Модернизация vs. война. Человек на Балканах накануне и во время Балканских войн (1912-1913)

Имперская политическая традиция в Юго-Восточной Европе как идеологическая предпосылка Балканских войн 1912–1913 гг. Субаев Р.Р.

Р.Р. Субаев

Для историка Балканских войн гром пушек у Куманово, Люле-Бургаса, Чаталджи и Брегальницы, и все с этим связанное, представляет значительно меньший интерес, нежели долгая поступательная история зарождения, складывания и вызревания балканского конфликта как такового, нашедшего, наконец, свое разрешение в форме двух региональных войн.

Анализ причин и предпосылкой, результатов и последствий Балканских войн и поныне сохраняет высокую степень актуальности для изучения проблем балканской истории. Конфликтно-силовое разрешение Балканскими войнами противоречий, накапливавшихся веками, оказалось временным, и они продолжают оказывать свое воздействие на ситуацию в регионе вплоть до сегодняшнего дня. К числу явлений новейшей истории, восходящих к Балканским войнам и более ранним событиям, можно отнести распад Югославии, сопровождавшийся Боснийской и Косовской войнами, греко-македонский спор из-за названия страны, интриги вокруг приема Турции в Европейский союз, неполное и неокончательное урегулирование косовского, эгейского и кипрского вопросов, греческий дефолт, далеко не первый в истории страны, международные миротворческие миссии и Гаагский трибунал.

Две Балканские войны имеют в историографии четко утвердившиеся определения своей природы и характера. Первая война балканцев с турками — это завершающий этап многовековой национально-освободительной борьбы балканских народов, прежде всего славян и греков, с чужеземным и чужеродным исламским завоевателем, обрекшим их на века социально-экономического, национального, культурного и религиозного гнета. Вторая Балканская война — это ранняя европейская империалистическая война, одна из предшественниц Первой мировой войны.

Разумеется, оба эти фактора балканской истории: антиосманское движение христианских народов и зависимость молодых балканских государств от политики европейских держав — основаны на реальных исторических процессах и явлениях и не могут быть оспорены по существу.

Но при этом представляется, что подлинная картина балканской истории конца XIX – начала XX вв. выглядит сложнее монофакторной модели разрешения «векового конфликта» христианства и ислама и представляет собой гораздо более богатую оттенками палитру, нежели дихотомия, предлагаемая историографической традицией, в которой христианско-османский конфликт выступает главной линией разлома в регионе, а противостоящий османам единый блок балканских народов, крепко спаянный духом христианской солидарности, — монолитом, в котором возникают лишь отдельные, случайные трещины, да и то, в основном, под влиянием соперничества европейских держав в борьбе за влияние на Балканах^{18}.

Проблема кризиса исторического знания имеет как субъективное, так и объективное происхождение. Изучение и осмысление политической истории часто оказывается подвержено воздействию со стороны внешних идеологизированых факторов. Политизация и идеологизация истории всегда была функцией манипулирования массовым сознанием со стороны властных структур. Такова история Балкан. Здесь история как наука только начинает робко отделяться от «истории» как инструмента идеологического воспитания и политической пропаганды. Тому есть, однако, весьма характерные и многообещающие примеры. Из числа последних исторических исследований, посвященных Балканским войнам, хотелось бы особо выделить две работы: американского автора греческого происхождения Андре Геролиматоса и итальянского историка хорватского происхождения Эджидио Иветича^{19}.

Взгляды и концепции обоих авторов, весьма отличаясь друг от друга в принципе, служат показателем назревшей необходимости обновления гуманитарного знания о Балканских войнах, отхода от устаревшего взгляда на проблему «из 1912 года»^{20}. Методологический принцип исследования феномена Балканских войн (как архетипа) Геролиматосом, полностью разделяемый нами, заключается в анализе его на максимально длинном горизонте, отталкиваясь от османского завоевания Балкан. Автор проводит мысль о конфликтности балканского сознания и политики (и христиан, и турок) как некой константы, о войне на Балканах как способе существования в веках. При такой постановке нуждается в корректировке классическая формула Клаузевица о войне как о простом продолжении политики, — здесь на Балканах война сама формирует политику.

Ограниченность работы Геролиматоса состоит в помещении им в фокус своего исследования проблем только западной части Балкан (Сербии и Греции) и в отнесении начала перманентных Балканских войн к периоду появления на Балканах османов. В этом безусловно сказывается (и автор этого не скрывает) попытка замкнуть длинный цикл войн на конфликты 1990-х гг., вызванные распадом Югославии. При взгляде под таким ракурсом автор, глубоко вскрывая этно-психологические комплексы, выступающие подоплекой Балканских войн, проходит мимо второй важнейшей, по нашему мнению, компоненты балканских конфликтов, а именно — имперской традиции в регионе, формирующей идеологическое поле агрессивно-конфликтной политики. В ряде случаев Геролиматос почти касается ее, но не идет дальше в объяснении этого тезиса^{21}. В результате, проблема «Мегало-идей», являющаяся одной из важнейших предпосылок Балканских войн в политике всех их участников, повисает у него в воздухе.

Что касается книги Иветича, то ее гуманистический, без преувеличения, пафос состоит в опровержении мифа о справедливом и прогрессивном характере Первой балканской войны с позиций, которые исследователи не занимали, пожалуй, уже около ста лет, со времени выхода в свет доклада комиссии фонда Карнеги, работ Дж. Янга, братьев Джорданов и А. Андоняна^{22}. На прерывание разоблачительно-опровержительной традиции в изложении истории Балканских войн в огромной степени оказал влияние факт нахождения победителей в одном лагере с Антантой и антигитлеровской коалицией в двух последующий мировых войнах.

Иветич показывает нелицеприятную картину методов ведения военных действий балканскими союзниками, жертв и страданий мирного населения. Священные принципы освободительной борьбы христианских народов выливались в террор, развязанный против мусульманских крестьян.

Традиционализм же концептуального подхода Иветича к вскрытию предпосылок Балканских войн состоит в отнесении им исходного рубежа анализа к 1878 г. в качестве «контекста» (il contesto), а периода после 1908 г., форсировавшего подготовку к войне, в качестве «предпосылок» (le premesse)^{23}. В результате, идеологический «контекст» подготовки Балканских войн полностью оказывается вытесненным у автора проблемами и соображениями реальной геополитики и дипломатии. Наша же точка зрения состоит в том, что «контекст» Балканских войн должен быть отодвинут далеко в прошлое, еще до создания в 1453 г. Османской империи, а «предпосылками» обеих Балканских войн следует полагать тот комплекс международных отношений, который сложился между всеми участниками балканского конфликта после 1453 г. вокруг переигрывания ситуации с этническим наполнением имперской модели организации Балкан, восходящей к Восточному Риму.

Но у проблемы восприятия выводов исторической науки и устойчивости этих выводов в целом есть и другая сторона. Она связана уже не с субъективным воздействием на достоверность исторических заключений, а с природой и особенностями гуманитарного знания как такового. За очень редким исключением достижениям гуманитарной науки вообще свойственно стремительное устаревание. Можно сожалеть об отсутствии неопровержимости выводов, свойственной точным наукам, в науке гуманитарной. Но на самом деле, размывание платформы восприятия, пересмотр парадигмы, как некого сложившегося консенсуса воззрений научного сообщества на суть явления, — есть проявление развития творческой мысли, когнитивного процесса постижения объективной истины^{24}.

Вследствие этих процессов: демифологизации и деидеологизации балканской истории и переосмысления новой «критической массы» фактов — представляется вполне назревшей задача проверки на прочность ряда устоявшихся в предшествующий период взглядов, концепций и выводов, относящихся к такой судьбоносной проблеме балканской истории как Балканские войны 1912–1913 гг. Автор рискует предпринять такую попытку, будучи вдохновленным появлением новых свежих работ, во многом совпадающих в части постановок и выводов с мыслями, уже давно вынашиваемыми им самим.

В данной статье мы попытаемся обосновать ту точку зрения, что две Балканские войны, каждая из которых являлась проявлением политики, относящейся к разным историческим эпохам, велись, тем не менее, на во многом общем идейно-политическом базисе, сформированном фундаментальными длительными тенденциями развития региона. Идеологическая платформа Балканских войн была общей и более того — единой.

В изучении и трактовке Балканских войн присутствуют два подхода: широкий и узкий, применительно к рассматриваемому горизонту складывания их системных предпосылок. Первый восходит к традиции Дж. Янга и его классической работе «Национализм и война на Ближнем Востоке», второй — к не менее авторитетной работе Э. Хелмрайха «Дипломатическая история Балканских войн 1912–1913 гг»^{25}. Работа Янга представляет собой развернутое и углубленное политико-идеологическое эссе, основанное на огромной эрудиции автора и его глубокой и тонкой научной интуиции^{26}. Написанная по горячим следам войны по заказу фонда Карнеги автором, укрывшимся под псевдонимом «Дипломат», и вышедшая в разгар Мировой войны книга испытала на себе удел многих работ на эту тему — она оказалась унесенной вихрем новых проблем всемирного масштаба. Лишь в сравнительно недавнее время интерес к работе Янга возродился с опозданием почти на целый век.

С точки зрения Янга, изучение причин Балканских войн следует отнести в прошлое — к дате падения Константинополя 29 мая 1453 г. Именно в этот день произошло очередное политическое переустройство Балкан на этно-конфессиональных принципах — империей овладели турки-мусульмане. По мнению Янга, империя на Балканах как институт и форма геополитического обустройства региона никуда не исчезла с утверждением здесь османов, она лишь видоизменила свою внешнюю оболочку.

Работа Хелмрайха представляет собой добротное и скрупулезное исследование хода дипломатической подготовки формирования и перипетий изменения коалиций накануне и в ходе двух Балканских войн, основанное на документах и материалах. Хелмрайх утвердил в историографии тезис, согласно которому Балканские войны стали неизбежны с 1908 г., с Младотурецкой революции и формального отхода от принципов сохранения имперской модели в регионе в результате Боснийского и Болгарского кризисов. С Хелмрайха также утвердился в историографии подход, противопоставляющий методологически обе войны друг другу.

Углубленный «дипломатический» подход Хелмрайха к изучению Балканских войн противостоит широкому политико-идеологическому и социокультурному подходу «дипломата» Янга к этой же проблеме. Если для рассмотрения исторического явления Балканских войн Хелмрайх, образно говоря, вооружился микроскопом, то Янг — телескопом. В методологическом же пространстве между позициями Янга и Хелмрайха содержится круг проблем, не получивших до сих пор в историографии однозначного объяснения. Прежде всего, остается неясным, в какой форме мыслилось освобождение народов Балкан из-под власти турок-османов самими балканцами и как на формирование их взглядов влияла имперская традиция («византийская» или «османская») в балканской политической мысли.

Мы полагаем главным идейно-методологическим пороком историографии Балкан невыраженность в ней сквозной политико-идеологической традиции, восходящей к истокам европейской цивилизации и пронизывающей собой все историческое развитие региона до 1918 г., традиции, отражающей преемственность исторического развития Юго-Восточной Европы по отношению к Римской империи. В отличие от историографии Западной Европы, признающей имперский фактор в качестве константы политико-идеологической истории региона, в изучении Балкан роль преемственности по отношению к Восточной Римской империи (как Византии, так и других ее производных) сводится в основном к факторам культурно-религиозного влияния.

От ответа на поставленный выше вопрос зависит и ответ на более широкий вопрос: что же, в конце концов, было главной идеологической предпосылкой Балканских войн: национализм или империализм? За «национальное государство» (Грецию, Сербию, Болгарию) или за «этнически окрашенную Византию» сражались балканские народы? Или существовал, как мы попытаемся показать, некий противоречивый симбиоз двух идеологий, отразившийся в столь же противоречивом характере Балканских войн.

Исторический фактор имперской политической и идеологической традиции, издавна существовавшей на Балканах (в более широкой постановке: в Юго-Восточной Европе и на Ближнем Востоке), долго оказывался недооцененным как в балканских, так и в российской историографиях. Западная историография и политическая публицистика XIX–XX вв. уделяла этому фактору гораздо больше внимания, однако обобщающих констатаций этого явления как сущностного элемента подхода к проблеме балканской истории до сих пор не отмечалось и здесь. Намеченная, было, Янгом к постановке тема «византийского империализма» оказалась в итоге вытесненной в его работе, ставшей у него самого основной темой национализма.

Складывается впечатление, что сейчас до признания роли и значения имперского фактора в изучении истории Балкан остается всего один шаг. Работы многих российских балканистов полны предчувствия утверждения, наконец, в историографии этого фактора, сближающего и уравнивающего методологию и подходы к изучению истории Запада и Востока Европы в духовном, идеологическом и геополитическом аспектах. Указания на эти явления можно, например, обнаружить в работах В.Н. Виноградова, Р.П. Гришиной, И.Ф. Макаровой, В.И. Косика. Имперская традиция не прерывалась на Балканах и после османского завоевания, традиция «византинизма» глубоко вошла в структуры османского государства и общества и предопределила больший вес фактора преемственности империй на основе социальных, идеологических и политических аспектов по сравнению с их противопоставлением на основании религиозных и этнических^{27}.

Завоевание османами империи установило новый порядок взаимоотношений этно-конфессиональных групп в регионе на основе иерархии: турки (и мусульмане вообще) в роли правящего сословия; греки в качестве второго по значению, функционально управляющего в административной сфере и политически и духовно господствующего сословия в отношении православного населения региона (милета Рум), главным образом, славян; все остальные этносы и конфессии. Турецко-греческий союз, переживший века, являлся основой стабильности османского господства в регионе. В политическом плане это был союз Высокой Порты и исламской улеммы с Константинопольской патриархией и сложившимся позже слоем администраторов империи — греков-фанариотов. Верховная власть султана в качестве и султана османов, и ромейского императора, и халифа правоверных возвышалась над данной структурой, тяготея к военно-религиозным связям с улеммой.

Греческая имперская модель в наибольшей степени претендовала на исторический континуитет в отношении Византии, поскольку она не была обременена этно-институциональным порогом — и империя поздних Палеологов была греческой, и формально греческим был православный милет Рум. В течение долгого времени в политических воззрениях греческой элиты сосуществовали две империи: империя, узурпированная османами (и являвшаяся лишь одним из элементов более сложной модели общественно-государственной организации ими региона: султанат-империя-халифат) и «империя ромеев», «находящаяся в неволе» у турок, совпадающая с милетом Рум^{28} и представленная институтом Вселенской патриархии и всепроникающими структурами греков-фанариотов (особенно в Дунайских княжествах в 1711–1821 гг.)^{29}.

В историческом плане греки «не оправдали доверия» турок, не довольствуясь ролью второй нации в империи, господами славян и валахов в рамках милета Рум, и исходя из особых качеств своей духовной организации, не переставали претендовать на восстановление своего господства в империи. Залогом уравнивания греками их военного потенциала с османами для целей восстановления своей («Византийской») империи могла бы стать консолидация милета Рум как греческого квазигосударственного образования на основе духовной и этнической ассимиляции других этносов православной конфессии, главным образом, славян и валахов. При условии реальной угрозы физическому существованию этих этносов со стороны турок-мусульман такая стратегия могла иметь шансы на успех. Коль скоро такая угроза в действительности перед славянами и валахами никогда не стояла, попытки их эллинизции вызвали обратную реакцию и привели к возникновению еще одной грани балканского конфликта — греко-славянской, не уступающей по остроте конфликту обоих этих этносов с османами.

Главной задачей освободительного движения балканских народов было не просто абстрактное освобождение от политического и религиозного господства турок-османов, но и восстановление собственной государственности. В каких формах? Решение этого вопроса столь долго откладывалось балканскими и отечественной историографиями, что они пропустили «превентивное наступление» турецкой^{30}.

По нашему мнению, в течение периода 1821–1912 гг. на Балканах были предприняты три попытки восстановления «Византии»: греками, сербами и болгарами.

То, что Греческая революция 1821–1830 гг. была попыткой возрождения Византии и лишь под влиянием разности потенциалов греков и турок, расхождения взглядов идеологов освободительного движения и подходов великих держав к проблеме греческой независимости закончилась созданием малого независимого государства, а не обширной грекославянской империи, давно признано историографией. Литература об эллинизме, как о причудливом симбиозе националистической и универсалистской идеологий, поистине необъятна.

Ввиду особой важности проблемы идеологии эллинизма в балканском конфликте, ее агрессивной, ксенофобской природы и антиславянской, и особенно антиболгарской, направленности автор планирует посвятить этой теме специальную статью. Здесь отметим только, что второй комплекс предпосылок Балканских войн — этно-психологического характера в сопоставимой степени проявлялся в отношениях как между турками и христианами, так и внутри христианского лагеря. Особую остроту этот комплекс неприятия приобрел в греко-болгарских отношениях. Начало ему в 1830 г. положил «тезис Фалмерайера», концепция баварского ученого Я. Фалмерайера, согласно которой население современной ему Греции являлось в этническом отношении славянским и албанским, а вовсе не прямыми потомками древних эллинов^{31}. Попытки греков преодолеть негативные для них идеологические последствия выдвижения тезиса Фалмерайера придали политической практике эллинизма характер информационно-психологической войны. Но это, как уже отмечалось, тема отдельной статьи.

Вторая половина XIX в. во всей Европе была эпохой перехода от имперской идеологии к идеологии национального государства, хотя и при сохранении кое-где внешних форм империй (Германская империя). Данная тенденция не могла не повлиять и на идеологические процессы на Балканах. Сербская и греческая модели все более эволюционировали от империи к национальному государству, впрочем, достаточно долго (пожалуй, до 1878 г.) сохраняя в себе рудиментарные признаки империи. Продолжая образный ряд, стремление Болгарии построить империю в начале XX в. на основе чисто национальной идеи консолидации нации, но с приданием ей некого комплекса геополитической атрибутики (Царьград и пр.) следует отнести уже к разряду проявления имперского атавизма в сфере идеологии.

Последняя же попытка построить Византийскую империю, предпринятая греками под эгидой Э. Венезилоса, Д. Ллойд-Джорджа и Б. Захариаса в 1919–1923 гг. в новых послеверсальских условиях, была уже чистой авантюрой самого дурного тона^{32}. Ее провал означал и крах идеологии эллинизма (как, впрочем, и филэллинизма).

Великий Восточный кризис 1870-х гг. привел к дальнейшему укреплению идеи национального государства на Балканах. Новый порядок, установленный в Берлине в 1878 г., с неизбежностью вел к реализации идеи раздела Османского наследства между новыми балканскими государствами. Балканский же кризис 1860-х гг. вызрел на другой основе. Его лейтмотивом была идея преобразования Империи на Балканах из мусульманской (Османской) в христианскую. Освобождение от турецкого господства должно было совершиться в форме этнополитического преобразования самого института империи. Балканский кризис 60-х гг. имел своей кульминацией создание в 1867 г. Первого Балканского союза^{33}.

В окончательном виде цели Первого Балканского союза предполагали после изгнания турок с Балкан сосуществование здесь двух христианских империй (сербской и греческой), раздел между ними болгарских земель и существенные компенсации в пользу Румынии. Основные перипетии кризиса были связаны с именем сербского князя Михаила Обреновича как кандидата на престол возрожденной славянской империи. Попытка воссоздания сербской империи окончилась трагически для ее инициатора, зверски убитого в белградском парке Топчидер, но столь же трагична она оказалась для отношений двух главных славянских этносов Балкан — сербов и болгар. История создания Первого Балканского союза 1867 г. имела один важный урок — сербский имперский экспансионизм для реализации своих целей нуждался в поглощении значительной части болгарского этноса. Содержание договоров, заключенных между балканскими странами в 1867–1868 гг., неопровержимо свидетельствует об этом и позволяет сделать вывод о типологически сходном отношении геополитических борцов за возрождение «Византии» первого поколения: Греции и Сербии, к отстающему участнику гонки — болгарскому народу. Как и в случае с реализацией доктрины эллинизма ради самоусиления греческого потенциала, так и в варианте реализации национальной идеи сербизма, болгарами следовало цинично пожертвовать ради использования демографического потенциала этой нации в собственных интересах.

К выводам великолепного исследования В. Рудометова о глубокой типологической общности Греции и Сербии в качестве консолидирующих центров как собственных, так и тяготеющих к ним этносов православной конфессии Османской и Габсбургской империй, о примерной однотемповости их развития и достигнутых результатов в плане выработки идеологических доктрин, обосновывающих их политические притязания^{34}, необходмо добавить еще одну констатацию очевидного совпадения позиций — явный антиболгарский курс обоих политических центров православной политической и идеологической мысли.

В связи с подготовкой заключения антитурецкого союза между Сербией, Грецией и Черногорией и ради привлечения болгарского национального движения в Белграде возник проект создания на Балканах «Югославянского царства» во главе с Сербией. На ранних этапах у этого проекта имелись сторонники со стороны российской дипломатии в лице Н.П. Игнатьева. Сербо-болгарские контакты дали свои плоды. 14(26) января 1867 г. в Бухаресте представителями сербского правительства и болгарской эмиграции была подписана «Программа политических отношений сербо-болгар (болгаро-сербов) или их добросердечных отношений». Сербско-болгарская Программа явилась кульминацией выражения «братских чувств» обоих народов. Ввиду исключительной важности положений Программы для обоснования наших дальнейших выводов приведем полностью текст ее основных статей.

«Статья 1. Славянские народы Сербии и Болгарии, которые соединены кровью и религией, которые вышли из одного корня и населяют смежные территории, призваны провидением отныне жить под одним правительством и единым знаменем.

Статья 2. В ожидании, пока они не составят единого целого и пока они не смогут достичь своей цели, под которой понимается общее существование, эти две братские нации примут в будущем имя сербо-болгар или болгаро-сербов, а их общая родина будет называться Сербо-Болгария или Болгаро-Сербия.

Статья 3. Его Высочество принц Михаил, который дал так много доказательств своего патриотизма, провозглашается верховным главой нации и главнокомандующим ее армии.

Статья 4. Национальное знамя будет образовано путем сочетания цветов флагов Сербии и Болгарии»^{35}.

В развитие идеи единого сербо-болгарского государства там же в Бухаресте в апреле 1867 г. на совместном заседании представителей отдельных фракций болгарского национального движения и сербских представителей был принят «Протокол о создании Югославянского царства». Он предусматривал совместные военные действия для освобождения Болгарии и создание после победы над турками единого славянского государства, прообраза будущей Балканской Федерации, а до тех пор — союз народов однозначно конституировался в форме Империи южных славян (l’Empire des Slaves du Sud)^{36}.

Идиллия славянского братства просуществовала, однако, недолго. В конечном счете, сербское правительство так и не подписало со своей стороны «Протокол». Причиной кризиса в сербско-болгарских отношениях стал свершившийся к тому моменту сербско-греческий геополитический сговор. Сговор за счет болгарского народа. Начавшиеся между Сербией и Грецией переговоры привели к подписанию 2(14) августа 1867 г. в Афинах договора о союзе и совместных военных действиях против Османской империи. Весной следующего года сторонами была заключена военная конвенция^{37}. Согласно условиям сербско-греческого договора, балканские территории, населенные болгарами, должны были быть поделены между двумя странами: севернее Балкан к Сербии отходила территория к западу от реки Искыр (на ней стоит София! — Р. С.), территории Центральной и Южной Македонии и Фракии должны была отойти к Греции. Но и это еще не все…

В те самые апрельские дни 1867 г., когда сербские делегаты и болгарские эмигранты вырабатывали принципы объединения двух народов, князь Михаил Обренович нанес визит в Бухарест, где проинформировал князя Кароля Гогенцоллерна об этом проекте. Румыния согласилась присоединиться к антитурецкому союзу и будущей балканской конфедерации^{38}. Сербско-румынское соглашение было подписано 20 января 1868 г. Стороны взяли на себя обязательства совместно содействовать освобождению христианских народов Балканского полуострова от турок. Соглашение было секретным. Публикация его статей спустя четверть века политическим публицистом, знатоком Балкан Э. Энгельгартом вызвала шок. Союз народов был окончательно заменен союзом монархов. Болгария и ее земли подвергались новому расчленению в рамках проекта общего передела Балкан между союзниками.

Согласно условиям договора 1868 г., дельта Дуная и территория Болгарии от линии Рущук — Варна до Черного моря присоединялась к Румынии. Старая Сербия, Босния, Герцеговина и западная часть той же Болгарии присоединялись к Сербии^{39}.

Состав участников проекта раздела территории Болгарии, согласно Афинскому (1867 г.) и Бухарестскому (1868 г.) договорам, полностью предвосхищает ту коалицию и достигнутые ее договоренности, которая сложилась между балканскими союзниками Болгарии летом 1913 г., накануне Второй балканской войны. Это сходство отнюдь не случайное. Оно говорит о том, что такой вариант развития событий — достижение своих геополитических целей за счет принесения в жертву интересов Болгарии (и болгарского народа еще до восстановления его государственности) — изначально существовал в политических расчетах и дипломатической практике болгарских соседей: Сербии, Греции, Румынии. Этот момент нам представляется принципиально важным для понимания всей будущей истории дипломатических отношений и войн между Сербией, Болгарией и Грецией и геополитическими проектами передела и переустройства Балкан.

Отечественная историография неохотно и крайне скупо признает факт планов раздела региона между Сербией и Грецией. При этом суть вопроса сводится к разделу якобы только Македонии^{40}. Это является не просто сужением вопроса, а его принципиальной подменой. Не Македонию делили христианские союзники по Первому Балканскому союзу, а Болгарию! Болгарию — как полноправную, полноценную и наиболее пострадавшую в историческом плане потенциальную участницу антитурецкой коалиции. Предпосылки будущей Второй балканской войны были непосредственно сформированы договоренностями между участниками Первого Балканского союза. И пожалуй, столь же трудно было бы пытаться отделить антитурецкую составляющую конфликта от внутрихристианской в 1868 г., как и позднее в 1912 г. Обе Балканские войны идеологически и геополитически «проросли» друг в друга, почему мы склонны трактовать их как единый многосторонний вековой конфликт.

Очевидная одиозность положений Бухарестского договора 1868 г. и раньше, и теперь побуждает адептов идеологизированного подхода к освещению балканских проблем подвергать сомнению подлинность текста Энгельгарта (сам факт подписания договора опровергнуть невозможно).

Еще по горячим следам событий высказывались подозрения, что публикация является апокрифом, составленным Портой методом искусной компиляции слухов, циркулирующих в европейских дипломатических канцеляриях, и подброшенным Энгельгарту^{41}. Современным примером такого подхода является пассаж из недавно вышедшей книги видного отечественного балканиста В.Н. Виноградова, посвященный дипломатии сербского князя Михаила Обреновича в 60-е гг. XIX в.: «Переговоры с молодым румынским князем К. Гогенццоллерн-Зигмарингеном завершились заключением скромного (курсив наш — Р.С.) соглашения 20 января (1 февраля) 1868 года. Стороны заявили о своем стремлении способствовать прогрессу «в соответствии с их законными автономными правами» и выразили желание содействовать развитию взаимной торговли. Но главное, что молчаливо подразумевалось, — Румыния в случае войны обеспечивала сообщение с Россией»^{42}.

Автор настоящей статьи считает возможным опираться на статьи Бухарестского договора 1868 г. для обоснования своих выводов как на реальный исторический факт даже при отсутствии возможности проведения углубленного анализа источника. Во-первых, они полностью соответствуют характеру договоренностей между Сербией и Грецией полугодом раньше. Во-вторых, румынская экспансия сначала в Северную, а потом и в Южную Добруджу вполне подтверждается последующими событиями 1878 г. и 1913 г.

После Берлинского конгресса 1878 г. в европейской политической публицистике появились многочисленные проекты создания Балканской конфедерации. Среди главных причин этого следует назвать неожиданный реванш имперского начала в Берлине после торжества национального начала в Сан-Стефано и попытки выработать некую идеологию сосуществования этих начал. Инициаторами проектов федерализации региона выступили все главные участники «большой дипломатической игры» на Балканах.

Свой панславистский проект выдвинула российская политическая мысль. Видный писатель-славянофил Н.Р. Данилевский в книге «Россия и Европа» выступал за создание федеративной православной империи с центром в Константинополе, куда должен был переместиться фокус российской общественно-политической жизни из Петербурга и Москвы^{43}. Другой российский проект, замеченный европейской печатью, принадлежал профессору Московского университета графу Л.А. Камаровскому, видевшему решение Восточного вопроса в изгнании турок из Европы. Разница в подходах Данилевского и Камаровского к вопросу статуса Константинополя и Проливов состояла в требованиях российско — го контроля у первого и допущения их интернационализации у второго^{44}. Но оба публициста были едины в своих требованиях федерализации Балкан под эгидой России^{45}.

В Австрии и Германии были свои проекты подобной конфедерации, но только в интересах Габсбургов и германизма. Австро-Венгрия, будучи сама образована из многочисленных разноязычных этносов, якобы более чем какая-либо другая держава была способна объединить под скипетром Габсбургов дунайские и балканские народности, включить их в свою политическую систему и реализовать, таким образом, внутри империи «союз южных славян»^{46}. Этот тезис возродился с новой силой в 1908–1909 гг. в период кризиса, вызванного аннексией Боснии и Герцеговины, на страницах венской газеты пангерманистской ориентации «Danzer’s Armee-Zeitung». В статье «Издержки войны против Сербии и Черногории», наделавшей много шума, ее автор, укрывшийся под инициалами «И.Р.», призывал имперское правительство сломить сопротивление Сербии путем применения открытой силы с целью заставить ее вступить в конфедерацию, организованную по примеру прежней германской конфедерации (Германского союза 1815–1866 гг. — Р. С.)^{47}.

Нас в данном контексте интересует, главным образом, имперская подоплека подобных геополитических конструкций. Стремление обеих центральных держав примерить на себя мантии двух империй, Запада и Востока, подгоняя идеологию под геополитику, просматривалось достаточно очевидно. Германия позиционировала себя в качестве империи Запада, Австро-Венгрию — как империю Востока. Константинополь при этом, однако, становился центром германских интересов на Востоке, австрийские же — концентрировались в Салониках. Политическая организация Балкан в рамках австро-германской имперской модели в принципе не предусматривала ликвидации турецкого присутствия в Европе. Более того, его сохранение являлось важной предпосылкой формирования Монархией на Балканах системы «вассальных» отношений по образцу структуры Германской империи^{48}.

Так, если сербскому режиму последних Обреновичей в политической системе Габсбургской монархии на основании тайного договора 1881 г. предназначалась роль неформального вассала, государства-протектората, при сохранении своего формального суверенитета, то в поздней габсбургской модели федерализации и Монархии, и Балкан, связанной с именем эрцгерцога Франца-Фердинанда и его идеями «триализации» империи, допускалась возможность включения югославянских и трансильванских земель в состав Сербии и Румынии в обмен на занятие ими в будущей реформированной структуре Монархии положения, аналогичного тому, в котором находились королевства Саксония и Бавария в структуре Германской империи^{49}.

«Тевтонскому» натиску на Юго-Восток были противопоставлены итальянские или, вернее сказать, «латинские» планы переустройства Балкан. Некоторые балканские политики и общественные деятели активно искали поддержки у Рима, считая ее менее обременительной для себя, чем помощь Санкт-Петербурга или Вены. В Италии также формировалась собственная балканская политика. Ее идеологическим обрамлением выступала все та же имперская модель, замыкаемая на «латинский» вариант Восточной империи «образца 1204 г.». Зарождение и развитие этой модели прослеживалось в работах французских публицистов Ш. Луазо и Р. Пинона^{50}.

Еще в 1904 г. между Риччиотти Гарибальди, младшим сыном национального героя Италии, сторонником активной балканской антитурецкой политики, и хорватским депутатом-националистом Тресичем Павичичем в ходе неофициальных переговоров был разработан проект создания балканской конфедерации, имеющий целью расстроить планы германо-австрииского продвижения в регион^{51}.

С дальнейшим развитием этой идеи была связана публикация в 1905 г. во Франции одной любопытной книги, автор которой выступал под псевдонимом «Латинянин», и в котором были склонны усматривать румынского подданного^{52}. «Латинянин», исходя из предпосылки о прогресирующем упадке Турции в Европе, предлагал заместить ее некой «Восточной Конфедерацией», в которую вошли бы как уже существующие балканские государства, так и новое образование — «Македоно-Албания», которое простиралось бы от Адриатического моря до границы Фракии. Ново-Пазарский санджак подлежал бы разделу между Сербией и Черногорией с целью поставить преграду на пути австрийского проникновения в Македонию и к Салоникам. Румыния вошла бы в состав конфедерации по причине своих интересов в Добрудже и поддержки проживающих в районе горы Пинд куцо-влахов, от которой она не могла отказаться.

В подобной конфедерации не было бы гегемонии ни эллинизма, ни панславизма, ни германизма — их взаимное соперничество должно было бы обеспечить преобладание «латинизма». Каждое государство сохраняло бы свой суверенитет, армию, флаг, дипломатическое представительство, подобно конфедерации Германского союза после 1815 г. Итальянский принц правил бы в государстве Македоно-Албания. Король Италии, провозглашенный императором, стал бы протектором конфедерации, которая имела бы своей задачей гарантировать защиту региона как против России, так и против Австрии. Константинополь должен был стать вольным городом с Фракией в качестве примыкающего округа и управляться наместником императора, над храмом Святой Софии был бы водружен савойский крест, итальянский язык стал бы официальным государственным языком конфедерации^{53}. «Эпические грезы князя Черногории могли бы сбыться, — отмечал «Латинянин», — императрицей Востока стала бы его собственная дочь»^{54}.

Рене Пинон, автор многочисленных статей в «Revue des Deux Mondes» на темы балканской политики, отмечал, что этот «затейливо составленный», остроумный план на деле выступал индикатором совершенно определенных тенденций. Под предлогом отстранения от участия в решении судеб Балкан Австро-Венгрии и России он предполагал утверждение здесь Италии, аппетиты которой не уступали аппетитам ее соперников.

На практике южное, африканское, направление итальянской экспансии оказалось более перспективным для реализации имперских амбиций Италии в виде новой колониальной империи, нежели восточное, балканское. По поводу этого направления, подернутого флером имперской дымки прошлых эпох, Пинон вывел такое заключение: «Час латинской империи в Константинополе пробил семьсот лет назад и никогда не наступит вновь»^{55}.

Тем не менее, непосредственная связь между «латинским проектом» и Итало-турецкой войной 1911 г., вызвавшей политический кризис на Балканах, который привел к развязыванию Балканских войн, просматривается довольно четко. Бушующее уже третий год Великое албанское восстание 1909–1912 гг. и более чем странное сближение сербских и черногорских властей со своими вековыми непримиримыми врагами-албанцами, с одной стороны, и агрессивные действия итальянской военщины в Архипелаге: оккупация Додеканезских островов, атака и блокада Дарданелл, угрозы Салоникам, с другой, — обрисовывали контуры возможной схемы переустройства Балкан. Только жесткое требование Австро-Венгрии, поддержанное Россией, о нераспространении военных действий на Балканский полуостров остановило итальянское правительство. Не теряя времени, балканские страны, заключившие антитурецкий союз и закулисно поддерживаемые той же Россией, приступили к реализации своей собственной программы переустройства полуострова. Балканская война разразилась…

Последней из панидей переустройства Балкан, опиравшихся на имперскую идеологическую традицию, была внешнеполитическая программа Фердинанда Кобурга. До сих пор в историографии остается открытым вопрос о ступенях эскалации целей и задач болгарской национальной идеи на разных этапах ее развития и степени ее сопряженности с имперской идеологией, по своей сути наднациональной. Данный вопрос находится за рамками рассмотрения в данной статье в силу того, что он заслуживает отдельного самого пристального внимания.

На раннем этапе своего развития болгарское национальное движение допускало три варианта восстановления болгарской государственности: самостоятельно, при сохранении зависимости от Порты, или в составе конфедерации с соседними народами. В рамках второго варианта велась разработка собственного имперского проекта на основе «болгаро-османской» модели. Это политическая программа восстановления Болгарского царства (именно царства, т. е. структуры имперской по сути и по статусу) через модель дуалистической болгаро-турецкой империи в дальнейшем оказалась связанной с именем С. Стамболова в период его регентства^{56}. Но ее генезис приходится на более ранний период.

Не видя перспектив успеха вооруженого восстания, не доверяя больше ни сербам, ни румынам, Тайный болгарский национальный комитет 3 марта 1867 г. направил султану Абдул-Азису меморандум с предложением создания дуалистической болгаро-турецкой державы по образцу только что созданной Австро-Венгрии. Меморандум призывал султана предоставить автономию Болгарии в рамках Османской империи в качестве конституционного государства, со своим Народным собранием, правительством, армией, судом, независимой (от греков!) церковью, общинным самоуправлением, свободой печати и личности, веротерпимостью и другими демократическими свободами. Политической формой организации Балкан оставалась, однако, империя, в структуре которой турецкий султан принимал титул «царя болгар»^{57}.

Разумеется, проекты болгаро-турецкого дуализма в середине XIX в., особенно в части превращения султана в конституционного монарха, выглядели достаточно наивно и утопично. Но нас — в связи с целями, поставленными в данной статье, — интересует наличие в национальной болгарской политической мысли 60–70-х гг. XIX в. и позже дилеммы между концепциями независимости (восстановления государственности) и целостности всей территории, населенной болгарами («целокупностью» Болгарии). Это глубокое противоречие пролегло через всю историю развития болгарской национальной идеологии и внешней и внутренней политики второй половины XIX — первой половины XX вв. и лишь в последние десятиления прошлого столетия после глубочайших перемен в политической архитектуре Европы, кажется, стало, наконец, достоянием истории, а не политики^{58}.

В рассматриваемый же период кануна Балканских войн переплетение двух факторов: национального и имперского составляло специфическую особенность болгарской внешней политики и философии государственного строительства. При этом под имперским фактором понимается синтез рационального (целокупность, мощь) и иррационального (статусность в форме «царства», как элемента исторически-идеологической традиции). Дополнительную напряженность в болгарскую внешнюю политику вносила личность царя Фердинанда и его чрезмерные политические амбиции, отмечаемые поголовно всеми мемуаристами и исследователями^{59}.

Болгарская политическая мысль накануне и в ходе самой войны билась в тисках стратегической и геополитической дилеммы: Македония или Царьград?^{60}. Обе цели приводили к противоречиям с Россией, хотя и в разной степени. Неожиданный успех болгарской армии на Фракийском фронте в ходе осенней кампании 1912 г. привел в действие «программу-максимум» политических амбиций Кобурга. Многие наблюдатели отмечали изменение тех политических целей, которые ставились Болгарией перед войной, на новые, которые должны были стать основанием мира теперь. Болгария Фердинанда Кобурга открыто замахнулась на ту роль, которую вот уже в течение двухсот лет готовила для себя Россия. Уже претензии Болгарии на Адрианополь (Одрин) вызывали возражения России, планировавшей включение его в «буферную зону» перед Константинополем и Проливами, находящуюся под ее управлением. Тем более неприемлемыми для Санкт-Петербурга были попытки Болгарии утвердиться в Царьграде или вообще в зоне Проливов (требования Фердинанда об уступке Родосто)^{61}.

В своих далеко не беспочвенных расчетах Фердинанд исходил из того очевидного обстоятельства, что утверждение России в зоне Проливов привело бы к серьезному изменению баланса сил в Средиземноморье и Европе в целом, и отнюдь не поддерживалось безоговорочно союзниками России по Антанте, не говоря уже о ее противниках. При этом вопросы внешней политики оказывались для Кобурга тесно увязанными с теологией и теократией.

Главной потенциальной жертвой утверждения России в Константинополе и в силу этого ее главным противником и своим потенциальным союзником Фердинанд считал римский католицизм. Утверждение политически господствующего православия в Константинополе нанесло бы католической церкви удар, не уступающий по силе лишению папы светской власти в 1871 г. Это привело бы к такому изменению межконфессионального баланса сил в Восточной Европе, что все успехи католицизма прошлых веков в деле насаждения униатского исповедания были бы разом поставлены под сомнение. Поэтому не светский Рим (Квиринал), не Вену и даже не Потсдам полагал Кобург главным центром консолидации антироссийской коалиции. Таким центром, политическим и духовным одновременно, должен был стать именно Ватикан…

На чем же основывались расчеты Кобурга о поддержке его планов Ватиканом? Этим соображениям нельзя было отказать в оригинальности мысли и широте взглядов.

Во-первых, болгары, по мнению Кобурга, на протяжении веков были самым слабым звеном в системе греческого православия. Периодически они подпадали под влияние то Рима, то различных местных ересей: богомилов, павликиан, катарров. Успехи католической пропаганды в Болгарии после начала процесса национального возрождения также были очевидны. Болгарский клир, будучи настроен исключительно антигречески, обучался не только в семинариях Москвы и Киева, но также и в Монпелье (Франция) и даже в самом Константинополе в католических конгрегациях лазаретян и братьев христовой веры. Исходя из этих обстоятельств, Фердинанд считал возможным для болгар принятие униатского варианта исповедания на основе признания духовной гегемонии Рима^{62}.

Во-вторых, после вступления болгарской армии в Константинополь Фердинанд планировал проведение специальной торжественной литургии в соборе Святой Софии, посвященной освобождению города от неверных, в ходе которой должно было состояться примирение церквей, разделившихся в 1054 г., с признанием приоритета Рима. Тогда папа понял бы, что крещение наследника в православие, которое он воспринял как проявление малодушия и приспособленчества перед Петербургом^{63}, на деле было великой услугой Кобурга делу католицизма, а сам он достоин быть не просто возвращенным в лоно церкви, а причисленным к числу выдающихся апостолических монархов типа Людовика Святого и Филиппа 11 Испанского^{64}.

Анализируя возможные варианты решения судеб Константинополя и Проливов, Кобург приходил к выводу, что ни один из них не мог бы полностью устроить участников латентной антироссийской коалиции, кроме его собственного варианта. Ни сохранение под контролем держав прогнившей турецкой администрации, ни передача города (Полиса) новоявленному «Константину XII» (греческому королю датской династии Константину I), ни превращение священного города в международный открытый город, что привело бы к созданию здесь «финансового рынка для европейских, американских и еврейских капиталов», ни тем более утверждение здесь России, «враждебной всем здоровым силам Европы», не являлось бы подлинным решением Восточного вопроса. Таковым могла быть только формула самого Кобурга: «Утверждение на берегах Босфора государства, достаточно сильного для охраны Проливов, но недостаточно могущественного для угрозы нарушения сложившегося в Европе баланса сил, то есть — Болгарии»^{65}..

Накануне подготовки решающего штурма Чаталджинских позиций, защищающих Константинополь, болгарский царь был в равной степени занят подготовкой оперативных вопросов предстоящего сражения и протокольных аспектов своего торжественного въезда в Царьград^{66}. В случае реализации «программы-минимум», предполагавшей только временную оккупацию Константинополя, мир с Турцией планировалось подписать там же, где и 35 лет назад — в Сан-Стефано, и желательно в тот же день 19 февраля (3 марта по новому стилю). В довершение церемониальных изысков перед своей торжественной коронацией в соборе Святой Софии императором Великой Болгарии Фердинанд планировал принять новое тронное имя — Симеон и спустя тысячу лет реализовать-таки болгарскую имперскую идею построения ими, а не греками Империи Востока.

Действительность, однако, внесла свои коррективы в планы царя-фантазера. На огневых рубежах Чаталджи под торжествующий грохот своих батарей молодая турецкая нация, начинающая проникаться идеологией национализма, стряхнула с себя комплекс неполноценности, более двухсот лет прививаемый ей Европой и подражающими ей балканцами^{67}. С планами изгнания турок из Европы было покончено навсегда — они остались здесь в качестве европейцев. В их руках навсегда остался и имперский город Истанбул. Названия: Константинополь, Царьград, Полис — остались уделом истории. Сама империя, правда, стала азиатской, — в ней произошел разрыв Византии и халифата. Византия умерла. Халифат пережил ее на десять лет^{68}.

Личность Фердинанда Кобурга должна быть причислена к числу самостоятельных факторов идеологического и этнопсихологического порядка в предыстории Балканских войн. В ней, как в капле воды, сфокусировались представления об имперской традиции в качестве стержневого идеологического фактора европейской истории, до конца так и не опровергнутого новой националистической традицией 1848 г., а также попытки синтезировать ее западноевропейский и балканский варианты. Особая роль, сыгранная этим монархом в истории взлета и падения идеи болгарского великодержавна, породила вопрос, на который, кажется, пока так и нет однозначного ответа, — кто виноват в двух болгарских национальных катастрофах: царь, элита или народ? Наш ответ — все. Все в равной степени, хотя и в разных проявлениях.

Точка зрения С. Константа, потомка нескольких видных представителей болгарской политической элиты, представляет собой отражение ее взглядов^{69}. Вся вина возлагается на Кобурга, который изображен опереточным фигляром. Но элита активно соучаствовала в закладывании предпосылок национальной катастрофы, а народ и не безмолствовал, и не был простым статистом.

Вопрос усвоения имперских идей массовым сознанием болгар, этносом, позже других, с опозданием на целый «исторический такт», вновь вступившим на историческую арену, представляет особый интерес. Могущие показаться сниженными восприятия имперской традиции нацией, на протяжении пяти веков подвергавшейся денационализации и вытравливанию исторической памяти в ходе османского завоевания и последующей подмены духовно-исторических ценностей в народном сознании греческим клиром, не находят, однако, подтверждения в историографии и в доступных автору отражениях (хотя и косвенных) в источниках^{70}.

Образованные слои болгарского общества (пусть, и не в полной мере обладающие набором признаков, позволяющих отнести их к категории «элиты») знали и разделяли точку зрения своих духовных и политических лидеров на историческую миссию будущей суверенной Болгарии как наследницы Византии. Не чужды были такие идеи и массам^{71}. В нации, освобожденной политически от турок и устоявшей духовно и дипломатически перед давлением греков и русских, процессы возрождения национального сознания с опорой на собственное имперское прошлое шли полным ходом. Они шли и на территории Княжества, и в ареале расселения болгарского этноса в Македонии.

В подтверждение данной констатации можно привести слова апокрифической версии болгарского национального гимна «Шуми, Марица!». Гимном «Шуми Марица!» стал принадлежащий перу Н. Живкова марш болгарских добровольцев, вступивших в сербскую армию после разгрома Апрельского восстания 1876 г. Марш первоначально назывался «Черняев марш», поскольку был посвящен русскому генералу М.Г. Черняеву, командующему сербской армией, что объясняло упоминание генерала в тексте припева:

Текст гимна менялся несколько раз в ключевые моменты болгарской истории: Русско-турецкую и Сербо-болгарскую (1885) войны. Последние изменения были внесены самим И. Вазовым в ноябре 1912 г. уже после начала Балканской войны. Главным их мотивом было приведение текста в соответствие с музыкой и придание ему более благозвучной литературной формы. В тексте Вазова припев звучал так:

Примечательно, однако, что задолго до редакции Вазова у гимна «Шуми Марица!» появился апокриф, широко распространенный и в Болгарии, и в Македонии и Одрине. В данной версии, являвшейся, без сомнения, народной и отражающей, соответственно, категорию коллективного бессознательного, первые строки припева звучали так: «Марш, марш! Цариград е наш!». Любопытную иллюстрацию распространения этого апокрифа в массах мы находим в эпизоде трогательнопронзительного рассказа «Припев» (Nakarat) турецкого писателя начала XX в. Омера Сейфутдина (османского Антона Чехова), явно отражающего личные впечатления автора в пору его офицерской юности в Македонии. У рассказа имеется подзаголовок: «Из дневника старого офицера, проведшего молодость в Македонии». По сюжету рассказа, болгарская девушка, возлюбленная турецкого офицера, поет ему тот самый гимн с припевом: «Наш, наш, Цариград е наш!». Влюбленный офицер думает, что она поет ему любовные песни, но к суровой действительности его пробуждает старик-помак, поведавший ему об истинном смысле песни. Конкуренция за империю могла развиваться и на поле битвы, и на любовном свидании^{73}.

Сведения об этом же апокрифе приводит в своих воспоминаниях российский посланник в Софии А.В. Неклюдов. По его словам, уже в 80е гг. XIX в. в Болгарии сложился слой ярых патриотов, которые смотрели на Константинополь как на законную долю наследства болгарского народа. Народная переделка строки гимна в «Царьград — наш!» отражала именно эти настроения^{74}.

Наконец, неопровержимые свидетельства того, что такие настроения не только были широко распространены среди болгар, но и были хорошо известны туркам, вызывая у них чувство протеста, приводит в своем дневнике болгарский посланник в Стамбуле М. Сарафов. В записи от 20 сентября 1912 г. (ст. ст.) он описывает демонстрацию турецких студентов перед болгарским посольством под лозунгами: «Долу България!» и с пением той же «Шуми Марица!», в которой искомая строка пелась: «Булгаристан е наш!»^{75}.

В ходе Балканских войн — нашли свое отражение противоречия и факторы политического развития региона, накопленные за огромный промежуток времени — с 1453 по 1912 г.. Младотурецкая революция 1908 г. в Османской империи явилась лишь непосредственной политической предпосылкой Балканских войн. Именно она привела к формированию антитурецкой коалиции балканских государств, в результате чего первая, антитурецкая, война стала неизбежной.

Однако главный вывод из исследования, предпринятого в нашей статье, состоит в следующем: какие бы ближайшие практические цели не ставили перед собой совместно союзники накануне Первой балканской войны («Войны за Освобождние»), глубинный конфликт между ними предопределял недолговечность антитурецкой коалиции и неизбежность будущей новой войны между самими балканцами («Межсоюзнической» или «Братоубийственной»)^{76}.

Случись событиям на Балканах развиваться по другому пути — пути дальнейшей автономизации регионов и утраты Портой суверенитета над румелийскими провинциями (например, в случае успеха контрреволюции 1909 г,), вероятность возникновения первой войны между самими балканскими странами была бы значительно выше. Какие бы тогда наименования были даны этой и последующим войнам, остается только гадать (может быть, «Война за Османское наследство» или какое-то другое).

К таким выводам нас подталкивает трактовка информационнопропагандистской (1878–1903 гг.) и партизанской (1903–1908 гг.) войн за Македонию, которые велись Турцией в союзе с греками и сербами против проболгарских македонских комитетов и болгарских паравоенных структур. Эти войны были прямыми предшественниками Второй балканской войны и, можно сказать, ее генеральной репетицией. После исторического intermezzo, вызванного Младотурецкой революцией и реакцией на нее балканцев в виде Первой балканской войны, глубинный разлом балканского конфликта вновь вышел на поверхность в мае–июне 1913 г. И мы не поймем основ внешней политики этих стран, выраженных в концепциях «Мегало-идей», если не будем учитывать всю предшествующую эволюцию имперской традиции на Балканах, которая во многом сформировала идеологию внешней политики в регионе.

Балканские войны не принесли, и не могли принести, в регион прочного мира. Итоги мирных договоров 1913 г. предопределили возобновление сербско-болгарской войны за Вардарскую Македонию (1915–1918 гг.), греко-болгарской войны за Южную Македонию (1917–1918 гг.) и греко-турецкой войны в Эгейском бассейне (1919–1922 гг.).

Однако в одном вопросе решение было окончательным — в вопросе идеологии. Когда В.И. Ленин в своей многократно цитируемой публицистической статье «Балканская война и буржуазный шовинизм» в 1913 г. писал, что «Балканская война есть одно из звеньев в цепи мировых событий, знаменующих крах средневековья в Азии и в восточной Европе», он, вероятно, даже не догадывался, насколько был прав по существу^{77}. Не «гнет местных феодалов и помещичье иго» над «балканскими крестьянами всяческих национальностей» похоронили Балканские войны. Они покончили с имперской политической традицией в ЮгоВосточной Европе, с миражом Византии в его различных, этнически окрашенных ипостасях, целое столетие формирующих идеологическое сознание балканских элит.

То «объединенное национальное государство», о котором упомянул В.И. Ленин (на редкость удачный и почему-то явно недооцененный термин), которое было создано на Балканах в результате этих войн, тоже представляло собой «мини-империю», но на иной идеологической основе. То была гремучая смесь национализма и геополитики, которая очень скоро ввергнет континент в конвульсии двух мировых войн, в результате которых национальный принцип на новом историческом витке вновь окажется замещенным интеграционным^{78}.

Опыт невраждебного историописания: Балканские войны в контексте «новой историографии» региона

Ар.А. Улунян

Окончание Холодной войны и изменение геополитической конфигурации Европы, разделение которой на Западную и Восточную в годы межблокового противостояния имело как военно-политическую, так и идеологическую составляющие, серьезно повлияло на гуманитарный аспект формирующегося общеевропейского пространства. Его частью в начале XXI в. стала и большая часть Балкан, которые в существующей традиции одновременно назывались и Юго-Восточной Европой. Образ Балканского полуострова в качестве одного из важнейших мировых конфликтогенных секторов мировой политики, с одной стороны, и интернационализация термина «балканизация», служащего для характеристики конфликтной этнополитической ситуации в различных регионах мира, с другой стороны, способствовали приданию большого веса проблеме минимизации негативных черт в представлениях о нём, как о вечном «пороховом погребе» в «мягком подбрюшье Европы».

Одним из первых признаков перемен стала диверсификация географической терминологии, получающей все большее распространение как в самих балканских государствах, так и за их пределами, прежде всего, в Европе. Некогда единое географическое понятие «Балканы» («Юго-Восточная Европа») с 90-х г. XX в. постепенно уступает место новым, обозначающим конкретные части региона: «южные», «западные» и даже «восточные» (Молдова) Балканы. Противопоставление Западной Европы, являвшейся на протяжении более 50-летнего периода символом Запада и так называемого Западного блока, и ее юго-восточной части, где, за исключением двух членов «западного сообщества» — Греции и Турции, существовало четыре коммунистических государства (Албания, Болгария, Румыния и Югославия), часть из которых принадлежала Востоку (читай «Восточному блоку»), — становится неприемлемым для посткоммунистических стран с политической точки зрения. Окончание Холодной войны и последовавшие за этим геополитические изменения, обусловили серьезные трансформации значения места и роли отдельных регионов Евразии, и особенно тех из них, которые находились в непосредственной близости от сформировавшегося к началу 90-х г. XX в. геополитического пространства евро-атлантического сообщества. В силу объективных причин Балканы превратились в один из важных геополитических элементов так называемой Большой Европы. Исторически сформировавшийся в мировом дискурсе на протяжении более столетия прежний образ региона как одного из наиболее опасных с конфликтогенной точки зрения оказывал негативное влияние как на политические круги, так и на общественное мнение стран евро-атлантического сообщества. Распад Югославии, сопровождавшийся этнополитическими кризисами и межэтническими гражданскими войнами, а также череда внутриполитических кризисов в посткоммунистических странах региона, при усилении этноцентристских политических настроений в обществе ряда государств лишь усилили отрицательные черты в восприятии внешними силами образа Балканского региона и оценок возможных рисков, исходящего из него в отношении евро-атлантического сообщества. Для посткоммунистических государств полуострова было важным подчеркнуть — при сохранении национальной культурно-исторической идентичности — отказ от негативной части «балканского исторического наследия».

Аналогичная точка зрения на перспективы реформирования балканского геопространства разделялась представителями политических и экспертных кругов большинства европейских стран и США. Обращение к историческому компоненту балканской политической реальности на фоне формулировавшейся в странах региона и за его пределами геоконцепции «Новые Балканы» могло иметь одновременно как положительные, так и отрицательные последствия. Они заключались в том, что противоречия возникали между евро-атлантическим вектором движения государств региона на международной арене и их стремлением сохранить собственно региональную идентичность. В ряде случаев интерпретация роли и места внутренних и внешних факторов балканских конфликтов производилась в форме констатации, но именно отдельные оттенки позволяли определить противоречивость нового проекта, направленного на «дебалканизацию» и «деконфликтизацию» Балкан. Если одни политические деятели и эксперты-аналитики отмечали в 90-е гг. XX в. внутренний потенциал «балканизма», то другие нередко обращались к влиянию внешних сил. Первые из них констатировали: «Войны памяти на Балканах колеблются между трагедией и фарсом. Македонцы и греки спорят по поводу Александра Великого и его звезды (имеется ввиду графический символ. — Ар. У.); сербы, хорваты и босняки, с одной стороны, а, с другой, македонцы и болгары, занимаются разделом своего языка и культуры; болгары, греки и македонцы претендуют на братьев Кирилла и Мефодия — изобретателей кириллической письменности; албанцы, хорваты и словенцы считают себя потомками полумифического народа — иллирийцев… Страдают ли молодые национальные государства, двигаясь по дороге консолидации, комплексом предшественников?»^{79}. Вторые, наоборот, ссылались на то, что многие конфликты в регионе не произошли бы, если бы внерегиональные силы не вмешались во многие политические события на полуострове^{80}.

В контексте этого спора особое место занимает попытка, предпринятая М. Тодоровой — болгарской исследовательницей, работающей в США. В 1997 г. она опубликовала на английском языке монографию под названием «Воображая Балканы», которая через два года была издана в Болгарии как «Балканы и балканизм»^{81}. Концептуальная основа предложенного М. Тодоровой историософского конструкта была в определенной степени похожей на известную среди востоковедов и арабистов идею «ориентализма» (изложенную в знаменитой работе Э. Саида «Ориентализм»), но применительно к балканским условиям.

Попытки, предпринимавшиеся рядом балканских экспертов-политологов и историков, с целью изменить представления о Балканах в качестве имманентно конфликтного региона, демонстрировали широкий набор аргументов исторического, политического, экономического и этно-национального характера с привлечением примеров мировой истории. В наиболее артикулированном виде они были сформулированы как объяснение позиций двух основных историографических направлений, сторонники которых были названы представителями противоположных школ: «рецидивистской» (от англ, recidivist) и «транзитёрской» (от англ, transitionist). Первая из них опиралась на утверждение, что война — это историческая характеристика ситуации на Балканах, а вторая, что это результат социально-экономической, политической неразвитости, и она не является характерной чертой какого-либо конкретного географического региона^{82}.

Обращение к событиям Балканских войн 1912–1913 гг. — одной из наиболее конфликтных для региональной этнополитической истории проблеме — имеет в этой связи особое значение, так как после Берлинского конгресса 1878 г. они стали хронологически вторым, а по значимости — равным ему, этапом становления национальной государственности балканских государств. Существовавшая в странах полуострова историографическая традиция изучения и репрезентации участия конкретного государств и/или народа в Балканских войнах отличается крайней степенью абсолютизации категорий вражды, противоборства, а в ряде случаев и чувств «национальной обиды», способствующих усилению настроений «исторического реванша». Императив пацификации и примирения, обусловленный фактом формирования Единой Европы, оказался в явном противоречии с традиционалистской балканской региональной исторической памятью и интерпретацией исторического нарратива в целом^{83}. Развивавшийся с начала 80-х гг. XX в. как феномен «исторической политики», обязанный попыткам тогдашнего канцлера ФРГ Г. Коля осуществить в интересах возглавляемой им ХДС/ХСС так называемый «морально-политический поворот» («moralisch-politische Wende»), целью которого было развитие «позитивного патриотизма»^{84}, приобрел на посткоммунистическом пространстве собственное содержание, и повлиял на общественно-политический дискурс, который нередко инициировали конкретные политические силы, находившиеся у власти.

Таким образом, как сами подходы к оценке и интерпретации конкретных событий национальной истории, историописанию, так и определение доминирующего «исторического конструкта» стали в новых условиях во многом зависеть, несмотря на установление демократической и плюралистической общественно-политической системы, от формулируемой властью и общеевропейской ситуацией повестки дня. Для балканских государств одним из ключевых в данной связи становилась тема нациостроительства и политогенеза, а Балканские войны 1912–13 гг. являются их конкретным воплощением. Имея в виду сложившуюся в балканских национальных историографиях практику историописания, место сформировавшихся взаимных образов народов в этом процессе^{85}, а также роль историков в нём (что особенно проявилось в годы так называемого югокризиса)^{86}, легко представить степень сложности отхода от конфронтационной модели «сконструированной истории» к её невраждебной форме.

Создание в 1998 г. Центра демократии и примирения в ЮгоВосточной Европе (CDRSEE), а также регионального Пакта стабильности Юго-Восточной Европы в 1999 г., превратившегося затем в одноименную организацию, имело своей целью реализацию и гуманитарных проектов, особое место среди которых занял Совместный исторический проект (JHP), начатый под патронатом CDRSEE. Группа историков из балканских государств, а также Кипра была привлечена для создания так называемых альтернативных учебных материалов по проблемам, интерпретация которых в национальных историографиях стран региона выступала как исторический аргумент в межэтническом и межгосударственном споре и как «идентификатор» этноцентристских идеологических построений: история Османской империи, развитие этносов и создание государств на Балканах, Балканские войны и Вторая мировая война. Именно по этим проблемам были созданы вспомогательные исторические материалы, опубликованные на протяжении 2005–2009 гг. в виде четырех отдельных книг и двух изданий как в бумажном, так и в электронном виде на 7 языках (албанском, английском, боснийском, греческом, македонском, сербском и хорватском)^{87}. В соответствии с точкой зрения руководителя этой серии публикаций — так называемых рабочих тетрадей (workbooks) — председателя Комитета исторического образования Совместного исторического проекта К. Кулури, обращавшейся к школьным учебникам в балканских странах, «стереотипы содержатся в самой структуре исторического нарратива (повествования. — Ар. У.), в исторических концепциях, в периодизации, в используемой лексике и терминологии»^{88}. Этот факт был учтен при написании рабочей тетради «Балканские войны» (первое англоязычное издание относится к 2005, а второе к 2009 г., публикации на национальных языках были осуществлены в 2005 г.)^{89}. Работа над материалом носила коллективный характер и невозможно говорить о конкретном авторстве. Структура работы, состоящей из пяти глав («Экономика и общество», «Политика», «Общества в войне», «Поле сражений и очевидцы», «После войны») призвана подчеркнуть основную идею этого издания: в центре внимания находятся не боевые события, действия глав государств и военачальников, а положение «простого человека» накануне, в период и после Балканских войн. Примечательным фактом этого издания является использование констатационной формы повествования для описания событий и активное цитирование свидетельств очевидцев — как балканских обывателей, политических деятелей, представителей творческой интеллигенции, так и высказывания иностранных политиков. Особый смысл темы повседневной жизни на Балканах накануне, в период и после Балканских войн, судя по всему, заключается, по мысли авторов рабочей тетради, в доказательстве утверждения, что жизнь людей протекала в условиях полиэтнических обществ балканских государств, и войны были её частью, но не основным содержанием^{90}. Не менее примечательным в контексте существующих балканских реалий было политически корректное примечание, сделанное авторами материала по продолжающей оставаться болезненной для региона «македонской теме»: они специально отметили, что «не существовало специальной административной единицы Османской империи под названием «Македония», и поэтому конкурирующая статистика базируется на различных определениях того, из чего состоял географический регион «Македония». В целом, как считалось, Македония состоит из вилайетов Салоники, Косово и Монастир»^{91}.

При подходе к Балканским войнам 1912–1913 гг. как «событию значительной важности в истории Юго-Восточной Европы 20-го века» авторы издания с самого начала обращают внимание на политический, социально-экономический и культурный аспект этой проблемы, а также на характер интерпретации этого события в национальной историографии стран региона, подчеркивая конфликтный характер толкования событий не только на межгосударственном уровне, но и в рамках национальных дискурсов самих этих государств^{92}. При этом отмечается, что «корни Балканских войн уходят в последствия русско-османской войны 1877–1878 гг.», которая означала окончание Восточного кризиса. Его содержание даётся авторами рабочей тетради как сочетание «трёх основных элементов: дипломатическая борьба между Великими державами и за влияние на османских территориях, постепенный упадок империи султана и национально-освободительная борьба балканских народов, стремившихся создать свои национальные государства»^{93}. Использование в рабочей тетради иллюстративного материала в форме открыток и карикатур того времени, публиковавшихся в средствах массовой информации балканских стран, лишь усиливает негативный образ брутального национализма как способа мобилизации общества в годы накануне и после Балканских войн.

Не менее важным является и объяснение авторами причин Балканских войн, что нашло своё выражение в их отказе от сведения причинно-следственных связей к росту национального самосознания (национализму), политике и идеологии, и обращение особого внимания на социально-экономические причины этих региональных конфликтов^{94}. Обновленный подход нашел отражение и в уравнивании позиций балканских государств с помощью избранного авторами приема: демонстрации карты «национальных планов» — целей их территориального расширения (National aspirations of the Balkan countries)^{95}, а также приведения в качестве примера результатов деятельности Международной комиссии, занимавшейся определением последствий Балканских войн (Results of the wars as seen by the International Commission to Enquire into the Causes and Conduct of the Balkan Wars)^{96}.

Рабочая тетрадь «Балканские войны» представлена как самостоятельное издание, но уже в водной части отмечалось, что она должна использоваться в тесной связи с двумя другими рабочими тетрадями: «Османская империя» и «Нации и государства в Юго-Восточной Европе», в которых Балканские войны 1912–1913 гг., не рассматривались^{97}. Отказ от создания единой рабочей тетради по войнам на Балканах имеет ярко выраженный политически мотивированный характер и рассчитан на постепенное микширование конфликтной составляющей в региональной истории.

Попытка исторического конструирования в интересах невраждебного историописания, предпринятая CDRSEE, оказалась в определенном противоречии с тем, как к данной проблеме подошла Европейская ассоциация преподавания истории (European Association of History Educators — EUROCLIO), образование которой во многом было обязано принятию Комитетом министров Совета Европы 31 октября 2001 г. рекомендаций (Rec(2001)15) к преподаванию истории в Европе XXI в. В 2006 г. Ассоциация «Евроклио» опубликовала на английском и французском языках сборник «Перекрестки европейских историй — многосторонний взгляд на пять ключевых эпизодов истории Европы»^{98}, содержавший материалы проведённых на протяжении 2002–2005 гг. научных конференций, основные темы которых стали названиями соответствующих разделов: «1848 г. в европейской истории», «1912–1913 гг. в европейской истории», «1919 г. в европейской истории», «1945 г. в европейской истории», «1989 г. в европейской истории». Таким образом, если в центре внимания «Евроклио» оказались достаточно «конфликтные вехи» европейской истории, то CDRSEE, наоборот, постаралась избежать «конфликтогенную хронологию» балканской истории. Попытка обеспечить нейтральность при освещении событий, но, в то же время, дать объективную картину ситуации до Балканских войн, происходившим во время неё событиям, оценкам боевых действий в общественном мнении стран региона, и, наконец, последствиям, выразилась в широком использовании документальных материалов в виде воспоминаний, публикаций прессы, изобразительных материалов и свидетельств очевидцев. Рабочая тетрадь «Балканские войны» была призвана играть вспомогательную роль в процессе обучения в школе, являясь дополнением к основному учебнику и минимизирущим враждебно-конфликтную тональность, которая сохраняется в национальных учебниках истории.

Публикация рабочей тетради по Балканским войнам проходила в рамках избранной Совместным историческим проектом «языковой политики»: основное издание делается на английском языке. Судя по всему, использование греческого языка, а также албанского, сербского, боснийского, македонского и хорватского было обусловлено вполне конкретным фактором — «постъюгославским синдромом» и всем, что имело к нему неспосредственное отношение, поэтому издания на болгарском, румынском и турецком языках не предпринимались. Несмотря на стремление авторов и переводчиков соблюсти нейтралитет и полное совпадение иноязычных версий рабочей тетради, при их сравнения все же выявляются определенные особенности. В частности, в греческой версии название параграфа «мобилизирующие идеологии» (англ, «mobilizing ideologies» переведено как «потенциал идеологий» (η δυναμική των ιδεολογιών), вместо более уместных вариантов в виде «κινητοποιητικές ιδεολογίες» — приемлемого для греческого языка выражения «движущие идеологии» или дословного перевода «επιστρατευτικές ιδεολογίες» (мобилизующие идеологии). В македонской версии перевод полностью соответствует английскому оригиналу — «мобилизирачки идеологии», а в издании на албанском языке название этого же параграфа звучит как «предшествующие идеологии» — «ideologjite paraprijese»^{99}. Весьма примечателен перевод в греческой версии тетради названия документа «Меморандум группы македонских интеллектуалов, живущих в Санкт-Петербурге», датированный 7 июня 1913 г., и адресованный «Правительствам и обществам союзных Балканских государств» (Memorandum by а group of Macedonian intellectuals living in Saint Petersburg, dated 7 June 1913, and addressed «To the governments and societies of the allied Balkan States»). В греческой версии оно звучало так: «Меморандум группы славяно-македонских (выделено мной. — Ар. У.) интеллектуалов, живших в Санкт-Петербурге», датированный 7 июня 1913 г., и адресованный «Правительствам и обществам союзных Балканских государств» (Μνημόνιο μιας ομάδας σλαβομακεδόνων διανοούμενων που ζούσαν στην Αγία Πετρούπολη, με ημερομηνία 7 Ιουλίου 1913 και παραλήπτη «τις Κυβερνήσεις και τις κοινωνίες των σύμμαχων βαλκανικών κρατών»^{100}. (Что, вероятно, отражает сложившуюся в современном греческом общественно-политическом дискурсе традицию и учитывает официальную интерпретацию «македонского вопроса»).

Не менее симптоматичной была замена в греческом переводе демонстративно нейтрального выражения английского оригинала текста «территориальные обновления на Балканах» (territorial modifications in the Balkans), сознательно использовавшегося в английской версии вместо «territorial changes in the Balkans», — на «территориальные изменения на Балканах» («εδαφικές μεταβολές στα Βαλκάνια»)^{101} вместо нейтрального «εδαφικές τροποποιήσεις», что более соответствовало бы английскому оригиналу «территориальные модификации» и не противоречило традиции перевода на греческий язык подобных терминов. В свою очередь, македонская версия рабочих тетрадей «Балканские войны» содержит точный перевод с английского языка этого выражения: «територијалните модификации на Балканот»^{102}. Кажущиеся на первый взгляд малозначительными нюанса перевода, тем не менее, служат определенным маркером сохраняющегося даже в подобных изданиях, рассчитанных на минимизацию любых негативных проявлений «памяти вражды», реального восприятия событий Балканской войны на национальном уровне.

Сохраняющаяся дискуссионность темы Балканских войн как особого события регионального масштаба была отмечена в начале февраля 2012 г. редактором серии рабочих тетрадей X. Кулури, являющейся преподавателем новой и новейшей истории в Университете Пандио (Πάντειο Πανεπιστήμιο). Она заявила, что «2012 год имеет особое значение для Балканского полуострова, так как в этом году исполняется 100 лет со времени Балканских войн. Интересно, что в традиционном преподавании истории Балканские войны считаются «началом» некоего периода изменений для Балкан, периода, который сопровождался самоопределением народов, национализмом и либерализмом… Однако мы решили отбросить эту идею, “поставить точку” применительно к Балканским войнам, и представить некое путешествие в предыдущий период, период, когда народы Балкан гармонично сосуществовали. Нашей целью было инициировать общественный диалог об общей истории Балкан с тем, чтобы оказать помощь в поддержании и развитии культурного наследия региона»^{103}.

Подобная точка зрения достаточно жёстко оппонируется противниками отхода от национального историописания. Их основными аргументами являются утверждения об использовании методов «деконструкции истории» в целях ликвидации национальной идентичности балканских народов, максимально возможной «минимизации национального самосознания» в интересах международных наднациональных организаций или государств, проводящих в регионе политику подчинения стран и народов^{104}. В национальной памяти и традиции большинства балканских народов Балканские войны 1912–1913 гг. сохраняют своё значение как важнейшее событие в деле освобождения из-под владычества Османской империи и отстаивания национального суверенитета, объединения конкретных народов, проживавших на территориях, входивших в состав других государств региона, в границах единого национального государства. Примечательной в этом контексте является официальная интерпретация болгарской стороной событий того времени, когда Национальный инициативный комитет празднования юбилея (Балканских войн. — Ар. У.), Союз ветеранов войн Болгарии при содействии Министерства образования, молодежи и науки Республики Болгария приняли решение о проведении в 2011–2012 учебном году Национального конкурса творчества учеников по теме «Балканская война 1912–1913 — война освободительная»^{105}. Более того, в решении Союза ветеранов войн Болгарии, в отличие от применявшегося в рабочей тетради «Балканские войны» политкорректного определения «османский», используется иной, более традиционный — «турецкое владычество»^{106}. Вполне логичная аргументация в пользу национального историописания высказывалась Новицей Вельяноской — известным историком и автором учебников из Республики Македония, которая в одном из интервью заявила: «В действительности, мне не понятна эта работа по созданию интегрального взгляда на историю. В исторической науке не существует способ, с помощью которого можно создать один и тот же взгляд на вопрос. Например, Балканские войны для нас были захватническими, для Сербии — освободительными, а Болгария так и не признаёт Вторую балканскую войну. Поэтому, всё больше для меня она похожа на неисторию. Нельзя в новых македонских учебниках по истории писать «Македония», в других — «БЮРМ» (Бывшая югославская республика Македония. — Ар. У.)»^{107}. Особое значение Балканские войны имеют для истории албанцев и воссоздания их государства в 1912 г. Проблема выработки новых подходов к региональной истории в странах Балканского полуострова, несмотря на существование определенного числа представителей исторического академического сообщества, согласных с позицией Совместного исторического проекта (JHP) под патронатом CDRSEE, в действительности продолжает оставаться неразрешимой^{108}. Во многом это обусловлено объективными обстоятельствами самого исторического процесса нациостроительства на Балканах, но не в меньшей степени данный процесс испытывает на себе влияние и проводимой на официальном уровне так называемой исторической политики, основные положения которые являются базовыми элементами традиционного национального дискурса в государствах полуострова.

«Крыло бабочки»

В.И. Косик

Если верить тому, что правда никогда не бывает сладкой, то не исключено, что славянство сгнило, не дождавшись зрелости. Славянский мир, о котором столь вдохновенно писали его мечтатели, не стал реальностью. К этому было множество известных и набивших всем оскомину причин.

Проблемы, сюжеты, методы, средства, дороги становления государственности у славянских народов в XIX–XXI вв. в простом вульгарном смысле одинаковы, учитывая, что многие из них прошли время своего имперского расцвета. Позднее, в период национального возрождения, у них, входивших тогда в ту или иную имперскую общность, наблюдается известная героизация исторического сознания при неизбежном, во многом механическом, следовании европейским путям.

Как в Балканских войнах, так и до, и после них в истории сербо-болгарских отношений важнейшая роль принадлежала македонским землям, которые каждая из обозначенных стран считала должным «возвратить» родине, т. е. себе. Замечу, что сам процесс обособления македонского «племени» имел свои особенные и типические черты, зачастую взаимосвязанные и взаимозависимые.

Первая — Восточный вопрос, в рамках которого традиционно и правомерно прослеживается македонская тема, является всего лишь частью обширного Славянского вопроса, который в отличие от Восточного не имеет решения. При этом македонский вопрос, создание македонского государства следует увязывать на первом этапе, прежде всего, с «уходом» Турецкой империи из Европы, нейтрализацией мусульманского элемента, племенного врага славянства.

Вторая — иноверное и иноэтническое владычество, утяжеленное соперничеством между балканскими странами, являвшимися в свою очередь сателлитами великих держав.

Третья — слабость самих соперничающих сторон в борьбе за обладание, если не македонскими душами, то населенной ими территорией.

Четвертая — незначительность «отряда» самой македонской интеллигенции и доминирование методов вооруженной борьбы с терактами. Только «популярный» терроризм, по убеждению многих его сторонников, мог «сломать» империю.

Наравне или почти наравне с факторами политического порядка имеют значение в истории и эмоции, чувства, переживания. Возможно, что именно эмоции и сыграли решающую роль в той же русско-турецкой войне 1877–1878 гг. Впрочем, это относится в определенной степени ко всем русско-турецким войнам, в ходе которых балканское население постепенно освобождалось от прежних порядков. Безусловно, эмоциональный фактор имел сильнейшее значение и в Балканских войнах, особенно во Второй Балканской войне, когда те же сербы и болгары руководствовались старинной формулой: «нам чужого не надо, но и свое не отдадим».

Сербо-болгарские войны XIX и XX веков сформировали в сознании, памяти народов взаимный образ неприятеля. Чувство враждебности, неприятельства, отстраненности надолго закрепилось в сербском и болгарском населении, и оказалось гораздо сильнее, нежели чувство славянской солидарности. Точнее, национализм, национальное чувство берет верх в сознании населения Балкан. В сущности, прагматика еще в позапрошлом веке пронизывала всю политику властей в балканских землях с их вечными спорами, ссорами, конфликтами, войнами из-за турецкого наследства. Кратко говоря — их испортил «квартирный вопрос».

И здесь представляется уместным поставить вопрос о «великой всеславянской империи» и роли России в ее строительстве. Да, конечно, в результате войны 1877–1878 гг. свою программу-минимум по Восточному вопросу Россия выполнила. В туманном будущем рисовалась заманчивая картина формирования восточно-православной политической, религиозной, культурной — но не административной! — конфедерации славянских стран. Именно эта конфедерация под гегемонией самой неславянской и в то же время самой славянской России должна была обеспечить «новоеразнообразие в единстве, все славянское цветение».

Время не оправдало надежд. Потуги славянского мира к гармонизации отношений были безнадежно испорчены самими славянами. Можно даже сказать в запальчивости, что славяне «сожрали» императорскую Россию, чтобы потом, заплатив долг соцлагерем, уйти на Запад.

Для полноты общей картины расстройства славянского дела следует добавить, что Балканские войны, война империй, начавшаяся в 1914 г., заставили славян в очередной раз испытать и прочувствовать «поэзию борьбы», умирая за свою родину и чужую «свободу». И картины тех братоубийственных сражений крепко врежутся в историческую память народов, «оживая» всякий раз при очередной «разборке» отношений между теми же сербами, болгарами, хорватами. При этом нож, удавка, бомба, револьвер — обычный набор национального революционера; перо, бумага, готовность к жертве, в основном, к чужой — инструментарий диссидента. Понятие блага у них всех подменялось категорией свободы. Национализм победителей мог подчинить себе иные народы, но не мог нейтрализовать их национализм, зачастую только тлеющий.

В сущности, обращаясь уже к нашему времени, позволительно сказать, что оно может быть охарактеризовано как век подмен, прежде всего, в сфере самосознания, растворения национального в общечеловеческом, в решении проблем с использованием военной машины как «единственного» средства для эффективного урегулирования горячей ситуации где-либо далеко от Вашингтона.

И само становление государства, а для некоторых и его выживание, зависит в первую очередь от нахождения верной пропорции национального и европейского. Этот труднейший вопрос каждое государство решает на свой манер, исходя из собственной истории, забывая об ее тупиках. Здесь следует вспомнить, что «закат» страны, империи может отсрочить только культура в единстве ее оригинальных начал. Но для нашего времени характерна резкая поляризация культуры элиты и культуры масс, что не внушает особого оптимизма при взгляде на будущее. Далее. Процесс деления и разделения институтов власти продолжается до сих пор, и будет длиться до тех пор, пока «славянин» не превратится в «европейца». Конечно, это потребует больших инвестиций самого различного характера. Здесь и обычное вливание денежной евромассы, «раздача» денег остальным балканским славянским странам, отношения между которыми далеко не безоблачны. Тут — напряженная и трудоемкая работа по «промывке мозгов» с обязательным стиранием в памяти всего отрицательного, что должно быть уничтожено. Необходимо не забыть и о привлечении специалистов к активной деятельности по подмене истории этнографией. На выходе должен получиться средний европеец. Будет ли он хорошим, судить трудно. Плохо одно — он средний. Иными словами он будет опять-таки той самой массой, почвой, на которой или не вырастет ничего «своего», или история пойдет по кругу.

P. S. Приспособление истории к потребностям современности, вернее, власти получило название исторической политики. Иными словами, речь идет о «правильной» истории, в которой нет места «неприятному». Применительно к Балканам, стремящимся в Европу, историческая политика в европейской оболочке может означать только одно — конец национальной истории со всеми ее «нехорошими» сторонами, что и делает ее живой. И от Балканских войн останутся только памятники, да и то ненадолго. Все же это не пирамиды.

Хотя остается иррациональность бытия, способная увести те же Балканы с прямой европейской дороги на кривые тропинки национальных историй, в которых еще «остался порох в пороховницах», пока ещё.