Глава 21

Нас с Барбарой оставили на время вдвоем. Я нашел один исправный душ и кое-как смыл с себя мочу и блевотину, а то очень уж стыдно стало перед женщиной. А когда закончил, у Барбары на глазах стояли слезы.

— Твои родители… — начала она.

Меня чуть снова не вырвало. Черт, до сих пор мне было как-то не до предков. А ведь страшно подумать, что они пережили за эти дни.

— Они здесь? — спросил я.

— Нет, — ответила Барбара. — Все не так просто.

— Что именно?

— Маркус, ты по-прежнему находишься под арестом. Как и все, кто в этом здании. Полиция не может просто распахнуть ворота настежь и выпустить заключенных на волю. Каждое дело будет расследовано в соответствии с установленной законом процедурой. Это может продлиться… ну… даже несколько месяцев.

— Мне что же — придется торчать здесь несколько месяцев?

Барбара взяла меня за обе руки.

— Нет, надеюсь, мы очень скоро добьемся, чтобы твое дело заслушал суд и освободил тебя под залог. Но «очень скоро» — понятие относительное. Вряд ли это удастся сделать уже сегодня. Но условия содержания под стражей, конечно же, изменятся — тебя будут нормально кормить, разрешат видеться с родными, и никаких зверств и допросов. ДНБ здесь больше не командует, но это не означает, что ты можешь спокойно отправляться домой. Пока мы лишь избавились от установленной здесь порочной версии правосудия и восстановили старую систему — с судьями, защитниками и открытыми судебными процессами. Мы, конечно, можем похлопотать, чтоб тебя перевели в исправительную колонию для несовершеннолетних, но, Маркус, там настоящий дурдом, поверь мне. Лучше побудь здесь, пока мы не освободим тебя под залог.

Да, конечно. Меня можно освободить только под залог. Я же преступник. Правда, мне еще не предъявили обвинение, но у них за этим дело не станет. О правительстве — как о покойнике: либо хорошо, либо ничего — иначе рискуешь оказаться вне закона.

Барбара, продолжая держать меня за руки, крепко пожала их.

— Неприятно, конечно, но деваться некуда, таков порядок. Главное, все кончено. Губернатор вышвырнул ДНБ из Калифорнии, а в Сан-Франциско ликвидированы все контрольно-пропускные пункты. Генеральный прокурор штата подписал ордера на арест всех сотрудников правоохранительных органов, участвовавших в допросах «стрессовыми методами» и противозаконных лишениях свободы. Их посадят, Маркус, посадят благодаря тому, что ты сделал.

Я сидел, будто в ступоре, едва понимая значение слов Барбары. Да, вроде бы все кончено, однако ничего не кончено.

— Послушай, — попыталась растормошить меня Барбара. — У нас, возможно, есть час-другой, пока здесь все уляжется, и тебя снова посадят под замок. Чего бы тебе сейчас хотелось? Может, прогуляться у моря? Или поесть? У них тут невероятная столовая, просто рай для гурманов — я во время рейда видела.

Наконец-то я услышал вопрос, на который мог ответить.

— Я хочу разыскать Энджи. Я хочу разыскать Даррела.

Я попытался использовать их компьютер, чтоб посмотреть номера камер, но без пароля не получилось. Пришлось просто ходить по коридорам, выкрикивая имена. Из-за дверей камер кричали в ответ, плакали, умоляли выпустить. Никто из заключенных не знал, что произошло несколько минут назад, не видел, как бывших тюремщиков уводили в наручниках под конвоем спецназовцев полиции штата.

— Энджи! — выкрикивал я поверх разноголосицы в тюремном коридоре. — Энджи Карвелли! Даррел Гловер! Это я, Маркус!

Мы с Барбарой обошли все тюремное здание, но они так и не отозвались. Мне хотелось плакать от отчаяния. Ясно, их увезли — может, в Сирию или еще подальше. Нам никогда больше не встретиться.

Я прислонился спиной к стене коридора, сполз на корточки и закрыл лицо обеими руками. Мне вспомнилась дама с топорной стрижкой, ее самодовольная ухмылка, с которой она выпытывала у меня логин. Это ее рук дело. Ей светит тюрьма, но по мне, так убить ее мало, честное слово! Она этого заслуживает.

— Маркус, вставай! — сказала Барбара. — Рано сдаваться. Надо искать. Мы еще вон там не были.

Действительно, мы прошли мимо всех старых, ржавых дверей, сохранившихся со времени постройки военной базы, но в самом конце коридора находилась еще одна, новая дверь, толстенная, как толковый словарь, и оборудованная супернадежными запорами. Она была приоткрыта; за ней начинался другой, очень темный коридор.

Мы вошли в него и обнаружили четыре запертые камеры без штрихкодов на дверях. Зато на каждой был установлен небольшой электронный замок с прорезью для электронного ключа.

— Даррел! — громко позвал я. — Энджи!

— Маркус?!

Это был голос Энджи, и звучал он из-за дальней двери. Энджи, моя Энджи, мой ангел!

— Энджи! Это я! Это я!

— О господи, Маркус! — Голос за дверью сорвался, и послышались рыдания.

Я принялся барабанить в остальные двери.

— Даррел! Даррел, ты здесь?

— Я здесь. — Голос был очень тихий и очень хриплый. — Я здесь. Пожалуйста, простите меня. Пожалуйста. Простите.

Таким голосом мог говорить только человек… сломленный. Раздавленный.

— Это я, Ди! — сказал я, прижимаясь к двери. — Я, Маркус. Все позади. Охранники арестованы. Департамент национальной безопасности здесь больше не хозяин. Нас ждет открытый, справедливый суд. Мы будем свидетельствовать против них!

— Простите меня, — повторил Даррел. — Пожалуйста, простите.

К нам приблизились полицейские из калифорнийской патрульной службы. Они продолжали обход здания с включенной видеокамерой.

— Что тут происходит, мисс Стрэтфорд? — спросил один из них с поднятым пластиковым забралом на шлеме. Он выглядел, как любой другой коп, и вовсе не казался мне спасителем — скорее, наоборот, того и гляди, повяжет.

— Капитан Санчес, — обратилась к нему Барбара, — мы нашли двух заключенных, представляющих для нас особый интерес. Я прошу их освобождения в моем присутствии, чтобы лично засвидетельствовать, в каком состоянии они находятся.

— Мэм, мы пока не располагаем кодами к этим замкам, — ответил коп.

Барбара подняла руку в протестующем жесте.

— Сэр, у меня личная договоренность с губернатором о моем беспрепятственном доступе ко всем помещениям на территории базы! Мы не сдвинемся с места, пока вы не откроете эти камеры! — Она говорила с твердой и спокойной уверенностью, не оставляющей места возражениям.

На усталом лице капитана появилось недовольное выражение.

— Сейчас разберемся, — пообещал он.


Спустя полчаса копы все-таки смогли с трех попыток отпереть дверные замки, по очереди вставляя в прорези пластиковые пропуска, отобранные у арестованных охранников.

Первой открыли камеру Энджи, оборудованную еще беднее, чем моя: повсюду только мягкая обивка, но нет ни кровати, ни умывальника, ни освещения. Энджи появилась в дверях, моргая ослепленными глазами. На ней был больничный халат, застегивающийся на спине. Полицейская видеокамера тут же направила в лицо Энджи яркий луч, но Барбара сделала шаг вперед и прикрыла ее собой. Энджи неуверенно ступила в коридор и чуть пошатнулась. Она плакала, но не это придавало ее глазам и лицу странное, незнакомое мне выражение.

— Я требовала адвоката, — сказала Энджи, — а они накачали меня наркотиками.

И вот тогда я обнял ее. Энджи бессильно повисла на мне, но, хоть и слабенько, тоже обхватила обеими руками. От нее пахло немытым телом, да и я не благоухал цветочным ароматом, но мне не хотелось выпускать Энджи из своих объятий.

Потом отперли дверь камеры Даррела.

Он изодрал в клочья свой тонкий, как бумага, больничный халат и теперь забился в угол, голый, кое-как прикрываясь руками от видеокамеры и наших изумленных взглядов. Я подбежал к нему.

— Ди! — горячо прошептал я ему на ухо. — Ди, это я, Маркус! Не бойся, охранники арестованы. Теперь все позади. Нас освободят под залог, мы вернемся домой!

Даррел зажмурился, и его стала бить дрожь.

— Простите меня, — прошептал он и отвернулся к стене. После этого коп в бронежилете и Барбара отвели меня в камеру, заперли дверь, и я провел там ночь.


Я не слишком хорошо запомнил, как нас везли в суд. Меня сковали цепью с пятью другими заключенными, намотавшими на Острове Сокровищ гораздо больший срок, чем я. Один — пожилой, неудержимо дрожащий араб; он вообще не говорил по-английски. Остальные — молодые парни, из которых только я был белым. Когда узников собрали на палубе парома, я убедился, что почти у всех у них темная кожа различных оттенков.

Единственная ночь, проведенная мной в тюрьме до отправки, показалась мне слишком долгой. Утро выдалось хмурое, шел мелкий дождик. Очутившись в такую погоду на улице, я обычно сутулюсь и втягиваю голову в плечи, но сегодня я вместе со всеми с удовольствием задрал ее к бескрайнему серому небу и подставил лицо обжигающей сырости, в то время как паром, набирая скорость, нес нас через залив к городской пристани.

Через город нас везли на автобусах. Взбираться по ступенькам в кандалах было неудобно, и погрузка затянулась. Но это никого не беспокоило. Решив нелегкую геометрическую задачку из шести человек, одной цепи и узкого прохода в салоне автобуса, мы просто сидели и балдели, пялясь в окошко улицы на городской пейзаж на склоне горы.

Больше меня всего радовало, что отыскались Даррел и Энджи, но сегодня я их еще не видел. Толпа была огромная, и нам запрещалось перемещаться самостоятельно. Копы из полиции штата, которые нас конвоировали, вели себя достаточно корректно, но все равно это были копы — парни с пушками и в бронежилетах. Мне то и дело мерещилось, что в толпе мелькнул Даррел, но каждый раз это оказывался незнакомец, такой же сломленный и затравленный, каким я увидел своего друга в тюремной камере. Здесь многие не выдержали бесчеловечного обращения.

В здании суда всю нашу скованную цепью компанию завели в комнату для переговоров. Каждого выслушала женщина-адвокат из Американского союза за гражданские свободы и задала несколько вопросов. Когда очередь дошла до меня, она улыбнулась и назвала меня по имени. Потом нас отвели в зал судебных заседаний и выстроили перед судьей — в настоящей мантии и с явно хорошим настроением.

Как я понял, решение принималось очень просто: освобождали всех, за кого родственники могли внести залог; остальных отправляли обратно в тюрьму. Адвокатша из АСГС заступалась за каждого заключенного, упрашивала судью повременить несколько часов, пока прибудут в суд его родственники. Тот в большинстве случаев с готовностью шел навстречу, но когда я сообразил, что кое-кто из этих людей безвинно просидел взаперти со дня взрыва моста — без суда, в полной изоляции, подвергаясь ежедневным допросам, пыткам — и что близкие уже давно похоронили их заочно, — у меня возникло желание своими руками разорвать на них цепи и отпустить на все четыре стороны.

Когда настал мой черед, судья снял очки и внимательно посмотрел на меня сверху вниз усталыми глазами. У адвокатши тоже были усталые глаза. И у судебного пристава, который выкрикнул мою фамилию, после чего в зале у меня за спиной вдруг поднялся гул голосов. Судья стукнул один раз молотком, успокаивая публику, но продолжал смотреть на меня. Потом утомленно потер виски и заговорил:

— Мистер Йаллоу, обвинение утверждает, что вы представляете угрозу для авиаперелетов. И думаю, не без основания. В любом случае за вами числится больше, так сказать, подвигов, чем за всеми присутствующими здесь. Я склонен оставить вас под стражей до полного расследования вашего дела и рассмотрения его в суде, независимо от размера залога, который готовы внести ваши родители.

Адвокатша хотела возразить, но судья остановил ее взглядом и снова потер виски.

— Что вы можете сказать? — обратился он ко мне.

— У меня была возможность скрыться, — сказал я. — На прошлой неделе. Одна девушка предложила мне помочь уехать из города и легализоваться под новой фамилией. Вместо этого я украл у нее телефон, спрыгнул с грузовика и убежал. В памяти ее телефона была разоблачающая улика, фотография моего друга Даррела Гловера, и я передал его журналистке, а сам спрятался.

— Вы украли телефон?

— Я решил, что не должен прятаться от правосудия. Украденная свобода ничего не стоит, если мой город по-прежнему под властью ДНБ, мои друзья за решеткой, а меня считают преступником. Свободная страна мне важнее, чем личная свобода.

— Вы украли телефон?

Я согласно кивнул.

— Да, украл. Но верну его, если только мне удастся разыскать ту девушку.

— Что ж, благодарю вас, мистер Йаллоу. Вы хорошо владеете своим языком, молодой человек. — Судья сердито посмотрел на обвинителя. — Кое-кто сказал бы, что и нервами тоже. Сегодня утром в новостях показали некую видеозапись. Ее содержание предполагает, что у вас имелись определенные основания избегать властей. В свете этого и с учетом произнесенной вами короткой речи я готов отпустить вас под залог, но прошу обвинителя добавить к иску обвинение в краже телефона. И, соответственно, увеличиваю сумму залога на пятьдесят тысяч долларов.

Он опять стукнул молотком, и адвокатша пожала мне руку.

Судья еще раз внимательно посмотрел на меня и надел обратно свои очки, дужками стряхнув с жестких, кудрявых волос маленький снегопад из перхоти, которая и без того обильно покрывала на плечах его мантию.

— Можете идти, молодой человек. И впредь постарайтесь избегать неприятностей.


Не успел я повернуться, как кто-то налетел на меня и чуть не сбил с ног. Оказалось, папа. Он по-медвежьи облапил меня, так что косточки затрещали, и буквально поднял в воздух. Мне сразу вспомнилось, как он обнимал меня в детстве — сначала стремительно вертел «самолетиком», отчего восторженно замирало сердце и тошнотворно кружилась голова, а в довершение подбрасывал высоко в воздух и ловил, вот так же больно сдавливая в своих объятиях.

Пара более нежных рук высвободила меня из его хватки — мама! Несколько мгновений она с расстояния молча всматривалась в мое лицо, будто выискивая в нем что-то. По ее щекам катились слезы. Она улыбнулась, но тут же всхлипнула и прижала меня к себе, а папины руки обняли нас обоих.

Когда я наконец сумел перевести дыхание после родительских объятий, то первым делом спросил:

— Что с Даррелом?

— Я виделся с его отцом, — ответил папа. — Даррел в больнице.

— Поехали к нему!

— Мы как раз сейчас и собираемся это сделать, — сказал папа. — Только… — Он запнулся. — Впрочем, врачи говорят, что все будет в порядке, — добавил он сдавленным голосом.

— А Энджи?

— Мама забрала ее домой. Она хотела дождаться тебя, но…

Я все понял. И вообще, меня переполняло понимание того, что сейчас чувствуют все эти люди, насильно разлученные со своими близкими. Никакие судебные приставы не могли остановить слезы и объятия родственников бывших заключенных.

— Поехали к Даррелу! — сказал я папе. — Да, можно мне воспользоваться твоим телефоном?

Я позвонил Энджи по дороге в общегородскую больницу Сан-Франциско, которая находилась на той же улице. Мы договорились встретиться вечером, после ужина. Речь Энджи звучала в трубке приглушенно и торопливо. Ее мама еще не решила, стоит ли наказывать дочь, и Энджи не хотела без необходимости испытывать судьбу.

В коридоре перед палатой Даррела дежурили два копа из полиции штата. Они сдерживали легион репортеров, поднимавшихся на цыпочки, чтобы заглянуть им за плечи и сделать снимок. При нашем появлении нас ослепили десятки фотовспышек, и я невольно потряс головой, пытаясь восстановить зрение. По дороге на заднем сиденье машины я переоделся в чистое, которое привезли мне родители, а в туалете здания суда кое-как умылся и причесался, но так и не избавился от неприятного ощущения грязного тела и неопрятного вида.

Несколько журналистов окликнули меня по имени — ну да, конечно, я же теперь знаменитость! Копы тоже с интересом взглянули на меня — очевидно, узнали меня либо в лицо, либо услышав мою фамилию.

Отец Даррела встретил нас в дверях палаты, одетый в штатское — джинсы и свитер, в каких я привык его видеть, — но с приколотыми на груди орденскими планками. Он говорил шепотом, чтоб не слышали газетчики:

— Спит! Недавно проснулся, заплакал и не мог остановиться. Врачи дали ему успокоительное.

Вслед за мистером Гловером мы подошли к кровати, на которой лежал его сын. Даррела помыли и причесали. В уголках его приоткрывшегося во сне рта белели капельки слизи. В палате стояла вторая кровать с лежащим на ней мужчиной лет сорока, арабской внешности. Я узнал в нем своего соседа по цепи, к которой нас приковали, увозя с Острова Сокровищ. Мы неловко помахали друг другу в знак приветствия.

Я повернулся к Даррелу и взял его за руку. Ногти на пальцах были обгрызены до мяса. Он и в детстве грыз ногти, но в средней школе избавился от этой привычки. Кажется, Ван отучила его, постоянно внушая, как мерзостно он выглядит с пальцем во рту.

У меня за спиной мои родители и мистер Гловер отошли в сторонку и задернули за собой занавеску, оставив нас с Даррелом вдвоем. Я опустил голову рядом с ним на подушку. На щеках и подбородке Даррела пробивалась редкая растительность, напомнившая мне бороденку Зеба.

— Привет, Ди, — сказал я тихо. — Все в порядке. Ты выкарабкаешься.

Он всхрапнул. У меня чуть не вырвалось: «Я люблю тебя!» — слова, только единожды сказанные мной не родному человеку — в смысле, не родственнику — и которые тем более стремно повторять в адрес другого парня. В итоге я ограничился тем, что еще раз пожал ему руку. Братишка Даррел!

Загрузка...