи также узнал, что эксперимент, описанный Амато Лузитано, был повторен при дворе кардинала города Тренто. Голубь, которому не дали натертого рога, как и ожидалось, погиб, а его сородич, благодаря порошку, по крайней мере, еще какое-то время оставался в живых. Для Баччи это стало доказательством того, что единорог, несмотря на всю критику, сохранил статус почти идеального противоядия. Он, казалось, действовал как магнит по отношению практически ко всем ядам, лишая их силы.
Если проанализировать последующие показания отдельных медицинских экспертов, то создается впечатление, что, несмотря на страсть, с которой Баччи бросился в бой против Марини, защищая единорога, ученые относились к порошку из рога с определенной сдержанностью. Неужели трактат Марини все-таки пользовался успехом? Еще более вероятно, что эмпирико-критическая позиция по крайней мере некоторых из его коллег раннего Нового времени начиная с 1550 года также повлияла на статус единорога. Одним из врачей, принадлежавших к лагерю скептиков, оказался Джироламо Меркуриале, который сделал карьеру в качестве профессора нескольких итальянских университетов и личного врача дома Габсбургов. Он был прекрасно знаком с рогом единорога, и поначалу, когда его удавалось достать, сам с удовольствием его прописывал. Тем не менее Меркуриале не мог скрыть скептицизма по отношению к своему коллеге Баттисте Балаэсте. Слишком много рогов циркулировало в Италии под растущим в цене ярлыком единорога, и не существовало никакой уверенности, что это не рога носорога или африканских антилоп. Как добавляет Меркуриале, многие из древних описаний гораздо более применимы к африканской антилопе орикс, которая была хотя бы частично известна, но чей рог, как доказали еще в Античности, не обладал особым эффектом. По словам Меркуриале, возникло подозрение, что большинство европейских чудо-рогов принадлежали антилопам и поэтому должны быть совершенно неэффективными. Те немногие эксперименты, что проводились с рогом до сих пор, вряд ли могли что-либо доказать. У Меркуриале был и особый аргумент в свою пользу: самый выдающийся из всех античных врачей, Гален, личный врач императора Марка Аврелия, на чьих трудах основывалась почти вся медицина эпохи Возрождения, ни разу не упоминал единорога. Император мог собрать всех существ в Риме по приказу своего протофизика, чтобы изготовить самое благородное из всех лекарств — териак из рога единорога[62], но он этого не сделал. Так что даже если единороги и существовали и один или два их рога попали в аптекарский шкаф европейского правителя, они были явно неэффективны.
Единорог. Гравюра из книги «Красивый и новый исторический трактат о природе, добродетелях, свойствах и применении единорога». XVII в.
Badische Landesbibliothek
В начале XVII века дебаты о единороге распространились по Европе благодаря Лорану Кателану, написавшему в 1624 году «Историю природы, охоты, достоинств, свойств и использования единорога», и не в последнюю очередь потому, что гессенский врач Георг Фабер уже через год перевел эту небольшую энциклопедию на немецкий язык. Идеи, схожие с теми, что выдвинул Меркуриале, можно найти и у других выдающихся специалистов того времени, таких как французский хирург Амбруаз Паре или Габриэль Фраскати, а также великий голландский минералог Ансельм де Бодт, чья «История драгоценных камней» вышла в свет в 1609 году. Мать невестки де Бодта достала ему несколько крошек отборного вещества, кусочки рога, который, как подчеркивает голландец, стоил бы тысячи гульденов. Измельченный концентрат, как он отмечает, отчетливо пах рогом. Когда он увидел два рога, целиком выставленные на продажу в Венеции, де Бодт признался, что в одном случае у него сложилось впечатление, будто он имеет дело с бивнем моржа; второй же показался ему рогом антилопы. Конечно, по мнению де Бодта, не исключено, что все эти вещества можно успешно использовать в борьбе с ядом, однако слава рога начала блекнуть. В 1638 году британец Джейкоб Примроуз выразил несогласие с традиционным нарративом о единороге еще более четко, попытавшись внести в вопрос ясность своим трудом «Популярные заблуждения в медицине». Примроуз изучил, в частности, труд Амато Лузитано, а также — не менее внимательно — прочие дебаты. В миф о единороге Примроуз верил лишь отчасти, как бы великодушно он ни согласился толковать сохранившиеся отчеты о путешествиях. Но что это были за рога? Гипотеза об антилопе Меркуриале казалась британцу неубедительной.
Вместо этого Примроуз предложил два других варианта решения загадки единорога. По его словам, виттенбергский натурфилософ Даниэль Сеннерт в своей книге «Натуральная философия» сообщил о недавних раскопках в Тюрингии и Богемии, в ходе которых обнаружили окаменелости единорогов, по форме не сильно отличавшиеся от рогов, что хранились в сокровищницах. Если эти костные останки измельчить, то, как показал Сеннерт, такой экстракт послужит эффективным средством от эпилепсии и других недугов. Доказывало ли это существование единорогов? Вторая гипотеза была еще более привлекательной. В Хэлл — родной город Примроуз на восточном побережье Англии, который тогда, как и сейчас, жил благодаря рыбной ловле (а теперь породнился с Рейкьявиком), — моряки из Гренландии привезли наросты китоподобного морского существа, очевидно носившего на голове рог. Примроузу довелось увидеть его лично. Считалось, что и эти рога обладают целительной силой. Для того чтобы в том убедиться и выявить их принадлежность, а затем проделать то же с окаменелостями единорогов, необходимо было провести эксперименты с птенцами и котятами, известные Примроузу из описаний Амато Лузитано.
Работа Примроуза показывает, что европейские ученые уже с первых десятилетий XVII века держали в руках ключ к загадке единорога. Тот факт, что люди столь долго смотрели на рога с таким недоумением и благоговением и восхищались их силой, объясняется, как отмечалось выше, тем, какое значение они имели в качестве атрибута аристократии. Помимо эффекта плацебо, которым рога, несомненно, пользовались у состоятельных покупателей и который должен был только вдохновлять практикующих врачей и купцов, именно эта их ценность может показаться мелочью на фоне критики со стороны естественной истории. Особый нюанс здесь в том, что история самой Исландии, страны, откуда рога и были родом, при ее довольно равном обществе помнит мало подобных эпизодов.
Чтобы понять, почему развенчание этого мифа могло так затянуться, полезно вспомнить другие факторы. Что на самом деле было известно о китах в эпоху раннего Нового времени? Несмотря на традицию китобойного промысла, уходящую далеко в глубь Средневековья (особенно на французском и северном испанском побережье Атлантики), требовавшую поразительных навыков и начиная с позднего Средневековья приводившую своих героев к берегам Исландии, киты лишь в малой степени фигурируют в естественной истории того периода. Для баскских китобоев с конца Средневековья Исландия была последней остановкой перед уходом на промысел. Описания морских млекопитающих в литературе варьировались от осторожного зоологического подхода до легенд об истинных чудовищах. Такие энциклопедисты, как Винсент из Бове и Фома из Кантемпре, чьи естественно-научные труды дошли до XVI века, едва ли различали и полдюжину разных видов. То же можно сказать и о первых авторах, предложивших нам статьи о рыбах в раннее Новое время, таких как Конрад Геснер, Гийом Ронделе или Пьер Белон (он, как вы помните, описывал рог из Меца), которые при всем своем внимании к деталям в изображении легко узнаваемых местных рыб, в случае с китами часто вторили средневековым представлениям. Альберт Великий, возможно, был первым средневековым ученым, который осмотрел потрошеного кита во Фрисландии и установил, что тот практически не соответствовал описаниям Плиния и его современников. Почти тогда же Фома из Кантемпре еще мог утверждать, что киты теряют свой пенис в процессе полового акта и ведутся на звуки флейты, на которой играют охотники. Другие авторы позднего Средневековья — например, анонимный составитель энциклопедии под названием «Экспериментатор» — верили, что во время шторма кит прячет детенышей в своей пасти.
С самого начала в Исландии ситуация с наукой о китах отличалась — несомненно, еще и потому, что за ними было легко наблюдать на месте. В «Королевском зерцале» (Konungs Skuggsjá), одной из исландских энциклопедий, написанных в эпоху Высокого Средневековья, отец и сын ведут диалог обо всех областях естественной истории. Часто они переходят за грань фантастики: например, среди прочего, сын получает советы о том, как приручить летающих драконов. Но также здесь приводится целый список китов (hualir), включая морских свиней и гринд. В числе 22 видов подробно описан и нарвал со своим бивнем длиной более двух локтей, витым, как раковина, и благородно-белым. Мясо этих животных считалось в основном несъедобным, а потому их редко ловили. Нарвал, очевидно, хорошо известен в Исландии еще со Средних веков. Существование этого морского млекопитающего не ускользнуло от внимания среднеевропейских натуралистов. Альберт Великий, самый осведомленный из ученых своего времени, отметил «морского единорога» в своей «Истории животных» (Historia animalium), как и более склонный к суевериям Фома из Кантемпре. Никому не удалось в деталях вообразить, как он выглядит, да и как бы они это сделали? Даже когда в 1555 году Олаф Магнус, представивший, вероятно, самую популярную естественную историю Скандинавии — «Историю северных народов», упомянул китов Северного моря, образ нарвала все еще оставался размытым. Не говоря уже о том, что Олафу и в голову не пришло бы, что это животное может быть как-то связано с рогами, хранящимися в европейских кунсткамерах. В то время его изображение появлялось на различных картах с подписью: «Морской единорог» (unicornu marinum).
Нарвал («морской единорог»). Гравюра Пьера Поме. 1694 г.
The National Library of Medicine
К началу XVII века естествознание сделало большой шаг вперед. В частности, вскрытие китов стало обычной практикой. Когда в 1659 году в устье Эльбы в Гамбурге появился дрейфующий серый кит и там же умер, гамбургский проповедник Иоганн Фридрих Майер воспользовался случаем, чтобы прочитать здесь, в гамбургской Ниневии, пламенную проповедь покаяния перед его тушей. Анатомию кита больше не требовалось объяснять северогерманской публике: та уже на них насмотрелась. Когда Уильям Баффин пересекал Северный Ледовитый океан в сторону Америки в поисках Северо-Западного прохода, он наткнулся на целую группу нарвалов, которых сразу же признал за морских единорогов. По мнению Баффина, их рога напоминали те, что приписывались известным сухопутным единорогам. В том же контексте он узнал, что исландцы продают рога в Центральную Европу по высоким ценам. Так что в начале XVII века пришло время сложить кусочки пазла в единую картину.
В начале главы Сьон показал нам, как могло произойти окончательное разоблачение рогов. Помимо Оле Вормса, в Дании оно было связано прежде всего с именем семьи, члены которой буквально правили Копенгагенским университетом на протяжении четырех поколений, часто к неудовольствию своих современников и конкурирующих ученых династий. Речь идет о семействе Бартолинов, занимавших в XVII веке в Дании профессорские должности в области не только медицины и натурфилософии, но и теологии и передававших их по наследству, а также обладавших выдающимися знаниями по теме скандинавского древнего мира. Бартолинам удавалось распространять свое влияние все дальше и дальше, прежде всего благодаря строгой брачной политике.
Как и ожидалось, старания решить загадку рога начались с осторожных опытов. Каспар Бартолин — старший, глава семьи, опубликовал в 1628 году небольшой трактат о единорогах, в котором не спешил подводить итоги. Датский ученый уже имел за плечами долгую карьеру медика и анатома, а его учебники были распространены по всему Балтийскому региону. Бартолин рассматривал критику, которая в начале XVII века по меньшей мере осторожно звучала в отношении рогов. Он задался вопросом: почему, как справедливо заметил врач Марини, Гален ни разу не прописал рог единорога, если тот обладал универсальными исцеляющими свойствами? Для Бартолина было очевидно, что похожие на лошадь существа, которым долгое время приписывали эти рога, не могли играть значительной роли, но притом он не отвергал полностью вероятность того, что они существуют. Он не исключал, что сообщения Лудовико ди Вартема не были выдуманы на пустом месте. Однако ценные экземпляры, хранившиеся в Сен-Дени, Меце или Венеции, не имели никакого отношения к странным животным. И что же это было? Окаменевшие останки слонов? Горные породы, которые следует рассматривать как причуду природы? Бартолину не показалось правдоподобным то, что они могли принадлежать скелету антилопы или имели какое-либо сходство с носорогом. Гораздо вероятнее, что речь шла о морских животных, хотя Каспар Бартолин не был уверен, к какому виду их отнести. Очень часто рога попадали в Данию при посредничестве купцов из Исландии, где весьма ценились знатью и где из них делали украшения и лекарства. Несколько рогов оказалось и у короля Фредерика II. В центральной части своего трактата Бартолин вспоминал, как за четырнадцать лет до выхода этой работы в свет, в 1614 году, ему довелось исследовать единорога, которого ему предоставил епископ Хоулара в Исландии Гвюдбрандюр Тодлаукссон. Вместе с известным астрономом Кристианом Лонгомонтанусом он также провел испытание ядом на собаках, чтобы проверить подлинность рога. Результат, очевидно, был не слишком убедительным, но не давал оснований полностью опровергать его эффективность.
Каспар Бартолин — старший умер всего через год после выхода в свет сборника «Сочинения» (Opuscula), где, помимо трактата о единороге, содержался и трактат о древних пигмеях. После этого слухи о рогах в Дании, должно быть, начали разноситься повсюду. Видимо, датская аристократия задумывалась о том, не стали ли они жертвами масштабного и дорогостоящего мошенничества, длившегося десятилетиями. Зятем Каспара Бартолина был Оле Ворм, который взял на себя воспитание его сыновей, включая Томаса-старшего. После Тихо Браге Ворм был, пожалуй, величайшим датским ученым того времени, одним из основателей современной рунологии, знатоком скандинавских древностей, а также увлеченным коллекционером природных чудес и диковинок, собравшим причудливые и ценные экспонаты со всего мира в свой легендарный кабинет, музей и первую в Скандинавии коллекцию по естественной истории. В 1636 году, как пишет Ворм, канцлер датской короны Кристен Фриис тиль Крагеруп обратился к нему с просьбой заняться делом о рогах и продолжить исследования своего зятя. Крагеруп сам приобрел рог, и у него возникли подозрения. Неужели драгоценный предмет, который должен был украсить его сокровищницу, — это рог морского животного, а даже не копытного, как он надеялся? Ворм приступил к работе с академической скрупулезностью. Окончательный отчет о его исследовании, которое, видимо, завершилось в 1640 году, должен был опубликовать его племянник Томас Бартолин. Здесь нет упоминания о непосредственном участии исландца в этом деле, не говоря уже о Йоуне Лерди Гудмундссоне, но Ворм, как и ранее его зять, обратился за помощью к епископу Хоулара — эту должность теперь занимал Торлакур Скуласон. Преемник Гвюдбрандюра Тодлаукссона прислал ему точное описание анатомии нарвала, на тот момент зафиксированное в исландском «Королевском зерцале». С этим эскизом в руках Ворм вскрыл рог, который ему дал Крагеруп. Помимо рога, как уже указывал Сьон, в руки правителя попал череп нарвала, однако на нем «рога» уже не было. После тщательного изучения обеих частей скелета и сравнения его с другими экспонатами Ворм, наконец, пришел к ожидаемому заключению. Рог на столе перед ним оказался чрезмерно разросшимся клыком, благодаря крепкому гомфозу удерживающимся в челюсти нарвала вместе с другими зубами. Сомнений больше не оставалось, и, по мнению Ворма, теперь можно было оставить любые попытки провести параллели между рогами единорогов, рогами антилоп или бивнями слонов.
Единорог и голубь (оборотная сторона медали). Никколо Фьорентино. Ок. 1486 г.
National Gallery of Art
Конечно, окончательное разоблачение бивней следует связать с другой их характеристикой — целебной силой. Даже если миф о единороге рухнул, это не обязательно опровергало лечебную функцию китовых бивней. Может, Крагеруп все-таки не зря потратил свои деньги? Были ли правы скептики вроде Паре или Марини, настаивавшие на неэффективности этих порошков, или следовало поверить таким экспертам, как Баччи, признававшим за ними нечто большее? Томас Бартолин, племянник Ворма, сообщает в своем письме (оно вошло в сборник научных писем Cista medica), что Ворм не хотел оставлять этот вопрос без ответа. Вместе со своим другом, аптекарем Иоганном Вольдерингом, он повторяет уже знакомую нам серию опытов. Сначала он дает нескольким голубям мышьяк, а затем пятнадцать крупинок «рога», изготовленных из бивня нарвала. Все птицы выплевывают зерна и умирают; очевидно, доза яда была слишком велика, чтобы противоядие хоть как-то подействовало. Затем Ворм испытывает его на кошках. Одна из них умирает сразу же, а второе несчастное существо остается в живых до ночи, но и тут наступает его конец. Результат, как утверждает Ворм, оказался неоднозначным, хотя и показал некую тенденцию к подтверждению эффективности рога.
Как и Оле Ворм, Томас Бартолин быстро завоевал репутацию эрудита среди своих современников как в Дании, так и за ее пределами. Как и у его отца, у него за плечами было много путешествий по университетам Европы: он учился в Лейдене и Болонье и, проведя время в Париже и Падуе, он вернулся в родной университет в Копенгагене, разжившись знаниями и связями. Томас не только сменил своего отца Каспара на посту профессора, но и перенял целый ряд направлений исследований. Например, изучал спорный вопрос о том, как на самом деле можно объяснить, что после удара копьем из бока Христа, распятого на кресте, полились вода и кровь. Вот почему неудивительно, что Томас Бартолин также взялся за тему единорогов, ведь в детстве он наверняка мог любоваться останками этих существ в музее своего дяди Оле Ворма. Он рассматривал тему с тщательностью энциклопедиста. По мнению Томаса, в частности, надлежало обязательно прояснить следующие вопросы: действительно ли все рога, имеющиеся в Европе, являются бивнями нарвалов? Действительно ли они обладают способностью нейтрализовать яд? И наконец, что скрывается за сообщениями о единорогах, дошедшими до наших дней? Опровергались ли они доказательством того, что те «рога» — бивни? Или же животных, которых наблюдали в Африке, нам все равно должно рассматривать как единорогов? Томас Бартолин был занятым человеком, но на протяжении почти двадцати лет ему приходилось вновь и вновь возвращаться к этим вопросам в разных текстах. В итоге в свет вышли «Исследования единорога» (De observationes unicornu), которые его сын Каспар-младший смог опубликовать в переработанном виде в 1678 году, после его смерти. Первый вариант появился еще в 1645 году. Здесь становится очевидным, как увлечение рогами стало семейным делом и насколько сильно они хотели исключить любой риск ошибки.
В своих исследованиях Томас Бартолин также получил помощь от исландцев, которые предоставили список с перечислением видов китов, взятый из вышеупомянутого «Королевского зерцала». Бартолин, должно быть, понял, насколько велика пропасть между зоологами севера, богатыми опытом, и их среднеевропейскими коллегами, имевшими лишь зачаточные знания о богатствах Северного Ледовитого океана. В этой рукописи нарвал детально изображался вместе со своим бивнем — как мы помним, длиной в два локтя, витым и обычно белого цвета. Как и его дядя Ворм до него, Томас Бартолин также получил из Исландии полный череп нарвала и другие части скелета, за которые по-прежнему отвечал епископ Хоулара, Торлакур Скуласон. Новые кости не только соответствовали существующим эскизам, но и совпадали с имеющимися экспонатами. Теперь предстояло сделать еще один шаг к рогам, которые хранились в сокровищницах Европы. Похоже, в течение долгого времени Бартолин использовал свои многочисленные поездки для изучения местной коллекции единорогов. Результаты вскрытий, должно быть, утомительно читать, но они явно опровергли все выдвинутые до этого гипотезы. Рог из Сен-Дени? Без сомнения, бивень нарвала. Знаменитые рога Венеции, которые, как известно, привозились торговцами из Византии в 1202 году? И эти «единороги» были морского происхождения: костная ткань принадлежала киту. Рог, хранящийся в сокровищнице Утрехтского собора, подготовил особый сюрприз. Когда Бартолин осмотрел его, то обнаружил пометку о его принадлежности, руническую надпись, которая приписывала рог норвежскому королю по имени Снорри. И этот бивень нарвала, очевидно, попал в Нидерланды из Скандинавии. Больше никого не удивляло, что другие сокровища в Брюгге или Гданьске, считавшиеся рогами единорога, вошли в ту же категорию; то же самое относилось к рогам, которыми могла похвастаться датская аристократия. Исследования достигли своего апогея прямо на месте: трон датского регента Фредерика III, якобы изготовленный целиком из рогов единорогов, — он и сегодня стоит в замке Розенборг — сделан, как утверждал Бартолин, исключительно из бивней нарвала.
Нарвал. Гравюра Яна Йонстона из книги Historiae naturalis de piscibus et cetis libri V cum aeneis figuris. 1657 г.
Biblioteka Narodowa
Дорогостоящими эти рога делала не только их мифическая аура, но и медицинские свойства. Как мы уже видели, Каспар Бартолин и Ворм в ходе серии экспериментов не пришли к однозначному выводу относительно их лечебной способности. Однако все, кто ожидал, что Томас окончательно разоблачит единорогов как раннюю версию гомеопатических глобул, ошибались. Подкреплялись ли успехи, достигнутые с помощью лекарства из рога единорога, доказательствами, независимо от того, был ли это китовый бивень или настоящий рог? Томас Бартолин прибегает к тому же экспериментальному подходу, что и его предки, но на этот раз получает результат в пользу рога. Остается только догадываться, как могло так сложиться. Неужели Бартолин, который всегда считал себя наследником королевских датских интересов, получил от монархии какую-то выгоду за счет рогов? Может, он хотел, чтобы его исландские друзья выглядели находчивыми, а не совершенными мошенниками и шарлатанами, одурачившими всю Европу? Ведь вместе с древненорвежской литературой, рунами и обычаями они сохранили и ту традицию, на которую опиралась датская корона при создании своего образа. Или же Бартолин, что наиболее вероятно, придерживался своей основной эмпирической позиции и просто позволил результатам экспериментов убедить себя? Второе издание Observationes содержит всестороннее исследование медицинского значения единорогов. Бартолин тщательно анализирует как недавние, так и старые лабораторные опыты с рогами единорогов, которые тогда можно было найти в специальной литературе. Филипп Хохштеттер, его коллега из Аугсбурга, подтвердил Бартолину, что тертый рог единорога успешно использовался для лечения диареи. Поддержку Бартолин находит и у своего друга Альберта Куйпера из Лейдена. Бартолин проинструктировал Куйпера о применении рога единорога и еще раз подчеркнул в 1655 году, что жители Гренландии, в частности, сами спасаются от лихорадки с помощью натертого рога. Куйпер с радостью последовал совету Бартолина и, как и Хохштеттер, похоже, пользовался успехом в лечении этим средством. Когда Куйпер умер в том же году, его местный коллега Петер Шумахер приписал ему заслугу в популяризации рогов единорогов. Натертый и смешанный с водой рог мог использоваться для лечения любых недугов, что подтверждает Шумахер. Даже если он не излечивал болезнь полностью, то избавлял от большинства симптомов. Томас Бартолин с 1650 года добавлял рог единорога, пользовавшегося популярностью в качестве лекарства, в различные настойки, в том числе на бузине, траве бенедиктус, и даже в подогретое пиво. Помещенный в желатин и принятый внутрь, порошок из рога мог даже, как утверждает Бартолин, облегчить роды. В действительности, как резюмировал датский натуралист после многолетней практики, рог единорога был самым успешным лекарством в Датской империи.
Печати с изображением единорога и курильницы. Индская цивилизация. Ок. 2600–1900 гг. до н. э.
The Metropolitan Museum of Art
Третий вопрос, над которым размышлял Томас Бартолин, выглядит сноской. Существовали ли на самом деле единороги? И хотя это может показаться парадоксальным, здесь в глазах Бартолина побеждает эмпирический подход. В отличие от Марини, он не видит причин во что бы то ни стало опровергать свидетельства о существовании единорогов, фиксировавшиеся еще с древности. Может, чтобы заполучить их, и не было никакой надобности в сомнительной девственнице, но Бартолин тем не менее считал, что Элиан и Ктесий описывали реальное животное, чье существование можно было подтвердить и более поздними наблюдениями. Cовсем не обязательно, что Лудовико ди Вартема или священники ошибались. Бартолин полагал, что новые наблюдения могут служить дополнительными доказательствами: иезуит Иоганн Нирембергиус в 1635 году в «Естественной истории» записал, что он заметил лошадь с большим рогом при дворе испанского регента Филиппа IV. Мог ли этот надежный в других отношениях натуралист тоже ошибиться? По словам Бартолина, ко двору губернатора шведской Курляндии прибыл путешественник по Африке, который смог добавить новые материалы к уже известным сообщениям. В Гвинее он видел существо, похожее на лошадь, но с рогом длиной в три локтя. Местные жители называли его «тире бина», что на их языке означало что-то вроде «рогатое животное». Аристократы показывали путешественнику изображения единорогов из энциклопедий Улиссе Альдрованди или Иоганна Йонстониуса, но тот не сделал поспешных выводов. Однако и на бивень нарвала рог этого животного не был похож: он не был витым и обладал скорее желтоватым оттенком. Рог носили только самцы. Более того (и все присутствующие с удовольствием приняли это к сведению), его, по поверьям местных жителей, можно было растолочь и успешно использовать как противоядие. Неужели мы имеем дело со лгуном, который изящно играет на ожиданиях публики? Бартолин не видит никаких причин для подозрений. Для датского врача этих и других сообщений оказалось достаточно, чтобы единорог сохранил свое место в зоологии, даже если его рог, возможно, никогда не попал в Европу.
Можно утверждать, что под конец Бартолины отворили для единорога все двери. Витые сокровища не утратили своей целительной силы, как и не исчезла полностью вера в единорога как такового. Как отреагировало европейское ученое сообщество на переоценку рогов? И как они отнеслись к любопытной стратегии придерживаться середины, что в конце концов выбрал Томас Бартолин? Авторитета датчанина изначально хватило, чтобы добиться достаточного признания его компромиссного предложения. Однако не обошлось и без критики: городской врач Кармоны в Андалусии Гаспар ду Рейс Франко счел выводы Бартолина, изложенные в его сборнике медицинских трактатов в 1670 году, несколько преждевременными. Можно ли быть уверенным, что все рога в Европе сделаны из китового бивня, как это утверждал датчанин? Рейс Франко напоминал, сколько легендарных персонажей, которых помнит европейская история и которые передавались из поколения в поколение, обрели смысл после исследовательских поездок. Античный сатир превратился в орангутанга благодаря экспедициям Ост-Индской компании — реальное животное, принятое голландскими врачами за прототип древнего чудовища. Рух, гигантская птица из восточных сказок, возможно, была создана по образцу кондора, которого испанцы открыли в Новом Свете. Откуда знать, что единорогу не уготовлена похожая судьба?
Большинство непосредственных современников Бартолина были убеждены открытиями датчанина. Такие великие ученые, как Томас Браун, чьи «Исследования распространенных заблуждений» (Pseudodoxia epidemica) относятся к классике гуманистической медицины, или Исаак Пейрер, опубликовавший описание Гренландии в 1663 году, могли напрямую ссылаться на Бартолина. Пейреру, путешествовавшему по Скандинавии с дипломатической миссией, показали рога в Копенгагене, после чего он сообщил, что отбросил любые сомнения. Знаменитый анатом Николас Тульп, один из голландских врачей, нашедших сатира для Рейса Франко, также без труда полностью принял гипотезу из Копенгагена.
Битва людей, животных и мифических существ. Гравюра Этьена Делона. 1528–1583 гг.
The Rijksmuseum
Примерно с 1670 года дебаты о единороге проникли и в повседневную университетскую жизнь. Они стали предметом академических диспутов, то есть квалификационных диссертаций, по результату которых выпускники получали ученые степени. Как и следовало ожидать, такие работы можно найти прежде всего в университетах и академических гимназиях Центральной и Северной Европы, в Виттенберге, Лейпциге, Старгарде, Упсале и, конечно, в Копенгагене. Большинство этих диссертаций в той или иной степени вдохновлены трудами семьи Бартолинов и повторяли плоды их исследований. И здесь они старались занять взвешенную позицию в самом широком смысле. Никто из академиков больше не осмеливался седлать элегантно скачущего конька своей мечты: их изгнали из сокровищниц Европы. Например, Симон Френцель, обсуждавший единорогов в Виттенберге в 1679 году, настаивал на жаропонижающей силе бивня нарвала и предлагал использовать его в качестве лекарства от эпилепсии. По мнению Френцеля, существование лошадиноподобных единорогов в Африке или Центральной Азии еще не было достаточно опровергнуто. Когда Тихо Лассен Тихониус, ученик Бартолина, вынес этот вопрос на обсуждение в Копенгагене в 1706 году, он сумел подчеркнуть, в частности, один результат дебатов о рогах: сообщить о подлинном происхождении рогов, которые украшали коллекции аристократов, было заслугой датской нации, семьи Бартолинов и их друзей.
Очевидно, что мы больше не лечим лихорадку тертым бивнем нарвала. Когда же с открытием истинной природы рогов исчезла вера в их целебную силу? Мы уже поняли, и не без удивления, что тот же дух эмпирической науки раннего Нового времени, который помог нарвалам попасть в палаты кунсткамер, тем не менее продолжал идти рука об руку с заинтересованностью поддерживать их высокую рыночную стоимость. Многовековую практику нельзя было просто забыть, не говоря уже о том, чтобы в одиночку от нее избавиться, особенно если речь шла о крупных деньгах.
Чилибуха (Strychnos nux-vomica) в аптекарских сборах. Гравюра Элизабет Блэкуэлл. 1750 г.
The New York Public Library Digital Collections
Ярким примером оправдания эффекта чудо-рога, который в свое время был на пике популярности, могут служить взгляды малоизвестного врача из Гамбурга по имени Пауль Людвиг Заксе. Мы уже видели, как выброшенным на берег китам удалось продвинуть зоологию морских млекопитающих в XVII веке. Модель де Тульпса, который вместе с Бартолином окончательно развеял свою веру в единорогов, также была срисована с туши кита на берегу, а описания нарвалов начала XVIII века основывались на рисунках двух туш, выброшенных на сушу в устье Везера в Бремене и Эльбы близ Гамбурга в 1736 году. Еще в 1669 году моряки привезли останки первого нарвала, выброшенного на берег: его череп, грудные плавники и пенис — в Гамбург, где они были проданы одному патрицию за выгодную цену. Через несколько лет одиннадцать бивней приобрел другой состоятельный житель ганзейского города. Таким образом, не оставалось сомнений, что это уже не единороги.
Заксе также осмотрел дорогие останки туши и целый ряд бивней, а городская знать поручила ему исследовать целебную силу «рогов». Метод, выбранный Заксе и его отцом, который также занимался врачебной практикой в Гамбурге, соответствует процедуре, предложенной Амато Лузитано и уже достаточно хорошо нам знакомой. Однако Заксе, как никто до него и после него, скрупулезно описал серию экспериментов в своей книге «Единорогология» (Monocerologia), которая насчитывает более двухсот страниц. Он пытался избегать любых поспешных выводов. Для первой серии экспериментов он выбрал кроликов. Отец и сын вводили животным экстракт рвотного ореха (nux-vomica) с большим содержанием стрихнина и тертый китовый бивень. Животные извивались от боли и быстро умирали под действием яда, «рог», очевидно, не имел никакого эффекта. Для второй серии Заксе выбрал в качестве подопытных собак, которые, как оказалось, после введения стрихнина реагировали на новое вещество — на «рога». Как признаёт Заксе, смерть первого щенка удалось отсрочить по крайней мере на пять часов. Дозу порошка он увеличил до 25 граммов для второго, уже взрослого животного, которое корчилось в конвульсиях, но, похоже, стойко переносило яд. Только когда Заксе со второго захода добавил яда, у собаки изо рта пошла кровь и она умерла. Для следующего пса доза яда и противоядия была увеличена, и животное, кажется, выжило. Контрольный опыт со рвотным орехом, в котором Заксе использовал спирт в качестве плацебо, привел к гибели несчастного существа. Заксе, очевидно, не поддержал предложение Амато Лузитано расширить серию экспериментов на людей: ни он, ни его отец не были готовы к опытам над собой. Тем не менее результат оказался достаточно убедительным для них обоих: китовые бивни были эффективным средством от яда и, более того, все свойства, которые медицина прошлого приписывала рогам единорогов, в равной степени относились и к бивням нарвалов. Иными словами, те тоже были на вес золота.
Созвездие Козерога в образе единорога. Календарь (декабрь). Бревиарий цистерцианцев. Неизвестный мастер. 1288 г.
Universitätsbibliothek Heidelberg
Труд Заксе можно считать последней великой победой лечебного средства из единорогов. Эта работа уроженца Гамбурга, который в остальное время писал только трактаты о болезнях печени, пользовалась большой популярностью. Вот одна из причин, почему в медицинских справочниках вплоть до начала XVIII века все еще встречаются рекомендации использовать порошок морского единорога при сильных лихорадках. Знаменитый Фридрих Гофман из Галле, которому мы обязаны «гофманскими каплями», причислял «рог» морского единорога к седативным средствам наряду с опиатом лауданумом, настойкой серы, оленьим рогом и многими другими веществами, — как и Андреас Пикер, работавший врачом испанского короля Фернандо VI и упоминавший тертый бивень в одном списке с камфорой, тертым кораллом и оленьим рогом. Ни один из врачей не питал иллюзий относительно природы вещества, которое они прописывали, но твердо верили, что оно не утратило своих особых свойств, раскрыв свое истинное происхождение. В качестве примера можно было бы добавить еще много медицинских справочников. Так или иначе, популярность «рогов» стала снижаться, вероятно, еще и потому, что слишком часто желаемый эффект у пациентов не наблюдался, сколько бы денег ни тратилось на приобретение бивней. Много времени спустя вслед за Марини и Паре постепенно стали высказываться и другие скептики. Антон Дойзинг, врач и философ из Гронингена, был одним из тех ученых, которые, казалось, могли написать трактат практически на любую тему, будь то оборотни или мандрагоры. В 1659 году нидерландец уже не мог сообщить ничего значимого о единорогах, хотя их существование в Африке все еще допускал. Однако было доказано, что европейские рога делались из черепов нарвалов. Даже когда сам Дойзинг, как он сообщает, исследовал кости нарвала в Амстердаме, он был уверен, что Бартолины уничтожили старого единорога. Тем не менее ему неоднократно доводилось слышать от голландских врачей, что они успешно применяют тертый бивень. Дойзинг из Гронингена ставит вопрос, который заставляет задуматься, почему об этом не размышляли в медицинской литературе раньше. Всегда ли на протяжении всех десятилетий медицинской практики использовался именно настоящий тертый рог морского единорога, или для достижения того же эффекта хватило бы обычного оленьего рога, другой кости или зуба? Какими гарантиями располагали врачи? Не следует ли из этого, продолжает Дойзинг, вывод, что любое похожее вещество способно снизить жар и что ни рог единорога, ни бивень нарвала не стоят своей цены? Его коллега из Лейдена, Корнелиус Сталпарт ван дер Виль, приходит к аналогичному выводу. Если рога настоящих единорогов так и не попали в аптеки Европы, то бивни оставались в обороте благодаря мифическому кредиту доверия, который предоставляли им похожие на лошадь существа. Убери этот кредит — и бивень нарвала оказывался таким же рогом или зубом, как и любой другой, по составу почти от них не отличаясь. Но и морской единорог вряд ли мог претендовать на какой-то особый статус.
Фрэнсис Бэкон уже подошел к сути вопроса задолго до этого, в 1623 году, даже не имея дела с китами. По его словам, для многих современников рог единорога потерял свою ценность, в то время как другие все еще буквально жаждали его; возможно, он стоил не больше, чем любая другая кость или рог. Когда Михаэль Бернхард Валентини, спустя много лет после великого английского эмпирика, опубликовал в 1714 году в Museum Museorum, одном из многочисленных научных журналов того времени, статью под названием «О натуральном и ископаемом единороге», он отметил падение цены на рог за предыдущие десятилетия. Если раньше флорентийский врач Андре Рак платил за него 4500 фунтов, то теперь рога стали «настолько распространенными, что их можно купить всего за пару десятков талеров», сообщает Франсуа Поме в своей «Истории лекарств»[63]. Вполне естественно, что цена на них снизилась; более того, по мнению Валентини, больше не оставалось никакого смысла их подделывать.
Неужели пути кита и единорога теперь окончательно разошлись, после того как целебная сила «рогов» подверглась сомнениям? «Морской единорог», unicornu marinum, на долгие годы пристал к нарвалу в качестве видового названия, правда только как один из его вариантов. Карл Линней и его ученики каталогизировали это млекопитающее в своей системе видов как «морского единорога»; так же поступили и авторы отчетов о скелетах нарвалов, которые были предоставлены Королевскому обществу в Лондоне как реликвии рыбы-единорога.
Но наша история останется неполной, если не поговорить еще об одной версии, а точнее, о той, на которую уже намекали Примроуз и Зеннерт, — об ископаемых единорогах. Если предположить, что современные рога единорогов почти все принадлежат китам, то не может ли быть так, что легендарные животные все равно когда-то существовали и просто вымерли, по крайней мере на территории Европы? Сторонникам этой гипотезы, не совсем неправдоподобной на первый взгляд, помогали две вещи: недавние находки костей, которые трудно было отнести к известным животным, и тот простой факт, что палеонтологические знания их времени оставались крайне ограниченными и обремененными дополнительными гипотезами, например предположением о библейском Потопе. Поэтому неудивительно, что отдельные кости стали экраном для отражения их собственных мечтаний и, по-видимому, даже смогли заполнить брешь, которую нанесли нарвалы.
Голова носорога с разросшимся рогом, принятого за единорога. Цветная литография Дж. Х. Кларка по рисунку Кэмпбелла. 1822 г.
Wellcome Collection
Единорог из Кведлинбурга не только вызывал оживленные споры современников с 1680 года, но и дал название пещере Единорога близ Шарцфельда в горах Гарц в округе Гёттинген. Он был классикой и остается ей и по сей день. В 1663 году группа обжигальщиков извести, как позже рассказал сын одного из ее участников, работавших в карьере, наткнулась на части скелета — череп и длинный рог, которые лежали неподалеку от других костей. Поскольку в черепе также торчали остатки рога, рабочие приняли их за единое целое. Образование обжигальщиков было достаточным, чтобы укрепить их веру в то, что они нашли настоящего единорога, возможно даже погибшего в результате Потопа, о котором уже упоминалось во второй главе. Кведлинбургский камергер Йоганн Мейер, в остальное время занимавшийся распространением в регионе астрономических календарей и справочников погоды, осмотрел останки и написал трактат о кведлинбургском единороге — его труд, к сожалению, не сохранился до наших дней, но, вероятно, послужил отправной точкой для всех дальнейших спекуляций. Скорее всего, именно Мейер расположил части костей в их легендарной, до сих пор знакомой нам форме и добавил эту реконструкцию в виде рисунка к своему трактату. Скелет подарили настоятельнице Кведлинбургского аббатства Анне Софии I Пфальц-Биркенфельдской. Прошло совсем немного времени, и находка вызвала интерес у видных деятелей. Отто фон Герике, натурфилософ из Магдебурга, чье имя сегодня носит университет в Магдебурге и который известен нам прежде всего своими экспериментами с вакуумом, также пишет о единороге из Кведлинбурга в знаменитых «Экспериментах» и приводит точное описание скелета, вероятно заимствованное им у Мейера. Рог животного достигал почти пяти локтей. Мы не знаем, распространил ли Герике рисунок Мейера, хотя для этого предположения есть достаточно оснований. Готфрид Вильгельм Лейбниц из Ганновера узнал от Герике о необычной находке в горах Гарц и рассказал о единороге в своем масштабном труде по геологии «Протогея», который появился только после открытия великого ученого. Лейбниц опубликовал эскиз реконструированного скелета примерно в то же время, что и вышеупомянутый Михаэль Бернхард Валентини, представивший в своем музее слегка измененный рисунок. Еще несколько ученых, в том числе и Захариас Уффенбах, осмотрели кости на месте примерно в 1730 году. Однако, как он отметил в своем отчете о путешествии, скелет тогда уже сильно разложился.
Вера в то, что существо, обнаруженное в земле Гарца, было лошадью с рогом, сохранялась и после середины XVIII века. Когда в 1776 году бургомистру Кведлинбурга Иоганну Вальманну вновь представили останки, он опросил потомков обжигальщиков, работавших в то время недалеко от Цойнихенберга, как его тогда называли, и снова пришел к выводу, что найденные кости принадлежали не носорогу или слону, как можно было бы подумать, а единорогу. Существо обнаружили стоящим на двух ногах и с рогом, который, как сообщает Вальманн, имел «глазурь и цвет слоновой кости»[64]. Сегодня можно с уверенностью заявить, что этот забавный артефакт собрали из частей скелета мамонта и доисторического носорога. Однако остается загадкой, как в яму попал необычайно длинный рог, напоминающий известные бивни нарвала. Действительно ли его нашли вместе с остальными костями? Или кто-то, возможно кведлинбургский Мейер, желая завершить произведение искусства, просто прикрепил к черепу недостающую деталь, которая вряд ли была доступна в свободной продаже и в XVII веке? Даже до 1776 года не все ученые разделяли эйфорию бургомистра Вальманна, которым, конечно, двигал локальный патриотизм. Тот факт, что многие кости, найденные в этом районе, были четко идентифицированы как останки носорогов, слонов, медведей или других обычных животных, уже в конце XVII века довольно сильно осложнял дело с «воскрешением» единорогов благодаря ископаемым. Йоганн Гёце, представивший в 1786 году еще одно большое исследование единорога из Кведлинбурга, был уверен, что имеет дело с носорогом и чей-то богатой фантазией…
Даже если не верить в утонувшего единорога, то, конечно, оставалось множество других вопросов, которые требовали ответов. Действительно ли животные, чьи странные кости были найдены, погибли во время Потопа? Как слоны или носороги попали из Африки в Центральную Европу? Царил ли здесь раньше иной климат? Или, как спрашивает Георг Беренс от имени многих других в своей Hercynia curiosa — «Естественной истории Гарца» (1703), — может, это были необычные скальные образования, продукт процессов кальцинации, обманувшие наблюдателя? Unicornu fossile, ископаемый единорог, также стал предметом научных споров и уточняющих статей, особенно в Скандинавии и в Германии, где было найдено большинство костей. В этих кругах «ископаемый единорог» превратился в общий термин, который мог включать в себя практически любую форму доисторического скелета. Тот факт, что под землей прятались настоящие единороги, казался всем причастным по меньше мере невероятным. Но могли ли эти кости принадлежать слонам или китам? Или то были минеральные образования, окаменелости, лишь внешне напоминавшие скелеты? Ответить на подобные вопросы представлялось непростой задачей, в том числе и потому, что никто не мог толком объяснить, как кости слонов занесло, например, в Тюрингию. Тем не менее стремление геологов зафиксировать как можно больше таких находок в Европе привело к тому, что были составлены целые каталоги обнаруженных костных фрагментов, которые, как в случае с работой Иоганна Лоренца Бауша, первого президента «Леопольдины»[65] в Галле, могли занимать десятки страниц.
Единорог в лесу. Гобелен. Мастерская Марты Мос-Фьеттерстрём. 1920–1941 гг.
Anna Danielsson / Nationalmuseum, CC BY SA
Описание «ископаемых единорогов» во второй половине XVII века вызвало побочный эффект, на который до сих пор совершенно не обращали внимания. Окаменелости годились и в качестве лекарства: их можно было растирать в порошок, чтобы справляться с теми же симптомами, с какими уже обещали разобраться морской единорог и его копытный предшественник. Грейфсвальдский врач Франциск Джоэль еще в конце XVI века рекомендовал тертые кости животных в качестве средства от лихорадки. Примерно с 1650 года сильная — в рекламном смысле — аура китовых бивней, которые уже успели приобщиться к флеру прежних единорогов, похоже, распространилась и на единорогов ископаемых. По крайней мере, кое-кто из врачей целиком полагался на них, смешивая порошок с вином для лечения лихорадки. Яркий пример такой практики показывает Иоганн Шрёдер, который после долгого обучения и опыта работы полевым хирургом во время Тридцатилетней войны в конце концов стал городским врачом во Франкфурте. «Фармакопея» (Pharmacopaea), его сокровищница по медицине, вышла на нескольких языках и переиздавалась снова и снова на протяжении почти ста лет после первого издания в 1644 году, под редакцией и с дополнениями новых специалистов. Так рецепты Шрёдера с применением порошка из ископаемого единорога попали в XVIII век. В немецкой версии 1747 года наследники Шрёдера постарались учесть все нюансы этой практики. Так, существовали «настоящие» и «ненастоящие» единороги. По словам Шрёдера, «ненастоящий» представлял собой минерал, просочившийся сквозь землю и загустевший как «мутный каменный мозг». На вкус он слегка отдавал мелом и был ароматным, почти как айва. Его находили в горах Гарц, около Хильдесхайма, в Тюрингии и во многих других регионах Германии. Еще такой «рог» мог представлять собой кости и зубы; к этой категории относились и бивни нарвалов, которые «простой люд» издавна принимал за настоящих единорогов[66]. В отличие от «ненастоящих» рогов, «настоящие», также добываемые из земли, были полыми внутри, твердыми и не имели характерного вкуса. Общим для обоих вариантов рогов, по словам Шрёдера, было то, что хотя они и не могли творить чудеса, но давали эффект при кровотечении из носа, родовых болях, язвах, воспаленных глазах и, в ограниченной степени, против ядов. Сам Шрёдер также готовил такой порошок — он не говорит нам, был ли единорог «настоящим» или «ненастоящим», — ребенку, который проглотил пулю и впоследствии страдал от сильных конвульсий, и лекарство тут же принесло результат. Считалось почти само собой разумеющимся, что порошок помогает и от лихорадки.
Как мы уже видели, в Копенгагене Томасу Бартолину рассказали о действительно «настоящем» единороге, которого, по слухам, встречали в Гвинее. Даже если большинство ученых теперь были убеждены, что единорогов не существует, в Европу продолжали поступать новости, способные вдохнуть новую жизнь в старую мечту. В своей работе «Эфиопская история» (Historia aethiopica), положившей начало современным исследованиям Эфиопии, Хиоб Лудольф почувствовал себя обязанным вновь обратиться к теме единорогов. По его мнению, единорог, конечно же, был в значительной степени химерой, состоящей из бивней нарвала, воображения и иллюзий восприятия. Лудольф считал, что, кроме обычного носорога и поразительно грациозной антилопы, в Абиссинии обитало еще одно существо — оно встречалось некоторым путешественникам, по их же словам. Животное было статным, с белым рогом длиной около пяти ладоней, размером с небольшую лошадь, светло-коричневого цвета и с черным хвостом. Встречалось оно в основном в лесу и лишь изредка на открытой местности.
Суматранский носорог (Dicerorhinus sumatrensis). Иллюстрация Богдана Дяковского из книги «Наземные и морские животные разных частей света». 1907 г.
Biblioteka Narodowa
Другой исследователь-путешественник добился столь же неоднозначного успеха почти через восемьдесят лет после Лудольфа. Когда Андерс Спаррман, ученик Карла Линнея, в 1772–1776 годах отправился в Южную Африку, чтобы понаблюдать за ее животным миром, он встретил голландского поселенца по имени Якоб Кок, который рассказал ему нечто сенсационное. По его словам, коренные койсанские народы наблюдали во время охоты существо и запечатлели его в наскальных рисунках — то была лошадь с большим рогом на лбу, которую они едва ли осмеливались преследовать из-за страха и того, что передвигалась она очень быстро. В лучшем случае ее можно было подманить шумом, а затем убить отравленными стрелами. Ни шведский исследователь, ни его голландский осведомитель не допускали мысли, что доверчивые местные жители ошибаются или следуют более древним мифологическим традициям. Разве гну, большая антилопа, не считалась фантасмагорией достаточно долгое время? Оптимизм Спаррмана подтвердился, когда пришло письмо от петербургского зоолога и географа Петра Симона Палласа, который главным образом составлял карты Центральной Азии. Он задавался вопросом: почему бы на просторах африканских саванн до сих пор не водиться антилопам, которые в древности породили веру в единорога? Неужели такой путешественник, как Лодовико ди Вартема, обязательно должен заблуждаться? Паллас и сам обнаружил в пустыне Гоби в Монголии антилопу сайгак, которая, как он признаёт, издалека и с определенного ракурса может напоминать единорога.
Исследование южноафриканской фауны. Иллюстрация Джона Барроу из книги «Отчет о путешествиях вглубь Южной Африки в 1797 и 1798 годах». 1801 г.
Biodiversity Heritage Library
На самом деле Спаррман был не единственным, кому показалось, что он нашел в Южной Африке существо, похожее на единорога. Уже в 1790 году, как можно прочитать в нескольких европейских журналах по естественной истории конца XVIII века, группе южноафриканских офицеров и фермеров, отправившихся в экспедицию вглубь страны, удалось выследить стадо животных, ранее им не встречавшихся. Офицер Геррит Слингер убил одну из этих особей у подножия Столовой горы на территории нынешнего Национального парка «Камдебу», в месяце пути от Кейптауна на запряженной волами повозке. Животное имело многие черты лошади, но окрас у него был сероватый, а на голове оно носило заостренный рог длиной с руку. Под подбородком у животного виднелись белые полосы, а хвост, по словам очевидцев, был длиннее, чем у лошади, но более мясистый и покрытый короткой шерстью. Кроме того, животное было явно копытным. Местные племена койсан, которым также предоставили тушу для осмотра, подтвердили группе, как и ранее шведу Спаррману, что единорог им знаком по многочисленным наскальным рисункам в этой местности. Когда в конце XVIII века британский путешественник по Южной Африке Джон Барроу пересек тот же регион, у него были все основания надеяться, что в пустынях у мыса Доброй Надежды наряду с легко узнаваемыми носорогами и различными видами двурогих антилоп обитают и единороги. В пещере в скальном массиве у берегов реки Риет Барроу наконец показали один из рисунков, о которых рассказывали местные жители; его обнаружили рядом с трудноразличимыми набросками, c краю его перекрывало изображение слона, но он был настолько четко узнаваемым, что британский ученый смог воспроизвести его в виде факсимиле. Барроу ошеломлен: «Нет ничего унизительнее, чем такая случайность»[67]. Он нашел единорога; тот не был фантазией, и койсаны ничего не придумывали. Барроу не попался живой экземпляр, но другой голландец, находившийся на месте, по имени Адриан ван Ярфельд, сообщил, что ему удалось подстрелить одно из искомых животных у подножия горы Бамбосберг. Утвердившись в своей уверенности, Барроу добавил в свое «Путешествие в Кочинчину» (Voyage to Cochinchina) целую главу о единорогах, чье существование, как отметил член Королевского общества, уже не вызывало сомнений.
Похожие встречающиеся упоминания в конце XVIII века все еще оставались достаточно весомой причиной для некоторых зоологов, таких как Иоганн Христиан Шребер или Эберхард Циммерманн, выделить небольшую категорию для единорога в систематике видов. Эмпиризм должен был получить тот же шанс, который предоставляли другим видам. Поэтому единорог продолжал находить сторонников даже в середине XIX века, хотя в конце XVIII века ряд зоологов, например голландец Питер Кампер, не только скептически относились к их существованию в реальности, но и выдвигали фундаментальные анатомические проблемы, чтобы исключить возможность такового. Согласно Камперу в трактате на эту тему, написанном в 1786 году, большие выступающие роговые образования на лбу животных, очевидно, не были предусмотрены природой. Почему же история копытных допустила подобное исключение? Тем не менее в 1820 году африканский путешественник Эдуард Рюппель с готовностью сообщил о похожих на единорогов парнокопытных животных в Курдуфане на территории современной Южной Африки, которые соответствовали всем описаниям древности. Неужели путешественники прошлого ошибались так же, как переводчики Священного Писания, задается вопросом Рюппель. По крайней мере, поиски единорога нельзя прекращать.
То же мнение разделяет и Фульгенс Френель, консул Франции в Джидде, который обращается в 1844 году к Французской академии с сообщением, что в окрестностях Дарфура замечены единороги. Однако, как отметил Френель, они были крепкие, не очень грациозные и скорее напоминали верблюдов. Охота на них оказалась чрезвычайно опасной для местных жителей, что соответствует привычной нам традиции, ведь единорог был способен в любой момент пронзить рогом своего противника на коне. Шкуру этих чрезвычайно ловких существ также было практически невозможно пробить копьем. Вот почему их обычно убивали большим количеством ударов копьем в спину и бока, в результате чего единороги медленно истекали кровью. Французский дипломат узнал, что еще одно из этих животных, которое местные жители называли анаса (Anasa), погибло во время охоты после того, как в ярости тщетно пыталось поднять рогом валун. Рог сломался — и оно истекло кровью. Когда немецкий орнитолог барон Иоганн фон Мюллер, который также обращался к описаниям Рюппеля и Френеля, впоследствии сам отправился в район Курдуфан в Судане, ему рассказали о новых встречах с единорогом. Источник Мюллера, писец по имени Фак-Ахмед, клятвенно заверял, что действительно видел животное в африканской степи.
Единорог, лежащий на спине. Иллюстрация Альбрехта Глокендона из манускрипта «Геомантия». 1557 г.
Universitätsbibliothek Heidelberg
Одно из последних появлений единорога в тексте, который по-прежнему относится к специализированной литературе в самом широком смысле, произошло в Бутане, что гораздо восточнее. Это может объясняться тем же, что сохраняло живучесть легенды на протяжении веков: рассказывать истории всегда приятно. Английский офицер Сэмюэл Тернер по поручению короны находился в Бутане вместе с раджой для подготовки экспедиции в Тибет. Под музыкальное сопровождение тот коротал время с гостями за рассказами, в основном о дальних краях. После того как сам Тернер поведал о Европе, правитель вновь подхватил тему и завел рассказ об одном народе вдалеке от его маленького королевства, на востоке, где люди были ростом всего восемь футов, и о другом народе неподалеку от Ассама, где у людей были хвосты и им приходилось каждый раз рыть себе яму, чтобы удобно сесть. Среди животных в зверинце короля было и существо, похожее на лошадь, но с большим рогом на лбу. Тернер сразу же подумал о единороге, но не потерял своего скептицизма. Раджа заверил, что останки животного все еще находятся в Ташичо-дзонге, королевской крепости, где их хранят в религиозных почестях, и Тернер может их осмотреть. Однако визит так и не состоялся.
Наша книга началась с вопроса о непреходящем очаровании единорогом — вплоть до сибирского «лжерога», которое влияет и на якобы эмпирически обоснованное описание мира. Эта связь между наукой и принятием желаемого за действительное также использовалась намеренно, как стало ясно на примере, возможно, самой известной мистификации начала XIX века, вошедшей в историю СМИ как «Большое лунное надувательство». Она знаменует собой конец охоты на единорога раннего Нового времени и одновременно завершает наш экскурс в историю увлечения единорогом с самой древности.
Созвездия Единорога, Малого Пса и Типографской мастерской. Астрономическая карта Сидни Холл. 1825 г.
The Library of Congress
К концу XVIII века астрономия достигла значительного прогресса и сделала важные открытия (среди них стоит упомянуть очевидные для нас сегодня черные дыры, возможное существование которых Джон Мичелл рассматривал в знаменитой работе 1783 года). Революционные открытия были совершены в основном благодаря рефлектору немецко-английского астронома Уильяма Гершеля. Сын Гершеля Джон также был известным астрономом, нанесшим на карту большое количество звезд, а для того много путешествовавшим, не в последнюю очередь в Южную Африку. В 1835 году в газете New York Sun появилась серия статей, посвященных изучению Гершелем ночного неба. В окрестностях Кейптауна он использовал новый зеркальный телескоп, по крайней мере так сообщалось в фиктивном газетном отчете некоего Эндрю Гранта, утверждавшего, что работал у Гершеля. Далее он писал, что телескоп показал революционные результаты во всех отношениях. Американский журналист Ричард Адамс Локк, который на самом деле стоял за всеми этими материалами, был мастером псевдонаучных инсценировок и в то же время знал, как оправдать ожидания международной аудитории и удерживать ее в напряжении. Ранее Локк представил для газеты New York Sun сенсационную серию статей о самопровозглашенном пророке Роберте Мэтьюсе, предполагаемом убийце и неверном супруге. Главный редактор пообещал журналисту 150 долларов, весьма солидную сумму по меркам того времени, за еще одну подобную сенсацию. Кроме того, вопрос о жизни на Луне в те годы горячо обсуждался астрономами, так что публика была подготовлена.
Локк желал выполнить заказ: после потока технических терминов, который придал материалу глубоко серьезный характер и познакомил читателя с супертелескопом, в последующих статьях он описал открытия Гершеля. Это вызвало огромное любопытство — и тираж газеты за короткое время взлетел почти до 20 000 экземпляров в день. Из статей следовало, что мощному телескопу удалось просканировать поверхность Луны подобно беспилотнику. Сначала были обнаружены большие поля, на которых Грант и его коллеги увидели растения, как утверждалось, аналогичные земному маку, затем им даже удалось идентифицировать пихтовый лес. После рельефных кварцевых образований и пустырей астрономов, то и дело вставлявших в телескоп новые линзы, ждал еще один сюрприз: на спутнике Земли оказалась и фауна. Первым обнаружили бизона, чьи рога защищали его от солнечного света. Затем перед телескопом появилось то, что нас особенно интересует: доктор Гершель распознал еще одно существо, «голубоватое, свинцового окраса, размером с козла, с одним рогом, немного наклоненным вперед»[68]. Оно напоминало антилопу, двигалось с грацией и проворством и, как утверждалось, постоянно ускользало от глаз наблюдателя. Очевидно, что единороги, как нам уже известно, чрезвычайно пугливы — то же увидели и англичане в телескоп. В последующие дни Гершель и его люди заметили еще множество видов лунных животных, в том числе разновидность пеликана, но участок лунной поверхности отныне получил название «Долина Единорога» в честь своих самых примечательных и поразительных обитателей[69]. Конечно, на том сенсации не закончились: операторы африканской обсерватории, наблюдая за другими существами и тщательно занося их в новую классификацию, сумели обнаружить и настоящих хозяев Луны. То были крылатые, похожие на летучих мышей существа, которые, словно ангелы, скользили над поверхностью спутника Земли. Даже лунные единороги не могли соперничать с их великолепием в борьбе за общественное внимание. Поэтому неудивительно, что им пришлось отойти на второй план, когда публика отреагировала на статьи, переведенные на несколько языков.
Два лиса, леопард, тур, черепаха, серна, единорог и мифическое существо. Гравюра Стефана Германа. 1578–1596 гг.
The Rijksmuseum
Академическая наука в лице таких людей, как директор Парижской обсерватории и член Академии наук Франсуа Араго, отреагировала на серию статей в газете Sun с некоторой досадой, несмотря на все современные предположения о возможном наличии атмосферы на спутнике Земли. По словам Араго, никаких доказательств существования жизни на Луне не было, равно как и инструментов, необходимых, чтобы ее обнаружить. Научное сообщество почувствовало, что его разыграли. Однако сам Гершель, говорят, разразился громким смехом, узнав об этом деле. Немецкоязычная газета Vaterländische Pilger, издаваемая Карлом Юренде, в 1837 году назвала работу Локка «грубой и язвительной сатирой на таких достойных людей, как сэр Джон Гершель», но все же опубликовала значительные выдержки из его статей, когда в кайзеровской Германии захотели сообщить о «спутнике Земли». Не обошли вниманием даже грациозного единорога, которого там якобы обнаружили и «которого на Земле, вероятно, сочли бы выродком»[70]. Однако журналисты Юренде предпочли не отвечать на вопрос о том, возможно ли существование высшей формы жизни на Луне, хоть Вселенная и предоставляла самые разные варианты. В любом случае отсутствие воздуха и воды на спутнике Земли, по мнению ученых, заставило бы местную флору и фауну принять совершенно иные формы, не имеющие ничего общего с известными нам видами жизни. Единорог с его хорошо знакомыми нам земными чертами просто не был достаточно фантастическим для Луны. Таким образом, вероятно, последняя возможность спасти реальность этих животных, поместив их во внеземной резерват, исчезла — и единорог окончательно был объявлен существом мифическим.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги