Модернизация vs. война. Человек на Балканах накануне и во время Балканских войн (1912-1913)

Балканские войны 1912–1913 гг. и организация «Черная рука»

Я.В. Вишняков

Начало XX в. знаменовалось новым этапом развития балканского кризиса. 29 мая 1903 г. в результате кровавого переворота произошла смена правящей династии в Сербском королевстве, летом того же года крупное антитурецкое восстание вспыхнуло в Македонии, а в 1908 г. разразился известный аннексионный кризис, который рассматривался в Сербии как национальное унижение и активизировал сближение славянских государств для совместной борьбы против Османской империи. Дальнейшие события развивались со стремительной быстротой. Взятие реванша за 1908 г. путем присоединения Старой Сербии и Македонии становилась для сербской политической элиты реальностью. В марте 1912 г. оформился сербско-болгарский союз. В мае — между Белградом и Софией подписана военная конвенция. Аналогичные соглашения были заключены между Болгарией и Грецией. В свою очередь, 1 октября 1912 г. черногорский король Никола издал указ о мобилизации своей армии. Военная машина была запущена. 8 октября 1912 г. Черногория — первая из балканских стран объявила войну Османской империи. 18 октября, не получив ответа на формальную ноту с требованием проведения реформ в Македонии под контролем балканских стран, армии союзников перешли турецкую границу^{650}.

Уже 23–24 октября 1912 г. 1-я сербская армия нанесла туркам крупное поражение под Куманово и 26 октября сербские войска вошли в Скопье (Ускюб)^{651}. 30 октября сербской армией был захвачен Призрен, а 4 ноября — Дьяково. Болгарская армия, в свою очередь, окружила Адрианополь (Эдрине); греческие войска осадили Янину, а 8 ноября заняли Битоль и Салоники. Положение османской армии стало критическим. В ходе кровопролитных боев в районе Битоли сербские и греческие войска соединились на северо-западе Греции в районе Флорины, что означало окончательное военное поражение Османской империи. 5 марта 1913 г. греки овладели Яниной, а 24 марта болгарская армия, при поддержке сербских частей, вошла в Адрианополь, что создало реальную возможность перехода Проливов под болгарский контроль. Российская дипломатия предприняла все возможные усилия для того, чтобы не допустить занятия османской столицы болгарской армией. В то же время сербские войска предприняли военную экспедицию вглубь Албании, стремясь выйти к Адриатическому морю. К концу 1912 г. большая часть территории Албании попала под власть союзников.

30 мая 1913 г. в Лондоне были подписаны мирные соглашения, согласно которым практически вся европейская Турция переходила под контроль держав-победительниц. Стамбул уступал союзникам всю территорию к западу от линии Энез-Мидье, кроме Албании, которая должна была получить независимость. Однако окончание Первой балканской войны отнюдь не гарантировало установления на Балканах мира. Именно на Лондонской конференции родились истоки Второй балканской войны. На Адриатическом побережье образовывалось самостоятельное албанское государство, которое провозглашалось независимым от Турции и нейтральным княжеством с князем, назначаемым великими державами. Им стал германский принц Вильгельм Вид. Таким образом, Сербия лишалась надежд на выход к морю, взамен которого был предложен коммерческий порт на юге. По решениям этой же конференции, Румыния получила Силистрию. Компенсировать неудачу сербские политические и военные круги пытались за счет присоединения как можно большей части македонской территории, рассчитывая тем самым осуществить выход к Эгейскому морю. Столкновение двух вчерашних союзников — Сербии и Болгарии — стало неизбежностью. 1 июня 1913 г. Сербия и Греция подписали военную конвенцию, к которой присоединилась Черногория. Просербскую позицию заняло румынское руководство.

29 июня 1913 г. II и IV болгарские армии напали на сербские и греческие позиции в районе Брегальницы^{652}. Умеренный кабинет Гешова, который предлагал решить вопрос о территориальных претензиях с помощью международного арбитража, вышел в отставку за месяц до начала новых военных действий. Вторая балканская война началась. В начале июля войну Болгарии объявили Румыния и Турция. 20 июля 1913 г. оправившиеся от поражения турецкие войска вступили в Адрианополь. И уже в конце того же месяца Болгария запросила мира. 30 июля в Бухаресте открылись мирные переговоры, завершившиеся подписанием 10 августа 1913 г. соответствующих соглашений. Сербия получила не только спорную, но и большую часть болгарской зоны в Македонии. Греция — южную Македонию, Салоники, часть Западной Фракии. Румыния получила Добруджу. 29 сентября между Болгарией и Турцией был подписан Константинопольский мир, согласно статьям которого, к Турции переходили обратно Восточная Фракия и Адрианополь. Болгарии удалось сохранить за собой лишь Западную Фракию, дававшую ей выход в Эгейское море. По словам болгарского министра И. Гешова, «мученик возвышенного идеала, который он поставил себе в своей непреложной цели, Балканский союз умер мученической смертью»^{653}.

Таким образом, Болгария, которая, по словам того же Гешова, «была ограблена, погублена, унижена, обесславлена»^{654}, потеряла не только большую часть своих недавних завоеваний, но и некоторые исконные территории, что окончательно толкнуло ее в объятия германской политики. Д. Бьюкенен — посол Великобритании в России в 1910–1918 гг. отметил: «Бухарестский мир с удовлетворением был приветствуем императором Вильгельмом по вполне понятным причинам. Этот мир переделал все, что сделала Первая балканская война, и создал такое положение, которым прекрасно воспользовалась Германия в начале Европейской войны. После его подписания король Фердинанд, как говорят, сказал: “Ма vengeance sera terrible” (моя месть будет ужасна), — и он сдержал свое слово»^{655}. Управление страной взяли в свои руки представители Либеральной партии, придерживавшиеся прогерманской и проавстрийской ориентации в достижении идеала Сан-Стефанской Болгарии. По словам российского министра иностранных дел С.Д. Сазонова, «горечь обманутых надежд и затаенная злоба против тех, кого они считали виновниками испытанных ими разочарований, поставили судьбы болгарской политики в тесную связь с венским кабинетом, как это наглядно доказала мировая война 1914 года»^{656}.

Общим итогом Балканских войн стало включение в состав Сербии части территории Ново-Пазарского санджака, создание общей границы между Сербией и Черногорией. В состав Сербии вошла также Вардарская Македония. Территория Сербского королевства значительно расширилась; почти в два раза — до 4,5 млн. человек — увеличилось и население страны. Казалось, мечта сербской военной и политической элиты о Сербии как новом «Пьемонте» близка к осуществлению. Однако вхождение в состав Королевства новых земель, населенных несербским населением, требовало решить проблему их интеграции в состав Сербии, что только усугубило внутриполитический кризис между правящей Радикальной партией и офицерским корпусом. Конфессиональный и религиозный состав населения новоприобретенных территорий также был крайне сложен. Еще в декабре 1904 г. полковник Ф.А. Шостак, посланный в Македонию в составе международной жандармерии, образованной в соответствии с решениями Мюрцштегской конвенции, отмечал, что на обострение ситуации в регионе влияет не столько греко-болгарско-сербская вражда, сколько состояние самого местного населения, к началу XX в. так и не сумевшего решить этноконфессиональный вопрос: «Кто мы?» Он пишет: «В остальных участках борьба между местными жителями-патриархистами и экзархистами на почве церковно-школьного соперничества продолжается беспрерывно, разжигаемая комитскими деятелями; в ней принимают участие, главным образом, недовольные священники и учителя, хотя и амнистированные, но лишенные права вернуться к своей прежней деятельности, — и убийства следуют за убийствами, совершенные к тому же зачастую с проявлением чисто зверской жестокости. Называть эту борьбу исключительно расовой, греко-болгарской, будет вряд ли правильно: почти все враждующие говорят по-турецки, и по-гречески, и по-болгарски, но в обоих последних случаях объясняются наречием настолько перемешанным словами из других двух языков, что ни греки, ни болгары их сразу и не поймут, как и они не понимают говорящих на чисто греческом или северно-болгарском языках. Поэтому будет, вероятно, правильнее всего считать их всех македонцами (выделено в оригинале. — Я.В.) но одних патриархистами, а других экзархистами; первые, пока остаются патриархистами, называют себя греками, а перешедшие в экзархисты, хотя и звались до этого греками, тотчас переименовывают себя в “болгар”. Мне пришлось встретить семью, где отец-патриархист называл себя греком, мать-экзархистка — болгаркой, старший сын, оставшийся патриархистом, значился греком, брат его — болгарином. Со смертью отца, сын — патриархист перешел также в экзархисты и из грека сделался болгарином»^{657}. К 1912 г. ситуация в крае никак не поменялась, что дало повод российскому корреспонденту газеты «Раннее утро» — свидетелю событий Первой балканской войны, язвительно заметить: «Я забыл упомянуть еще одну национальность — “македонцев”, впрочем, кто-то удачно сострил, что македонцы — это не национальность, а профессия. Их очень много, происхождения они разного и на вопрос о национальности гордо отвечают: мы македонцы. Они-то и есть главные сеятели смут и политических интриг, попеременно служа сегодня Болгарии, завтра Сербии, а там и Турции, — в зависимости от того, кто больше платит»^{658}.

Именно поэтому вопрос об управлении, создании новых административных учреждений, статусе новых земель стоял крайне остро, хотя сербский премьер Н. Пашич в беседе с корреспондентом российского телеграфного агентства в Вене В.П. Сватковским весьма оптимистически оценивал положение вещей. «Нет, — говорил сербский премьер, — македонцы будут спокойны. Главное, священников их уже прислали к нам. Мы будем платить им жалование не менее 50 франков в месяц, вместо прежних 30–40 и они будут довольны объяснить народу перемену положения. Одной из главных задач будет обеспечить население от террора болгарских банд, и это нам удастся легче, нежели туркам»^{659}.

Причем еще в ходе Первой балканской войны сербские военные власти не только показали полную административную неспособность в установлении общего порядка на захваченных территориях, но и открыто выражали презрительное отношение к местному христианскому населению^{660}. Вот, например, как описал Н. Шевалье первые часы пребывания сербской армии в Ускюбе (Скопье): «Не хватало выдержки даже на первое время скрыть свою традиционную вражду к болгарам и грекам, в особенности к первым, и не успело население Ускюба, преимущественно болгары, выкинуть для встречи войск, кроме сербских, также болгарские национальные флаги, как ретивые сербские войники, обходя дома, срывали болгарские и греческие флаги, указывая вывесившим их домовладельцам, что Ускюб и Северо-Западная Македония — отныне составляют сербские владения, и что в восстановленной Старой Сербии иноземным флагам незачем развеваться. Болгарское население, политически более развитое, чем сербы, и руководимое столь просвещенным и гуманным пастырем, как болгарский митрополит Неофит (русский воспитанник, кончивший Киевскую духовную академию), не желая омрачать торжества первых дней освобождения христиан Македонии от многовекового турецкого ига, сдерживало свой справедливый гнев и молча переносило обиды»^{661}. Шевалье при этом показательно резюмировал: «Армия престолонаследника Александра вступила в Ускюб с большим запасом патронов и снарядов, с громадным воинским пылом, но упустила захватить с собой хотя бы немного культуры и христианской любви к ближнему»^{662}.

Причем устанавливаться такой «новый порядок» стал не только в Македонии, но и в Старой Сербии^{663}, в том числе и при непосредственном участии сербских четников, что прекрасно иллюстрируют воспоминания того же Н. Шевалье. Вот как он описывает их бой с арнаутами у деревни A-во: «Арнауты не приняли удара и разбежались по разным углам своей деревни. Вот тут-то началась расправа: четники обстреливали все дома арнаутов, не пропуская буквально ни одного окна, ни одной двери; через три часа ответные выстрелы арнаутов прекратились, и в деревне словно все вымерло; тогда четники приступили к обходу всех домов и находили в них одних стариков, детей и женщин, забаррикадированных в задних помещениях. Везде валялись раненые и трупы, а там, где случайно уцелел арнаут, его приканчивали ятаганом.

— Мы кончили обход, — рассказывает воевода, — как вдруг мимо нас стали пролетать пули; мы огляделись и увидели арнаутку лет 45, спокойно целившуюся в нас.

— Я повалил ее из винтовки и приказал четникам обыскать как следует (выделено в оригинале. — Я.В.) все дома, женщин и детей.

— Теперь, закончил воевода, там все спокойно. Я не хотел его смущать щекотливыми вопросами, и без того догадавшись, какой ценой достигнуто это спокойствие в албанской деревне. Четники, неруководимые офицерами регулярных войск, не блещут великодушием и рыцарством»^{664}.

Даже если предположить в этих словах некоторое преувеличение, свойственное усердию пера российского репортера, то все же общая картина положения населения новоприсоединенных областей выглядит весьма реалистично, что иллюстрируется мемуарами российского посланника в Сербии Т.Н. Трубецкого, дважды побывавшего в Митровице, — в 1908 и 1915 гг. Сравнивая свои впечатления от «столицы разбойничьего царства», он отмечал, что в 1908 г. «во всей Митровице только двое носили европейские шляпы — это были русский и австрийский консулы». Он подчеркивал, что «на меня пахнуло тогда какими-то отдаленными временами, словно это была Запорожская Сечь. И, конечно, Албания была сплошной вольницей, а Митровица каким-то разбойничьим гнездом». Осенью 1915 г. российский дипломат с удивлением увидел, что «прежние времена сменились новыми. Я не узнал гордых арнаутов. Куда делись эти молодцы, щеголявшие своими кинжалами, пистолетами и винтовкой? Как потухли их взоры, сверкавшие мрачным пламенем, как поникли их головы! <…> Вся эта перемена была достигнута не только завоеванием края у турок, но и суровым беспощадным подавлением албанского восстания после войны, когда целые селения почти поголовно исчезали с лица земли и пощады не давалось иногда даже детям. Странно было теперь видеть арнаутов, чинящих дорогу под наблюдением прикрикивающего на них старого досмотрщика — серба»^{665}. Трудно в этой связи не согласиться с мнением популярного в начале XX в. российского писателя Е.Н. Чирикова, также побывавшего на фронте Первой балканской войны как корреспондент газеты «Киевская мысль», который образно заметил: «Вообще эту войну приличнее называть войной мести, чем идеализировать ее поэтическими эпитетами “борьбы за освобождение братьев”»^{666}.

Такое «умиротворение» стало возможным благодаря жесткому курсу правительства Н. Пашича. В конце 1913 г. возглавляемой им Радикальной партией для освобожденных краев было разработано дискриминационное «Положение об общественной безопасности», фактически дискредитировавшее всю систему сербской власти на данных сложных полиэтничных территориях, что только усилило проблему межнациональных и межэтнических отношений. Согласно его статьям, «не признающие государственной власти, скрывающиеся от нее, только за это проявление возмущения наказываются до 5 лет каторжных работ. Свидетельством наличия такого уголовного дела является решение полицейских властей, объявленное в общине, откуда родом мятежник (бунтовщик, непокорный). Подобного мятежника имеют право убить все находящиеся на государственной службе, а также и военные лица, если он не сдается им по первому требованию. Если в какой-либо общине произойдет несколько случаев непризнания государственной власти (мятежа) и мятежники в 10-дневный срок не вернутся по требованию полицейских властей по домам, то полицейские власти имеют право расселить их семью, куда будет признано удобным. Точно также могут быть расселены обитатели тех домов, в коих укрывалось оружие или вооруженные люди, или преступники вообще; кроме того, виновные подвергаются еще и наказанию согласно настоящему положению. Решение о расселении выносит начальник округа, в котором находится селение. Решение выполняется немедленно и безаппеляционно. Кто, зная совершителя какого-либо преступления, не пожелает об этом донести, наказуется каторжными работами до 5 лет»^{667}. Действительно, такие меры смогли на некоторое время принести во вновь присоединенные края внешнее успокоение. Однако взаимная ненависть на ментальном уровне была столь же остра, как и глубока. Понятно в этой связи, что только одними репрессиями решить вопрос о глубинной интеграции новых территорий в состав Сербии было невозможно.

В свою очередь, «маленькие победоносные войны» окрылили не только многих сербских политиков. У сербской военной элиты, значительная часть которой была связана с организацией «Объединение или смерть», также появилась реальная возможность осуществить свои планы по собиранию «еще не освобожденных земель». Следующим шагом могло стать присоединение к Сербии славянских земель, находившихся под властью Австро-Венгрии. Опять, как в 1908–1911 гг., встал вопрос о том, какая внутренняя сила будет играть решающую роль в этом процессе, а вместе с тем и в общей политике страны. С. Чиркович отметил по этому поводу: «В ходе Балканских войн были серьезно поколеблены два основополагающих принципа прежней политики Сербии — этничности и парламентской демократии. Завоевания в Албании и Македонии показали, что Сербия выходит за рамки отстаиваемой десятилетиями стратегии освобождения сербского народа. Предстоящая же схватка с Турцией стала причиной усиления военных кругов, и без того влиятельных после переворота 1903 г. Наряду с конституционными факторами — королем, кабинетом и парламентом — политику государства стала определять и группа офицеров во главе с полковником Драгутином Димитриевичем Аписом (1876–1917). Офицерская организация “Объединение или смерть” (“Черная рука”) выступала за агрессивную внешнюю политику, поддерживала связи с сербскими организациями в соседних государствах, а также занималась разведывательной деятельностью. Офицеры, полагавшие, что военный режим лучше подходит для достижения целей национальной политики, сформировали особый центр влияния, который угрожал существованию демократии и парламентаризма в Сербии»^{668}. В этом контексте курс правящей Радикальной партии на ускоренное создание «новой», послушной армии был очевиден. Н. Пашич в беседе с В.П. Сватковским в октябре 1913 г. особо подчеркнул, что «наша первая задача, к которой мы приступим немедленно, это реорганизовать и увеличить армию до полумиллиона», причем строевых частей — «400 тысяч штыков, 100 тысяч артиллерии, кавалерии и технических войск». Сербский премьер планировал также пропорциональное увеличение численности офицерского состава^{669}. В свете новых перспективных задач, устранение политического влияния офицеров–“чернорукцев” стало первоочередной задачей правительства Пашича. В этой же связи В.А. Артамонов особо подчеркивал: «С окончанием первой войны отношения радикалов и военных вообще стали натянутыми, как из-за вопроса о способе управления новыми краями, так и по поводу сербо-болгарских отношений. Опасаясь возобновления “милановщины”, личного режима, пользовавшегося армией против радикалов, последние стараются держать военных в руках. Некоторые полагают даже, что разлад в офицерском корпусе считается радикалами до известной степени благоприятным явлением, с партийной точки зрения»^{670}.

Российский дипломатический корпус также со всей серьезностью следил за непростыми отношениями военных и политических кругов страны. В одном из своих донесений, отправленном 23 июня (6 июля) 1914 г., т. е. буквально сразу после печально знаменитого Сараевского выстрела, посланник в Цетинье А.А. Гире резюмировал причины нового внутриполитического кризиса в стране: «Сербские офицеры, громадное большинство которых прямо или косвенно причастно к государственному перевороту 1903 г., всегда были, как и весь народ, демократичны до мозга костей. Патриотизм их вне всяких сомнений; но после насильственного удаления Обреновича они заразились, так же, несомненно, преторианским духом, а две балканские войны возрастили в них крайнее самомнение. Уверенные, что сербской армии придется в недалеком будущем сыграть большую роль в деле укрепления сербского государства, они уже заблаговременно заботятся о сохранении за нею первенствующего в стране положения и ведут упорную борьбу с гражданской властью, олицетворяемую в настоящее время радикалами с Пашичем во главе»^{671}. Он же отмечал далее: «Привязанности к той или другой династии у них нет; предвидя неминуемое объединение Сербии и Черногории, они пока мало озабочены вопросом о том, кто окажется на объединенном сербском престоле, одинаково отрицательно относясь и к королю Петру, и к королю Николаю. Им нужно процветание сербства, и ради него они не остановятся ни перед какими династическими соображениями. Такие взгляды и задачи лежат в основе деятельности существующего среди офицеров общества “Црна Рука”, преследующего исключительно патриотическую в вышеприведенном толковании — цель. Общество это действует негласно, правительством игнорируется, но не преследуется; настроение членов его по отношению к королю Петру враждебное. Во время пребывания в России наследного королевича Александра (в янв.-февр. 1914 г.) несколько офицеров членов общества “Черной руки”, под впечатлением известий о благосклонном приеме, которого удостоился сербский престолонаследник при русском дворе, явились к королю Петру и предложили ему воспользоваться благоприятно слагающимися для Сербии обстоятельствами и отречься от престола в пользу своего сына, отличившегося во время войны. Король, как потом рассказывали, ответил офицерам, что добровольно он не отречется ни в коем случае и предпочитает погибнуть от руки требующего такого отречения. На это офицеры ответили, что такою ценою они не желают добиться перехода престола в другие руки. Нельзя не признать, что нынешние настроения многих сербских офицеров чреваты всякими последствиями. Трудно сказать, каково будет их поведение в ближайшем будущем, но очевидно, что они сохраняют господствующую роль во вех событиях, в которые развернется то, что ныне происходит на почве сербо-черногорского объединения и last but not least — отношений Сербии к австро-венгерской монархии (курсив наш. — Я.В.)»^{672}. Российский посланник при этом подчеркнул, что «короля Петра офицеры уже давно упрекают в том, что преувеличенно, по соображениям личного эгоистического свойства, истолковывая свои обязанности конституционного правителя, он не только не принимает действительного участия в делах армии, но и не обнаруживает никакого интереса к жизни и трудам офицеров, уклоняясь даже от установленных обычаем внешних проявлений своей связи с армией, как ее верховного вождя»^{673}. Внутриполитическая ситуация в стране накануне Первой мировой войны все более напоминала сценарий недавних событий 29 мая 1903 г.

В январе 1914 г. в отставку был отправлен военный министр М. Божанович, причем поводом к разбирательству стал поступок члена «Черной руки» В. Вемича^{674}, застрелившего в ходе Первой балканской войны солдата, который отказался выполнить его приказ. Осенью 1913 г. военный трибунал приговорил его к 10 месяцам (sic!) тюрьмы, причем одновременно, за проявленную храбрость в боях Вемич был произведен в майоры и награжден золотой медалью. В этой же связи король издал указ о его помиловании. Эта история стала поводом для нападок на министра со стороны радикального печатного органа — газеты «Самоуправа»^{675}. В.А. Артамонов, однако, прямо указывал главные причины отставки военного министра: «Главною, однако, причиной недовольства кабинета генералом М. Божановичем является подозрение, если не убеждение, что генерал действует по указанию “военной партии”, основанной для борьбы с радикалами, мешающимся в дела армии, разводящими “аферы” и недостаточно энергично стремящихся к объединению всех сербов в одном государстве»^{676}.

Н. Пашичу в борьбе с «црнорукцами» удалось провести на пост главы военного ведомства своего ставленника. В.А. Артамонов в донесении от 23 декабря / 10 января 1914 г. отмечал по этому поводу: «Между тем, Н. Пашичу удалось найти весьма подходящее лицо на пост военного министра. 4 января состоялось решение, а 5 января подписан указ о назначении военным министром Душана Стефановича. Это назначение встречено весьма благоприятно обществом, в виду весьма хорошей репутации нового министра. Полковнику Д. Стефановичу 43 года; он офицер генерального штаба, пожелавший перевестись в пехоту по антипатии к партийному духу, царящему в сербском генеральном штабе; командовал не менее 5 лет полком, в том числе во время обеих кампаний. После войны выполнял очень трудную обязанность председателя комиссии по разграничению с Грецией, и, наконец, только что был назначен на важный для сербов пост военного агента в Румынии»^{677}. Столкновение стало неизбежным. Именно поэтому разразившийся вскоре «спор о приоритете» имел под собой более глубокие основания, чем просто вопрос о том, кто будет иметь старшинство в новоприсоединенных территориях — гражданские или военные власти.

Формальным поводом к началу нового противостояния явилось издание сербским правительством указа о порядке отправления церковной службы по поводу сербских побед в Балканских войнах. Отныне почетные места у алтаря должны были занимать не офицеры, а сербские чиновники. Указ о «старшинстве гражданских властей в Новой Сербии над военными» был введен по инициативе министра внутренних дел Стояна Протича и предполагал введение первенства гражданских чинов над военными при всех тожественных церемониях. При этом, как доносил В.А. Артамонов, в июне 1914 г., «условия жизни в Новой Сербии схожи с условиями самых заброшенных углов Дальнего Востока: правительство не находит желающих служить там, несмотря на 10% прибавки содержания. При необходимости внезапно удвоить весь административный персонал в государстве пришлось взять на службу многих заведомо негодных чиновников. Их плохое поведение, вымогательства и проч, дискредитировали сербское управление и, естественно, офицерский корпус, поставленный распоряжениями министра внутренних дел в подчиненное положение, на второе место в крае, который они только что завоевали и который, в сущности, находится на “военном положении”. В небольшом городке какой-нибудь срезский мальчик, т. е. полицейский начальник, молодой человек, часто едва лишь покинувший школьную скамью, оказывается во всех случаях, при всех церемониях старше полкового командира, полковника»^{678}.

Непосредственным поводом к изданию соответствующего указа послужил открытый конфликт в Битоли между одним из руководителей «Черной руки», начальником дивизии генералом Дамианом Поповичем и начальником местного округа, что вылилось в очередной министерский кризис. Д. Попович демонстративно подал в отставку. К весне 1914 г. события достигли своей кульминации. Была распущена Скупщина, а Н. Пашин подал в отставку, однако в мае 1914 г. король возвратил его на пост главы правительства. Российский военный агент отмечал в донесении от 4(17) июня 1914 г.: «Война объединила всех; мелкие дрязги, различия в мнениях о способе создания Великой Сербии — все было забыто. Но уже после первых успехов начали происходить мелкие недоразумения и неприятности между радикалами и военными. Последние, реабилитированные войною, подняли высоко голову. Члены правительства, депутаты Скупщины, приехавшие посмотреть Скопье и рассчитывавшие на удобства при железнодорожном переезде, были весьма нелюбезно встречены начальником военных сообщений, полковником К. Смиляничем, которому вагоны и поезда были чрезвычайно нужны для военных перевозок. Вскоре засим какой-то господин, родственник министра финансов г. Пачу, пожелал устраивать в Скопье какие-то гешефты, перевозить свои товары и требовал незаконных послаблений. Помощник начальника полевого штаба генерал Живоин Мишич без церемонии отделал этого господина, а в частном разговоре отозвался оскорбительно и о самом министре. К тому же генерал Мишич не скрыл своего мнения о необходимости для Новой Сербии военного управления в течение известного периода лет, чтобы честным и справедливым управлением привлечь население на сторону Сербии. Это не совпало с планами радикалов»^{679}.

На сторону обиженного офицерского корпуса встали «младорадикалы» — Л. Давидович, М. Драшкович^{680} и либерал В. Велькович, вступившие в прямой контакт с Димитриевичем-Аписом. В стране назрела реальная опасность нового военного переворота — повторения событий мая 1903 г. Димитриевич, через помощника командира Шумадийской дивизии полковника Плазину, переправил в Македонию письмо своему родственнику подполковнику Душану Глишичу, в котором содержался прямой призыв к военному путчу, причем Апис настаивал на походе войск из Скопье в сербскую столицу^{681}. После смены власти в Македонии, продолжение событий следовало бы ожидать уже в самом Белграде. Однако вопреки воле Аписа, его инструкции исполнены не были, поскольку офицеры восприняли этот план как авантюру, граничащую с безрассудством. «Прошу вас отказаться от того пути, на который вы задумали встать, поскольку вас на том пути никто не будет сопровождать. Мы должны довести сие до вашего сведения, чтобы вы не допустили какую-то непоправимую ошибку, которая станет фатальной для страны и для вас», — написал в ответном письме подполковник Глишич^{682}. Апис же в борьбе с радикалами еще больше усилил контакт с сербской оппозицией. В.А. Артамонов писал в донесении от 4(17) июня 1914 г.: «Особенно деятельное заступничество за унижаемый офицерский корпус проявили “молодые радикалы”, вошедшие, по-видимому, в соглашение с воеводой Путником и “Черной рукой” об отмене “уредбы о приоритете” в случае перехода власти к оппозиции. Было очевидно, что даже и король недоволен отношением радикалов к офицерскому корпусу. Однако, так как оппозиционные партии не смогли столковаться по вопросу об общей программе, о коалиционном кабинете и совместном производстве выборов в новую Скупщину, то, в конце концов, король оставил у власти кабинет Пашича, сделавшего известные уступки; а именно “уредба о приоритете” будет изменена в том смысле, что гражданские власти будут занимать первое место лишь при церемониях, имеющих политический характер, а во всех остальных случаях старшинство представителей гражданских и военных властей будет определяться по их чинам и получаемому содержанию»^{683}.

В свою очередь, Н. Пашичу удалось привлечь на свою сторону главу российской дипломатической миссии Н.Г. Гартвига, поскольку, по словам Ю.А. Писарева «русская дипломатия вынашивала в это время идею восстановления Балканского союза, и ей казались опасными авантюрные планы организации “Черная рука”»^{684}. Этот же факт отмечает Н.П. Полетика, по мнению которого, «“Черная рука”, которую Гартвиг не мог контролировать, стала опасна для проведения его политики, что привело его к полной поддержке Пашича. Сербский премьер, в свою очередь, расставил для членов “Черной руки” “опасные сети”»^{685}. Сам же Н.Г. Гартвиг, в оправдание собственных действий, отмечал, что общество «Черная рука», которое «пользуется всяким походящим случаем, чтобы сеять раздор и неудовольствие среди военных», «никогда не встречало ни малейшего сочувствия со стороны армии, благоразумно воздерживающеися от вмешательства в дела внутренней политики»^{686}.

На сторону Пашича, под влиянием российского посланника в Белграде, окончательно склонился престолонаследник Александр. Как заметил сам Гартвиг, «питая глубокое уважение и доверие к Пашичу, престолонаследник, одно время увлекшийся, наравне с воинствующей партией, успехами сербского оружия, готов был осудить премьера за нерешительность действий; но вскоре, под влиянием дальнейших событий, он осознал свою ошибку и ныне является самым ярым сторонником осторожной и благоразумной политики первого государственного мужа Сербии»^{687}. Британский исследователь Первой мировой войны С. Фей резюмировал в этой же связи: «Князь Александр первоначально покровительствовал этой организации. Говорят, что он дал 26 тыс. динаров в виде субсидии ее газете “Пьемонт”, а также делал разные подарки офицерам и оплатил Димитриевичу расходы по лечению осенью 1912 г.^{688}. Но тогда он дал понять, что хотел бы стать во главе этого общества, а офицеры по разным соображениям не пожелали понять этот намек, то князь Александр почувствовал себя обиженным. С этого времени между ним и организацией “Черная рука” началось отчуждение, которое усилилось еще больше, когда он принял сторону Пашича и радикалов в так называемом “вопросе о приоритете”»^{689}.

На фоне «спора о приоритете» разгорелся еще один скандал, связанный с ревизией расходуемых средств «Офицерской задруги» — организации, объединявшей всех офицеров сербской армии, председателем которой стал Д. Попович — «родоначальник» конфликта. По словам Артамонова, «его выступление как бы в защиту умышленно принижаемого радикалами офицерского корпуса создало ему популярность» и, как следствие, способствовало единогласному избранию его в председатели офицерской «Задруги»^{690}.

В то же время вопрос учета расходуемых «Офицерской задругой» средств стал еще одним поводом для столкновения офицерских кругов страны с лидерами радикалов. В.А. Артамонов в мае 1914 г. указывал, что причины столкновения офицеров с радикалами связаны, «во-первых, с указом о старшинстве в Новой Сербии гражданской власти над военными властями, а во-вторых, с ревизией отчетности Офицерской задруги, прекратившей с января 1911 года выплаты процентов по займу в 4 млн. франков в петербургский международный коммерческий банк». К апрелю 1914 года задолженность по просроченным векселям составила 2 143 023.40 франков, а по векселям, срок платежа которых еще не подошел, — 1 625 000 франков^{691}. В связи с этим офицерская задруга обратилась к правлению банка с предложением оплатить «немедленно все причитающееся с нее в настоящее время проценты. Что же касается капитального долга, то таковое имеет быть произведено в течение 8 лет 96 равными долями»^{692}. При этом, российский военный агент особо подчеркивая, что «известные суммы расходовались на патриотические великосербские цели, на поддержание великосербского журнала “Пьемонт”», пишет о причастности к этим делам не только известного сербского генерала Р. Путника («многое очевидно, делалось с молчаливого согласия или попустения воеводы Путника»), но и самого наследника Александра. «Как мне весьма доверительно сообщил посланник, осведомленный Н. Пашичем, перед ревизией Задруги вексель генерала Путника на 9000 франков, полученных им из Задруги, был погашен королевичем Александром из личных средств»^{693}.

А вот, что говорится в уже упоминавшемся нами донесении А.А. Гирса Г.Н. Трубецкому от 6(23) июля 1914 г.: «Возникший между Пашичем и офицерством конфликт на почве проверки деятельности “Офицерской задруги” — явление частичного порядка в общей планомерной борьбе с правительством известных кругов армии, получившее остроту благодаря тому обстоятельству, что центральной фигурой его явился в тот момент Дамиан Попович, командующий войсками под Скутари и в некоторых других пунктах Албании. Попович — один из самых видных участников низвержения и убийства короля Александра. После того, как правительство решилось, наконец, от него освободиться и уволило его в отставку (под предлогом непринятия надлежащих мер для отражения албанского набега), офицерство, в виде протеста, поспешило избрать его в совет своей “Задруги”. Конфликт был вслед за тем перенесен в Скупщину, но возникший при этом министерский кризис разыгрывался не по поводу отставки Поповича, а на почве столкновения между гражданскими и военными властями в Новой Сербии, где последние, как известно, потребовали признания за ними преимущественных перед первыми прав управления. Кризис разрешился, впрочем, довольно быстро; выйдя временно в отставку, Пашич снова стал во главе правительства, и дело о Дамиане Поповиче пока заглохло, но надолго ли, сказать нельзя. Весь этот эпизод имел, однако, только один вполне определившийся результат, а именно, усиление недовольства офицерства королем Петром (курсив наш. — Я.В.)»^{694}.

В свою очередь, В. А. Артамонов оценивал эти события следующим образом: «Оппозиция воспользовалась случаем для нападок на правительство и вступилась за оскорбленный офицерский корпус, обвиняя правительство в дурном управлении новыми краями, в стремлении унизить офицерский корпус, и т. д. Правительство в лице министра внутренних дел старалось обвинить некоторую часть офицерского корпуса (пресловутую “Черную руку”) в стремлении к преторианству, а Задругу в плохом бесконтрольном управлении, неисполнении своих обязательств по отношению к С.-Петербургскому банку и расходовании управляющим Задругой чиновником Ч. Йовановичем средств Задруги на посторонние цели (например, издание газеты “Пьемонт”, органа военной партии и т. п.). Вероятно, эти вопросы (о старейшинстве властей, об упорядочении дел в Офицерской задруге) могли бы быть решены и приведены к благоприятному результату без шума и без создания недовольства в известной части офицерского корпуса. Нетактичность, резкость, грубость некоторых членов правительства (С. Протича, В. Янковича) сплотила против правительства офицерский корпус и заставила в лице его делегатов на выборах управления Офицерской Задруги выступить демонстративно против правительства. Остается сожалеть об этом, так как такого рода столкновения подрывают престиж и правительства и офицерского корпуса за границей, а вместе с тем в бесплодных прениях тратится время на заседаниях Скупщины, тогда как спешные заказы вооружения ожидают, когда дойдет до них очередь»^{695}.

В этой ситуации король Петр, чья власть балансировала между армией и правительством, решился уйти из большой политики. Уже 11(24) июня 1914 г., т. е. за четыре дня до Сараевского покушения, был обнародован королевский указ о возложении монарших прерогатив на престолонаследника Александра, ставшего принцем-регентом при своем престарелом отце. Желание «Черной руки» формально было выполнено. Однако это была «пиррова победа» Аписа. Пашич, в свою очередь, 16 июня 1914 г. сформировал новый «послушный» кабинет министров, нанеся, таким образом, скрытый удар по «Черной руке».

Столкновение военных и политических кругов страны в 1913–1914 гг. окончилось победой сербского правительства и Радикальной партии, а по позициям «Черной руки» был нанесен существенный удар, что привело к значительному ослаблению ее влияния на политику страны. Однако канун Первой мировой войны сербское государство встретило в состоянии очередного политического кризиса, носившего системный характер. Генерал Панта Драшкич в своих мемуарах весьма показательно подметил эту внутреннюю черту сербской политики, проходящей красной нитью через всю государственную историю страны начала XX в.: «Как только мы, сербы, перестаем ожидать опасность, мы немедленно начинаем грызться между собой»^{696}. Выход из сложившейся ситуации мог быть только один — уничтожение одной из сторон конфликта. «Спор о приоритете» открыл это противостояние. Закончил его знаменитый Салоникский процесс 1917 г., приведший к окончательной ликвидации организации «Черная рука».

Деятельность Санкт-Петербургского Славянского благотворительного общества по оказанию помощи Сербии во время Балканских войн

Г.И. Шевцова

Из многочисленных отечественных исследований следует^{697}, что официальная Россия, в силу взятых на себя международных обязательств, не могла открыто поддерживать освободительную войну балканских народов, но в то же время не хотела допустить ослабления своего влияния в регионе. Одним из инструментов расширения ее присутствия, в частности, в Сербии, была гуманитарная деятельность. Использование общественных организаций давало Российской империи определенную маневренность во внешней политике, позволяя официальным кругам, в случае необходимости, дистанцироваться от практической деятельности в конкретной стране. При этом государство могло ее расширять или свертывать за счет поддерживающих или сдерживающих факторов. Таким образом, можно предположить, что активная гуманитарная деятельность иностранной организации в стране пребывания является прямым или косвенным подтверждением заинтересованности официальных кругов обеих стран в расширении сотрудничества.

В рамках настоящей работы мы попытаемся оценить реальный вклад одной из самых крупных и влиятельных славянских организаций — Санкт-Петербургского Славянского благотворительного общества^{698} — в дело оказания гуманитарной помощи Сербии, а также выяснить, пользовалась ли оно, и в какой мере, поддержкой своей деятельности на самом высоком уровне.

Впервые положение дел на Балканском полуострове Совет Санкт-Петербургского Славянского благотворительного общества обсудил на заседании 28 августа 1912 г.^{699} Для обеспечения адресной помощи славянским странам, руководство организации в срочном порядке начало проводить консультации с некоторыми деятелями Российского общества Красного Креста^{700}. Итогом заседания Совета 18 сентября 1912 г. стало решение об отправке пособий жертвам ожидаемой войны через национальные общества Красного Креста в Болгарию, Сербию и Черногорию^{701}. В сопроводительном письме в Сербское общество Красного Креста отмечалось, что это — «помощь славным сынам Сербии, открывшим решительную борьбу с исконным врагом веры Христовой и свободы славянских народностей»^{702}.

Для обеспечения возможной отправки благотворительных грузов Общество заблаговременно договорилось с одесским Товариществом русского пароходства и торговли о приеме и хранении вещевых пожертвований для отправки их на Балканы^{703}.

2(15) октября 1912 г. состоялось заседание Совета, на котором была образована распорядительная комиссия в составе А. А. Башмакова (председатель), Н.И. Каменкова, В.К. Кораблева, А.И. Соболевского. Комиссии была поручена организация помощи южным славянам.

При Обществе было открыто Дамское отделение. Его возглавила Вера Михайловна Христианович, одна из дочерей генерала Черняева. Дамское отделение занималось, в основном, сбором и отправкой вещевых пожертвований, а также изготовлением белья и перевязочных материалов для госпиталей.

30 сентября 1912 г. под председательством генерала от инфантерии Петра Дмитриевича Паренсова состоялось очередное заседание Славянского благотворительного общества. На основании поступающей информации с Балкан было принято решение организовать врачебную и санитарную помощь славянам и грекам. Серьезные планы требовали серьезных средств. Общее собрание разрешило Совету взять кредит в 40 000 рублей^{704} из резервного капитала Общества. «Голос Москвы» написал по этому поводу: это «большая жертва со стороны Общества, если принять во внимание, что весь запасной капитал составляет 52 000 рублей»^{705}.

Возможностей для пополнения кассы ввиду чрезвычайных обстоятельств Общество предусмотрело несколько. В первую очередь был открыт регулярный сбор пожертвований от населения в пользу больных и раненых славян и греков в помещении Санкт-Петербургского Славянского благотворительного общества и редакции газеты «Новое время»^{706}.

Кроме того, решили регулярно проводить публичные заседания Общества, используя их, как для пропаганды своей деятельности, так и для сбора пожертвований. Одно из первых таких заседаний прошло 18 октября 1912 г., когда Славянское благотворительное общество устроило в ресторане «Вена» «славянский обед», пригласив свыше 100 активных деятелей. В повестке дня заседания было обсуждение балканских событий, по итогам его приняли ряд постановлений об оказании помощи балканским христианам^{707}.

Но в основном надежды возлагались на целевые тарелочные сборы, пожертвования населения и продажу изданий Общества. Его Совет незамедлительно предпринял шаги с целью пополнения кассы и, в первую очередь, обратился с ходатайствами о разрешении сбора в пользу славян в день 22 октября в церквах соответствующих епархий к митрополитам Петербургскому, Киевскому и Московскому^{708}. Ходатайство было удовлетворено в кратчайшие сроки. Кроме того, Священный Синод разрешил тарелочные сборы на нужды пострадавших от войны славян и греков во всех церквах империи 25 и 26 декабря. Эти средства также поступили на счет Общества.

Следующим логичным шагом Совета стало решение о возобновлении издания «Славянских известий»^{709}, тем более, что интерес к славянским проблемам в связи с предстоящими событиями резко возрос.

Сбор средств осуществлялся и на специальных мероприятиях, устраиваемых Обществом самостоятельно либо совместно с частными лицами или организациями. Это — концерты, Славянские базары, выставки и тому подобное. В начале октября 1912 г. председатель Славянского благотворительного общества обратился к администрации всех петербургских частных театров с просьбой дать спектакль на пополнение средств Славянского общества. При этом в театрах должны были быть поставлены пьесы из жизни южных славян^{710}.

Первые результаты были достигнуты к 1 ноября 1912 г.^{711}. С учетом пожертвований от разных лиц и организаций в Общество поступило 26 520.75 рублей^{712}. К 6 февраля 1913 г. общая сумма поступлений от пожертвований составила 98 734.04 рублей^{713}.

Собранные средства Совет Общества направлял на удовлетворение насущных нужд сербского общества. Как правило, это было реакцией на просьбы, получаемые с мест. Основными корреспондентами Общества на территории Сербии были супруга российского посланника Александра Павловна Гартвиг и митрополит Димитрий.

Славянское благотворительное общество установило тесный контакт с российской дипломатической миссией в Сербии. А.П. Гартвиг возглавила комитет по координации помощи, поступающей из России, который был специально образован при русском дипломатическом представительстве. Ее стараниями при миссии был создан склад, где вещевые посылки сортировались и распределялись по заявкам сербских общественных организаций, официальных лиц и госпиталей^{714}.

Одной из своих обязанностей супруга посланника считала почти ежедневное посещение раненых в госпиталях Белграда. Достоверно известно, что в мае 1913 г. она раздавала раненым открытки с изображением царской семьи, присланные Славянским благотворительным обществом, часть которых, судя по письму Александры Павловны, она берегла до конца войны для организации лотереи в пользу двух российских приютов^{715}. Эти благотворительные учреждения полностью содержались за счет пожертвований из России.

Одно из них, Приют военных сирот^{716}, был открыт по инициативе супруги российского посланника в период 1-й балканской войны в Белграде. Он находился под покровительством ее королевского высочества княгини Елены Петровны. В начале октября 1912 г. А.П. Гартвиг обратилась в Славянское благотворительное общество с просьбой оказать денежную помощь этому учреждению, в которое «сербы, потерявшие жен, приводят и оставляют детей, сами же идут под ружье». Она писала, что «пока имеются только дети жителей Белграда, но скоро будут поступать и из провинций». В том же месяце Совет общества перечислил 500 рублей на поддержание приюта.

Санкт-Петербургское Славянское благотворительное общество регулярно отправляло в Сербию вещевые пожертвования. Архивные данные за 1912 г. свидетельствуют^{717}, что в этих отправлениях были сукно, полотно, рубашки, кальсоны, простыни, полотенца, наволочки, чулки, носки, медикаменты, перевязочные материалы, 90 фунтов сахара и прочие необходимые в Сербии предметы^{718}.

Через сербского митрополита Димитрия шли целевые пожертвования для поддержки беднейших слоев населения. Как только до России дошли сведения, что на границе с Турцией скопилось более двух тысяч семей сербских беженцев, экстренное собрание Общества в начале октября решило выделить средства в пользу пострадавших от турецких погромов. По 1000 рублей было перечислено черногорскому митрополиту Митрофану, сербскому митрополиту Димитрию и российскому консулу в Битоли^{719}.

11 октября 1912 г. российский посланник Н.Г. Гартвиг передал Обществу слова глубокой признательности митрополита Димитрия за своевременно предоставленные средства^{720}, потраченные на пропитание семей сербских беженцев. Гартвиг также сказал, что необходимо продолжить сбор денег на те же цели^{721}. Его информацию в Обществе восприняли как руководство к действию. 15 ноября 1912 г. митрополиту Димитрию через посланника было передано 1516 рублей 80 копеек (4000 франков) в помощь семьям убитых и раненых воинов^{722}. Эти деньги были собраны на Славянском базаре, устроенном Дамским отделением Общества.

В феврале 1913 г. председатель Дамского отделения В.М. Христианович отправила митрополиту Димитрию 700 рублей «от русских женщин, сочувствующих своим братьям на Балканах»^{723}. Кроме того, член Совета общества А.В. Васильев вручил ему «для раздачи самым бедным в Сербии» 5000 рублей (из них 1000 была пожертвована вдовой генерала Черняева)^{724}.

10 сентября 1913 г. митрополит Димитрий обратился с письмом в Славянское благотворительное общество с просьбой об оказании помощи Русско-Сербскому клубу в Белграде, который занимался изучением и популяризацией русского языка и литературы, но его деятельность была приостановлена в связи с войной. Чтобы возобновить его работу, требовалась, по мнению сербского иерарха, финансовая поддержка со стороны России. Совет Общества ассигновал на эти нужды 300 франков^{725}.

Не оставались без внимания и другие запросы. 16 октября 1912 г. в Славянское благотворительное общество поступило письмо из сербской женской общественной организации «Коло Српских Сестара»^{726}. В нем сообщалось о крайней нужде в постельном и нательном белье, одежде и, главным образом, денежных средствах, необходимых «для поддержания существования многочисленных бедствующих семей, из которых отцы, мужья, братья и сыновья были взяты на войну, так равно и для прокормления нескольких тысяч беженцев из Турции, оставшихся без крова и без куска хлеба». 4 ноября 1912 г. Совет Славянского благотворительного общества известил «Коло Српских Сестара» о передаче ей 1000 франков (379 рублей)^{727}.

Пожертвования, собранные на концерте, устроенном солисткой его императорского величества М.И. Долиной (8793.3 руб.) в конце декабря 1912 г., Совет Общества округлил до 8800 рублей, и, разделив пополам между сербским и болгарским Красным Крестом, отправил по назначению^{728}.

Совет Славянского благотворительного общества не остался безучастным к проблемам жителей славянского села Экшису, разрушенного турками после нанесенного им поражения у Баницы — Сорович. Донесение российского консула в Битоли Николая Кохманского от 23 декабря 1913 г. свидетельствует, что он лично передал сельчанам средства в 1500 франков, собранные Обществом на восстановление этого населенного пункта.

7 октября 1912 г. на заседании Совета обсуждалась целесообразность оборудования и отправки на Балканы лазарета на 50 кроватей в составе двух врачей, шести сестер милосердия и десяти санитаров^{729}. Составив приблизительную смету, Совет пришел к выводу, что, в случае отправки лазарета, Общество будет лишено возможности оказывать какую-либо другую помощь балканским народам. Но зная о потребности воюющих сторон в специалистах-медиках, члены Совета на заседании 16 октября 1912 г. решили направить в славянские земли несколько врачей. 28 октября обсуждался вопрос об отправке одного врача в Белград в распоряжение российского посольства^{730}.

21 ноября 1912 г. ГУ РОКК получило телеграмму из Белграда от председателя общества Красного Креста Фронасовича с просьбой командировать в Сербию пять врачей-терапевтов, о чем ГУ уведомило Петербургское Славянское благотворительное общество. 13 декабря Совет общества сообщил о командировании в Сербию пяти врачей, которые уже выехали к месту назначения^{731}. Данные об их деятельности в сербских медицинских учреждениях, пока не обнаружены, но в переписке Общества сохранились их фамилии и, частично, сведения о сроках их пребывания. В делах Общества упоминаются врачи Покровский^{732}, Перримонд^{733}, Орлов, Горбунов^{734} и женщина-врач Буева^{735}. Командировка этих специалистов в Сербию обошлась Обществу в 3000 руб.^{736}.

С началом 2-й балканской войны в распоряжение Сербского Красного Креста и российского посланника в Сербии Славянским благотворительным обществом было командировано пять врачей: М.А. Сопоцько-Сырокомля^{737}, В.М. Доброхотов^{738}, профессор хирургии М.И. Ростовцев^{739} с ассистентами — М.П. Маловым и В.А. Бригером^{740}. Врачи ехали без страховки в случае гибели. Финансовые вопросы с врачами Славянское благотворительное общество улаживало через Н.Г. Гартвига.

Врачи, направленные Славянским благотворительным обществом в Сербию, прибыли к окончанию 2-й балканский войны. Военные действия вскоре закончились, и острая необходимость в русских хирургах отпала. По согласованию с Сербским Обществом Красного Креста они вернулись в Россию.

Из всех врачей, командированных в Сербию Славянским благотворительным обществом, наиболее востребованным оказался эпидемиолог М.А. Сопоцько-Сырокомля. В ряде районов страны вспыхнули очаги холеры. Специалистов катастрофически не хватало. 12 августа 1913 г. Сербское общество Красного Креста обратилось в российскую императорскую миссию в Белграде с просьбой продлить его командировку на третий месяц. Ходатайство было удовлетворено^{741}.

М.А. Сопоцько-Сырокомля вместе с женой, сестрой милосердия, прибыл в Белград 13 июля 1913 г. После двухдневного ожидания получил назначение в Скопье (Ускюб) в распоряжение начальника санитарной части действующей армии полковника Л. Генчича для борьбы с холерой. На месте было принято решение направить Сопоцько-Сырокомлю в Косовскую Митровицу, где на 400 больных приходилось два врача, один из них был пленным болгарином и не пользовался доверием местных властей. За время командировки чета Сопоцько-Сырокомля^{742} почти в одиночку героически сражалась с холерой в Митровице, Лесковаце, Вранье, Пожароваце. По согласованию с сербскими властями, М.А. и Л.И. Сопоцько-Сырокомля были отозваны в Россию по окончании третьего месяца командировки.

25 сентября 1912 г. Совет Славянского благотворительного общества рассмотрел предложение бывшего добровольца на сербской войне 1876 г., петербургского журналиста и драматурга И.М. Булацеля о снаряжении полевого лазарета имени генерала-лейтенанта Черняева для обслуживания сербской армии.

Совет поддержал эту инициативу, и при организации был создан временный «Комитет по снаряжению и отправлению в Сербию санитарного отряда им. М.Г. Черняева», более известный как «Черняевский комитет». Его почетной председательницей стала Антонина Александровна Черняева, вдова генерала. От Славянского благотворительного общества в него вошли действительный тайный советник Афанасий Васильевич Васильев^{743} и генерал-лейтенант в отставке Николай Романович Овсяный. От «черняевцев» — генерал-майор Ф.А. Григорьев, генерал-майор Г.Д. Кузьминский, публицист Г.В. Комаров, И.М. Булацель и другие.

На очередном заседании Общества 2 октября Черняевские добровольцы получили разрешение Совета собирать средства в пользу лазарета имени Черняева на особый счет, специально открытый для этих целей под флагом Славянского благотворительного общества. Пожертвования принимались также в помещении Славянского благотворительного общества, в доме вдовы М.Г. Черняева и редакции газеты «Новое время». Отчеты о сборах публиковались в прессе. 30 ноября «Московские ведомости» поместили отчет Черняевского комитета о пожертвованиях, полученных с 7 по 29 октября 1912 г. Среди прочего, в нем отмечалось, что вдова Черняева передала 1000 рублей, а его внук Миша — 15 рублей^{744}.

По ходатайству Славянского благотворительного общества Санкт-Петербургский митрополит Антоний разрешил вновь созданному комитету целевой церковный сбор в пользу летучего отряда за всенощной 3 ноября и литургией 4 ноября во всех церквах города и 8 ноября после литургии в Казанском соборе^{745}. Однако средства собирались слишком медленно. Понимая проблему, Совет Славянского благотворительного общества помог с организацией однодневного сбора с целью пополнения средств Черняевского комитета, для чего обратился за специальным разрешением к министру внутренних дел^{746}. И получил его.

Для проведения однодневного сбора комитет напечатал 450 000 открыток с портретом генерала М.Г. Черняева и особые жетоны. 5 декабря 1912 г. была организована продажа жетонов и открыток с портретом генерала на улицах и в казенных учреждениях Варшавы. Особой популярностью, как отмечала российская пресса, этот сбор пользовался у военных и ветеранов сербо-турецкой и русско-турецкой войн. Супруга варшавского генерал-губернатора М.И. Скалой^{747} лично собрала в пользу этого отряда 118 рублей^{748}.

В Петербурге «черняевский день» состоялся 6 декабря. Целью сбора, кроме устройства в Сербии госпиталя имени генерала Черняева, было заявлено и оказание помощи населению продовольствием. Было привлечено около 2000 сборщиков^{749}. Совместными усилиями собрали 12 165.93 рубля^{750}.

Этих средств оказалось недостаточно для создания и функционирования санитарного отряда. Реально оценивая свои возможности, Черняевский комитет принял решение на собранные деньги организовать пункты питания и вещевые склады для пострадавших от войны, в особенности для детей, как в самой Сербии, так и «на вновь присоединенных к ней территориях». С этой целью 24 декабря в Сербию были командированы Н.Р. Овсяный и назначенный ему в помощь бывший доброволец на войне 1876 г. подполковник Н.И. Чехович^{751}. С ними были отправлены вещи, пожертвованные разными лицами и изготовленные Дамским отделением при Славянском благотворительном обществе^{752}. Данные о пребывании представителей Черняевского комитета на территории Сербии не выявлены. Российская пресса проинформировала, что в феврале 1913 г. их принял король Петр, после чего Н.Р. Овсяный вернулся в Россию, а Н.И. Чехович выехал в Ускюб для оказания помощи семьям, пострадавшим от войны^{753}.

В феврале 1913 г. генерал Н.Р. Овсяный отчитался перед Черняевским комитетом по итогам поездки. Он сообщил, что средства, эквивалентные 54 000 динаров были распределены следующим образом: 20 000 динаров (по 2000) десяти сербским дивизиям, 2000 динаров — по спискам, составленным генералом Овсяным, 32 000 были распределены по списку, составленному полицейским управлением Верховной Команды Сербии.

Расходы генерала Овсяного были признаны правильными^{754}.

Черняевский комитет просуществовал с 10 октября 1912 г. по 13 декабря 1913 г. За это время было собрано 52 827.24 рублей пожертвований^{755}. Как уже упоминалось, 5000 рублей были переданы А.В. Васильевым в распоряжение сербского митрополита Димитрия, столько же — в распоряжение черногорской королевы Милены. 1827,28 рублей было передано приюту Святой Елены в Белграде, 225 рублей — настоятелю Сербского подворья в Москве архимандриту Михаилу для уплаты взноса на воспитание кадета-серба^{756}. Остаток средств поступил на счет Санкт-Петербургского Славянского благотворительного общества на уставные цели.

Таким образом, приведенный фактический материал свидетельствует, что Санкт-Петербургское Славянское благотворительное общество оперативно откликалось на насущные проблемы населения Сербии, пострадавшего от войны, что способствовало укреплению российско-сербских связей и повышению авторитета Российской империи в регионе. Расширение географии помощи на вновь присоединенные области косвенно свидетельствует о поддержке территориальных приращений Сербии российскими официальными лицами.

Деятельность Общества на Балканах в сколько-нибудь значимых масштабах была бы невозможна без поддержки правительственных кругов и РОКК. Основной приток средств Обществу давали тарелочные и кружечные сборы, как в церквах, так и на улицах города. Разрешение давали МВД и Священный Синод (в зависимости от цели и места проведения) и всегда после предварительной консультации с МИД. Все это, по нашему мнению, подтверждает тезис о поддержке гуманитарной деятельности Санкт-Петербургского Славянского благотворительного общества на самом высоком уровне. Таким образом, можно говорить о гуманитарной деятельности общественных организаций как об одном из факторов, обеспечивавших присутствие и укрепление влияния России в регионе в период Балканских войн.

Албанское измерение Балканских войн[30]

П.А. Искендеров

Победоносная Первая балканская война стала для Сербии торжеством национальной идеи в том, что касается освобождения от многовекового османского ига обширных территорий Старой Сербии. Для того, чтобы лучше понять значимость военных успехов сербского оружия, а заодно лучше разобраться в географии интересующих нас районов со смешанным сербо-албанским населением, обратимся к ведущему сербскому ученому-историку, этнографу и географу начала XX в. Иовану Цвийичу, — чьи взгляды в целом соответствовали подходам и вожделениям сербских правящих политических и военных кругов. В опубликованной в ноябре 1912 г. статье «Балканская война и Сербия» он следующим образом определил границы Старой Сербии: Новопазарский санджак, Косово Поле, Метохия и некоторые области к югу от Шар-Планины. Эти границы, по его словам, были определены сербо-болгарским соглашением, которое провело линию Охрид — Велес — Крива-Паланка, предусмотрев, что эти города перейдут к Сербии.

К слову, подобное разграничение выводило за скобки фактор албанского движения, который к этому времени уже играл активную роль в формировании этнорелигиозной картины районов Охрида и Дебара. По свидетельству немецкого филолога и этнографа Густава Вайганда, к тому времени албанцы составляли вторую по численности этническую группу населения Охрида, причем речь шла, в частности, об албанцах-тегах, переселившихся из района Дебара^{757}. Оценки общей численности населения «Албании» как «региона в западной части Европейской Турции» в то время существенно разнились, но согласно наиболее принятой трактовке она превышала один миллион человек^{758}.

Кроме того, И. Цвийич подчеркивал, что Старая Сербия «выходит узким поясом на Адриатическое море около Скадара (Шкодера. — П.И.), Леша и, вероятно, Драча (Дурреса. — П.И.)». На основании личных впечатлений от посещения этих областей в 1900–1912 гг. Цвийич называл их «страной самой большой анархии и насилия не только на Балканском полуострове, но возможно и в мире». По данным ученого, накануне Первой балканской войны в самой Сербии проживало порядка 150 000 сербских беженцев из Старой Сербии — и это только те, кто был вынужден покинуть родные очаги еще в 1876 г. — в разгар Великого восточного кризиса — и которые «имеют документы на право владения недвижимым имуществом». Они живут в значительной степени за счет правительства Сербии и «ожидают момента, чтобы возвратить свою собственность».

Те же, кто остались жить в Старой Сербии под османским гнетом, по словам И. Цвийича, подвергались всевозможному насилию, разорению и исламизации, сочетавшимися с насильственным выселением сербов и их заменой на мусульманское население: «Нигде на Балканском полуострове турецкое управление не было столь опустошительным, как здесь». По данным сербских источников, в общей сложности в XVIII–XIX вв. из Старой Сербии в Королевство Сербия переселились около полумиллиона человек. Основной пик переселения пришелся на периоды после сербских восстаний 1804–1815 гг. и сербо-турецких войн 1876–1878 гг. Оставшиеся подвергались насильственной исламизации, в результате чего значительная часть косовских албанцев, по словам И. Цвийича, имела сербское происхождение.

Тем не менее, он считал, что на территории Старой Сербии к началу Первой балканской войны имелось «значительное число сербов». Учитывая отсутствие в Османской империи точной статистики сербского населения, Цвийич приводил следующие приблизительные данные: на 900 000 сербов, из которых до 300 000 человек исповедовали ислам (включая переселившихся в Санджак мусульман из Боснии), «арнауташей» было до 200 000 человек, а еще 300 000–400 000 являлись настоящими албанскими колонистами. Таким образом, «старое и очень старое албанское население» представляло собой меньшую часть.

На основании вышеприведенных данных Йован Цвийич делал вывод, который с готовностью был воспринят сербскими властями и общественным мнением: «Сербия и Черногория, следовательно, имеют сильные гуманитарные и национальные причины и права, чтобы прекратить эти преступления и насильственные действия, которые осуществляются в отношении их соплеменников». По его словам, насколько «турецкое управление и албанские преступления и насилие» остаются во многом абстрактными понятиями, настолько самой Сербией они понимаются как «уничтожение нашего народа».

Однако помимо освобождения сербского населения Старой Сербии от османского ига и насилия со стороны албанцев, Иован Цвийич сформулировал еще одну цель, достичь которую Сербия могла военным путем. Речь шла о получении того самого выхода на Адриатическое море через территорию собственно Албании, из-за чего в 1912–1913 гг. разгорелись жаркие дебаты, как в самом Белграде, так и на Совещании послов великих держав в Лондоне. Сербский ученый назвал получение подобного выхода условием освобождения страны от австрийской и турецкой блокады и подчеркнул, что именно стремление решить эту задачу во многом заставляет сербские власти «интересоваться территорией Старой Сербии». Напомнив о сербско-австрийской таможенной войне 1906–1911 гг. и трудностях, с которыми Сербия сталкивается в вопросе транзита своих товаров через территорию Османской империи, Цвийич подчеркивал, что «сейчас уже каждый крестьянин на своей шкуре почувствовал то, что, как мне кажется, раньше всего отметили английские публицисты: а именно, что Сербия — это обнесенная забором страна, а сербы — арестованный народ». По мнению автора, естественный выход на Адриатическое море лежал через территорию Старой Сербии и проходил по долине реки Дрин. «Только в результате выхода на Адриатическое море Сербия получила бы условия для экономической самостоятельности и оказалась удовлетворенной. Это — одно из главных устремлений в начавшейся войне», — заключил в ноябре 1912 г. Йован Цвийич.

Эта концепция в той ее части, которая касалась необходимости и возможности получения Сербией выхода на Адриатику через албанские земли, сразу же стала предметом жарких дебатов — особенно в условиях, когда стремление албанских лидеров создать автономную и даже независимую Албанию встречало сильную поддержку со стороны держав Тройственного союза^{759}. В сложившейся ситуации единственным способом для сербских властей предотвратить появление у своих границ Албанского государства, опирающегося на поддержку, в первую очередь, Австро-Венгрии и Италии, было «сыграть на опережение» и попытаться, говоря словами сербского историка Димитрие Богдановича, «охватить албанский народ каким-то сербским государством». В поддержку этих намерений активно использовалась концепция об общих историкодемографических корнях сербов и племен Северной Албании, через которую должен был проходить сербский коридор на Адриатику. Кроме того, эту цель должны были преследовать и контакты, которые ко времени Первой балканской войны установились у Белграда с отдельными албанскими лидерами, и которые получили новый импульс после ее завершения. Как заявлял еще в начале 1906 г. видный сербский политик и государственный деятель Милован Милованович, отвечая на звучавшие из Софии обвинения в стремлении Сербии получить выход на Эгейское море через Салоники, — «Сербия стремится к получению выхода на Адриатическое море, и ради этого надо будет найти какую-то комбинацию совместной государственной жизни сербов и албанцев, так, как это и было до турецкого вторжения»^{760}.

Кроме того, образование Балканского союза было ускорено антитурецкими албанскими восстаниями 1910–1912 гг. Сербский историк Душан Батакович отмечает: «Понимая неспособность мирного разрешения вопроса о положении христианского населения в Турции, союзники решили воевать». В качестве официальной причины войны они назвали отказ турецких властей провести реформы в балканских вилайетах, т. е. предоставить христианскому населению европейской Турции права, равные тем, которые получили албанцы^{761}.

Тем не менее, с еще одним тезисом Д. Батаковича можно поспорить, а именно: вряд ли получение выхода на Адриатическое море «в полосе между Дураццо и Сан-Джиованни-ди-Медуа» являлось главной целью Сербии в Первой балканской войне. Несмотря на то, что осенью сербские войска стремительно, и не встречая сопротивление албанских отрядов, заняли Алессио, Эльбасан, Тирану и Дуррес, после чего сербские солдаты, по свидетельству сербских источников, «в экстазе попрыгали в воды Адриатики», все-таки освобождение Старой Сербии представлялось в той войне более важным фактором.

Понимая неизбежность войны, сербский премьер Никола Пашич предложил в 1912 г. албанским лидерам, по сути, «контракт на объединение сербов и этнических албанцев в Косовском вилайете» в рамках сербской государственной организации^{762}. Это соглашение предусматривало, что сербские структуры (под юрисдикцию которых должен был перейти Косовский вилайет) гарантируют албанцам свободу вероисповедания, использование албанского языка в школах, судах, а также в общинных и районных администрациях, восстановление старых судебных обычаев и создание отдельной Ассамблеи, которая получила бы право принимать законы, касающиеся религиозных, образовательных и правовых вопросов^{763} Кроме того, в албанонаселенных общинах создавалась бы албанская администрация и соответствующие административные районы^{764}.

С секретной миссией в Косово были направлены два наиболее видных офицера секретной службы — будущий «герой» Салоникского процесса Драгутин Димитриевич-Апис и Божии Симич, Они должны были представить предложения Пашича Исе Болетини и Идризу Сеферу, а заодно добиться от них гарантий, что албанцы не примут участия в предстоящей войне^{765}. Оба албанских лидера считались в Белграде потенциальными партнерам, поскольку во время предыдущих восстаний они установили с Сербией в целом дружественные отношения^{766}. Кроме того, сербские власти адресовали албанцам специальные обращения, в которых говорилось, что «албанцы получат защиту и будут рассматриваться в качестве друзей, но только до тех пор, пока они будут заслуживать такого обращения»^{767}.

Однако албанцы отвергли инициативы Пашича — во многом вследствие того, что в рамках Османской империи они уже и без того пользовались вышеуказанными правами, если не де-юре, то де-факто. Сербскому правительству и албанским лидерам не удалось придти к согласию также по военному и финансовому вопросам, хотя лидеры албанского движения со своей стороны пытались договориться о совместных антитурецких действиях с сербским населением албанонаселенных вилайетов Османской империи. Кроме того, они обратились к правительству Сербии с просьбой оказать повстанцам материальное содействие.

Главная причина колебаний и непоследовательности сербского премьера заключалась в его сомнениях относительно действительных планов и замыслов албанской стороны. По свидетельству российского посланника в Белграде Н.Г. Гартвига, Пашич, крайне встревоженный «тем обстоятельством, что на сей раз восстание организуется в Косовском вилайете, в непосредственной сфере влияния Сербии»^{768}, отклонил эти предложения. Он направил своих представителей Аписа и Симича в Албанию как раз с целью попытаться «убедить албанских вождей в несвоевременности затеваемого ими движения»^{769}. Однако и эти попытки окончились провалом.

Антисербские настроения среди албанцев питались не только их собственными национальными устремлениями, входившими в противоречие с территориальным расширением Сербии и дипломатическими усилиями государств Центрального блока, но и активностью балканских соседей, среди которых ведущая роль принадлежала определенным болгарским кругам. Уже в 1903 г. — в период Илинденското восстания — тесные связи установились между албанскими и македонскими лидерами. Дополнительный импульс они получили во время младотурецкой революции 1908 г. В первую очередь это относилось к Внутренней македонской революционной организации (ВМРО) и ее легальной структуре в Османской империи в лице Народной федеративной партии во главе с Димитром Влаховым и Яне Санданским и к левому крылу албанского национального клуба^{770}. Подобные контакты полностью отвечали интересам Софии, где рассчитывали, что предоставление автономии албанцам сделает более вероятным аналогичный сценарий^{771} и в отношении Македонии, — и начали оказывать содействие албанским лидерам уже во время албанского антитурецкого восстания в 1910 г.^{772}.

Пытаясь воспрепятствовать укреплению связей по линии «Албания-Македония-Болгария», правительство Сербии убеждало Софию в том, что появление на балканской карте самостоятельного Албанского государства представляет для болгарских интересов едва ли не большую угрозу, чем для сербских, ибо, как планировали в Вене, в состав Албании должны войти не только Старая Сербия, но и три четверти Македонии. Болгарские власти не вняли предупреждениям Белграда, что, однако, не помешало двум государствам заключить перед Первой балканской войной антитурецкий союз.

Что характерно — в своих теоретических построениях сербский премьер Никола Пашич был отнюдь не чужд интеграционных моделей, в том числе и напоминавших идею сербских и болгарских социал-демократов о создании Балканской федерации (о ней речь пойдет ниже). Так, еще в 1875 г. — в разгар антитурецкого восстания в Герцеговине — Пашич выступил с предложением о создании своеобразного «временного правительства» с участием представителей Сербии, Черногории, Воеводины, Хорватии. Эта идея внешне похожа на будущую идею Д. Туцовича и ССДП о создании — уже в региональном масштабе — Балканской федерации. Правда, «временное правительство» Герцеговины, по Пашичу, должно было базироваться на этническом — сербском — принципе, а не на интернациональном.

Стоит отметить и составленную Пашичем в 1876 г. самую раннюю программу будущей Радикальной партии. Она свидетельствовала, что идея объединения балканских народов не была чужда Пашичу. В ней говорилось: «Что касается освобождения и объединения внешнего, мы всегда решительно выступали — «за». Только, по нашему мнению, лучшим решением этого вопроса было бы освобождение революционным путем, … что привело бы к объединению по воле народа, а не монархов. Мы — за союз сербско-болгарского народа, а, по возможности, и за создание Дунайской конфедерации»^{773}. Как тут не отметить, что исторические корни Балканского союза 1912 г., обусловившего победу союзников в Первой балканской войне 1912–1913 гг. против Турции (стержнем его было тайное соглашение между Белградом и Софией), а затем давшего ту самую трещину из-за раздела освобожденных земель Македонии, которая вызвала братоубийственную Вторую балканскую войну 1913 г., восходят как раз к 1889 г., когда Н. Пашич посетил с неофициальным визитом Софию и предложил болгарскому руководству заключить политический договор о союзе против Османской империи, а также соглашение о последующем разделе Македонии.

Но вернемся в 1912 г. Неспособность Белграда не только переубедить Софию, но и обеспечить своим планам в отношении Албании благоприятное общественное мнение, не в последнюю очередь была связана с тем обстоятельством, что, как во многом справедливо подметил сербский историк Димитрие Джорджевич, сербское руководство само не имело ясного представления о том, как следует решать албанский вопрос на землях, которые стали театром боевых действий в Первую балканскую войну: «Сербское правительство придерживалось точки зрения, что албанцы вообще не являются народом, а представляют собой лишь разобщенные и находящиеся в кровной вражде племена без общего языка, письменности и веры». Исходя из этого, в Белграде были уверены, что сербы возвращаются в свое отечество, которого они лишились четыре столетия назад, потеряв в противостоянии с турками Шкодер и Северную Албанию. Албанцы же выступали на стороне турок, и потому сейчас (в 1912 г.) должны разделить их судьбу^{774}.

С началом Первой балканской войны перед албанцами встал непростой выбор. Учитывать приходилось разнонаправленные обстоятельства: кровавое подавление турецкими властями албанских восстаний 1910–1912 гг., с одной стороны, и помощь оружием, которую они получали в эти годы от сербского правительства, с другой стороны. Однако в итоге возобладал лозунг, выдвинутый в Косово одним из албанских лидеров Исой Болетини: «Ислам в опасности». В том, что албанцы заняли сторону своих многовековых угнетателей, сыграли свою роль и австрийская, и турецкая пропаганда, а также опасения лишиться своих привилегий, которые они уже успели выбить из Константинополя. Кроме того, албанские лидеры опасались, что переход вилайетов с албанским населением под контроль Сербии приведет к изменению их этнической картины, в связи с чем влиятельные беи лишатся военнополитического влияния и доходов^{775}. Как заявил тогда будущий «отец независимой Албании» Исмаил Кемали, «в момент опасности албанский вопрос перестает существовать»^{776}. Собравшись 10 октября 1912 г. в Скопье, албанцы заявили, что они будут сражаться за Турцию, в том числе оружием, которое они ранее получили от Сербии. Они, кроме того, направили петицию великим державам (за исключением России) с требованием объединения албанцев, проживающих в Скутарийском, Косовском и Янинском вилайетах^{777}.

Аналогичные собрания прошли в октябре в Дебаре и Приштине, на которых были поддержаны решения, принятые в Скопье. Албанцы решили защищать свое «Оттоманское отечество» с оружием в руках^{778}. Не помогло сербам и назначение командующим Третьей сербской армии, с задачей военных действий в Косово, хорошо известного албанцам по предыдущим контактам генерала Божидара Янковича.

Узнав о решениях, принятых в Скопье, Дебаре и Приштине, турецкое правительство передало албанцам в Косово через Ису Болетини 63 000 ружей. Сам албанский лидер во всеуслышание пригрозил сжечь дома тех албанцев, которые откажутся защищать «турецкую землю». Не дремала и австрийская пропаганда, призывавшая албанских мусульман и католиков с оружием в руках выступить против сербских войск и обещавшая, что австрийская армия выступит в их поддержку с территории Боснии^{779}.

Однако, несмотря на все усилия турецких властей, лишь малая часть розданного оружия нашла своих обладателей. В ответ на объявленную турками мобилизацию лишь 16 тысяч албанцев собрались на границе с Сербией^{780}. Как сообщал австрийский консул в Битоли, «во время мобилизации энтузиазм в пользу формирования отрядов башибузуков преобладал по всей Албании над стремлением получить статус батальонов редифа»^{781}.

Сопротивление албанцев оказалось серьезным лишь в ходе первых вооруженных стычек. Сербская артиллерия успешно подавила эти очаги, и албанские лидеры хорошо поняли перспективу. После взятия сербскими войсками Скопье албанцы окончательно разуверились в военно-политической состоятельности Константинополя. Хорошо вооруженная и оснащенная сербская армия развивала свое наступление на волне беспрецедентных патриотических чувств, нацеленных на реалиизацию «сербской заветной мечты». Аналогичные чувства испытывали и черногорцы, успешно продвигавшиеся в направлении городов Печ и Джяковица^{782}. Смирившись с неизбежным, Байрам Цурри, Ризабей и Иса Болетини покинули Косово и укрылись в горной албанской области Малиссия, а после взятия сербской армией 22 октября Приштины и победы 23–24 октября под Куманово Первая балканская война для Косово и Македонии была закончена. 29 октября сербская и черногорская армии соединились в Метохии. Третья сербская армия в полном составе присутствовала на литургии в Грачанице в ознаменование освобождения Косово. Сербские военные власти издали в Приштине и других освобожденных городах прокламации, в которых призвали албанцев успокоиться и сложить оружие. Часть албанцев сочла за благо укрыться в близлежащих горах, однако большинство населения приняло условия сербов. Последними разоружились албанцы Дреницы и Печа. Сербские власти в своей пропаганде подчеркивали, что война велась против Турции, а не против албанцев. На территории Косово были образованы три сербских округа — Лабский, Приштинский и Призренский, и два черногорских — Печский и Джяковицкий. Однако к довоенной идее о заключении всеобъемлющего сербо-албанского соглашения по Косово Белград уже не вернулся, установив в этих землях жесткий военноадминистративный режим^{783}. А дальнейшие военные действия сербов с целью получения выхода на Адриатическое море в районе города Дуррес окончательно похоронили предвоенные сценарии и комбинации.

Эта операция началась с форсирования реки Дрин, после чего сербские войска взяли города Леш, Круя и Тирана и 29 ноября вышли на Адриатику в районе Дурреса, установив контроль над самим портом. Сопротивление албанских войск было не очень значительным, несмотря на то, что они формально входили в состав турецкой армии. Великие державы были удивлены новыми военными успехами Сербии, однако в европейских столицах хорошо понимали, что судьбы балканского разграничения окончательно решаться будут за столом переговоров, а не на поле битвы. Британский дипломат Джордж Бьюкенен даже позволил себе саркастически заметить своему сербскому коллеге по поводу занятия «города Драч» (как в сербском языке и по сей день именуется Дуррес, известный Европе того времени как «Дураццо»): «О, у вас уже есть название для Дураццо!»^{784}.

Стремительные успехи сербской армии произвели тяжелое впечатление на албанских лидеров. По образному выражению албанского исследователя Ставро Скенди, «проблема, с которой должны были столкнуться албанские патриоты, оказалась весьма зловещей: судьба их страны»^{785}. Во время Первой балканской войны албанцы в основной сражались на стороне Османской империи, поскольку «они верили, что, делая это, они лучше защитят собственную территорию»; теперь же они оказались свидетелями осады черногорцами Шкодера, оккупации сербами центральной части Албании и марша греческой армии на Янину — иными словами, «расчленения» их отечества^{786}. Еще больше осложняли ситуацию отсутствие в стране дееспособной центральной власти и плачевное состояние инфраструктуры. Отныне судьба Албании и албанцев оказалась в значительной степени в руках международной дипломатии — в первую очередь держав Тройственного союза. И не случайно один из лидеров и идеологов албанского национальноосвободительного движения Сами Бей Фрашери именно в Вене и Лейпциге опубликовал в 1913 г. свое знаменитое сочинение^{787}.

Один из ведущих современных сербских историков Славейко Терзич по-своему видит главные причины неудачи попыток властей Сербии и лидеров недавних антитурецких восстаний договориться накануне Первой балканской войны о создании единого фронта против Константинополя. По его мнению, национальное возрождение албанцев запаздывало по сравнению с другими балканскими народами, а его главными носителями были албанцы — православные и католики, занимавшие более высокую ступень социального и культурного развития, чем исповедовавшие ислам. Албанцы-мусульмане, составлявшие большинство албанского населения, во время Восточного кризиса были полностью на стороне Османской империи и самыми горячими защитниками теократического характера османского общества, сопротивляясь какой бы то ни было его европеизации, не отделяя интересы албанцев от интересов всей империи. Безусловно, ситуация менялась в конце XIX – начале XX вв., когда на политическое поведение албанцев вместо Турции стала влиять Австро-Венгрия, которая в албанском национальном движении видела удобное средство для осуществления своих имперских политических амбиций на Балканах. На главном направлении австрийских политических стремлений на Балканах, а в этих рамках и в отношении Старой Сербии, находилась и поддержка албанского экспансионизма в Старой Сербии со стороны Двуединой монархии. В Вене считали, что вытеснение сербов из этой области — в интересах австро-венгерской балканской политики. Такая политика делала невозможным попытки политического договора между сербами и албанцами для совместной борьбы против Турции. Накануне освобождения Старой Сербии в 1912 г. политические лидеры Королевства Сербии стремились установить связи с представителями местных албанцев для совместной борьбы против Османской империи. Сербское правительство обратилось с прокламацией к албанцам, в которой, в частности, говорилось, что сербская армия идет против Турции, чтобы освободить сербов и албанцев, что албанцам будет обеспечена мирная жизнь и защищено имущество, сохранены старые обычаи, что им будет гарантировано управление своими школами и церквами. Однако, религиозная идентификация с оттоманской властью, а также сильное влияние Австро-Венгрии на политическое руководство албанцев были намного сильнее идеи балканской солидарности. Играла свою роль и позиция международной общественности. Она в целом носила антисербский и проалбанский характер — причем это было характерно не только для Австро-Венгрии, но даже для лишь только начинавших присматриваться к балканским проблемам США. Американская пресса уделяла растущее внимание к ситуации вокруг Албании и сербо-албанским отношениям, видя в ней серьезную угрозу общеевропейскому миру и испытывая явное недоверие по отношению к властям Сербии. В частности, по словам выходившей в Нью-Йорке газеты «Нью-Йорк трибьюн», «для безопасности недостаточно одних заверений Сербии в том, что она не будет укреплять свой порт на Адриатике, и коридор через Албанию к побережью не может быть ей дозволен»^{788}…

Специалист в области сербо-албанских отношений сербский историк Душан Батакович формулирует главные причины сложных взаимоотношений сербов и албанцев в начале XX в. более кратко. По его мнению, основную роль играла «многовековая приверженность большинства албанцев в Оттоманской империи исламской структуре общества (в которой мусульманин имел привилегированный статус: христианин обязан был подчиняться)», вследствие чего сербам и албанцам даже при наличии общего неприятеля в лице Константинополя не удавалось «создать более или менее постоянное политическое сотрудничество и достичь национальной и религиозной терпимости». Кроме того, с подъемом албанского национального самосознания и параллельным развитием сербского и черногорского освободительного движения их взаимные интересы объективно получали почву для противоречий. В результате, вместо совместной с другими балканскими союзниками борьбы против Османской империи албанские лидеры, за редким исключением, сделали выбор в пользу реализации идеи «этнической Албании»^{789}. Для того, чтобы лучше понять видение ими ситуации, сложившейся вокруг Албании, приведем фрагмент из воспоминаний главы созданного во Влёре 28 ноября 1912 г. временного албанского правительства Исмаила Кемали, опубликованных в 1920 г. в Лондоне:

«Летом 1911 г. я отправился в Цетинье, чтобы присоединиться к лидерам малиссоров, нашедшим убежище со своими семьями в Черногории перед лицом угроз со стороны Торгута Шефкет-паши. Я хочу воспользоваться возможностью, чтобы выразить нашу признательность королю Николе, который оказал мне содействие в решении моей задачи, оказав дружеский прием, и помог нашедшим убежище семьям своей добротой и человечностью. Все прославившиеся героическим сопротивлением делегаты малиссоров подписали на встрече в Гертче меморандум, разработанный по моей инициативе и содержавший сведенные в двенадцать пунктов национальные требования, — одновременно подтвердив еще раз свои заверения в желании быть частью Оттоманской империи. К сожалению, этот период успокоения оказался кратковременным. Новая Палата, выборы в которую были навязаны в целях укрепления позиции правительства, состоявшего исключительно из младотурок, возобновила свою игру, в которой они одной рукой отнимали то, что другой рукой давали в предыдущий день.

Озабоченный подобным актуальным подходом Порты и убежденный, что война с Италией может привести на Балканах к всеобщей войне, окружавшей Албанию со всех сторон, я обратился из Ниццы, где находился в отставке, с циркулярным письмом ко всем албанским центрам, напомнив им о категорической необходимости быть готовыми к любой возможности. Эти мрачные предупреждения и всеобщее недовольство, вызванное Триполитанской войной, вызвали в Албании всеобщее восстание. Дикое упрямство младотурок в их попытках абсорбировать национальности сделало наше сопротивление неизбежным и заставило нас подняться на борьбу за нашу национальную жизнь. Находясь в условиях, когда наше существование как народа было подвергнуто нападению и поставлено под угрозу, — могли ли мы не озаботиться, прежде всего, собственным спасением — хотя мы и чувствовали, насколько сильно эта борьба идет вразрез с нашим не ослабевавшим желанием быть вместе с Империей? Всеобщее восстание и триумфальное вступление лидеров всех племен в Ускюб (Скопье. — П.И.) положили конец экстравагантной и преступной власти младотурок и привели к роспуску Палаты. Наши патриотические цели были достигнуты, и с этого времени мы на будущие вновь вернулись к нашей верности Империи.

Вновь отправившись из Валоны (Влёра — П.И.) в Константинополь, я прибыл в Триест, где меня посетил полковник Бекир, который заявил мне, что черногорский князь Мирко хотел побеседовать со мной в Порто-Росо под Триестом. Когда я его увидел, князь показал мне телеграмму, полученную от короля, его отца, приглашавшую меня посетить его в Антивари и обсудить ту роль, которую Албания могла бы сыграть в войне против Турции, и те преимущества, которые она могла бы извлечь из подобного участия. Однако подобный разговор не состоялся. Я счел его преждевременным и решил, что со всех сторон будет лучше, если я прежде установлю контакты с новым кабинетом, его основными министрами, среди которых были мои личные друзья, с тем, чтобы попытаться прийти к взаимопониманию, — что я и разъяснил королю Николе в телеграфном ответе. Но когда я сделал то, что предполагал, обнаружил, что попросту бьюсь о слепое упрямство тех, кто отказывается осознавать всю тяжесть ситуации или рассматривать те угрозы, о которых я дал им понять, не нарушая условия конфиденциальности, которыми я был связан в Порто-Росо. Порта считала достаточными паллиативные меры и отказалась предпринимать энергичные шаги, которые были необходимы. Столкнувшись с подобным подходом, балканские союзники объявили Турции войну, и болгарские армии приступили к оккупации Кирк-Килиссе, в то время как сербы заняли Ускюб (Скопье. — П.И.). Я понимал, что для нас, албанцев, настало время предпринять энергичные меры для собственного спасения.

Великий визирь Кямиль-паша настаивал на том, чтобы я был с ним, предложил мне портфель в своем кабинете. При других обстоятельствах я бы принял этот достойный пост с удовольствием, но теперь мои более высокие обязанности заставили меня отказаться от него. Мое место было уже не там, и я полностью посвятил свою службу моей собственной стране. Кямиль-паша в конце концов склонился было к признанию неотложных обстоятельств, которые он не мог отрицать, и мы расстались с взаимным сожалением. По пути обратно я заехал в Бухарест, где имелась большая албанская колония. По результатам состоявшихся там встреч, пятнадцать моих соотечественников решили отправиться со мной обратно в Албанию. Я отправил телеграммы во все районы Албании, предупредив о моем приезде, и заявил, что для нас настал момент осознать наши национальные стремления. Одновременно я попросил делегатов из всех районов страны отправиться в Валону, где должен был состояться национальный конгресс.

В Вене я получил телеграмму от своего личного друга в Будапеште, который пригласил меня приехать туда, чтобы побеседовать с одним высокопоставленным лицом. Моим первым визитом в Будапеште стало посещение графа Андраши, у которого я встретил графа Хадика, его старого друга и бывшего заместителя государственного секретаря. Он сказал мне, что персона, которую я должен был увидеть — ни кто иной, как граф Берхтольд. Я встретился с ним в тот же вечер в доме графа Хадика. Его Превосходительство одобрил мои взгляды по национальному вопросу и с готовностью удовлетворил единственную просьбу, с которой я к нему обратился, а именно — предоставить в мое распоряжение корабль, чтобы я мог прибыть в первый же албанский порт до того, как к нему подойдет сербская армия.

Поскольку Валона была блокирована греческим флотом, я был рад высадиться в Дураццо. Там мы обнаружили два дожидавшихся нас греческих военных корабля, которые находились там с предыдущего вечера. Наш капитан очень беспокоился за нас — и не без причины; мы разделяли его озабоченность. Однако поднявшийся на борт офицер после проведения скрупулезного исследования, во время которого он не нашел ничего, за исключением небольшого количества оружия у моих компаньонов, позволил мне сойти на берег, и наш корабль продолжил свой путь.

Мы обнаружили, что народ в Дураццо находился в полном неведении о происходящих событиях. Обманутые разрозненными новостями, приходившими к ним по тенденциозным каналам, они верили, что турецкая армия побеждает, занимает Филиппополь и марширует на Софию и Белград. Они даже не знали, что сербы стоят у самых их ворот. Наше прибытие вызвало определенное волнение в городе, разжигавшееся турецкими элементами, к которым присоединилась часть местного населения, состоявшая в основном из боснийских иммигрантов; они распространяли сведения, что мы является агентами-провокаторами. Эти особые и локальные чувства не помешали Дураццо и близлежащим округам выбрать своих делегатов на национальный конгресс, и они отправились в Валону вместе со мной и моей небольшой группой албанцев из Бухареста.

Мы передвигались верхом, и перед прибытием в первый остановочный пункт я узнал от явившегося встретить меня местного нотабля, что турецкий главнокомандующий в Янине направил телеграммму местной жандармерии с требованием арестовать меня и доставить в его штаб-квартиру. В соответствии с этим мы изменили наш маршрут и провели ночь в другой деревне. На следующее утро начальник жандармов, который должен был осуществить арест, показал мне телеграмму от того же командующего в Янине, просившего местные власти принять нас с почтением и сделать все, что в их силах, чтобы помочь нам в нашей поездке. Однако нас это ничуть не успокоило, а скорее подтвердило тревожные новости, услышанные вечером накануне; и в итоге, отказавшись от маршрута, по которому нас отслеживали, я выбрал более безопасный, и мы в итоге прибыли в Валону. Здесь прием нас сильно отличался от того, что был в Дураццо. Моим родным городом овладело пламя патриотизма, и мы встречали повсюду общественный энтузиазм и восхищение. Очень быстро я оказался в окружении восьмидесяти трех делегатов, мусульман и христиан, которые прибыли из всех частей Албании, независимо от того, были они оккупированы воюющими армиями или нет.

Сразу же открылся конгресс. На его первом заседании — 15/28 ноября 1912 г. — делегаты единогласно проголосовали за провозглашение независимости. Затем заседание было прервано, и его участники покинули зал, чтобы подняться к моему дому — дому, где я родился, и в котором жили мои предки, — сопровождаемый приветственными восклицаниями тысяч людей и славным флагом Скандербега, покоившимся в свернутом виде последние 445 лет. Это был незабываемый момент, мои руки дрожали от волнения, когда я в надеждой и гордостью закреплял на балконе старого дома штандарт последнего национального правителя Албании. Казалось, словно сам дух бессмертного героя спустился в этот момент как священный огонь над головами людей^{790}.

На возобновившемся заседании я был избран Председателем Временного правительства с мандатом на формирование кабинета. Но я счел более подходящим, чтобы и министры были избраны Конгрессом, и поэтому отказался от данной прерогативы, оставив за собой лишь распределение портфелей. Правительство было создано, Конгресс избрал восемнадцать членов, которые должны были сформировать Сенат. Я уведомил о конституции нового государства великие державы и Высокую Порту следующей телеграммой:

“Национальная Ассамблея, образованная делегатами, прибывшими из всех частей Албании, независимо от вероисповедания, собравшаяся сегодня в городе Валона, провозгласила политическую независимость Албании и создала Временное правительство, которому поручено решать задачу защиты прав албанского народа, которому угрожает истребление со стороны сербских армий, и освобождения национальной территории, подвергшейся вторжению иностранных сил. Сообщая об этих фактах Вашему Превосходительству, я имею честь просить Правительство Его Британского Величества^{791} признать данное изменение в политической жизни албанской нации.

Албанцы, которые вошли в семью народов Восточной Европы, где они льстят себя надеждой быть самым древним народом, преследуют одну-единственную цель — жить в мире со всеми балканскими государствами и стать элементом стабильности. Они убеждены, что Правительство Его Величества, а также весь цивилизованный мир, окажут им благожелательный прием, защитив от нападений против их национального существования, и от любого расчленения их территории”.

Мною, как наделенным президентской властью, владела одна — доминирующая — мысль: обустроить то небольшое пространство нашей страны, которое оставалось у нас, и продемонстрировать великим державам, что Албания способна сама управлять собой и нуждается в доверии со стороны Европы. Что касается будущего правителя, то интерес к этому в тот момент заключался не столько в его персоне, сколько в принципе, на основании которого должен был определиться выбор между европейским и мусульманским князем. Моя собственная точка зрения открыто тяготела в пользу христианского и европейского князя, и в этом меня поддерживали все албанцы; кроме того, данная позиция соответствовала тем политическим обстоятельствам, которые необходимо было принять во внимание. Только европейский правитель мог бы должным образом повести нас в великую европейскую семью, членами которой мы становились. Вопрос о религии князя не принимался во внимание, так как все три вероисповедания, отправлявшиеся в стране — мусульманское, католическое и православное — пользовались равной и полной свободой, никакое соперничество и никакое превосходство были невозможны.

Высокая Порта сразу же после получения нашего уведомления о независимости, встала в оппозицию к нашим вожделениям. Великий визирь в ответной телеграмме на мою ноту попытался навязать нам в качестве правителя члена императорской^{792} семьи. Согласно его позиции, Албания могла быть спасена, исключительно будучи вассалом Оттоманской империи с князем из императорской семьи. На какую державу — спросил он — она намерена опираться? На Австрию? На Италию? Пусть она не забывает — добавил он — пример Крыма, чья независимость под протекторатом России стала лишь прелюдией к полному подчинению. Мой ответ заключался в том, что Албания опирается ни на Италию, ни на Австрию, а на права албанцев существовать и иметь собственную национальность, а также на обязанность держав уважать национальности. Я добавил, что Турция могла бы быть ничем иным, как плохим защитником дела свободы национальностей, и что Албания предпочтет сама защищать свое дело; однако с другой стороны, когда окончательное решение будет достигнуто, она сделает все, что в ее силах, чтобы новая ситуация не стала препятствием для развития хороших отношений с Высокой Портой. В конце концов, я могу объявить одну кандидатуру на албанский трон, за которой последуют другие, но они не будут иметь никакого веса для албанцев, обращающих свое доверие к великим державам.

Вопреки подобному подходу Порты и угрозе со стороны турецких армий, все еще оккупировавших часть страны, мы занялись организацией администрации и поддержанием порядка в тех ее частях, которые нам остались. У нас вызвало отвращение молчание великих держав, их равнодушие к вторжению Сербии и опустошению нашей земли при одновременной блокаде и бомбардировке со стороны Греции города Валона и побережья. Немногим позже греческий флот перерезал кабель, остававшийся единственным каналом связи с остальным миром, и мы оказались полностью изолированы и отрезаны от любой информации о том, что происходит за нашими границами…

Теперь нам оставалось лишь дождаться того дня, когда представители цивилизации и человечества объединятся и решат признать наши права, которые столь долго, к несчастью, игнорировались с единственным оправданием: попытаться избежать того неизбежного. Мы убеждены, что справедливые и согласованные для нас меры были бы выгодны не только нам, но и тем, кто стремится к собственному росту и укреплению путем нашего уничтожения. Реконструкция балканского дома и гарантия его независимости стали бы одним из самых действенных факторов мира на Востоке и в мире. Это балканское здание может быть крепким лишь благодаря совместным усилиям и путем консолидации Албании, являющейся его четвертой опорой»^{793}…

Особняком на албанской сцене тех лет находилась фигура крупного землевладельца Эссад-паши Топтани. В начале 1913 г. турецкие власти доверили Эссад-паше командование гарнизоном крепости Шкодер — осажденной союзными сербо-черногорскими войсками. Он проявил на этом посту незаурядные полководческие способности; однако 23 апреля 1913 г., когда в крепости свирепствовали голод и эпидемии, все же был вынужден сдать Шкодер черногорцам, вытребовав, правда, почетные условия капитуляции: право покинуть крепость во главе отрядов в полном боевом вооружении. Поскольку к этому времени Совещание послов великих держав в Лондоне уже в принципе приняло решение оставить Шкодер в границах автономного Албанского княжества, сдача крепости на почетных условиях представлялась Эссаду мудрым политическим решением^{794}. Впрочем, британские источники называли более точную цену уступчивости Эссад-паши: 16 000 фунтов стерлингов, которые он якобы получил от Сербии «в поддержку его притязаний на титул правителя Албании под сюзеренитетом султана, при условии отказа от Шкодера и территорий к северу от реки Дрин в пользу Черногории»^{795}…

Вооруженная сила и денежные средства были необходимы Эссаду для начала ожесточенной борьбы за верховенство в Албании — в которой к тому времени участвовало несколько влиятельных группировок. И в этой борьбе он рассчитывал на только на поддержку влиятельных мусульманских лидеров Центральной Албании (на территории между Дурресом и Тираной), но и на помощь славянских союзников в лице Сербии и Черногории. Уже 5 мая 1913 г. он проинформировал черногорского короля Николу о своем намерении провозгласить себя верховным правителем Албании и выразил желание сотрудничать с балканскими союзниками, подчеркнув, что албанский народ обязан своей свободой другим балканским народам, и пообещал совместными усилиями — без участия великих держав — определить границы Албании. А сербскому дипломатическому представителю в Дурресе Живоину Балугджичу он прямо заявил, что хочет заключить соглашение с Сербией.

Дипломат поверил своему собеседнику и постарался убедить сербские власти в искренности его намерений^{796}. И Белград после определенных колебаний согласился иметь дело с Эссад-пашой, поскольку, как заверял сербские власти Балугджич, «в общем и целом его поведение выражало искреннее желание достичь соглашения с Сербией, которую он считал ядром действующих на Балканах сил»^{797}.

Вторая балканская война 1913 г. стала еще одним искушением для Эссада. Стремясь свести счет со своей недавней союзницей — Сербией — Болгария попыталась сделать ставку на албанских лидеров, в первую очередь, группировавшихся вокруг главы временного албанского правительства во Влёре Исмаила Кемали. В обмен на вооруженное выступление против Сербии им были обещаны территориальные компенсации за счет сербских земель. Расчеты Софии строились на том, что восставшие против Сербии албанцы провозгласят автономию на территории Македонии, а затем Болгария аннексирует интересующие ее районы под предлогом обеспечения безопасности. В результате реализации данного плана, говоря образными словами Душана Батаковича, «через Македонию пройдет албано-болгарская граница». С военной же точки зрения, штаб болгарской армии рассчитывал на 20 тысяч албанских штыков из Старой Сербии и Македонии, которые после Первой балканской войны нашли прибежище в Албании. Повести это войско в антисербские сражения должны были заседавшие к тому времени во Влерском правительстве Хасан Приштини и Иса Болетини. Временное албанское правительство распорядилось задержать на албанской территории беженцев из Старой Сербии, аргументируя это тем, что вскоре их земли будут освобождены из-под власти Сербии^{798}.

Болгарские комитаджии активно готовили албанские отряды для партизанских действий внутри Сербии; оружие и финансовые средства исправно поступали из Вены. На пестрой албанской сцене единственной силой, способной противостоять попыткам албанских лидеров спровоцировать антисербское восстание в Косово и Македонии, чтобы потом прийти на помощь соплеменникам, являлся в создавшейся ситуации Эссад-паша. Он остался верен союзническим обязательствам в отношении Сербии и не только отказался присоединиться к албанским главарям, но и держал сербское правительство в известности о происходящем^{799}.

В итоге организовать скоординированное албанское выступление против Сербии не удалось. Против него выступил Эссад-паша, и его влияния хватило для нейтрализации усилий и Болгарии, и Австро-Венгрии с Италией. Две последние великие державы действовали в унисон с Софией, пытаясь — через своих агентов в лице священников и школьных учителей — натравить албанцев на Сербию, а заодно дискредитировать Эссада как главного противника данных усилий^{800}. В результате, в мае–июне 1913 г. дело ограничилось разрозненными нападениями на сербские пограничные посты и отдельные передовые отряды. Что же касается позиции других албанских лидеров, то их настроения хорошо выразил Иса Болетини. Покидая в гневе Лондонское совещание послов великих держав после отказа его участников присоединить Косово к Албании, он в сердцах бросил: «Когда придет весна, мы удобрим равнины Косово телами сербов, от которых мы пострадали слишком много, чтобы это забыть».

Эмоции Исы Болетини были во многом связаны как раз с начальными месяцами Первой балканской войны — когда, вместо возможного и обсуждавшегося в сербском руководстве сербо-албанского антитурецкого альянса, армия Сербии стремительно заняла те районы Балкан, которые албанцы считали ядром своего будущего национального государства. История отвела косовским землям противоречивую и взрывоопасную роль: служить одновременно колыбелью национальной государственности двух народов. И то, что, по крайней мере, часть косовско-албанского этноса имеет сербские и православные корни, сделало данное обстоятельство еще более драматическим. А своекорыстная и очень часто провокационная роль великих держав лишь усиливала и продолжает усиливать сербо-албанские противоречия…

Сербия и албанский вопрос (1912–1913). Причины, политика, традиция

А. Животич

История сербско-албанских отношений в период от Берлинского конгресса до завершения Первой мировой войны была наполнена спорами, столкновениями и конфликтами. Для конфронтации существовало много причин — кровавые стычки, месть, бесцельная борьба. Некоторые события имели продолжительное влияние на отношения между сербами и албанцами, переносясь в более поздний период и, тем самым, создавая своего рода преемственность и вертикаль сербско-албанских отношений^{801}. Прежде всего, надо сказать, что территории, которые ранее населяли и ныне населяют как сербы, так и албанцы, и области, где они соприкасались и сталкивались, формировали менталитет одних и других, вырабатывали их взгляды и мировоззрение, а также «провоцировали» заинтересованность и присутствие великих держав в этих областях. Мощное историческое наследие, присутствующее всюду эпическое племенное сознание и, как правило, мифологическое понимание прошлого чаще всего становились основой национальных идей. Столкновение национальных идей сербов и албанцев решающим образом определило характер их взаимоотношений, придавая особую силу межэтническим конфликтам и направляя их в русло территориальных претензий и межэтнического соперничества. Особенно важную роль играли великие державы, стремившиеся реализовать собственные интересы в регионе; навязывавшиеся ими проекты сербско-албанских отношений, как правило, лишь поощряли различия между двумя народами. Отдельную проблему представляла неудачная попытка интеграции албанцев в сербское государство после Первой балканской войны.

Различия в менталитете, обычаях, образе жизни и социальных нормах придали особую печать сербско-албанскому взаимному непониманию. Иностранное вмешательство в Албанию решающим образом стало влиять на формирование ее политической судьбы, открыв в ней новую историческую главу, отмеченную постоянными попытками соседей и великих держав в той или иной мере «поучаствовать» в развитии албанской ситуации. Рассмотрим некоторые аспекты социальных, ментальных, географических, стратегических, политических причин сербско-албанских противоречий в конце XIX–XX вв.

Территория нынешней Республики Албания занимает площадь 28 748 км². Это, в основном, холмистая и горная страна. Вдоль берега от Скадарского озера до Валоны (Влеры) стелется низменность. Горными цепями в направлении с востока на запад побережье отделено от менее населенных районов.

Выделяют три географические зоны: 1) Прибрежная зона со средиземноморским климатом и растительностью, где имеются очень благоприятные условия для сельского хозяйства. В средние века отсюда вывозилось зерно, что придавало Албании особое экономическое значение в регионе. 2) Область высокогорья (Проклетие или Северо-Албанские Альпы), простирается вдоль сербско-македонской и македонско-албанской границы до Охридского озера. Пространство Проклетия характеризуется глубокими речными долинами, которые чередуются с котловинами. Горные хребты достигают высоты более 2000 м. (самые высокие: Кораб — 2751 м. и Езерца — 2694 м.). Весь район малонаселен, экономически слаборазвит и малодоступен. 3) Внутренняя, южная часть страны — также горный район. Но благодаря просторным котловинам и широким речным долинам, сельскохозяйственные земли весьма обширны. Эта территория простирается до Эпира.

Адриатическое море обеспечивает подход к Албании с запада, но из-за мелководья имеется не так много подходящих портов, кроме Дурреса (Драча) и Влеры (Валоны). Одним из важнейших коммуникационных путей является долина реки Шкумбы (Шкумбии), по которой в старые времена проходил путь Via Egnatia из Дураццо в Фессалоники (Салоники), как наиболее удобной связующей нити между Адриатическим морем и Македонией^{802}. В то же время, это было самым удобным направлением для продвижения с востока в глубь Албании, которое турки использовали в своих завоеваниях. Другой путь, который ведет через долину реки Дрин в центр Албании, можно было относительно легко защищать, поэтому он был пригоден для продвижения только в благоприятные времена года^{803}. В средние века по этому пути пробивались сербские правители. Несмотря на малодоступность территории Албании, ее географическое положение очень важно геостратегически. Расстояние между Албанией и Апеннинским полуостровом в направлении Отранто составляет всего 80 км.^{804}. При этом, труднодоступность края затрудняла проникновение во внутренние районы Албании^{805}. Недоступная с суши, легко обороняемая, эта территория позволяла создавать компактную зону обороны, что ее правители широко использовали.

Национальная эмансипация албанцев проходила в очень специфических условиях. Прежде всего, на развитие албанского общества повлияли турецкий феодализм, замедленное проникновение современных капиталистических тенденций, региональное и религиозное разделение, а также этническая чересполосица. В результате появились более сложные структуры феодального общества на юге и сильные племенные общины на севере Албании. Кроме того, долго длившаяся колонизация севера горцами создала разные по силе и влиянию ветви албанского этноса в Косово, Метохии, Албании и Эпире. Конечно, на развитие национальной идеи в Албании повлиял целый ряд внешних факторов, таких, как связи албанской знати с османской государственной системой, экономическая и политическая экспансия Австро-Венгрии, а затем и Италии в конце XIX в., как и последующий конфликт между ними за контроль над бассейном Адриатического моря. В этих общественных структурах рождались многочисленные политические программы, идеи и движения, которые привели к ряду албанских восстаний и движений в XIX в.^{806}.

Албанский вопрос возник при заключении Сан-Стефанского мира и в ходе подготовки к Берлинскому конгрессу. Первым проявлением организованной борьбы албанцев за национальное освобождение стала Призренская лига. Значительное влияние на ее формирование оказали войны Сербии и Черногории против Турции, их военные цели и результаты^{807}. В условиях общего кризиса в регионе, конфликта интересов великих держав и национальных устремлений балканских народов влиятельные лидеры албанского культурного кружка в Константинополе Абдул Бей Фрашери и Пашко Васа начали политическую деятельность, направленную на достижение албанской автономии и независимости. В то время, как Пашко Васа действовал среди дипломатических представителей великих держав, Фрашери подготовил меморандум в адрес правительства Османской империи, в котором требовал создания единого албанского вилайета (провинции), где власть должна была быть доверена албанцам, а образование, суд и администрация функционировать на албанском языке. Подразумевалось, что будущий вилайет должен охватывать территории Косовского, Скадарского, Янинского и Битольского санджаков, т. е. земли, где на момент выработки программы албанское население составляло около 44%^{808}. Несомненно, на будущее подразумевались новые территориальные претензии и национальная экспансия. Такая национальная программа не нашла понимания османских властей. Агитация среди представителей великих держав также не дала значительных результатов.

Великий Восточный кризис вызвал крупные потрясения на Балканах. Бурный расцвет национальных движений и идея создания независимых государств не обошли стороной албанцев, но им не удалось решить свои национальные проблемы, в том числе при заключении Сан-Стефанского мирного договора. Реакцией на такой исход событий и было создание 10 июня 1878 г. Призренской лиги, которую составили влиятельные представители албанской знати, торговцев и интеллектуальной элиты^{809}. Уже 15 июня Лига направила меморандум великим державам, требуя целостности албанской территории. Тем самым албанский вопрос был впервые вынесен на международный уровень. Центры Лиги находились в Призрене и Гирокастре и действовали через сеть комитетов, сформированных на территории Албании. Координационный центр Лиги был в Эльбасане.

На первом этапе своего существования Призренская лига выступала за территориальную целостность Османской империи. Поэтому она прервала работу комиссии по разграничению с Черногорией, воспротивившись черногорскому расширению в областях Плава и Гусинья^{810}. Одновременно Абдул Фрашери поднял восстание в южной Албании, чтобы остановить греческое продвижение в Эпире, проводившееся в нарушение постановлений Берлинского конгресса о границах новопризнанных государств^{811}. Вследствие того, что в сентябре 1880 г. Порта была вынуждена принять берлинские решения как окончательные и уступить Улцинь Черногории, а часть Эпира Греции, между Лигой и центральной властью в Стамбуле произошел конфликт^{812}. Другой его причиной явился раскол в самой Лиге: в ней выделилось автономистское направление, выступавшее за определение статуса албанцев в Османской империи; реформистское течение довольствовалось реформами в рамках существующей системы.

Комитет Лиги в Приштине вступил в конфликт с режимом, оказав сопротивление рекрутскому набору и признанию полномочий государственных чиновников. Речь шла об открытом неподчинении центральной власти. В Призрене в январе 1881 г. возникли беспорядки, которые быстро перекинулись в Скопье и Дебар. Весной того же года османским властям в ходе энергичной военной операции удалось подавить восстание, схватить и осудить вождей Призренской лиги, а саму Лигу разбить и ликвидировать^{813}. Одним из результатов этих событий стало создание в Европе сети албанских эмигрантских объединений, которые занимались пропагандой и основывали культурные и просветительские структуры, стремясь интернационализировать албанский вопрос^{814}.

Поражение Призренской лиги не означало заката ее идей. После ее ликвидации обострились отношения албанцев с соседями, участились открытые конфликты, вплоть до погромов в тех областях, которые идеологи албанской Лиги считали «албанской землей». Этот процесс сильнее всего проявился на территории Косовского вилайета. Славянское население так интенсивно выдавливалось албанскими переселенцами с земель, занятых в Косове сербскими и черногорскими войсками в ходе войны с Турцией 1877–1878 гг., что фактически албанцы стали живой стеной (через Качаник, Куманово, Буяновац до Пчинья), которая отделила славянское население на севере от остальной его части на юге^{815}. После 1878 г. эта зона, укреплявшаяся со времен сербских восстаний, превратилась в препятствие для расширения политического и культурного влияния Сербии и Черногории на своих соплеменников в Османской империи^{816}. Пограничные области других вилайетов также становились оборонительными зонами, и так называемая вилайетская Албания, по мысли Д. Борозана, превратилась в своеобразную военную пограничную область по отношению к соседним регионам^{817}. Одновременно с территориальным, формировалось и этнографическое пространство Албании^{818}.

После ликвидации Лиги османские власти старались провести всеобъемлющие реформы на территориях, населенных албанцами. Положение сербского народа, который в условиях двоевластия был обязан платить подати двум хозяевам, быстро ухудшалось. Австро-Венгрия пыталась использовать хаос на пограничных землях, дабы заручиться поддержкой албанцев как противовеса сербским интересам в регионе. Положение наследников Призренской лиги укрепилось после заключения в 1897 г. соглашения между Италией и Австро-Венгрией (и подписания в 1901 г. дополнения к нему, касающегося раздела сфер интересов в Албании), а также соглашений 1909 и 1914 гг. Тем самым была зафиксирована необходимость создания Албании в качестве препятствия славянскому прорыву в эту часть Адриатического побережья^{819}. В австро-венгерских и итальянских геостратегических проектах Албания мыслилась противовесом славянским государствам на Балканах и русскому влиянию на них^{820}. Одновременно систематически усиливалось влияние католической церкви на албанское население, преимущественно в северных районах Албании^{821}. На этих основаниях подчеркивалась и албанская «особость» в национальном отношении — аргумент, находивший при содействии заинтересованных великих держав все больше сторонников в самих албанских землях.

Восстание на Крите в 1896–1897 гг., приведшее к признанию критской автономии при гарантиях великих держав^{822}, усилило албанские устремления к автономии. Кроме того, среди албанцев имелось сильное направление, черпавшее идеи из соглашения российского и австрийского императоров от 8 мая 1897 г., в котором предусматривалось, в случае раздела земель Османской империи, создание независимого албанского государства. Австро-Венгрии удалось через Хаджи Зеку, влиятельного албанского вождя Малесии и Метохии, заручиться поддержкой своих планов на Балканах со стороны албанцев. Сообразуясь с гипотетическими возможностями создания албанской автономии, влиятельные албанские круги в Стамбуле связались с Хаджи Зекой. Хотя первая попытка создания новой Лиги в ноябре 1897 г. провалилась, происходившие в Косово и Македонии события, а также проявления заинтересованности Сербии и Черногории в защите своих единоплеменников, постоянно давали повод албанским вождям учреждать новые лиги. В меморандуме от 1 января 1898 г., который албанский комитет в Стамбуле и соответствующие общества в Бухаресте, Италии и Египте направили Порте и великим державам, подчеркивалось, что политика Порты позволила сербам, грекам и болгарам открыть школы и церкви в албанских областях^{823}.

Заинтересованное отношение Сербии, Греции и Черногории к событиям в периферийных районах Османской империи, населенных албанцами, как и внимание к ним со стороны великих держав, укрепляли албанских лидеров в намерениях защитить свои интересы в случае нового военного конфликта^{824}. 23–29 января 1899 г. в Печи состоялся сбор около 500 албанских вождей Косовского, Янинского и Битольского вилайетов во главе с Хаджи Зекой. На нем была сформирована Печская лига и принята программа, которая строилась на принципах, провозглашенных Призренской лигой^{825}. Печской лиге очень помогли члены комитета в Бухаресте, выступившие с требованием скорейшего превращения Лиги в защитника общеалбанских интересов. С формированием Комитета обороны в Скадаре деятельность Лиги была распространена и на среднюю Албанию. Особенно заметной стала акция Дебарского комитета, которому удалось вытеснить турецкие власти из Битольского вилайета и спровоцировать выступления на территории Косовского вилайета^{826}. Столкнувшись с восстанием, Порта была вынуждена принять меры и в середине 1900 г. ликвидировала и эту Лигу^{827}. В этих условиях сербское правительство и сербы, проживавшие в пределах Османской империи, старались интернационализировать проблему защиты своих прав, правда, поначалу без особого успеха^{828}. По мере того, как сербское население в Косовском вилайете подвергалось все более сильному албанскому давлению, что проявлялось в «албанизации» территории Косова и Метохии, в насилиях и участившихся грабежах, изгнании сербов из родных мест^{829}, правительству Сербии, которое апеллировало к великим державам, все же удалось заинтересовать европейскую общественность положением сербов в Косово, Метохии и Македонии^{830}.

Повышение активности Печской лиги в Косово отвечало интересам Австро-Венгрии, стремившейся к ухудшению отношений между славянским и албанским населением с целью использовать дестабилизацию в регионе как повод для будущей интервенции. Исходя из того, что только через Косово возможно осуществить прорыв через Вардарскую долину к Салоникам, Австро-Венгрия старалась изъять этот район из пространства реформ, которые Порта обязалась провести по Берлинскому договору. Стремление Габсбургской монархии поддерживала и Германия. После же 1908 г., когда Вена отказалась от политики договоренностей о разделе сфер интересов с Россией на Балканах и с Италией на Адриатике, албанский проект национальной автономии занял видное место в ее военных и политических планах^{831}.

Усиление албанского движения против реформ совпадало с австро-венгерскими планами. В первой фазе борьбы за создание единой территориальной и этнической базы будущего албанского государства повстанческое движение использовало опыт итальянского ирредентизма. После младотурецкой революции и аннексионного кризиса 1908 г. творцы идеи территориально-административной автономии Албании взяли курс на расширение национальной основы движения, что не могло не увеличить внимание к их деятельности со стороны, как соседних стран, так и великих держав^{832}. В ходе младотурецкой революции 1908 г. албанцы связывали борьбу за национальную автономию с исходными положениями младотурецкой национальной программы. Однако после вооруженной акции, закончившейся подавлением восстания, идеи руководителей повстанцев о единой территориальной и этнической Албании получили еще большее распространение. И уже в 1910 г. произошло новое албанское восстание. Повстанцев поддержали комитеты в Стамбуле, Бухаресте, Каире и в городах на юге Италии. Основание в том же году албанского комитета в Скопье только подтвердило их приверженность более ранним взглядам. Главным принципом деятельности этого комитета было игнорирование любых прав неалбанского населения. Одновременно считалось, что только Турция может быть защитником албанцев при угрозе со стороны соседних государств^{833}.

В начале 1912 г. Турецкая империя пребывала в серьезном военном, политическом и экономическом кризисе. После поражения в войне с Италией турецкие позиции на Балканах оказались под угрозой из-за непрестанных албанских мятежей, которые с 1909 г. регулярно вспыхивали каждое лето, и из-за создания и быстрого укрепления Балканского союза. Албанские восстания угрожали разрушить существующий политический порядок в Турции, в то время как балканские государства старались вытеснить ее с территории полуострова вообще. Естественно, самым заинтересованным во всем, что касалось Косово, Метохии и северо-западной Македонии, являлось Королевство Сербия, — как вследствие исторических причин, так и из-за многочисленности сербского населения в регионе. Сербия в течение многих лет готовилась к началу военных действий против Турции. Такая подготовка велась на многих уровнях и особенно усилилась в 1903–1912 гг. Она проходила в разных направлениях — военном (укрепление вооруженных сил и организация добровольческих партизанских отрядов), дипломатическом (создание Балканского союза, постоянные обращения к великим державам с целью защиты сербского населения в Турции), в области культуры (создание сербских школ, укрепление церковной организации). В проектах сербской политической элиты особое место занимали албанцы. С одной стороны, Сербия была заинтересована в политической нестабильности в пограничных районах Турции, что облегчило бы ей предстоящие военные действия Сербии на этих территориях. С другой стороны, с политическими представителями албанцев имело смысл улучшить отношения, дабы облегчить будущую интеграцию албанского населения в сербское государство. Хорошие отношения были необходимы и в целях защиты местного сербского населения, поскольку оно страдало в ходе столкновений между восставшими албанцами и войсками младотурецкого режима^{834}.

Весной 1912 г. вспыхнул крупнейший до той поры албанский мятеж. Он начался в Джаковицкой Малессии в результате агитационной кампании, которую вели Исмаил Кемаль и Хасан Приштина после неудачи на парламентских выборах. Восстание быстро ширилось и к июлю 1912 г. охватило территории от Корчи, Колоньи, Чемерии до Великой Малессии, Подуева и Гнилана, а в начале августа захватило и Скопье. 9 августа в особой турецкой комиссии Хасан Приштина представил требования восставших из 14 пунктов. Турецкие власти приняли требования, так как их исполнение не подразумевало осуществления албанской территориальной автономии^{835}. По этому вопросу произошел раскол между руководством повстанцев — политическим (Хасан Приштина и Неджиб бег Драга) и военным (Иса Болетинац, Идриз Сефер, Байрам Цури, Луиджи Гуракучи, Риза Криезию): командиры албанских вооруженных групп были недовольны таким исходом восстания^{836}. Сербское правительство, которое материально помогало повстанцам, попыталось использовать это недовольство в целях дестабилизации положения в регионе и защиты местных сербов^{837}. Оно также стремилась склонить албанцев к участию в военных операциях на своей стороне, для чего в Косово и Метохию были посланы специальные миссии, но им не удалось добиться желаемого^{838}.

В конце августа 1912 г. оформлением союза балканских государств завершилась политическая подготовка их к войне против Турции. Также были закончены и многолетние военные приготовления. Согласно плану Генерального штаба Сербии, предусматривалось наступление 3-й армии на территорию Косово и Метохии^{839}. При этом вставал важнейший вопрос — какую позицию в отношении сербских войск займет местное албанское население и его политические представители, когда война начнется? В частых албанских бунтах против турецкой власти накануне и непосредственно в 1912 г. особенно выделился албанский вождь из окрестностей Косовской Митровицы Иса Болетинац, который на тот момент считался самым влиятельным (в военном и политическом смысле) албанским лидером. С точки зрения руководства Сербии, использование его недовольства турецкой властью могло бы в случае войны сыграть решающую роль в деле дальнейшей дестабилизации и так нестабильного политического положения в Турции^{840}.

Сербское правительство установило контакты с Исой Болетинацем еще в начале 1912 г., когда в качестве специального эмиссара Генерального штаба и министерства обороны в село Болетин был направлен капитан Воислав Танкосич. Весной 1912 г. глава сербского правительства Милован Милованович направил в Болетин новую миссию, которую составляли капитан Божии Симич, православный священник из Косовской Митровицы Анджелко Нешич, и Огнян Раденкович^{841}. Во время встречи с ними Иса Болетинац заявил, что готов помочь Сербии военными средствами в случае ее войны с Австро-Венгрией. Со своей стороны, он потребовал от сербских представителей обязательства — если албанское восстание будет подавлено, то Сербия примет и будет содержать его участников. О том и договорились^{842}. Результатом встречи стали обещание сербов поддержать албанское восстание и договор о поставке албанцам военных материалов и оказание финансовой помощи. По возвращению из Косова капитан Божии Симич предложил, чтобы военное министерство и Генеральный штаб направили к косовским албанцам двух офицеров.

В конце августа 1912 г. возникла необходимость обновить контакты с Исой Болетинацем, поскольку успех албанского восстания освободил его от каких бы то ни было обязательств по отношению к Сербии. К тому же начальник Генерального штаба и военный министр Радомир Путник настаивал на точных новейших данных об обстановке на двух важнейших направлениях, где сербская армия должна была наступать с началом военных действий. Вести переговоры с Исой Болетинацем можно было только на турецкой территории, поэтому в его лагерь отправилась сербская разведывательная миссия. Ее «командировка» представлялось особенно рискованной, так как турецкие власти, зная о военных приготовлениях балканских союзников, заметно усилили меры безопасности в пограничных районах.

Для выполнения столь специфической задачи нужно было выбрать людей с особыми способностями. Надзорный офицер Враньского пограничного района^{843} капитан Божии Симич, лучший знаток условий жизни албанцев в Косово и Метохии, предложил генералу Р. Путнику, чтобы этой миссией руководил майор Генштаба Драгутин Димитриевич-Апис, начальник штаба кавалерийской дивизии. Путник принял это предложение, считая Димитриевича офицером выдающихся военных и политических способностей^{844}. Кроме Д. Димитриевича, следовало отобрать еще одного офицера Генштаба и опытного дипломата, знакомого с особенностями жизни в Турции. Выбор пал на капитана Милана Завадила, служившего в Разведывательном отделе Генштаба, и вице-консула Богдана Раденковича. Оба были родом из Косово и имели опыт контактов с албанскими вождями Косово и Метохии.

Разведывательная группа, которую составляли Д. Димитриевич, М. Завадил и Б. Раденкович, отправилась из Белграда в ночь с 23 на 24 августа 1912 г. После перехода границы группа прибыла в Болетин, выше которого, на горе Соколица, находился лагерь Исы Болетинаца. По соображениям безопасности Болетинац хотел, чтобы к нему пришли под покровом ночи. Посланцам пришлось дожидаться темноты на полпути Рашка — Косовская Митровица. В сумерках прибыли к Исе Болетинацу. Хозяин проявил гостеприимство, но переговоров в первый вечер не велось. Сам лагерь Болетинаца был почти разрушен в ходе последнего албанского мятежа^{845}. На следующий день, 26 августа, члены сербской разведывательной миссии встретились с Исой Болетинацем на небольшом плато. После обычного обмена приветствиями начались переговоры. Разговор, в основном, вел Богдан Раденкович, старый знакомый Исы Болетинаца и его сосед из села Бугарича, расположенного в нескольких километрах от Болетина^{846}. Кроме того, Раденкович отвечал за проведение переговоров, ибо остальные не владели албанским языком. В ходе переговоров майор Димитриевич пытался склонить Болетинаца к более четкой артикуляции его позиции.

Сербская делегация представляла ему ситуацию так, чтобы у него сложилось впечатление, будто Сербии угрожает турецкая агрессия, поскольку Турция обвиняла ее в подстрекательстве албанцев к бунту и помощи им. Более конкретно — что Сербия отправляла оружие и деньги албанским мятежникам, а сыновья Исы Болетинаца и другой албанский вождь Идриз Сефер летом 1912 г. побывали в Белграде, где их принял король Петр^{847}. Болетинац пытался опровергнуть этот тезис, указывая, что турецкая опасность Сербии не угрожает, ибо Турция больше не располагает адекватными силами для этого. В один из моментов, раздраженные неопределенностью речей Болетинаца сербские эмиссары Димитриевич и Раденкович резко заявили, что сербское правительство помогло ему деньгами и вооружением, и что недопустимо, если военные материалы, которые ему уступили сербы, будет использованы против сербской же армии. Сербским эмиссарам пришлось долго настаивать, требуя от Болетинаца конкретного и недвусмысленного ответа. Наконец, тот заявил, что сначала он — турок и лишь потом — албанец^{848}, и что, в случае, если Турция нападет на Сербию, то он и его албанцы не будут на турецкой стороне, но он не может утверждать, что они присоединятся к сербам; самое вероятное — это будет нейтральная позиция. Болетинац решительно сказал, что в таком случае он не будет наносить удара по Черногории, где скрывался во время турецкой операции против его отряда повстанцев. В итоге, косвенным образом можно было заключить, что отряды Болетинаца не выступят против сербской армии^{849}.

Сербская миссия оставалась на Соколице еще два дня, в течение которых с Исой Болетинацем велись интенсивные переговоры. Сербские эмиссары пытались убедиться в том, какими военными средствами (количество людей и винтовок, состояние другого военного снаряжения) располагает Болетинац. Также предметом их интереса были отношения между Исой Болетинацем и другими албанскими вождями, как и другие менее важные вопросы, которые могли бы повлиять на ход и результат предстоящих операций сербской армии. На основе этих переговоров был сделан вывод, что отношения между албанскими вождями не очень хорошие и что между ними много зависти, ревности и открытой борьбы за лидерство^{850}.

Затем группа продолжила путь к монастырю Девич, куда уже прибыли албанские руководители из Дреницы; среди них был Садик Рама, с которым ранее были установлены связи через эмиссаров, которыми весной 1912 г. руководил капитан Божии Симич. Садик Рама в ходе разговора недвусмысленно подчеркнул, что он и его люди будут бороться вместе с сербскими войсками, для чего просил еще денег, оружия, боеприпасов. Майор Димитриевич не скрывал своих сомнений в искренности заявлений Садика Рамы^{851}.

Наступление сербской армии в Косово и Метохию с началом войны против Турции было мощным и неудержимым. За неполные два месяца военных действий сербским войскам удалось овладеть всей территорией Косово и Метохии и проникнуть вглубь территории Албании. В войне албанцы участвовали на стороне Турции, однако медленность мобилизации, нарушенная в ходе прошлых восстаний система военной и гражданской власти, а также стремительное продвижение сербов, сделали невозможным интенсивное привлечение албанцев к боевым действиям. Быстрое военное поражение Турции и заключение 3 ноября 1912 г. перемирия подтолкнули албанских вождей (испугавшихся раздела территорий, которые во всех их ранних программах были обозначены как албанские, между балканскими союзниками) к провозглашению 28 ноября 1912 г. независимого албанского государства. Временное правительство обратилось к европейским державам с просьбой признать албанскую независимость. Поскольку Порта отказалась ее признавать, вопрос остался в компетенции конференции великих держав, назначенной на 17 декабря в Лондоне. Такое положение сохранилось до подписания договора 30 мая 1913 г., когда прекратилась и формальная связь Албании с Турцией^{852}.

Первая балканская война изменила не только политическую карту полуострова, но и баланс сил между великими державами. В балканский кризис особо вовлеченной оказалась Австро-Венгрия, настаивавшая на отводе сербских войск с албанского побережья в обмен на признание ею результатов войны. Отказ сербского правительства выполнить требования Вены привел к острому конфликту, грозившему перерасти в австро-российское столкновение^{853}. Австро-Венгрия предприняла военное давление на Сербию, что вызвало военные приготовления и в России. Кульминацией кризиса стало вступление 29 ноября 1912 г. сербских войск в Драч. Существовала опасность австро-венгерского вторжения в Сербию. Войска сосредоточивались на сербской границе, в Сараево была подготовлена военная прокламация. Решение великих держав о признании албанской независимости и отводе сербских войск с албанского побережья, принятое 17 декабря 1912 г., остановило военную эскалацию.

Однако, «застопорив» войну, Лондонская конференция не устранила ее причины^{854}. Кризис в связи с вопросом о выходе Сербии к морю, как и первые трещины в Балканском союзе, подтолкнули Турцию прервать мирные переговоры в Лондоне и продолжить войну. В ходе дальнейших боевых действий возник новый кризис, связанный с черногорской осадой Скадара, который по решению мирной конференции был включен в состав Албании. Речь шла о повторном прессинге на Сербию (помогавшей черногорцам под Скадаром) с угрозой отдельной акции против Черногории, если та не прекратит осаду Скадара. После военнодипломатического давления и морской демонстрации европейских держав сербское правительство решило отвести войска из-под Скадара, но черногорский король Никола упорствовал и 22 апреля взял город. Правда, в последний момент он пошел на уступки и 4 мая, когда Австро-Венгрия уже приняла решение о военной интервенции против Черногории, решил передать Скадар великим державам. Конфликт был на время потушен, но границы Албании остались неопределенными — их должны были «провести» Державы^{855}.

Во второй половине 1913 и начале 1914 г. политическая и военная ситуация на границах Албании и Сербии отличалась постоянной напряженностью, являвшейся прямым следствием прошедших военных действий. Сначала в ходе Второй балканской войны в русле болгаро-албанских переговоров и подпитанные Веной начались широкие приготовления к вооруженному мятежу против Сербии в пограничных районах Македонии и Косова^{856}. Болгарские власти рассчитывали, что бунт албанцев может спровоцировать восстание в Македонии, которая при случае присоединилась бы к Болгарии, откорректировав албанские границы за счет Сербии. Поскольку в ходе войны около 20 тысяч албанцев бежали из Косово и Метохии в Албанию, временное албанское правительство стремилось использовать их недовольство и организовать восстание, заставив сербские войска оставить албанскую территорию до линии разграничения^{857}.

В сентябре 1913 г. около 10 тысяч албанцев напали на территории, которые решениями конференции в Лондоне передавались Сербии, после чего сербское правительство отказалось выполнять ее постановления об уходе сербов из контролируемых ими зон на территории Албании. Организация восстания была доверена албанским вождям из Косова — Байраму Цурии, Исе Болетинацу, Ризе-бегу Круезии. Есад-паша Топтани отказался присоединиться к восстанию и сообщил о его целях сербскому правительству. В ходе восстания были захвачены Дебар, Охрид, Струга и окрестности Гостивара. Одновременно, другая группа албанцев заняла Джаковицу и осадила Призрен. Но уже в начале октября последовал контрудар усиленных сербских частей, которые вытеснили албанские отряды с занятых территорий. Захват сербами стратегических точек на албанской территории и изгнание повстанцев стали поводом для новой кампании Австро-Венгрии против Сербии^{858}.

Албанское восстание в сентябре 1913 г. было проявлением ирредентистского движения за присоединение Косово, Метохии, западной Македонии и восточных областей Черногории к Албании. Кроме того, оно использовалось албанским правительством в Валлоне для демонстрации готовности бороться за единую территориально и этнически Албанию, в соответствии с взглядами главных деятелей албанского возрождения^{859}. Сербскому государству не удалось интегрировать новоприсоединенные области, и оно столкнулось с новой военной опасностью.

Между сербами и албанцами существовали значительные различия в менталитете и взглядах на мир, хотя и присутствовали некоторые общие черты в образе жизни. Албанское общество по своей сути представляло племенную автаркию, в которой господствовали особые законы, имевшие глубокие корни в традиционном праве и повсеместно распространенном обычае кровной мести. Сербский же социум, хотя и находился в самом начале движения по европейскому пути развития, значительно отличался от албанского, прежде всего, благодаря государственной организации, которая постепенно и с тяжкими муками, пыталась принять очертания современной европейской структуры. Привыкшее к напряженности в отношениях с центральной властью Османской империи, албанское население воспринимало государство как институт, враждебный личным свободам и племенному образу жизни, ощущая его как нечто чуждое и неприемлемое^{860}. В отличие от албанцев, сербы, на протяжении почти векового государственного развития, смогли в значительной мере отойти от такого понимания государственности.

Таким образом, само расширение сербской государственности на территории, в значительной степени населенные албанцами, несло в себе ростки нового конфликта в виде албанского сопротивления государственной власти, пусть и новой для них. Тем самым, неприятие институтов современного государства постепенно принимало в сознании албанцев черты вражды по отношению к Сербии. Кроме того, албанцы, как народ, имевший многовековой опыт жизни в чужом государстве, нелегко принимали новую «иностранную» власть и общество, где господствовали законы и обычаи, чуждые албанскому народу и его менталитету. Кроме того, сложные экономические условия на территориях, населенных албанцами, скудная экономическая база, тяжелые условия жизни, радикально влияли как на межэтнические отношения, создавая напряженность, на восприятие албанцами сербского, а затем и югославского государства^{861}.

Почти полувековое противостояние албанцев и сербов — со времени Великого восточного кризиса до начала Первой мировой войны — показало всю остроту и глубину противоречий между ними, крайнее противопоставление интересов и политических программ, идей и концепций, а, кроме того, и высокую степень вмешательства великих держав в данную ситуацию, в соответствии с текущим раскладом политических, военных и экономических обстоятельств в регионе. Проблема взаимоотношений осталась нерешенной, получив с формированием Королевства Югославии и в изменившихся политических и дипломатических условиях новый облик и новые измерения. Хотя с созданием Югославии появились важные предпосылки для интеграции земель, населенных албанцами, в новый государственный организм, и кроме того, стало возможным урегулировать межгосударственные отношения с Албанией, нерешенность старых проблем, которые годами обременяли отношения сербов и албанцев, угрожала миру на Балканах и после Первой мировой войны.

Румыния во Второй балканской войне

В.Н. Виноградов

26 сентября (9 октября) 1912 г. вооруженным выступлением Черногории против Турции началась Первая балканская война. Болгария, Греция, Сербия — союзники Черногории по Балканскому союзу — открыли боевые действия несколькими днями позже.

Но уже 26 сентября (9 октября) 1912 г. Румыния объявила нейтралитет, что было встречено с пониманием и одобрением как соседями, так и великими державами. Страна географически занимала особое положение, она не граничила с македонскими землями, к освобождению которых и разделу между собой стремились члены Балканского союза.

Территориальные притязания Румынии могли касаться только соседей, в первую очередь Болгарии. А сие означало многое. Война из освободительной в случае ее вмешательства превратилась бы в междоусобную, что грозило распадом балканской коалиции. Знаком одобрения провозглашенного нейтралитета со стороны Петербурга явился визит в Бухарест великого князя Николая Михайловича, вручившего королю Карлу фельдмаршальский жезл в ознаменование его заслуг в ходе войны обеих стран против Турции в 1877–1878 гг. Произошел редчайший случай: жезл вручался по сути дела не за победу в прошлой войне, а за уклонение от участия в той, что тогда происходила.

После триумфального для союзников окончания военных действий в Первой балканской войне российская дипломатия выбивалась из сил, чтобы предотвратить вторую, призывая правительства Софии, Белграда, а заодно и Бухареста к мудрой умеренности и сохранению мира. Увы, это был глас вопиющего в пустыне. Ни одна из великих держав не собиралась раздувать большой пожар в Юго-Восточной Европе, грозивший перерасти в мировой, к которому они еще не были готовы. Беда заключалась в том, что конфликт назревал в среде союзников. Что же касается Румынии, то никто не верил в то, что бухарестская олигархия будет с олимпийским спокойствием взирать на обретение соседями новых владений и перекройку баланса сил в регионе. И действительно, из румынской столицы последовали заявления о необходимости стратегического исправления границы с Болгарией. Оставалось выяснить, что скрывалось за этой формулой. 8 января 1913 г. последовали разъяснения. Румыния объявила о намерении занять своими войсками на правобережье Дуная крепость Силистру и территорию от нее до городов Туртукай (Тутракан) и Балчик. «Уточнение границы» обернулось требованием присоединения к Румынии целой провинции, Южной Добруджи площадью около 8 тысяч квадратных километров^{862}.

Российская дипломатия сочла предъявленные притязания роковой ошибкой, другие державы тоже их осудили. 3 (16) марта в Петербурге открылась конференция послов. Позицию членов Антанты изложил француз Т. Делькассе: способствовать интересам Румынии, но без ущерба для Болгарии. Значительных разногласий между делегатами не возникло. 26 апреля (9 мая) конференция завершилась подписанием протокола, по которому город Силистра на правом берегу Дуная с окрестностями радиусом в 3 километра предназначались Румынии^{863}.

Болгарское правительство смирилось с необходимостью дать согласие на решение держав. Ободряющие вести поступили и из Бухареста. Палата депутатов парламента приняла вердикт держав. Казалось, мелькнул луч надежды на урегулирование. Стороны вступили в переговоры. Но нельзя сказать, что в их ходе они зашли в тупик, потому что из тупика они не выходили с самого начала. Румыны, естественно, отсчитывали трехкилометровый радиус от окраин города, болгары, по понятным причинам, производили замер, считая точкой отсчета центр Силистры.

И все же не эти подсчеты явились основой разногласий. Обнаружилось, что парламентарии поторопились со своими выводами. Вершители политики рассуждали иначе. Министр земледелия в консервативном правительстве во главе с Титу Майореску Н. Филипеску заявил, что уступаемая по решению держав территория достаточна разве для того, чтобы «похоронить там национальное самолюбие», другой видный консерватор, Петре Карп заметил, что упомянутая земля по площади уступает его поместью Цибенешть^{864}.

В поисках выхода из тупика болгары измыслили комбинацию, в ворота здравого смысла не влезающую. Они предложили вместо земельных уступок признать румынский суверенитет над Святой горой Афон в Греции. Соблазнять до мозга костей прагматичных румынских министров подобным «богоугодным делом» было все равно, что приучать тигра к вегетарианству. Бухарест, в свою очередь, придумал нечто, хотя и не столь фантастическое, но в равной степени неосуществимое: соглашение о военном, политическом и экономическом сотрудничестве, своего рода альянсе двух стран. Для Болгарии это означало сближение с блоком держав Центра, членом которого состояла Румыния, и разрушение вековых связей с Россией, к чему София тогда не была готова. Сближению двух стран на реалистической основе мешало распространенное в Болгарии мнение, что державы не допустят румынского нападения на нее. Стало ясно: в условиях мира искомого Бухаресту не добиться. А из всей политической элиты сравнительно умеренных позиций придерживался лишь консерватор-демократ, англофил Таке Ионеску. Он считал единственным способом достижения каких-то результатов сотрудничество с Россией.

Опытный политик, король Карл, делился своими мыслями с историком Н. Иоргой: «Не отказываясь от выжидания, нам надо тайно готовиться к войне; медлить можно лишь до тех пор, пока не обрисуется вероятность неблагоприятных для Румынии территориальных изменений» (которыми с фатальной неизбежностью грозила разразившаяся межсоюзническая война). Лидер либеральной оппозиции И. Брэтиану выступал еще решительнее: «Как только равновесие сил будет нарушено, с чьей бы стороны это ни произошло, я брошу шпагу на весы».

Было и соблазнительно, и боязно. Король не скрывал от ближайшего окружения своих опасений: «Война в настоящий момент была бы безумием. Война, даже победоносная, через три года повлечет за собой другую, в виде реванша проигравшей стороны»^{865}. Однако, как говорил Т. Ионеску, никто так просто территорий не раздает. Возникла мысль — провести мобилизацию армии в надежде, что это сделает Болгарию уступчивее. Однако мало кто верил, что София поддастся на подобный примитивный шантаж, и идею оставили.

Посланник России Н.Н. Шебеко выступил перед бухарестским кабинетом с резкой отповедью воинственным приготовлениям: «Нападение Румынии или вооруженное занятие без объявления войны территории Болгарии создало бы в нашем общественном мнении такой взрыв сочувствия болгарам, к которому правительство не сможет отнестись безразлично. Помимо всего этого, мы не можем не обратить внимания Румынии, что в своих нынешних переговорах она далеко уклонилась от первоначальных требований стратегического исправления границы. В силу этих соображений мы вновь настойчиво и дружески советуем румынскому правительству проявить мудрую умеренность в своих требованиях. Наше желание — скрепить старые узы с Румынией — требует от нас совершенно откровенно объяснить ей, что для нас окажется невозможным допустить насильственное отторжение от Болгарии части ее территории»^{866}.

Ожидаемого эффекта в смысле сокращения территориальных претензий демарш не произвел. Но официальный Бухарест запасся терпением. От внимания его элиты не ускользнули раздоры в Балканском союзе, предвещавшие его распад. Петербург терял контроль над ситуацией. Еще в ноябре 1912 г. начались стычки патрулей союзных армий. Позднее в перестрелки стали вступать взводы, роты и даже батальоны. Ранее достигнутые договоренности о разделе македонских земель нарушались. Арбитраж царя с порога не отвергался, но его принятие каждая сторона обусловливала выполнением своих претензий. На приглашение в Петербург премьеров Болгарии и Сербии ни тот, ни другой не откликнулся. И в Софии, и в Белграде сознавали — российская дипломатия поведет дело к компромиссу, а каждый из партнеров жаждал безусловного успеха. По словам В.А. Жебокрицкого, ни одна из сторон «не желала уступать, заявляя в то же время, что все зависит от противоположной стороны, снимая с себя и взваливая на других всю ответственность за будущие последствия»^{867}.

Болгары не без причин резко и болезненно реагировали на пренебрежение их интересами в Македонии. Российский военный атташе в Софии полковник Романовский свидетельствовал: «К сожалению, повод к дальнейшим недоразумениям подают теперь сами сербы проявлением крайнего шовинизма и нетерпением к болгарам в занятых ими пунктах Македонии»^{868}. Создалась та печальная ситуация, когда правых в спорах и недоразумениях не существует. Выразительно и не без яда обстановку характеризовал британский посол в Петербурге Дж. Бьюкенен: в Софии и Белграде мало считаются с мнением России. «Страдая острой формой мании величия, все балканские союзники были намерены удержать в своих руках все области, которые их армии захватили у Турции»^{869}. Румынским нейтралам оставалось набраться терпения и выжидать, пока на их улицу придет праздник.

Российская дипломатия отчаянно и до конца билась против распада Балканского союза, что было мыслимо лишь при сохранении баланса сил между его участниками. Державы Центра, напротив, с самого начала конфликта делали ставку на Болгарию, раздавая софийским правителям щедрые посулы приобретений за счет территорий, на которые претендовали Сербия и Греция. Петербург не мог с ними состязаться на этом поприще, попирая интересы своих подопечных. С предельной четкостью анализировал создавшуюся обстановку посланник в Афинах Е.П. Демидов в депеше от 3 (16) июня 1913 г.: «Линия нашего поведения была ясно намечена Вами в начале кризиса: обеспечить союзникам законные плоды их успехов на условиях равновесия. Только при этом условии, казалось, Россия могла рассчитывать в будущем на благожелательность союза, так как только таким путем он мог быть сохранен. Любое абсолютное преобладание одного из его членов поставило бы остальных в зависимость от наших соперников, не гарантируя нас, однако, от измены со стороны преобладающего его элемента, который стремился бы увеличиться за счет ослабления сторон. В настоящем случае я подразумеваю, конечно, преобладание Болгарии. Я бы привел такие же доводы в отношении возможной гегемонии Греции или Сербии. В настоящий момент вопрос, мне кажется, не в том, чтобы выбрать между Болгарией и Сербией, а в выборе между сохранением союза путем равновесия сил или усиления влияния Австрии путем нарушения его. Следует заботиться об их (т. е. балканских союзников. — В.В.) интересах в свете наших. Наша немедленная задача — отвратить вооруженное столкновение между ними»^{870}.

Дипломатический язык выразителен и богат оттенками, в этом убеждаешься, знакомясь с перепиской тех лет, когда важно было избежать в сношениях с союзниками-соперниками таких понятий, как отступление, уступка, компромисс. Министр иностранных дел России С.Д. Сазонов советовал болгарам, не отступая от своих позиций, допускать все же внесение некоторых, ставших необходимыми корректив в достигнутые ранее договоренности. Адресаты не реагировали на филологические нюансы российской стороны в демаршах к ним.

Венцом миротворческих усилий отечественной дипломатии явилось предложение сократить численность армий участников войны до одной трети или даже четверти прежнего состава, что должно было охладить воинственные страсти. Демобилизации не произошло, страсти разгорались.

Николай II, кайзер Вильгельм и британский король Георг V порознь обратились к Софии с призывом не провоцировать новых военных действий. Никакого отклика их демарш не имел.

Но вскоре произошло подписание протокола между Сербией и Грецией, предусматривавшего общую политику в отношении Болгарии, за которым последовало заключение военной конвенции. Две страны заранее готовились к отпору болгарскому нападению. Реакция в Софии не имела ничего общего с благоразумием, военные круги выражали уверенность, что армия одолеет совместные сербо-греческие силы, общественность, окрыленная и опьяненная победами превосходной болгарской армии в 1912 г., не мешала им заблуждаться. Встреча глав правительств Сербии и Болгарии Н. Пашича и И. Гешева в Цариброде выдалась «невыразимо холодной»; «казалось, что мы едем присутствовать на погребении Балканского союза», — писал один из свидетелей. Так оно и было. «С мучительным чувством узнали мы, — говорилось в телеграмме царя Николая от 26 мая (8 июня), — что балканские государства готовятся к братоубийственной войне, способной омрачить славу, приобретенную совместно». В своих ответах монархи Сербии и Болгарии свалили друг на друга вину за скатывание к катастрофе. 13 (26) июня С.Д. Сазонов предпринял еще одну попытку предотвратить междоусобное побоище. Он объявил румынскому посланнику, что в сложившихся обстоятельствах Россия прекратит поддержку Болгарии в ее конфликте с Румынией, считая, что давление последней в Софии поможет предотвратить войну. Но и эта угроза не остановила болгарских шовинистов^{871}.

Принципиальное решение о нападении на союзников совет министров Болгарии принял 9 (22) июня. В ночь на 17 (30) число ее войска атаковали сербские и греческие позиции на широком фронте. Нельзя сказать, что противника застали врасплох. Еще 9 июня германский посланник в Афинах сообщал в Берлин: «Греческое правительство имеет достоверные сведения, что болгарское сосредоточение войск закончится к 18 июня и болгары без объявления войны перейдут в наступление»^{872}. Дипломат ошибся всего на одни сутки. Подчиняясь роковому приказу царя Фердинанда в ночь на 17 (30) июня нападение состоялось. Относительным успехом оно сопровождалось всего один день, уже 18 числа вчерашние союзники перешли в контрнаступление. Болгарская операция провалилась, задуманный молниеносный удар обернулся для Софии катастрофой.

Румынии царь Фердинанд преподнес большой подарок. Сомнения, колебания, опасения кончились. Следовало, не мешкая, вступать в дело. Белград и Афины уже раньше обращались в Бухарест с предложениями о союзе. Премьер-министр Т. Майореску забыл о прежних своих заверениях не сотрудничать с Сербией. Румыния не развязывала межсоюзническую войну, а вступала в нее на стороне жертв агрессии, по счастливой случайности оказавшихся сильнейшей стороной в завязавшейся схватке. У Т. Майореску сложилось впечатление, что она действует с молчаливого согласия держав (за исключением России). Война для Болгарии становилась совершенно безнадежной. Посланник в Софии А.В. Неклюдов доносил в Петербург: болгарским войскам приказано не оказывать румынам сопротивления. Шансы на присоединение Южной Добруджи стали реальными, не могла же страна остаться — единственной — без всякого территориального приращения. 20 июня последовало объявление о мобилизации в румынскую армию, сопровождавшееся взрывом не антиболгарских, а антиавстрийских страстей. Митинги и демонстрации протеста против габсбургского гнета в Трансильвании, где проживало много румын, ущемленных в национальных правах, состоялись в Бухаресте, Крайове, Констанце, Джурджу, Галаце, Плоешти, Сулине, Бырладе, Яссах, Брэиле. Раздавались призывы «Долой коварную Австро-Венгрию!», «Довольно нам австрийской опеки!». Французский посланник Э. Блондель заметил, что несведущий человек решил бы, что речь идет о начале войны с Австрией. И тут нам придется совершить экскурс в историю сложных и запутанных отношений Румынии с Габсбургской монархией.

В русско-турецкую войну 1877–1878 гг. Румыния вступила как союзник России, в мае 1877 г. парламент провозгласил ее государственную независимость. Российская дипломатия, одна против всех, добилась признания независимости Сербии, Румынии и Черногории на Берлинском конгрессе 1878 г. Румынская армия с честью участвовала в осаде и взятии крепости Плевна. Но затем конфликт вокруг судьбы Южной Бессарабии^{873} побудил румынскую олигархию переметнуться на сторону противников России. Последовали демарши в Лондоне, Вене и Стамбуле с предложением военной помощи трем державам — Великобритании, Австро-Венгрии и Турции — в их столкновении с Россией, которое в Бухаресте считали весьма вероятным. Румынской помощи трем державам не потребовалось, бросить вызов Петербургу соперники не решились.

В 1883 г. Румыния вступила в единственный существовавший в Европе военно-политический союз Центральных держав — Германии, Австро-Венгрии и пока еще Италии. Страну захлестнула мутная волна антироссийской истерии. Обывателю внушали мысль, что необузданный северный медведь занес над бедняжкой Румынией свою агрессивную лапу, и спасения от его посягательств следует искать под сенью германо-австро-венгерского альянса. Премьер-министр И.К. Брэтиану-старший отправился на свидание к канцлеру О. Бисмарку — вербоваться в союзники в войне с Россией, представлявшейся ему неизбежной.

Бисмарк, конечно, понимал, что Румынии никто и ничто не угрожает, а его партнер по переговорам отнюдь не безгрешен по части посягательств на земли восточной соседки. Беседа прошла отнюдь не в том ключе, на который рассчитывал И.К. Брэтиану. Канцлер счел его замыслы «румынскими реваншистскими завоевательными вожделениями, простирающимися до Днестра и далее на восток», «несостоятельными и невероятными» (в ином варианте — «румынскими воздушными замками») и не выразил желания поставлять пушечное мясо для их осуществления^{874}.

Румыния все же была принята в блок, как никак она могла служить барьером на пути продвижения русской армии к Балканам, что теоретически не исключалось. Но условия союза продиктовал Бисмарк. Непосредственно союз был заключен с Австро-Венгрией, а Германия к нему присоединилась. То был намек: румынским властям не следует проявлять особой заботы о положении соплеменников в Габсбургской монархии, превратившейся в дорогого союзника правящего Бухареста. Договор по форме был оборонительным, Россия в нем не фигурировала, Бисмарк самолично проследил за тем, чтобы упоминание о ней было вычеркнуто. В тексте значилось некое сопредельное государство, с которым следовало быть начеку.

Вступление соседки в направленный против Франции и России союз привело к растянувшемуся на много лет охлаждению в отношениях Петербурга и Бухареста. Румынская печать клеветала на Россию. Порой возникали своего рода микрокризисы. В июле 1884 г. газета «Телеграфул» ударила в колокола: страна наводнена агентами из-за Прута, готовящими заговор против короля. В центре шпионского скандала оказался посланник А.П. Извольский, будущий министр иностранных дел. Александр III не поскупился на едкие пометки на полях поступавших из Бухареста депеш: «Это более смешно, чем грустно!». «Комедия!», «Жалкое и подлое правительство»^{875}.

В 1886 г. история повторилась. Близкая к правительственным кругам газета «Эндепанданс румэн» утверждала: миролюбивые и дружественные декларации Петербурга скрывают суть дела. Россия однажды потребует «открыто и откровенно установить свое преобладание, по меньшей мере, в восточной части Балканского полуострова». Каковы бы ни были в прошлом заслуги России в освобождении Балкан, ныне страны региона ориентируются на Запад, они «принадлежат Западу». Тогда же появилась брошюра «Россия и болгарский кризис», в которой страна наша представлялась в самом мрачном свете и звучали нотки откровенного превосходства: «Ни одна великодушная идея не распространяется в правящих сферах и у народа, живущего в снежной пустыне, обитатели этой скорбной страны всегда пребывали в полнейшем порабощении». Народам, ей покорившимся, Россия приносила «сперва надежду, потом гибель». И далее: «В отношении Балкан ее завоевательные порывы не могут опираться на что-либо правдоподобное; тираническая автократия не может оправдать свои завоевательные поползновения в отношении стран, ставших независимыми и свободными»^{876}.

На самом деле со времени отмены крепостного права прошло уже четверть века, отечественная дипломатия принимала деятельное участие в составлении демократической Великотырновской конституции в Болгарии, ни один из покорившихся России народов, даже самый маленький, не исчез с лица земли, как то случалось в других странах, а захватнические поползновения в отношении Балкан у самодержавия отсутствовали как таковые. Не преминула участвовать в общей вакханалии и радикальная газета «Лупта» («Борьба»). Сочтя излишним заниматься поисками улик и доказательств, она просто обвинила нового российского посланника М.А. Хитрово в том, что он содержит целую армию агентов, организовал некий комитет и готовит революцию^{877}. Обвинения звучали нелепо хотя бы потому, что миссию снабжали деньгами расчетливо и даже скуповатою, и содержать армию заговорщиков ей было просто не на что. Создается впечатление, что в правительственных сферах Бухареста, наконец, спохватились, что нельзя обострять обстановку до бесконечности. В тронной речи короля (декабрь 1886 г.) появилось заверение — ни с Австро-Венгрией, ни с Германией не было даже обмена мнениями относительно возможности войны с Россией^{878}. Накал страстей несколько спал, но не годы, а десятилетия продолжался своего рода заговор молчания вокруг России. Много позже в дневнике свидетеля Балканских войн В. Дрейера появилась такая запись: «Бухарест.27 июля (1913 г.): Попасть в столицу Румынии русскому человеку, свободно изъясняющемуся только на отечественном языке, — все равно, что очутиться в Центральной Африке среди негров и бушменов. Ни в одном книжном магазине вы не найдете ни одной русской книжки, ни в одном киоске или кафе — ни одной русской газеты. Между тем в любом количестве вы здесь достанете немецкие, австрийские, французские, итальянские и даже бельгийские газеты и несколько местных, печатаемых на французском и немецком языках»^{879}. Все русское, за малым исключением, замалчивалось, что способствовало распространению небылиц о неуемной агрессивности северного соседа. Сменивший Н.Н. Шебеко на посту посланника А.С. Урусов жаловался на свободу печати румынского образца, его попытки пресечь публикацию так называемых «сообщений из России», «сфабрикованных вне всякого сомнения в Бухаресте», отвергались ссылками на независимость прессы^{880}.

Но все же время брало свое. Минуло 10–20, почти 30 лет, и даже самое воспаленное воображение не могло представить ничего, хотя бы отдаленно похожего на российские посягательства на Румынию. Договор с Австро-Венгрией и Германией хранился в глубокой тайне, его текст находился в личном архиве короля, его оглашение грозило вызвать серьезный общественный протест. Национальные устремления румын сконцентрировались вокруг Трансильвании и других областей Венгерского королевства, где проживали миллионные массы соотечественников, не пользовавшихся национальным равноправием. В противовес коалиции Центральных держав появилась Антанта, альянс Великобритании, России и Франции. С ее, а не австро-немецкой помощью в случае большой войны можно было добиться объединения с трансильванскими землями и осуществить вызревавшие планы образования Великой Румынии. По словам австрийского посланника в Бухаресте К. Фюрстенберга, ни один здешний политик не мог сопротивляться трансильванским соблазнам. Тот же В. Дрейер свидетельствовал в 1913 г.: «В народе и военной среде течение в сторону России растет с каждым днем». Далее следовали слова, требующие комментария: «Всюду слышишь: неужели и теперь Россия пропустит момент и не сделает жеста, чтобы оторвать нас, наконец, от вероломной нашей союзницы. Скажите вашему посланнику Шебеко, снискавшему в такой короткий срок симпатии в Румынии, чтобы он использовал настоящий подъем духа со свойственным ему талантом, и мы, как один, двинемся с Россией и Сербией против нашего общего врага»^{881}. По сути дела России предлагалось послужить интересам Румынии, хотя правители последней вели себя далеко не однозначно. Немец на престоле, как верноподданные именовали короля Карла, в феврале 1913 г. продлил срок действия альянса с Центральными державами. Монарх сохранял верность фатерлянду до последнего вздоха. Протестов не раздалось. Румынская олигархия стремилась при любом исходе назревавшей великой войны очутиться на стороне победителя, а торжества прусского меча в предстоявшей схватке никто не исключал. Монарх мог подписать бумагу о продлении союза, но был бессилен вдохнуть жизнь в угасший альянс. Явное предпочтение, которое австро-немецкая группировка отдавала во время Балканских войн Болгарии, показывало, что подлинной союзницей Румынию они не считали. Центральный блок перестал быть доминирующей военной коалицией на континенте. Появилась Антанта, только от нее можно было ожидать помощи в осуществлении вожделенного идеала. Румыния медленно, но верно сближалась с «Сердечным согласием».

Неосведомленная румынская общественность не ведала, что посланник Н.Н. Шебеко, как и его предшественники и преемники немало способствовали румынским интересам, но с одним важным добавлением: не в ущерб ее соседям, в первую очередь Болгарии. А уж ополчаться на эту страну значило ставить крест на балканском сотрудничестве, подрывать под корень традиционную российскую политику в регионе. Подобное вмешательство грозило спровоцировать европейское столкновение. Водворять мир и согласие на юго-востоке континента, а не примыкать к одной из перессорившихся и передравшихся группировок и увековечивать тем самым мрачную репутацию порохового погреба Европы, было миссией России.

Вернемся к июню 1913 г. Наивным обывателям, вообразившим, что мобилизация проводится для войны с Австрией, разъяснили их заблуждение: подлинный враг находится на юге, а не на севере. Состоялась хорошо организованная бурная антиболгарская демонстрация. Добрые вести приходили с полей сражений. Инициатива царя Фердинанда обернулась трагедией для Болгарии, ее войска еле держались под натиском противников. Балканский союз расползся по всем швам. Следовало спешить и приобщиться к победителям, пока не поздно. Премьер-министр Титу Майореску забыл о своем заверении австрийскому посланнику — он никогда не свяжет Румынию сотрудничеством с Сербией. В поход (не решаемся сказать в бой) были двинуты немалые силы — 285 тысяч солдат и офицеров. Сражений как таковых не происходило. Потери войска несли от холеры. По распространенному в Болгарии мнению, именно вмешательство Румынии сделало продолжение войны безнадежным. Войска нового противника переправились через Дунай, не встретив сопротивления. Кампания превратилась в военную прогулку, в вышедшей вскоре книге К.М. Петреску воспел ее ход в восторженных тонах. В Силистру кавалерия ворвалась галопом с саблями наголо. В городе царила мертвая тишина, опустели улицы, закрылись лавки. Болгарских резервистов застали в казарме за обеденным столом. В качестве военного трофея забрали саблю коменданта крепости. «Пехота проявила себя… великолепно со всех точек зрения». Мобилизацию, по уверению автора, вся Румыния встретила восторженно. Король Карл заглянул в войска на два дня и был принят с «безграничным энтузиазмом»^{882}. Армия устремилась вперед, делая по 25 километров в сутки. К.М. Петреску сравнивал темп ее продвижения с тем, что совершала армия Наполеона в кампании 1809 г. против Австрии (28 километров в день). Но тут поступило своего рода уникальное распоряжение из Бухареста: не спешить, не утомлять солдат подобными маршами. Командование выразило недоумение: остановить армию может только перемирие. Указание пришлось повторить. Правительство явно хотело продлить «военные действия», дабы они выглядели солиднее, и можно было с большим основанием отстаивать свои требования на мирной конференции. Отсюда стремление затянуть кампанию. В. Дрейер замечал: «Церемониальный марш к Софии несомненно привел бы к занятию болгарской столицы, если бы король сам решительно не вмешался в военные операции и не остановил бы горячившихся генералов»^{883}. В Зимнем дворце тревожились, опасаясь непомерного роста румынских притязаний. Т. Майореску клялся, что требования не выйдут за рамки установления надежной со стратегической точки зрения границы, но мало кто ему верил, само это понятие Бухарест толковал непомерно расширительно.

А из Софии в Петербург посыпались мольбы о спасении. Царь Фердинанд обратился к Николаю II с призывом «положить как можно скорее конец ужасающей резне» между бывшими союзниками, которую он сам развязал. Раньше он не обращал внимания на звучавшие из Петербурга предупреждения — в случае нарушения мира Россия не сможет воспрепятствовать выступлению Румынии. Теперь победоносная коалиция не обращала внимания на миротворческие усилия российской дипломатии. Фердинанд наделил Николая неограниченными полномочиями на заключение мира, сопроводив их упреками: «Неужели Болгария заслужила, чтобы ее так жестоко третировали?» Премьер-министр Ст. Данев перекладывал вину за собственные грехи на Петербург: «Неужели голос России настолько слаб, что его не слышат в Царьграде и Бухаресте?». Слышали, но не слушались. Мировая общественность, в том числе российская, не забыла «инициативы» царя Фердинанда и не верила в превращение болгарских экспансионистов в агнцев. Защищать царя Фердинанда, а тем более поддерживать его значило для России превратиться в международного изгоя.

20 июля (2 августа) Болгария капитулировала. На следующий день румынские войска получили приказ остановиться.

Путь к миру был открыт. Но к какому? Послы держав на конференции в Бухаресте отсутствовали, победители демонстрировали полную самостоятельность. Корреспондентов разных газет съехалось множество. Нахлынуло в «маленький Париж» немало и прочей публики. Элегантные румынские дамы света и полусвета демонстрировали себя и свои туалеты.

По Бухарестскому договору 28 июля (10 августа) 1913 г. соседи обкорнали Болгарию со всех сторон. Сербия приобрела почти всю Северную Македонию, Греция — ее южную часть с портами Салоники и Кавалла на Эгейском море и часть Западной Фракии. Болгарии оставили лишь Пиринский край, занимавший едва десятую часть македонских земель. На момент подписания мира считалось, что Болгария компенсировала потери, даже с лихвой, приобретением Адрианополя с окрестностями. Но с Турцией еще шла война, вскоре город был утрачен и по Константинопольскому миру 16 (29) сентября пограничная линия прошла значительно западнее намечавшейся прежде, когда державы соглашались на вхождение Адрианополя в состав Болгарии.

Румыния присоединила Южную Добруджу и без драки попала в большие забияки. По размерам — и по территории, и по населению — она стала первым государством на полуострове. «Опереточная для Румынии война безусловно не прошла даром и принесла стране громадную пользу»^{884}. Само по себе избрание Бухареста местом переговоров о мире свидетельствовало о ее возросшем весе в балканских делах, здесь совершенно забыли о своих хлопотах по сохранению баланса сил в регионе, историография именовала достигнутый результат триумфом точки зрения ответственных лиц в столице. Создается впечатление, что верхи уверовали в прочность достигнутой договоренности. Король Карл направил кайзеру Вильгельму благодарственную телеграмму: после преодоления значительных трудностей: «Заключение мира, благодаря Тебе, обеспечено»^{885}. Последовало правительственное заявление: Румыния не допустит ни изменения, ни тем более отмены трактата. Монарх подтвердил, что ориентация на союз с Центральными державами остается незыблемой. Заверениям Карла не поверил начальник Генерального штаба австро-венгерской армии Ф. Конрад фон Гетцендорф, а посланник в Бухаресте граф Отгокар Чернин счел договор с Румынией стоящим немногим больше той бумаги, на которой он написан. Он обратил внимание на то, что на антиавстрийских и антивенгерских манифестациях в Румынии стал звучать совсем неприятный призыв: «Да здравствует Россия!».

Новый российский представитель С.А. Поклевский-Козелл в первых же своих донесениях отмечал, что румынские ирредентистские устремления направлены в сторону Трансильвании: «Правительства Вены и Берлина были детально информированы о растущей враждебности румынского народа к Габсбургской монархии»^{886}. В Вене мелькнула незадачливая мысль — побудить румынских партнеров предать гласности секретный договор. Таким путем там надеялись вдохнуть жизнь в пребывавший в коме альянс. Когда Чернин, повинуясь полученным указаниям, намекнул на это королю Карлу, тот потерял дар речи.

В январе 1914 г. кабинет министров возглавил либерал И.К. Брэтиану. Будучи убежден, что конец Австро-Венгрии не за горами, он заявил монарху, что невозможно сформировать правительство, способное осуществить трактат.

В том же году военный атташе России, полковник Семенов счел нужным доложить о крутом повороте в настроениях общественности, чему доказательства видны каждый день, как при сношениях с представителями правительства, так и армии, а также слышать, пожалуй, даже слишком восторженные изъявления симпатий со стороны общества столицы. Приписывать такой крутой поворот одному увлекающемуся характеру народа, явно недостаточно. Главная причина в том, что события прошлого года рассеяли в известной степени кошмар «славянской опасности». Итоги межбалканской войны для России не следует поэтому подводить со сплошным знаком минус. Обозначившаяся переориентация Румынии на сторону Антанты в канун Первой мировой войны свидетельствовала о серьезном сдвиге в расстановке сил на Балканах в пользу «Сердечного согласия».

На Болгарию мирный договор обрушился страшной тяжестью. Страна оцепенела от горя. Так жестоко великие державы с ней никогда не обходились, Россия всегда стояла на страже ее интересов, в тот момент Германия и Австро-Венгрия не собирались оплачивать румынские услуги болгарскими территориями. В кои веки раз в позициях антагонистов, Вены и Петербурга, появились точки соприкосновения, первая стремилась укрепить свое влияние в Болгарии, а Петербург опасался его утратить. Обе державы выступали против навязывания стране непомерно тяжелого мира. Генерал Фичев считал одной из главных причин поражения вторжение румынских войск: людские потери болгар достигли ста тысяч человек. «Несомненно, мы справились бы с сербами и греками. Но когда на нас накинулись черногорцы, а затем румыны и турки, мы отказались от борьбы». По словам И. Гешова, его страна была «ограблена, погублена, уничтожена, обесславлена»^{887}. И все же Европа признала мир. Берлин и Вена сочли его, и не без основания, неудачей для России, Лондон констатировал усиление позиций своего старого протеже, Греции, Париж поддерживал Румынию.

В России печать всех направлений предавалась скорби, считая мир крупным дипломатическим поражением. В оценках случившегося встречались и прямые несуразности, касавшиеся в том числе и Румынии. Так, газета «Голос» поместила статью под заголовком «Румыния и ее вассалы», что никак не вязалось со здравым смыслом. Другие органы печати, уже обоснованно, утешались тем, что на Балканах сохранилась опора в лице окрепших Сербии и Черногории. Посол в Париже А.П. Извольский счел нужным поздравить своего преемника на посту министра С.Д. Сазонова с успехом, тот достиг цели, о которой он мечтал — оторвал Румынию от Австрии. То же самое, но со скорбной миной, констатировал Ф. Конрад фон Гетцендорф. Британский посол Дж. Бьюкенен оценивал ситуацию кратко и выразительно: сложилось положение, при котором София и Белград мало считались «с приказаниями из Петербурга. Опьяненные своими победами и страдая острой формой мании величия, все балканские союзники были намерены удержать в своих руках все области, которые их армии захватили у Турции».

Румынская общественность и пресса предавались торжеству: наконец-то мир заключен без участия держав, и результаты налицо. В Германии и Австро-Венгрии урегулирование рассматривалось как поражение России. В других странах общественность утешалась мыслью: какой-никакой, но мир в пороховом погребе Европы наступил, авось Балканы на какое-то время утихомирятся.

Довольно спокойная реакция держав объяснялась и следующим. В балканском измерении результаты межсоюзнической войны выглядели впечатляюще: Балканский союз рухнул, его участники перессорились и передрались друг с другом. Баланс сил в регионе подвергся крутому изменению, и мало кто подозревал, что за сим последует. В европейском измерении все выглядело иначе. Основной результат Первой балканской войны сохранился, ибо она явилась как бы последним аккордом в симфонии национального освобождения и в вековом противостоянии Востока и Запада, Азии и Европы, мусульманства и христианства. В 1683 г. войска Османской империи осадили Вену, турецкая власть собиралась прочно, навечно утвердиться в сердце христианского континента. В 1913 г. Турция в Европе была прижата к проливам Босфор и Дарданеллы. Ее власть на Балканах пришла к концу. В этом историческое величие Балканских войн.

Что касается Бухарестского мира, то самую четкую и меткую оценку ему дал С.Д. Сазонов, уподобив договор пластырю, налепленному на незажившие балканские язвы и сочтя его лишь кратковременным и зыбким перемирием^{888}.

И первый похоронный сигнал прозвучал немедленно. Царь Фердинанд не без поддержки оскорбленной и возмущенной общественности устремился дальше по гибельному пути. В приказе по армии он призвал свернуть знамена до лучших времен, что означало призыв к реваншу, а в создавшихся условиях — заявку на вступление в блок Центральных держав. И Болгария, себе на горе, так и поступила в октябре 1915 г., в разгар трагического отступления российской армии и немецких побед на полях сражений. Никто тогда в стране не обратился к истории, не вспомнил, что союз России и Великобритании всегда выходил из войн победителем. И расплачиваться за неуместную прыть своих правителей Болгарии пришлось второй национальной катастрофой согласно миру в Нейи, заключенному осенью 1919 г.

Реакция на Бухарестский мир в Румынии была совсем иной. Представлялось, что можно выиграть войну, по сути дела не воюя. Либеральный кабинет И. Брэтиану-младшего попытался повторить удачный опыт и переложить тяжесть военных операций во время Первой мировой на союзников, но потерпел неудачу. Быстро обнаружилось, что король Карл в своих клятвах верности австро-германскому военному союзу говорит от своего имени и мнения общественности не выражает. Подданные придерживались совсем иной точки зрения, и даже правящие круги в своих декларациях эволюционировали от более или менее платонических заявлений о нерушимости альянса с блоком Центральных держав к признанию принципиальной невозможности осуществления условий старого секретного трактата, возобновленного всего за несколько месяцев до Второй балканской войны. В Вену от миссии в Бухаресте поступала тревожная информация о росте антиавстрийских настроений в стране, охвативших и офицерский корпус, и распространении слухов, что если не дни, то годы двуединой монархии сочтены. По мнению коменданта Бухареста генерала Сочека, 80% офицерского состава находились на стороне России. «Мысли румын, — заявил он военному атташе Семенову, — обращены не столько в сторону Бессарабии, откуда до них не доходит изъявлений недовольства и чувства сепаратизма, как в сторону Трансильвании, где живет сплошное трехмиллионное население родных им по крови и языку румын»^{889}.

В январе 1914 г. к власти пришло либеральное правительство во главе с И.К. Брэтиану, склонное к сотрудничеству с Антантой. В первой же беседе с российским посланником С.А. Поклевским премьер, по словам дипломата, заверял его, что «с начала своей политической карьеры он всегда был сторонником искренней с нами дружбы» и совсем недавно способствовал совершению «благоприятного для России поворота в общественном мнении Румынии». Надвигался мировой военный пожар, и Поклевский затронул в разговоре и эту животрепещущую тему. Собеседник не стал уклоняться от ответа: если Россия хочет соблюдения Румынией нейтралитета и даже более этого, следует укрепить торговые и культурные связи. Брэтиану высказал также пожелание лично познакомиться с С.Д. Сазоновым. Последнего ждать долго не пришлось.

Весной 1914 г. антиавстрийские манифестации состоялись в Крайове, Турну-Северине, Джурджу, Яссах, Галаце, Фокшанах, Констанце и Синае. Габсбургский посланник О. Чернин пришел к выводу, что оный союзный договор превратился в простую и пустую бумажку^{890}. Немецкий посланник Вальдъхаузен в декабре 1913 г. информировал руководство Аусамта: король Карл и лидер либералов И.К. Брэтиану заявили ему, что в существующей ситуации, когда вся общественность настроена против Австрии, она не пойдет вместе с нею в случае войны.

В июне 1914 г. царская яхта с Николаем II на борту бросила якорь в порту Констанцы. Императора сопровождал С.Д. Сазонов, явившегося на свидание короля Карла — И.К. Брэтиану. Российская сторона получила заверение, что Румыния ни с кем и ничем не связана и свободна в выборе союзников. С.Д. Сазонов поинтересовался позицией Румынии на случай австро-российской войны, до которой оставалось две недели. Ответ Брэтиану гласил: «Румыния никоим образом не обязана принять участие в какой-либо войне без того, чтобы ее личные интересы были прямо затронуты». Все будет зависеть от обстоятельств, которые побудили бы Россию прибегнуть к военным действиям. Интересы Румынии выражались тогда одним словом: Трансильвания, а помочь в присоединении этой области могла только Антанта, «Сердечное согласие» получало в свои руки большой дипломатический козырь. И все же российская сторона не обольщалась дружескими речами собеседников и пришла к выводу, подтвердившемуся в дальнейшем: Румыния будут выжидать, пока не определится победитель, и примкнет к нему^{891}.

Разумеется, представителям Тройственного союза Брэтиану представил свидание в Констанце совсем в ином свете: обе стороны крайне озабочены сохранением мира на Балканах, чему и были посвящены их беседы. Вряд ли кого-либо сбила с толку подобная версия. О. Чернин продолжал свою надгробную песнь над почившим союзом с Румынией. Он счел, что свидание в Констанце ознаменовалось зарождением новой политики Румынии, которая отвечала намерениям России. Румынская общественность убеждена — двуединая монархия пребывает в «сумерках», и час ее гибели близок. Даже до сотрудников германской миссии дошли слухи о разговорах членов свиты императора с румынскими офицерами. Граф Апраксин будто бы заверил последних — пройдет год-два, и Румыния, при поддержке России, обретет вожделенную Трансильванию.

С.Д. Сазонов не ограничился переговорами в Констанце, а вместе с И.К. Брэтиану совершил автомобильную прогулку в Карпатских горах. Любознательные экскурсанты при этом пересекли границу с Венгрией и покатались по дорогам Трансильвании, что вызвало крайне нервную реакцию в Вене и Будапеште. Поскольку в Берлине реагировали на трансильванский вояж сдержаннее, немецкий аусамт получил от партнера по альянсу упрек за проявленную близорукость.

Но, в отличие от казуса с Болгарией, в отношениях с Румынией державы Центра не могли превзойти Антанту в выдаче обещаний будущего территориального расширения и затмить трансильванский соблазн.

В Бухаресте приведенная королем в Палате депутатов в речи с трона информация о встрече в Констанце была встречена аплодисментами представителей всех фракций. Румыния одобряла поворот в политике.

Первая реакция российской общественности на Межсоюзническую войну и Бухарестский мир несла на себе отпечаток душевного смятения. Мечталось о великом и прекрасном, о завершении процесса национального объединения, об укреплении независимости стран и упрочении их государственности, о сплочении балканцев в союз равноправных при строгом соблюдении баланса сил и интересов. Видение исчезло, грезы рассеялись. Участники союза рассорились при дележе освобожденных земель. Рывок болгарских лидеров к верховенству на Балканах дорого обошелся стране, соперники навязали ей жестокий и несправедливый мирный договор. В Софии урок не был извлечен, реваншистские силы привязали ее к коалиции Центральных держав и устремили страну к новой национальной катастрофе. Отсюда — унылые констатации в России в первых откликах на случившееся.

Но, обращаясь к смиренной прозе жизни, следует упомянуть и другое. Территориально расширившиеся, укрепившиеся Сербия, Черногория, Греция и новобранец в их среде Румыния закономерно оказались в лагере Антанты в годы Первой мировой войны. Позиции России на Балканах, и в первую очередь в Сербии и Черногории, сохранились прочные. Так можно ли говорить о ее неудаче, о поражении ее дипломатии в ходе Балканских войн?

Балканские войны 1912–1913 гг. и развитие общественного движения Югославии в Америке

Ю.В. Лобачева

Статья посвящена рассмотрению влияния событий Балканских войн на развитие общественного движения югославянских эмигрантов в Северной и Южной Америке. В ней предпринята попытка осветить общественно-политическую активность югославян (в основном сербов и хорватов) в указанном регионе в начале XX в. и ответить на вопросы: что представляло собой общественное движение югославян в Америке в то время? Как были восприняты переселенцами события Балканских войн? Как эти события повлияли на дальнейшее развитие деятельности эмигрантов?

Массовая эмиграция из югославянских областей Австро-Венгрии, Сербии и Черногории в Новый свет пришлась на последние десятилетия XIX и начало XX в. Самыми многочисленными группами в США были хорваты, словенцы, сербы и черногорцы. Подавляющее большинство переселенцев в Южной Америке составляли хорваты из Далмации, соседних островов и Дубровника, также там проживали сербы, черногорцы и немногочисленные уроженцы Герцеговины^{892}.

Значительная часть эмигрантов рассчитывала как можно скорее поправить свое материальное положение и вернуться на родину. Однако необходимость выжить и адаптироваться в чужой среде, а также сохранить свои национальные и культурные традиции привела югославян к созданию собственных колоний и организаций. В конце XIX – начале XX в. они основали довольно много благотворительных, религиозных, культурных обществ, издавали газеты и журналы, развивая социальнокультурную деятельность. Переселенцы поддерживали связь с родиной, следили за событиями в Европе (особенно в Австро-Венгрии, Сербии и Черногории) и устраивали акции в ответ на них. Югославяне участвовали в общеславянских и национальных мероприятиях, связанных с культурной и общественно-политической жизнью европейских стран.

Приведем некоторые сведения об общественном движении эмигрантов в США. Первая крупная политическая акция хорватов состоялась в ответ на выступления хорватского населения против политики венгерского правительства в 1903 г.^{893}. Во всех хорватских колониях были организованы собрания, вынесены резолюции о солидарности с соотечественниками и собраны средства. Периодическая печать эмигрантов освещала события в Хорватии и деятельность хорватов в США. Хорватов поддержали сербские и словенские переселенцы, приняв участие в митингах протеста и сборе помощи «для пострадавших в Хорватии»^{894}.

Заметим, что на эти события откликнулись и югославянские эмигранты в Чили. В частности, российский посланник в Буэнос-Айресе Е.Ф. Штейн упоминал в своем донесении о том, что, «когда в 1903 г., по поводу происшедших в Хорватии кровавых беспорядков, император Франц-Иосиф отказался принять хорватскую депутацию, славянские общества по всей Чилийской республике решили отпраздновать ближайший день его рождения по следующей программе: 1. В день 5/18 августа все славянские торговые и деловые предприятия будут закрыты (их насчитывают в Чили до 500), и на их дверях будет помещена надпись: “Закрыто по случаю национального траура”. 2. Во всех славянских обществах их флаги будут приспущены. 3. В 9 часов вечера во всех югославянских клубах будут прочтены лекции о насилиях австро-венгров над славянами. Программа эта была выполнена в точности во всех республиках»^{895}.

Аннексия Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией в 1908 г. стала поводом для первой значительной и организованной политической акции сербов в США. Такие сербские газеты, как «Американски Србобран (Американский защитник сербов)», «Балкан (Балканы)», «Борба Балкана (Борьба Балкан)» и «Српски гласник (Сербский вестник)», призвали сербских эмигрантов организовать движение за освобождение и объединение всех сербов. С этого времени сербская пресса все чаще писала о Сербии как освободительнице югославян^{896}.

Под влиянием этого события Михайло Пупин, видный ученый-физик и профессор Колумбийского университета сербского происхождения, развернул активную деятельность среди сербских переселенцев и призвал всех южных славян поднять голос против политики Австро-Венгрии и просить поддержки у американской общественности^{897}. Также были проведены собрания и вечера, на которых собирались пожертвования для Сербского Красного Креста. А в Нью-Йорке был основан «Српски централни одбор (Сербский (народный) центральный комитет)»^{898}, который возглавили М. Пупин и выдающийся ученый-изобретатель Никола Тесла^{899}. Есть сведения и о том, что в 1908 г. при содействии Пупина, был сформирован первый добровольческий легион готовый к отправке в Сербию^{900}.

Благодаря своей деятельности, Пупин довольно скоро стал самым авторитетным и известным представителем сербов в Америке. В 1909 г. он был избран председателем Союза объединенных сербов «Слога (Согласие)»^{901}, а в 1911 г. назначен Почетным генеральным консулом Королевства Сербии в США и Канаде^{902}. Будучи консулом, Пупин много сделал для Сербии и американских сербов. В частности, он открыл и содержал на свои средства консульскую канцелярию в Нью-Йорке, учредил и поддерживал Сербский культурный и благотворительный фонд, основал Славянское иммигрантское общество (1907 г.) и Сербский церковный фонд, оказывал содействие патриотической гимнастической организации «Сокол»^{903}.

Наряду с сербами, другие югославянские эмигранты также откликнулись на известие об аннексии. Югославянские газеты призывали переселенцев на борьбу с целью помешать политике, препятствовавшей освобождению и объединению югославянских народов^{904}.

Общественно-политическая деятельность американских сербов продолжилась и расширилась во время Балканских войн, вызвавших большой отклик славянских эмигрантов. Именно тогда началось интенсивное добровольческое движение югославян (прежде всего, сербов и черногорцев), получившее развитие в Первую мировую войну. Его организацией занимался крупный сербский благотворительный союз «Согласие», собирая добровольцев в «Сербском доме» в Нью-Йорке^{905}. Общества черногорских эмигрантов и сербская пресса в США также приняли в этом активное участие^{906}.

По имеющимся в нашем распоряжении сведениям, за время Балканских войн из США в Сербию и Черногорию отправилось более 8000 добровольцев^{907}. Так, например, в 1912 г. из Америки на корабле «Адриатика» отправилось несколько сотен волонтеров, чтобы сражаться в Черногории. Они прибыли в порт Бар 3 или 4 ноября 1912 г., а оттуда направились к Скадару. В части источников говорится, что в этой группе было около 300 выходцев из Черногории, Боснии, Герцеговины и Боки Которской, готовых помочь сербам и черногорцам решить их территориальные проблемы. Их приезд материально поддержали Сербский и Черногорский Красный Крест в США, а также многочисленные граждане и комитеты, занимавшиеся набором там добровольцев и их отправкой в Европу^{908}.

Интересно, что в 1912 г. в числе первых патриотов-добровольцев из Америки был архимандрит Себастьян Дабович, который внес огромный вклад в становление сербской православной церкви в США. В 1912 г. он служил в сербской армии как священник^{909}.

Большую роль в организации отправки добровольцев в Европу в 1912 г. и сборе благотворительной помощи для Сербии и Черногории сыграли видные деятели эмиграции^{910}. В частности, М. Пупин, будучи председателем Союза объединенных сербов «Согласие», неоднократно проводил массовые акции переселенцев с целью сбора средств на отъезд волонтеров. Довольно большие деньги, полученные в ходе этих мероприятий, помогли черногорцам и другим эмигрантам добраться до черногорского театра военных действий. Сам Пупин также финансировал отправку людей в Европу^{911}.

Кроме того, уже через два дня после начала Первой балканской войны, 20 октября по новому стилю, Пупин организовал в Нью-Йорке собрание сербов и черногорцев с целью основать общество Красного Креста для сбора и пересылки пожертвований в Сербию и Черногорию. На митинге присутствовало около 500 человек; помимо эмигрантов, там были и репортеры «Нью-Йорк Таймс», самой влиятельной американской газеты. Он произнес (на сербском языке) речь о Балканской войне и участии в ней Сербии, объяснил цель мероприятия — основание общества Красного Креста, и сделал первый взнос в 10 000 долларов, что в то время было огромной суммой. Другие участники собрания также делали вклады, и в общем итоге за один час было собрано 16 000 долларов^{912}. В 1912 г. в Нью-Йорке был основан сербский «Народни одбор (Народный комитет)», который собирал пожертвования для Сербского Красного Креста в Белграде и Цетинье. По данным отчета главного комитета союза «Согласие», отправленная сумма составила около 60 000 долларов^{913}.

Заметим, что собрания переселенцев, в которых участвовал сербский консул, были полезны еще и тем, что демонстрировали единство славянских народов, а, кроме того, об этих мероприятиях писали ведущие американские газеты, знакомя американскую общественность с борьбой и солидарностью славян. Более того, под влиянием Пупина некоторые американские профессора участвовали в собраниях эмигрантов, выступали в защиту Сербии и Черногории, способствуя увеличению пожертвований для Сербии и Красного Креста^{914}.

Довольно скоро, акция сбора помощи соотечественникам в Европе, инициированная сербским консулом, распространилась по всей Америке. При этом Пупин агитировал не только сербов и черногорцев. Он участвовал и в собраниях других славянских переселенцев, читал лекции, призывал оказать посильную помощь. Эту акцию поддержали общества и периодическая печать югославянских эмигрантов.

Так, «Американски Србобран», старейшая и самая влиятельная газета сербов в США, 31 октября напечатала воззвание к сербам под названием «За дело, братья!». В нем содержался призыв к эмигрантам помочь сербам, и говорилось, что скоро «правда и сербское оружие победят, и пробьет час сербского народного освобождения и объединения»^{915}. А влиятельные хорватские газеты, в числе которых были «Hrvatski svijet (Хорватский мир)»^{916} и «Zajedničar («За объединение»)»^{917}, призвали хорватов помочь югославянам на родине. Хорватские эмигранты откликнулись на это, сделав пожертвования в пользу Красного Креста и пострадавших от войны сербов и черногорцев^{918}. Политическое общество «Хорватский союз» встало на сторону славян в войне, осудило политику Австро-Венгрии в отношении балканских народов и приняло решение направить материальную помощь раненым сербам и черногорцам^{919}. Черногорские переселенцы также участвовали в финансовой поддержке населения на родине^{920}.

В ноябре 1912 г. в Америку прибыла супруга Славко Груича, сербского дипломата в Англии, чтобы помочь Пупину и другим эмигрантам в сборе благотворительных средств. В этом деле ее поддержали известные американские деятели в области науки, культуры, политики и религии. Помимо прочего, она посетила Йельский, Гарвардский, Висконсинский университеты. В своих выступлениях она говорила об оправданности борьбы сербов и черногорцев и подчеркивала необходимость оказания помощи Сербскому Красному Кресту^{921}.

Стоит отметить, что интерес сербских эмигрантов к событиям на Балканах в 1912 г. был настолько велик, что для распространения информации была создана их первая ежедневная газета. «Српски дневник (Сербская ежедневная газета)» печаталась в типографии «Сербского дома» в Нью-Йорке. Она выходила тиражом 4000 экземпляров и распространялась по всем сербским колониям. Эту газету начал выпускать сербский эмигрант Божа Ранкович, редактором стал сербский журналист Милан Ефтич. Ее изданию немало поспособствовал и М. Пупин^{922}. В частности, когда вести о Балканской войне достигли Нью-Йорка, он поручил союзу «Согласие» основать ежедневник и бесплатно его рассылать в колонии сербов, чтобы эмигранты могли получать известия об успехах сербской и черногорской армий из собственных газет^{923}. Он обеспечил и некоторую финансовую поддержку мероприятия^{924}.

До Балканских войн американская общественность совсем мало знала о Сербии и еще меньше о Черногории. Пупину принадлежала большая заслуга в изменении такого положения. Сербский консул развернул активную деятельность по оповещению американцев об этих государствах. Он регулярно давал информацию американским журналистам о Сербии, Черногории и их балканских союзниках в борьбе против Турции, готовил статьи для сербской и американской прессы, читал лекции о Сербии и Черногории в известных клубах, церквях и школах^{925}.

Наряду с освещением военных операций и мирных переговоров, Пупин много писал о Сербии, ее истории и общественно-политических целях. Его статьи печатались в ведущих американских газетах и имели влияние на американское общество. Можно утверждать, что статьи сербского консула в американской прессе были также важны для Сербии и Черногории в то время, как и его деятельность по сбору материальной помощи, если не важнее. Поскольку тогда он был единственным человеком, который, благодаря своему положению в американском обществе, мог как-то повлиять на общественное мнение в отношении сербов и черногорцев^{926}. И, если в начале войны американская общественность в основном была на стороне Турции, то вскоре сербскому консулу удалось вызвать некоторые симпатии к Сербии и Черногории^{927}.

Обобщая изложенное, отметим, что события Балканских войн 1912–1913 гг. вызвали большой отклик американских сербов и явились стимулом к развитию их общественно-политического движения, ставшего основой их политической деятельности в годы Первой мировой войны.

Добавим, что, помимо названных, славянские эмигранты устраивали и другие акции в поддержку соотечественников на Балканах. Так, 14 декабря 1912 г. австрийские славяне в Нью-Йорке организовали демонстрацию протеста против возможной интервенции Вены на Балканы. В ней приняли участие около 5000 переселенцев. В числе выступавших был и М. Пупин, произнесший речь о борьбе Сербии против Турции^{928}. Заметим, что мероприятия эмигрантов проходили как в Нью-Йорке, так и в других крупных городах Америки. Например, 27 октября 1912 г. в Питтсбурге на собрании присутствовали хорваты, чехи, словаки и русские^{929}.

События на Балканах не оставили равнодушными и югославян в Южной Америке. Они привлекли пристальное внимание эмигрантов и в определенной мере повлияли на формирование их политических взглядов.

На рубеже XIX–XX вв. часть югославянских (хорватских) переселенцев являлась противником политики Австро-Венгрии в отношении славян, поддерживала идеи славянской взаимности. Более того, многие являлись приверженцами России, от которой ожидалось освобождение славян от «австрийского ярма»^{930}.

Так, Е.Ф. Штейн сообщал в 1916 г. о югославянах в Аргентине: «Уже с давних пор эмигранты эти сорганизовались здесь в различные общества и клубы, и хотя последние и назывались всегда Австро-Венгерскими, но в них свято хранились славянские традиции, идеалы и язык»^{931}. По данным хорватского историка Л. Антича, «Slavjansko društvo od uzajamne pomoći (Славянское общество взаимопомощи)», возникшее в Буэнос-Айресе в 1882 г., вместе с ежемесячной газетой «Iskra slavjanske slobode (Искра славянской свободы)» и читальней «Spavajući lav (Спящий лев)» являлись ядром патриотической и культурной деятельности переселенцев в Аргентине. Они проповедовали идеи славянской взаимности, выступали против славянской политики Австро-Венгрии^{932}.

О переселенцах в Чили Штейн писал: «Еще задолго до настоящей войны^{933} южнославянские выходцы в Чили, в огромном большинстве далматинцы, одинаково хорваты-католики из северной Далмации и сербы-православные из южной, стремились определить свою отдельную и особенную расовую сербскую национальность в глазах местного правительства и общества, учреждая сербо-славянские общества, членом коих может быть любой славянин — русский, чех, поляк — австро-венгерского или иного подданства, но из коих категорически исключаются хотя бы и австрийцы, но не славянской крови. В программу этих ассоциаций неизменно входит догмат о России, как призванной и признанной покровительницы славянства…»^{934}. По сведениям Антича, в Антофагасте с 1894 г. существовало общество «Slavjansko pripomoćno društvo (Славянское общество помощи)», а в Пунта Аренасе с 1900 г. — «Hrvatsko dobrotvomo društvo (Хорватское благотворительное общество)», действовавшие в русле поддержания национальной (хорватской) самобытности^{935}. Заметим, что деятельность указанных обществ в Аргентине и Чили стала основой для развития политического югославянского движения эмигрантов в годы Первой мировой войны.

В начале XX в. среди эмигрантов получили распространение и некоторые политические идеи хорватов. В частности, хорватские переселенцы поддерживали требования объединения Далмации с остальными частями Хорватии, политических свобод и т. д. Однако, помимо негативного отношения к Австро-Венгрии и стремления улучшить положение Хорватии, конкретного плана решения хорватского вопроса у них не было. Эти национальные идеи не приобрели исключительного значения, они не противопоставлялись и не выделялись из общеславянских^{936}.

Балканские войны, по-видимому, стали переломным моментом в политическом определении части хорватов. С этого времени они начали переходить от хорватской программы к идеям югославянского единства, что проявилось в их деятельности — организации поддержки Сербии и Черногории. Вероятно, на отношение эмигрантов к сербам и черногорцам в определенной степени повлияло общественное мнение в Хорватии, приветст — вовавшее их успехи и изгнание турок с югославянских территории^{937}.

События на Балканах вызвали живой отклик переселенцев в Южной Америке. Они отслеживали и освещали военные действия Сербии и Черногории, принимали участие в акциях в пользу сербов и черногорцев. Так, в Пунта Аренасе было торжественно отмечено взятие черногорцами и сербами Скадара, организатором выступил хорватский спортивный клуб «Sokol (Сокол)»^{938}. Кроме того, эмигранты собирали финансовую помощь для Сербии и Черногории. Эту акцию начали хорватские общества, а затем были учреждены «Комитеты помощи Сербско-черногорскому Красному Кресту». Главный комитет находился в Росарио де Санта Фе (Аргентина). Средства чаще всего отправлялись через русские консульства или на адреса видных деятелей в Хорватии, которые потом ее распределяли^{939}. Так, основанный в Вальпараисо (Чили) «Комитет Сербско-черногорского Красного Креста» переправил в Сербию и Черногорию 1892 песо^{940}.

Добавим, что одной из главных целей организации «Hrvatski savez (Хорватского союза)», основанного в 1913 г. Иваном Раделяком в Росарио де Санта Фе, было «выступление в пользу народного единства» югославян. Во время Балканских войн газета этого общества «Zajednica (Объединение)» выступила с призывом собрать помощь для Сербского и Черногорского Красного Креста, сопроводив это лозунгом: «Да здравствует братство хорватов и сербов!»^{941}.

Подчеркнем, что ориентация на идеи славянской взаимности, антиавстрийские и проюгославянские взгляды и общественная деятельность эмигрантов в Аргентине и Чили в конце XIX – начале XX в. явились фундаментом для развития в 1914–1918 г. их политического югославянского движения.

Подводя итог, хотелось бы отметить, что во время Балканских войн американские югославяне — особенно сербы, черногорцы и хорваты — оказали немалую моральную и материальную помощь сербам и черногорцам в Европе. Этот опыт участия в европейской политической жизни стал определенным этапом в развитии общественно-политической деятельности сербских и хорватских переселенцев в Америке, а также основой для становления в годы Первой мировой войны политического движения, имевшего целью государственную интеграцию всех югославян. Практическая помощь югославянских эмигрантов соотечественникам в Европе в 1914–1918 гг., также как и в годы Балканских войн, выражалась в проведении собраний солидарности, финансовой поддержке Красному Кресту и пострадавшим от войны, отправке добровольцев.

Деятельность великой княгини Милицы Николаевны Романовой по оказанию помощи Черногории во время Балканских войн

Н.Г. Струнина

Статья подготовлена на основе архивных материалов Государственного архива Российской Федерации (личные фонды великого князя Петра Николаевича Романова — № 653 и великой княгини Милицы Николаевны Романовой — № 669), а также документов из фонда черногорского короля Николы в Архивном отделении Народного музея Черногории (Цетинье). Большинство этих архивных раритетов впервые вводится в научный оборот. Кроме того, нами использовались опубликованные источники^{942}, а также ряд мемуаров^{943}.

Следует отметить, что вопрос о деятельности великой княгини Милицы Николаевны Романовой (1866–1951) в период Балканских войн до сих пор не был предметом научного исследования, хотя ряд историков и журналистов, особенно в последнее время, затрагивали его в своих сочинениях^{944}. Привлеченные документы помогли восстановить картину ее «работы» на благо Черногории в 1912–1913 гг.

Прежде всего, необходимо сказать несколько слов о самой великой княгине. В семье правителя Черногории, князя Николы Петровича-Негоша (1841–1921) и его жены Милены Вукотич (1847–1923) было 12 детей, из них 9 — женского пола.

Милица появилась на свет 14 (26) июля 1866 г.; она была вторым ребенком в семье, второй дочерью^{945}. 23 декабря 1867 г. (4 января 1868 г.) родилась третья дочка — Анастасия (Стана). Именно эта младшая сестра-погодка стала лучшей подругой Милицы, они всю жизнь были неразлучны, и судьбы обеих были связаны с Россией.

Раннее детство Милица провела на родине с сестрами, в семье родителей, где складывался ее характер и где она получила основные представления о жизни. Отец, Никола Петрович-Негош, будучи хорошо образованным человеком, постарался и своим детям дать отличное образование, однако главное, что он сделал, — сформировал в них чувство собственного достоинства и глубокий патриотизм. Планируя связать будущее своих дочерей с Россией, Никола не оставил их учиться на родине, а отправил в Петербург — в знаменитый Смольный институт.

В России Милица с сестрами Зоркой (1864–1890), Станой (1867–1935), Марией (1879–1885) и Еленой (1873–1952) столкнулись с суровым петербургским климатом и тяжелыми условиями институтской жизни, о чем можно узнать из воспоминаний бывших «смолянок» А.Н. Энгельгардт и Е.Н. Водовозовой. Институтки недоедали и постоянно страдали от переохлаждения^{946}. В таких условиях многие девицы не выдерживали — они заболевали и даже умирали. Так случилось и с младшей сестрой Милицы, княжной Марией, скончавшейся в 1885 г. в шестнадцатилетнем возрасте. Это стало большой травмой для Милицы и Станы. Тогда Милице было 19, а Стане — всего 17 лет.

Отметим, что Милица и ее сестры были отправлены в Россию не в самом раннем возрасте, как это было принято по правилам Смольного института. Милице в то время было 10 лет, и она уже сложилась как личность со своим характером, утвердившимися представлениями о жизни, на формирование которых, безусловно, повлияли ее родители, особенно отец. Он воспитал в Милице большую тягу к знаниям, что проявилось во время обучения, несмотря на его тяжелые условия.

После окончания учебы сестры вышли замуж — в 1889 г. состоялись свадьбы Милицы Николаевны Петрович-Негош и Петра Николаевича Романова (1864–1931) и Анастасии Николаевны Петрович-Негош и Георгия (Юрия) Романовского (1852–1912), 6-го герцога Лейхтенбергского, третьего сына великой княжны Марии Николаевны и герцога Максимилиана Лейхтенбергского. При объявлении о бракосочетаниях Александром III был произнесен знаменитый тост «за единственного друга России черногорского князя Николая». Свадьбы черногорских княжон с двоюродными братьями русского императора вызвали волну «одушевленных возгласов и великих надежд», как пишет югославский исследователь Н. Шкерович, не только со стороны черногорских вожаков, народа, прессы и придворных поэтов, но и всего общественного мнения сербов, хорватов и словенцев^{947}.

Георгию Романовскому тогда было 38 лет, и он был вдовцом. Первым браком герцог был женат на герцогине Терезии Ольденбургской. Овдовев, герцог стал вести легкомысленный образ жизни. Однако указание императора Александра III немедленно жениться на молодой черногорской княжне Георгий исполнил беспрекословно, хотя было очевидно, что этот брак не вызван обоюдными нежными чувствами, а заключался по договоренности, будучи политическим шагом. Анастасия Николаевна относилась к супругу с уважением, продиктованным чувством долга, а полученное воспитание заставляло ее ценить брак и семью. А вот герцог на вопрос, любил ли он свою жену, открыто отвечал: «Ни одного дня!»^{948}. Хотя брак Анастасии Николаевны и Георгия Лейхтенбергского был несчастливым, в нем родилось двое детей: Сергей (1890–1974) и Елена (1892–1976).

Брак Милицы и великого князя Петра Николаевича был более удачным. Подчеркнем, что сам факт этих брачных союзов говорил о многом. До того момента дом Романовых не брал невест из славянских стран, но для правящего дома Петрович-Негош было сделано исключение. Причем, женихи были выбраны не «простые», а двоюродные братья императора. Эти браки, и в первую очередь брак Петра и Милицы, открыли для династии Петрович-Негош большие возможности. После признания, таким образом, разнородности черногорской династии и другие европейские дома не погнушались заключить брачные союзы с ее представителями.

Итак, два брачных союза Романовых и Негошей нарушили существовавшую не один век традицию принятия в семью Романовых немецких принцесс, которым приходилось переходить в православие и учить русский язык. Они полностью ассимилировались и становились «русскими до мозга костей». Милице не пришлось проходить через это, она с рождения была православной, русским языком владела, как родным; на таком же уровне владела и французским (кстати, практически все свои письма Стане Милица писала именно на французском языке, как было установлено правилами придворного этикета)^{949}.

В браке Милицы и Петра родилось трое детей (четвертый ребенок умер вскоре после рождения).

Освоившись при Дворе, черногорские принцессы, по сведениям очевидцев, стали проявлять активность в вопросах политики и в целях получения Черногорией финансовой помощи^{950}.

В своих мемуарах С.Ю. Витте, министр финансов России в 1892–1903 гг., рассказывает о частых к нему визитах черногорских принцесс с просьбами об оказании помощи. Со свойственной Сергею Юльевичу критичностью, он отдавал должное черногоркам, замечая, что «они были преданные дочери и постоянно хлопотали о всяких денежных субсидиях своему княжескому родителю»^{951}. Их устоявшаяся формулировка с просьбой «оказать содействие»^{952} подразумевала финансовую помощь, однако черногорок практически всегда ожидал отказ, что вызывало их негативное отношение к министру финансов. Милица и Стана обращались не только к Витте, но и к В.Н. Коковцову (министр финансов в 1904–1905, 1906–1914 гг.), и к Н.К. Гирсу (министр иностранных дел России в 1882–1895 гг.), о чем свидетельствуют письма из личного фонда Милицы Николаевны^{953}.

Придворное окружение отмечало постоянную активность черногорских принцесс в том, что касалось политики, — они часто пытались давать царю советы, «постоянно выдвигали политические предложения», их собственные дворы часто служили местом горячих политических споров^{954}.

Основываясь на письмах периода Балканских войн и начала Первой мировой войны, можно согласиться с черногорским историком Р. Распоповичем, что Милица являлась неофициальным дипломатическим представителем Черногории в России^{955}. Она пыталась вести политическую линию своего отца. Эта «черногорка № 1»^{956} писала трогательные и милые письма своему другу, императору Николаю II, щедро снабжая их политическими идеями о будущем Черногории. Она постоянно упоминала о «вопросах важных, в глазах моего отца», о «поручении отца», «желании отца»^{957}, показывая, с одной стороны, что она здесь как бы ни при чем и лишь является проводником и представителем интересов князя (короля) Николы. С другой же, — подчеркивала, что ее мнение совершенно совпадает с мнением отца^{958}, следовательно, она решала вопросы, важные для нее самой.

Ко всему прочему, Милица лично принимала участие в планировании территориальных приобретений Черногорией по итогам Первой мировой войны. Ввиду того, что Черногория не имела официального дипломатического представителя в России, его функции великая княгиня в это время возложила на себя. Так, в письме от 5 апреля 1915 г. на имя императора Милица указала те границы, в которых, по ее мнению (как и мнению ее отца), должна была находиться Черногория после победы Антанты. Тем самым на бумаге «создавалась» Великая Черногория — заветная мечта черногорского короля^{959}. Так, Милица пыталась посредством личных встреч, бесед и переписки влиять на императора в угоду проведения в жизнь «черногорской мечты», которой, как показала история, так и не суждено было сбыться.

С.Ю. Витте недаром именовал Милицу Николаевну не иначе, как «черногорка № 1», а ее сестру Анастасию — «черногорка № 2». Примечательно, что придворное окружение, даже те, кто не общался с Милицей и Станой лично, все же знало, что они черногорки, и за глаза называли их «черными женщинами», «черными паучихами», связывая это и со смуглым цветом их кожи, и с неприязнью к ним, и с именем их родины — Черногории. Русские великие княгини Милица и Стана оставались при дворе «черногорками», они сохранили свою самобытность, до конца не ассимилировались и не обрусели.

Великая княгиня Милица Николаевна постоянно и внимательно следила за развитием политической ситуации в Европе и на Балканах, живо обсуждала международные отношения в своем доме. Особенно она интересовалась политической ситуацией в Сербии (как видно из воспоминаний Георгия Карагеоргиевича (1887–1972), племянника Милицы, сына ее сестры Зорки)^{960} и, естественно, Черногории. В 1907 г. Милица писала мужу: «В Черногории политический горизонт очень темный. Копия нашего»^{961}. Милица имела в виду либо нарастающую оппозицию против князя в Черногории, либо назревающий Боснийский кризис и усложняющиеся отношения балканских стран с Османской империей.

Когда «пороховой погреб Европы» сдетонировал, и в регионе вспыхнула Балканская война, Милица и Анастасия не сидели сложа руки. Необходимость постоянной деятельности и долг перед малой родиной заставили их отправиться в Черногорию. По дороге туда, из Вены, Милица Николаевна писала мужу письма, сообщая обо всех известных ей особенностях обстановки на Балканах. Она пристально следила за событиями, внимательно изучала прессу^{962}. И ее интерес и внимание носили вовсе не поверхностный характер. Вообще такая глубокая заинтересованность политикой не была свойственна особам столь высокого положения. Однако в семье великой княгини балканские события живо обсуждались; даже сын Милицы, 16-летний Роман, детально изучал планы Черногории по своей настольной карте Скутари^{963} — албанского города, которым столь сильно желал обладать его дед Никола, в то время уже черногорский король.

Черногорцы первыми из балканских союзников объявили Турции войну. Это произошло 25 сентября (8 октября) 1912 г., однако военные действия были отложены на следующий день в связи с празднованием дня рождения короля^{964}. Военные победы черногорцев русская пресса называла «чем-то поистине чудесным», «сверхчеловеческим» и даже «победой Давида над Голиафом»^{965}. В то время, как черногорцы героически сражались с Турцией, в их тылу разворачивалась деятельность общества Красного Креста, которым руководила сестра русской великой княгини королевна Ксения Петрович-Негош^{966}. Об этой родственной связи не забыли упомянуть и издатели популярного русского иллюстрированного журнала «Нива» (как и о формальных отношениях Романовых со всеми балканскими союзниками)^{967}.

Во время Первой балканской войны [26 сентября (9 октября) 1912 г. — 17 (30) мая 1913 г.] госпиталь Красного Креста был размещен в Цетинье, столице Черногории, в здании кадетского корпуса, только недавно, в 1911 г., открытого под руководством В.Н. Егорьева (1869–1948)[31]. Однако уже в конце 1912 г. появилась необходимость перенести госпиталь в здание Женского института (черногорский аналог Смольного института). Решением этого вопроса занялась Милица Николаевна, втянув в свою бурную деятельность как мать — черногорскую королеву Милену, так и супруга — великого князя Петра Николаевича. Женский институт в Цетинье имени императрицы Марии Александровны[32] был открыт в 1869 г. при всесторонней помощи России и успешно действовал в течение нескольких десятилетий. Для переоборудования института в госпиталь было необходимо получить разрешение вдовствующей императрицы Марии Федоровны[33], которая курировала институт со стороны России (с черногорской стороны за деятельностью института следила королева Милена).

В письме от 30 января 1913 г. Милица писала мужу по-французски: «Мама только что телеграфировала императрице Марии Федоровне, прося ее дать согласие на переоборудование института в госпиталь. Это очень срочно, скажи Шервашидзе[34], что нужно телеграфировать приказ императрицы директрисе института Мертваго. Это дело чрезвычайной важности»^{968}. Когда указание императрицы было получено, и Институт был преобразован в госпиталь для раненых, Милица осталась там работать. «Работаю весь день, размещая постоянно прибывающих раненых […]. Их слишком много, помощь оказываться не успевает […]. Напишу подробнее, как только будут разбиты миллионы турок»^{969}, — телеграфировала она Петру Николаевичу. Ее неуемной энергией и преданностью родине можно только восхищаться.

Многие родственники Милицы Николаевны по материнской линии (Вукотич) принимали участие в военных действиях. Они храбро сражались, отстаивая честь своего рода и Родины. Милица следила за их судьбами и во время осады города-крепости Скутари с прискорбием сообщала супругу 4 февраля 1913 г.: «Все наши раненые были госпитализированы. Мамин брат воевода Стево Вукотич был слегка ранен, остальные три маминых двоюродных брата Вукотич были убиты. Пять раненых Вукотич со стороны матери. 4 убитых и 4 раненых маминых двоюродных брата и 1 племянник. Ее двоюродный брат Перко Вукотич нёс знамя своего батальона, из-за чего героически погиб (очень любили)»^{970}. В эти февральские дни, когда продолжалась осада Скутари, черногорские войска понесли большие потери. Как сообщал полковник Н.М. Потапов, русский военный агент в Черногории в 1903–1916 гг., «после трехдневного упорного боя потери — 1500 убитых и 3500 раненых», и если бы не сербы, отвлекавшие на себя часть турецких войск, то исход битвы при Бардагиоле был бы не в пользу черногорцев^{971}. В тот же день Милица докладывала мужу и другие, более приятные новости: «Здорова. Забыла дать подробности о том, как был подбит турецкий корабль нашими пушками с большого корабля «Широка» […], также был подбит корабль, который, чтоб укрыться, бежал в Скутари и там сел на мель. С их корабля продолжают поступать сведения»^{972}.

В этот период великая княгиня жила войной, писала мужу лишь о боевых действиях и о родных, которых война не щадила: король Никола провел 10 дней в лагере под Скутари и заболел, да и «Перо[35], возможно, подхватил малярию, когда переходил рвы с водой…»^{973}. Через несколько дней — новые вести: «Папе лучше, всё проходит, температура нормальная. У Перо вчера был новый приступ малярии, он принимал хинин, чтобы быстрее поправиться»^{974}.

Помимо оказания помощи в госпитале, великая княгиня собирала материальную помощь для пострадавших в результате Балканских войн. Именно к ней обращались люди, выражая восторженные чувства по поводу начала войны балканских союзников против Турции и делая пожертвования. Множество таких писем, хранящихся в личном фонде Милицы Николаевны, были написаны в период Балканских войн; отправителями их являлись как частные лица, так и организации. Приведем одно из них, датированное 11 декабря 1912 г.: «Комитет города Кронштадт по сбору пожертвований на нужды пострадавших от войны балканских народов просит Ваше высочество принять собранные 500 рублей, переводимые через Русско-Азиатский банк пострадавшим от войны черногорцам. Председательница Надежда Вирен»^{975}. На это письмо Милица Николаевна ответила: «Глубоко тронута сердечным участием. Душевно благодарю Комитет и всех пожелавших оказать помощь нашим раненым борцам за Веру и Родину. М.»^{976}. Однако, как были потрачены эти пожертвования, нам не известно.

Великая княгиня всегда находилась в курсе происходивших событий и постоянно собирала необходимую информацию. Примечательно, что временно исполняющий должность военного агента России в Цетинье (во время отъезда Н.М. Потапова в действующую армию) уже упоминавшийся полковник В.Н. Егорьев, в октябре 1912 г. докладывал последние данные о наступательных действиях черногорских отрядов (Северного и Зетского) именно на основе сведений, сообщенных ему великой княгиней. Например, он доносил в Отдел генерал-квартирмейстера Генерального штаба: «10-го [октября] генерал Вукотич занял и сжег деревню Ругову на дороге Плав-Ипек. Фанатическое мусульманское население избило затем окрестных сербов. Зетский отряд продвигается к Скутари, и, по сведениям от княгини Милицы Николаевны, вчера стреляли по городу»^{977}.

В какой-то степени хорошая осведомленность великой княгини о подробностях военных действий объясняется и тем, что ее родственники по материнской линии — Вукотичи, храбрые воеводы, в большинстве своем, стояли во главе черногорских войск. Милица всей душой переживала за судьбу черногорских родственников и Черногории. И эти переживания преображались в бурную деятельность, которая не всегда была свойственна статусу великой княгини. Возможно, столь сильное чувство патриотизма, которое мы наблюдаем у нее, было той особой чертой черногорцев, о которой пишет российская исследовательница Е.Ю. Гуськова: «Трогательной особенностью черногорца всегда была глубокая привязанность к своей земле. Покидая свой край, он всегда оставался черногорцем, был тесно связан с племенем, с селом, в котором был рожден…»^{978}.

Активность Милицы Николаевны не угасла после Балканских войн. Во время Первой мировой войны она организовала, под своим личным покровительством, «Комитет по оказанию помощи раненным воинам русским, черногорским и сербским и их семействам и семействам убитых воинов», который иначе назывался «Зеленым Крестом»^{979}. И хотя с приходом к власти большевиков многое в стране поменялось, но даже советские историки, уничижительно писавшие о царской власти, не могли отрицать значимости деятельности Милицы Николаевны^{980}.

А в апреле 1913 г. депутат Государственной думы от крайне правых В.М. Пуришкевич, поддерживая славянофильские народные настроения в России, высказался о Балканской войне так: «Мы можем сейчас сказать, что чувство сильнее политики»^{981}. Видимо, именно чувствами руководствовалась великая княгиня Милица Николаевна Романова, будучи русской по статусу, но черногоркой по рождению. Она всегда была предана своей маленькой Родине и своему отцу, к которому относилась с трепетным уважением, говоря, что в Черногории нет правящей династии, есть только король и его слуги, к числу которых причисляла и себя^{982}.

На волне необычайного душевного подъема в России в пользу славянских народов, 28-летний трубач, кавалерист полка Василий Агапкин написал самый известный и любимый в России военный марш «Прощание славянки». «Марш написан мною по поводу балканских событий 1912 года. Он посвящается всем славянским женщинам»^{983}, — эти слова В. Агапкина мы в полной мере относим и к «героине» нашей статьи.

И.Г. Пехливанов — один из первых историографов Первой балканской войны[36]

А.В. Ганин

Как известно, в XIX в. Россия выступила защитницей болгар от османского ига, однако мало кто знает, что один из сынов Болгарии фактически возглавил оборону России от германского нашествия в критический для страны период начала 1918 года. В этой статье речь пойдет о судьбе болгарина по происхождению, поступившего на русскую военную службу и внесшего заметный вклад в освещение и изучение событий Первой Балканской войны, а также в события Первой мировой и Гражданской войн, полковника Генерального штаба Йордана (Юрдана, Иордана) Юрьевича (Георгиевича) Пехливанова^{984}.

Жизнь и деятельность этого необычного офицера почти не привлекала внимания исследователей ни в России^{985}, ни в Болгарии^{986}, что вполне объяснимо. Основные заслуги Пехливанова связаны именно с русской военной службой, поэтому болгарских исследователей эта сторона его деятельности мало интересовала. Отечественные авторы, в свою очередь, не интересовались Пехливановым в советское время по той причине, что он был царским офицером, а также изменником Советской власти. Сведения о том, что он успел послужить не только у красных, но и у белых, либо оставались неизвестными, либо тщательно скрывались. Современных российских исследователей Пехливанов не привлекает, поскольку он был одним из создателей Красной армии, ее первых военных специалистов, тогда как изучение этой темы не пользуется большой популярностью в новой России. В итоге его имя (нередко с ошибками в русских текстах, одной из самых распространенных среди которых стала перемена местами имени и отчества офицера) фигурирует (часто с одним и тем же набором фактов), в основном, лишь в советских (и в отдельных постсоветских^{987}) обобщающих работах, посвященных обороне Петрограда или зарождению Красной армии, а также болгаро-советской дружбе^{988}.

В советской литературе Пехливанов упоминался как интернационалист, которым он в действительности не был, так как поступил на русскую службу еще до Первой мировой войны, присягнув на верность России. По мнению известного отечественного военного историка А.Г. Кавтарадзе, Пехливанов сотрудничал с Советской властью вплоть до конца 1920 г.,^{989} что, однако, не соответствует действительности. Упоминая о том, что Пехливанов не значился в списках «лиц Генштаба», составлявшихся в 1919–1920 гг., Кавтарадзе, не дал объяснения этому факту, тогда как причина заключалась в том, что Пехливанов в это время уже не служил в Красной армии и находился за пределами Советской России.

Вследствие игнорирования вклада Пехливанова в создание Красной армии до сих пор остаются малоизученными и подвергаются искажению некоторые ключевые моменты начального периода советского военного строительства. Настоящий шквал антибольшевистской публицистики последних двух десятилетий связан со стремлением целого ряда авторов принизить значимость празднования Дня защитника Отечества 23 февраля (в прошлом — дня Советской армии и Военно-морского флота), показать неосновательность исторической канвы событий вокруг 23 февраля 1918 г. и даже то, что такой праздничной дате не место в современном календаре^{990}. События обороны Петрограда в феврале–марте 1918 г. самым тесным образом связаны с деятельностью Пехливанова. Обращение к архивным документам, отражающим его деятельность в этот период, показывает огромное фактическое и моральное значение февральско-мартовских событий для судеб Советской России и зарождавшейся Красной армии.

Иордан Георгиевич Пехливанов родился 7 октября 1876 г. в городе Сливен (в русском написании Сливна) в Болгарии^{991}. По вероисповеданию был православным. Окончил трехлетний курс единственного в Болгарии Софийского военного училища (1898 г.). Во время учебы был награжден первым призом (серебряными часами) за отличную стрельбу (20 декабря 1896 г.), дослужился до фельдфебеля, однако затем был понижен до старшего портупей-юнкера. 1 января 1898 г. был произведен в подпоручики с зачислением в 1-й артиллерийский полк. Служил в 5-й батарее. Пехливанов с февраля 1901 г. носил очки. Во время службы помимо основных обязанностей был также делопроизводителем полкового суда. Вскоре после производства в поручики, последовавшего 2 мая 1902 г., молодой офицер был командирован в Рущук для держания поверочного экзамена перед комиссией при штабе 5-й пехотной Дунайской дивизии. От результатов зависела перспектива зачисления Пехливанова в высшее военно-учебное заведение. Командировка продолжалась с конца мая по 21 июня. Судя по всему, экзамен был успешно сдан, после чего примерно через месяц Пехливанова командировали в Софию на конкурсный экзамен для поступления в Михайловскую артиллерийскую академию в России. Благополучно преодолев и этот барьер, Пехливанов 1 сентября отправился в Россию^{992}. Едва ли он тогда мог предположить, что с незнакомой для офицера страной окажутся связаны почти два десятилетия последующей жизни и службы и что именно в России он найдет себе жену.

В 1906 г. Пехливанов завершил полный курс академии по 1-му разряду, причем превзошел в учебных успехах даже русских слушателей, так как окончил академию «первым по успехам всего выпуска с правом занесения имени его на почетную мраморную доску и награжден большой серебряной медалью на основании чего в том же году переведен в Николаевскую Академию Генерального Штаба»^{993}. Таким образом, болгарский офицер продемонстрировал выдающиеся способности. Окончание же Николаевской академии должно было еще более расширить его кругозор, сделать уникальным военным специалистом своего времени.

Впрочем, по свидетельству будущего Маршала Советского Союза Б.М. Шапошникова, учившегося на курс младше, проходившие академический курс болгарские офицеры «учились… усердно, но, правда, оценки им ставились с большим снисхождением. Иногда в академию приезжал болгарский военный агент при русской армии, следивший за занятиями офицеров своей армии. В общем развитии болгары отставали, и некоторые жаловались на трудность прохождения курса в русской академии, сравнивая его с курсом итальянской академии генерального штаба, где предъявлялись менее жесткие требования и ставились более высокие баллы (эти оценки впоследствии имели значение при прохождении службы в армии). Отношение русских офицеров к болгарам было чисто товарищеским»^{994}.

Всего к осени 1912 г. через обучение в российской академии Генштаба прошли 123 болгарских офицера, причем 9 офицеров (капитаны И.П. Сирманов и Г.Н. Хесапчиев, ротмистр П.И. Златев, поручики Г. Люцканов, Т.Д. Радев, К.Г. Панов, Г.Н. Попов, Й.Т. Пеев и Е.Т. Тодоров) осенью 1912 г., окончив два класса академии, возвратились на родину в связи с началом Первой Балканской войны.^{995}.

20 августа 1907 г. Пехливанов был произведен в капитаны, а 2 августа 1908 г. награжден болгарским орденом за 10-летнюю отличную службу. В 1909 г. он окончил курс академии, и 24 июля приехал в Болгарию, правда, уже с 21 августа снова отправился в Россию, вернувшись в Болгарию только к 26 ноября.

По данным Пехливанова, болгарский Генеральный штаб насчитывал к 1912 г. около 75 выпускников Николаевской академии, 44 выпускника итальянской военной академии в Турине, 10 выпускников французской военной академии, 4 выпускника бельгийской академии и одного выпускника австро-венгерской академии. Всего же офицеров с высшим специальным образованием было порядка 250 или примерно 10% болгарского офицерского корпуса^{996}.

Эти данные свидетельствуют о том, что в болгарской военной элите сосуществовали выпускники, в основном, российской и итальянской военных академий. Разумеется, подобное разделение влияло и на мировоззрение офицеров, порождая противоречия между ними. Так, «итальянцы» были, как правило, настроены против «русских» и против России, традиционно популярной в болгарском обществе. Этими противоречиями успешно пользовался в интересах укрепления собственной власти болгарский царь Фердинанд Кобург, манипулировавший группировками офицеров^{997}. Осенью 1911 г. открылась и собственная болгарская военная академия в Софии с трехгодичным курсом обучения, рассчитанная на 75 слушателей.

На родине капитан Пехливанов с 30 ноября был прикомандирован к штабу армии для отбытия ценза на причисление к Генеральному штабу. Однако уже 30 марта 1910 г. уволился со службы по собственному желанию с зачислением в запас армии.

Нельзя не сказать об одной из причин, по которой Иордан Георгиевич, вероятно, перебрался в Россию. Причиной этой, видимо, стала любовь к необычной женщине — Вере Васильевне Пушкаревой.

Вера Пушкарева (в первом браке — Котляревская; 1871–1942)^{998} происходила из дворянской семьи, в прошлом была актрисой и светской дамой. Она окончила Смольный институт, Женские педагогические курсы, филологическое отделение Высших женских (Бестужевских) курсов, Драматические курсы при императорском Александрийском театре. Ее первый муж (с 1894 г.) академик Нестор Александрович Котляревский был не только известным литературоведом, но и заведующим репертуаром драмы императорских театров. В 1898–1916 гг. Вера Васильевна состояла в труппе Александрийского театра в Петербурге, была у истоков созданного в 1911 г. Общества любителей выразительного чтения при народных университетах, в котором вела занятия по художественному чтению и технике речи. Пушкарева была известна тем, что содержала в Петербурге собственный литературный салон на улице Кирочной, дом 32, кв. 42, который посещал состоявший с Пушкаревой в близких отношениях президент Российской Академии Наук великий князь Константин Константинович (знаменитый поэт К.Р.), петербургский бомонд. Современники отмечали привлекательную внешность Пушкаревой — ее высокий рост, представительность и элегантность, прекрасные манеры, глубокий голос и красивые голубые глаза^{999}. Не одно свое стихотворение посвятил ей поэт К.Д. Бальмонт. Ее портрет написал И.Е. Репин. При склонности Веры Васильевны к светскому времяпрепровождению и немалом количестве поклонников, ее первый брак распался.

Среди поклонников актрисы был и Иордан Георгиевич Пехливанов, с которым Пушкарева познакомилась в 1906 г. в Сестрорецке. Затем они встречались на минеральных водах за границей в 1909 г., а также на юге России — в Ялте и на Кавказе в 1910 г. Первый муж Пушкаревой, академик Котляревский, даже оказал содействие переходу Пехливанова на русскую службу^{1000}. В 1914 г. у Пушкаревой и Пехливанова родилась дочь Кира. Судя по служебным документам Иордана Георгиевича, он не был женат, по меньшей мере, до 1917 г. Браки офицеров с играющими на сцене актрисами в то время не поощрялись. Поэтому Кира родилась, когда Вера Пушкарева еще была замужем за Котляревским, который, однако, согласился стать крестным отцом ребенка. Иордан Георгиевич стал вторым мужем Веры Васильевны уже после Гражданской войны.

Однако вернемся в предвоенное время. Пехливанова явно тянуло в Россию, где остались друзья по учебе и любимая женщина. В итоге 11 февраля 1910 г. (еще до увольнения с болгарской службы) на основании Высочайшего соизволения, последовавшего по Всеподданнейшему докладу главноуправляющего Канцелярией Его Императорского Величества по принятию прошений, Пехливанов был принят в русское подданство. 4 мая 1910 г. он был приведен к присяге на подданство России. Существует версия о том, что Пехливанов остался в России, якобы, из-за несогласия с прогерманской ориентацией болгарских властей^{1001}, однако применительно к событиям 1909–1910 гг., когда офицер принял решение перебраться в Россию, такая версия несостоятельна, поскольку говорить о какой-то германской ориентации болгарской элиты в это время еще не приходится. В то время в военных кругах Болгарии шло негласное соперничество группировок русофильски и русофобски настроенных офицеров. Немалая часть болгарского генералитета и сам царь Фердинанд Кобург были настроены антироссийски, а положение русофилов было непростым. Возможно, эти причины и повлияли на выбор Пехливанова.

Первым местом службы офицера в русской армии стала 4-я батарея 23-й артиллерийской бригады, в которую он был зачислен 24 июня 1910 г. Пехливанову был оставлен его капитанский чин, но старшинство считалось с 17 июня 1910 г., когда был издан Высочайший приказ о зачислении Иордана Георгиевича на русскую службу. Время пребывания в офицерских чинах болгарской армии с 1 января 1898 г. по 30 марта 1910 г. Высочайшим соизволением от 21 мая 1910 г. определено было зачесть в действительную службу офицера. 30 июня 1910 г. Пехливанов был причислен к Генеральному штабу и прикомандирован к штабу войск гвардии и Петербургского военного округа для ознакомления со службой Генерального штаба в поле в течение лагерного сбора 1910 г., после которого подлежал прикомандированию к 89-му пехотному Беломорскому полку для двухлетнего командования ротой. В итоге, однако, с 4 октября он был прикомандирован к 94-му пехотному Енисейскому полку, в котором благополучно откомандовал 11-й ротой.

Болгарин по национальности Пехливанов не мог стоять в стороне от событий на Балканах, происходивших в начале второго десятилетия XX века. Эти события его живо интересовали, не случайно он посвятил им целый ряд своих работ, в том числе книгу. Однако помимо публикаций офицер стремился на родину, чтобы лично увидеть все происходившее, принести своими знаниями и опытом пользу Болгарии.

26 сентября (9 октября) 1912 г. началась Первая балканская война, в которой государства Балканского союза (Болгария, Греция, Сербия, Черногория) выступили против Османской империи. Война продлилась до мая 1913 г. В результате боевых действий турки лишились практически всех своих владений в Европе, кроме части Фракии. Война фактически завершила освобождение балканских народов от османского господства.

В сентябре 1912 г., перед самым началом Балканской войны, Пехливанов опубликовал в «Известиях Императорской Николаевской военной академии» статью «Вооруженные силы Болгарии», в которой дал восторженный отзыв о командном составе болгарской армии. Среди прочего в статье утверждалось: «Про болгарскую армию можно сказать, что, начиная с рядового и кончая генералом, чем лицо выше рангом, тем больше оно отвечает необходимым для него требованиям и тем ближе стоит к идеалу»^{1002}. Подобные наивные заявления, конечно же, трудно принимать всерьез применительно к любой армии. Тем не менее, такие оценки весьма сочувственно встречались русским общественным мнением, в том числе военными кругами, но были далеки от реального положения вещей^{1003}.

Подобные суждения не помешали Пехливанову детально проанализировать состояние болгарской армии, пусть и с преобладанием восторженных тонов. В заключение автор статьи отмечал, что «болгарская армия по своему составу является чисто национальной; армия находится в тесной живой связи со всеми слоями народа, причем более образованные классы населения не менее причастны к военной службе, чем необразованные… Сознание необходимости ведения войны с Турцией за освобождение зарубежных братьев создало всеобщий интерес к армии и военное дело становится любимым делом народа…»^{1004}.

К сожалению, данные об участии Пехливанова в Первой балканской войне крайне отрывочны. В его послужном списке вообще не упоминается о том, что офицер покидал русскую военную службу. О том, что он все-таки уезжал в Болгарию в период войны свидетельствует лишь скупая строка о пребывании в 28-дневном отпуску с сохранением содержания в период со 2 октября 1912 г., причем срок отпуска был продлен на два месяца, но офицер вернулся за десять дней до окончания срока –20 декабря 1912 г.^{1005}. Разумеется, в русских документах того времени даты приводились по старому стилю.

Итак, наш герой мог с большой долей вероятности находиться на театре военных действий в первый период войны — в октябре–ноябре 1912 г. В эти месяцы происходило крупномасштабное и стремительное наступление армий государств Балканского союза, турки были вынуждены обороняться и отступать. В связи с переходом к позиционной войне начались мирные переговоры, увенчавшиеся 20 ноября (3 декабря) подписанием перемирия между Болгарией и Сербией, с одной стороны и Турцией, с другой. Поскольку боевые действия, в основном, прекратились, Пехливанов вернулся в Россию, причем раньше срока. Разумеется, он не мог предполагать, что 21 января (3 февраля) 1913 г. война возобновится.

По итогам поездки на страницах научно-библиографического журнала «Известия Императорской Николаевской военной академии» увидела свет целая серия публикаций Пехливанова о Первой балканской войне, напоминающая заготовки для отдельной книги.

Летом 1913 г. выходит его статья «Действия на Восточном театре»^{1006}. В ней он подробно разобрал вопрос о подготовке сторон, прежде всего, Болгарии и Турции, к войне и действия на Восточном (Фракийском) театре военных действий. По всей видимости, именно там и находился Пехливанов (хотя нигде не упомянул об этом) в период своей командировки. Пехливанов справедливо отмечал, что подготовка к войне — это не только приведение в готовность вооруженных сил, но и создание «благоприятного для проявления моральных сил настроения народа (курсив автора. — А. Г)»^{1007}. Далее он отмечал важность построения хорошей экономической и политической системы, тщательной разработки стратегических решений.

По данным Пехливанова, до 1910 г. военное руководство Болгарии готовилось к наступательной войне с Турцией один на один, что было возможно, вследствие недостаточной организованности турецкой армии и слабости Адрианопольского укрепленного лагеря. Усиление крепости Адрианополь, находившейся на главном операционном направлении, привело к переменам в болгарских планах^{1008}. Было решено блокировать Адрианополь и пытаться разбить противника на Фракийской равнине. Стало ясно, что для победы нужно искать союзников. К сожалению, источники осведомленности автора о военных планах болгарского руководства нам неизвестны.

В отношении турок Пехливанов отмечал их легкомысленнопренебрежительное восприятие болгарской армии^{1009}, что не могло не сказаться на исходе боевых действий в начальный период войны. По мнению Пехливанова, вместо заблаговременно подготовленного плана турки решили воспользоваться импровизированным, направленным на упреждение активных действий болгар. Офицер отмечал, что подобный план «должен был привести к самым печальным результатам. Это не план, а случайное решение, которое указывает на отсутствие настоящего плана кампании»^{1010}.

В октябре 1913 г. выходит еще один очерк Пехливанова «Мобилизация болгарской армии»^{1011}, в котором он рассмотрел вопрос вступления Болгарии в Первую балканскую войну. По мнению автора, к началу второго периода войны болгары выставили против турок свыше 600 000 человек^{1012}, что, однако, является значительным преувеличением. В другой своей работе Пехливанов рассмотрел мобилизацию турецкой армии и развертывание болгарских войск^{1013}. По оценке Пехливанова, в Турции не было подъема народного духа, наоборот, преобладали отрицательные настроения^{1014}.

В нескольких номерах журнала «Известия Императорской Николаевской военной академии» за 1914 г. частями вышла статья Пехливанова «Военные действия на Фракийском театре. Лозенградская операция», посвященная боям октября 1912 г.^{1015}. Статья была очень подробной, сопровождалась документами и схемами. По сути это был специализированный военно-исторический труд, в котором досконально, по дням исследовались действия сторон в короткий промежуток времени. Непосредственно перед мировой войной публикуется продолжение предыдущей статьи Пехливанова «Действия полевых болгарских армий во Фракийской равнине»^{1016}, которые сам автор охарактеризовал как решительные.

Фактически Пехливанов был одним из первых в России обозревателей и исследователей Первой балканской войны. К сожалению, сегодня в этом качестве он совершенно забыт. Позднее в Санкт-Петербурге в 1914 г. увидела свет его книга о Балканской войне («Балканская война 1912–13»), но обнаружить хотя бы один экземпляр этого издания не удалось. По всей видимости, основу работы составил как раз цикл статей, публиковавшихся на страницах «Известий Императорской Николаевской военной академии».

В России 8 декабря 1912 г. Пехливанов был переведен в Генеральный штаб с назначением старшим адъютантом штаба 2-й гвардейской пехотной дивизии. Некоторое время он исполнял должность начальника штаба дивизии. В 1912–1913 гг. Пехливанов украсил грудь медалями в память 100-летия Отечественной войны 1812 г. на Владимирской ленте и в память 300-летия Царствования дома Романовых, а 6 декабря 1913 г.-орденом Св. Станислава 3-й ст. Кроме того, 13 сентября 1913 г. ему было Высочайше разрешено носить болгарские ордена — Крест «За десять лет отличной службы» и «Крест независимости», которым он был награжден как участник Первой Балканской войны. К сожалению, вопрос о том, в какой форме Пехливанов участвовал в той войне (только как наблюдатель или с оружием в руках), остается открытым. 13 июня 1914 г. император разрешил Пехливанову принять и носить пожалованный болгарский орден Св. Александра 5-й ст. с мечами.

Иордан Георгиевич не только добросовестно нес службу, но и активно участвовал в военно-научной жизни. Как уже отмечалось, он постоянно сотрудничал с журналом «Известия Императорской Николаевской военной академии». Помимо этого, в 1912 г. в Петербурге в военном книгоиздательстве В. Жукова под редакцией Генштаба генерал-майора А.Н. Апухтина вышел подготовленный Пехливановым совместно с его однокашником по академии В.И. Базаревичем перевод труда французского генерала А. Персена «Боевая связь сверху и снизу»^{1017}. В редакторском предисловии Апухтин отметил, что выполнил эту работу по просьбе переводчиков — его сослуживцев. Работа была посвящена слабо разработанному тогда вопросу взаимодействия родов войск, в особенности пехоты и артиллерии. Вспомним, что Пехливанов по первоначальному образованию был артиллеристом. По всей видимости, накануне Первой мировой войны проблемы, затронутые французским генералом, его живо интересовали.

В 1913 г. Пехливанов совместно с А. Семеновым перевел на русский язык работу болгарского офицера К. Киркова «Записки по военной педагогике (Психология, обучение и воспитание)», представлявшую собой учебный курс для специальных классов военного его царского величества училища в Софии. В этом курсе активно использовалось военнотеоретическое наследие А.В. Суворова и М.И. Драгомирова, исследовались военная этика и методика преподавания военных дисциплин, затрагивались тогда еще малоизученные вопросы, как, например, психологические и физиологические основы душевной жизни человека, память, воображение, мышление, внимание. Книга была издана в Петербурге в находившейся в здании Главного штаба военной типографии императрицы Екатерины Великой при содействии Общества ревнителей военных знаний^{1018}.

Летом 1913 г. Пехливанов участвовал в полевой поездке в окрестностях Санкт-Петербурга, а с 6 декабря 1913 г. был назначен помощником старшего адъютанта штаба войск гвардии и Петербургского военного округа. На этом посту его и застала мировая война. 1 августа 1914 г. Пехливанов назначен и. д. помощника старшего адъютанта военноцензурного отделения штаба 9-й армии. С 4 сентября он уже помощник старшего адъютанта отдела генерал-квартирмейстера штаба 9-й армии, сражавшейся против австрийцев. В сентябре 1914 г., феврале–августе 1915 г. эта армия действовала на австрийской территории^{1019}.

24 марта Пехливанов был допущен к исполнению обязанностей штаб-офицера для поручений при отделе генерал-квартирмейстера штаба 9-й армии. С 16 октября 1915 г. занимал пост и. д. старшего адъютанта отдела генерал-квартирмейстера штаба 9-й армии. 6 декабря 1915 г. произведен в подполковники с утверждением в занимаемой должности.

В годы войны Пехливанов продолжал переписку с любимой женщиной — Верой Пушкаревой-Котляревской, которая ярко проявила себя тогда на ниве благотворительности. Еще во время Первой балканской войны Пушкарева организовала сбор пожертвований для болгарских солдат, в годы Первой мировой открыла на станции Бологое приют для детей-сирот, а позднее — частный питательно-перевязочный отряд, причем за свою благотворительную патриотическую работу была награждена тремя Георгиевскими медалями^{1020}.

Теперь, чтобы преодолеть строгости военного времени, переписка Пехливанова и Пушкаревой велась по телеграфу и была замаскирована под деловую. Пушкарева как председатель комитета «Петроград — Польше» занималась благотворительностью в 9-й армии, где служил Пехливанов, что позволяло им не только переписываться, но и встречаться.

Пушкараева-Котляревская приезжала в действующую армию к своему возлюбленному, о чем свидетельствует телеграмма Пехливанова председателю комитета «Петроград — Польше» от 12 ноября 1914 г.: «Штаб 9 армии. Получен первый транспорт груза комитета при сопровождении госпожи Котляревской. Шлем привет всем чинам комитета. Мехов. Капитан Пехливанов»^{1021}. Визит Пушкаревой пришелся на период сильных боев в районе Кракова. По итогам поездки при содействии Пушкаревой был создан частный летучий Петроградский питательноперевязочный пункт^{1022}.

Фактически Пехливанов был уполномочен штабом армии курировать вопросы получения помощи от благотворительной организации Пушкаревой. В частности, он информировал петроградский комитет о ходе продвижения их грузов, давал советы организационного характера^{1023}. Деятельность комитета Пушкаревой была активной и разнообразной. При ее участии на фронт отправлялись новогодние подарки, солдат угощали горячим чаем, обеспечивали бельем, обувью и припасами^{1024}. В марте 1915 г. Пушкарева вновь приехала на фронт, а позднее приезжала неоднократно.

В апреле 1916 г. Пехливанов покинул штаб 9-й армии, в котором служил с самого начала войны. В телеграмме Пушкаревой от 27 марта 1916 г. он сообщил, что в начале апреля рассчитывает приехать в Петроград на две недели^{1025}. 15 апреля он был назначен и. д. начальника штаба 3-й Заамурской пограничной пехотной дивизии. На новом месте офицер также блестяще проявил себя^{1026}.

15 августа 1917 г. Пехливанов был произведен в чин полковника со старшинством с 4 октября 1916 г. Во время корниловского выступления офицер был выдвинут армейскими организациями на должность начальника штаба фронта^{1027}, однако это назначение не состоялось.

С 22 августа 1917 г. Пехливанов отправился в двухмесячный отпуск по болезни. Речь шла о нервном переутомлении^{1028}, но период, на который пришелся отпуск, дает возможность предполагать и другое, в частности, что его действия были связаны с внутренней обстановкой в стране. Впрочем, это только догадки. Еще находясь в отпуску, Пехливанов получил распоряжение отправиться в Петроград в распоряжение военного министра, куда и убыл. В распоряжении военного министра он пребывал с 10 октября.

Впоследствии он вспоминал: «я был вызван в Петроград, как офицер Генер[ального] Штаба, выдвинутый войной, …здесь мне делались разные предложения, от которых я решительно отказался»^{1029}. Вскоре полковник получил предписание начальника личной канцелярии военного министра и 19 октября отбыл в действующую армию через Ставку и штаб Юго-Западного фронта. Пока Пехливанов ехал на фронт, был издан приказ по армии и флоту, согласно которому 20 октября он был назначен командующим войсками Приамурского военного округа вместо Генштаба генерал-майора К.Н. Хагондокова. 25 октября, сдав должность и. д. начальника штаба 3-й Заамурской пограничной пехотной дивизии, Пехливанов отправился на Дальний Восток.

Назначенный еще при Временном правительстве, он вступил в должность уже при большевиках. Смена правящего режима в стране практически не коснулась положения нашего героя в тот период. В этой связи полномочия Пехливанова неоднократно ставились местными властями под сомнение. Более того, дальневосточные большевики отнеслись к нему с подозрением как к контрреволюционеру. Не прошло и двух недель с момента прибытия командующего, как по решению краевого комитета он 2 января 1918 г. был арестован^{1030}. Пехливанова изолировали у него на квартире, а затем, 4 января, под надзором делегатов Амурской речной флотилии, ехавших в Петроград, отправили обратно в столицу, в распоряжение СНК.

Пехливанова занимали проблемы формирования новой армии в общегосударственном масштабе. 4 февраля 1918 г. датирована его записка «Рабоче-Крестьянская Красная армия. Принципы формирования». В этом документе генштабист рассуждал о строительстве полевой армии и местных управлений^{1031}. Пехливанов писал, что власть в РСФСР отныне принадлежит народу — рабочим и крестьянам, она нуждается в организованной вооруженной силе, и цель создания Красной армии — защита социалистического строя от врагов. Отдавая дань революционной риторике, генштабист отметил, что Красная армия действует «в противоположность империалистическим армиям, действующим по указке царей и тайной дипломатии ради порабощения других народов, ради захвата их территории в интересах высших господствующих классов»^{1032}.

Основным принципом строительства Красной армии, по мнению Пехливанова, должна была стать добровольность службы и сознательность бойцов. Иордан Георгиевич был убежден в том, что новой власти необходима постоянная армия, поскольку предстоит трудная классовая борьба за мировую революцию. Однако после победы он допускал возможность упразднения армии и сохранения лишь вооруженного пролетариата^{1033}. К сожалению, сегодня сложно сказать, были ли это идеи самого Пехливанова или же он попал под влияние большевистских идеологов. Пехливанов активно разрабатывал теорию борьбы вдоль железных дорог, которая была характерна для начального, «эшелонного», периода Гражданской войны. Очень скоро эти наработки Иордану Георгиевичу пришлось применить на практике, обороняя Петроград от немцев.

В феврале 1918 г. положение в стране сложилось критическое: Советская Россия могла быть уничтожена. Мирный договор с противниками России по Первой мировой войне заключен еще не был, а старая армия уже фактически не существовала. После срыва советско-германских мирных переговоров в Брест-Литовске 18 февраля началось немецкое наступление на Восточном фронте (операция «Фаустшлаг» — «Удар кулаком»). Немцы заняли Луцк и Двинск, захватив в последнем штаб 5-й армии, 20-го взяли Ровно, 21 февраля вошли в Минск, где был взят в плен штаб Западного фронта, и в Новгород Волынский, в ночь 24–25 февраля заняли Псков (находившийся в городе штаб Северного фронта успел эвакуироваться в Тверь), 25 февраля — Ревель, 1 марта — Киев, 4 марта — Житомир. Германские войска наступали, практически не встречая на своем пути сопротивления. 19 февраля состоялось объединенное заседание ЦК партий большевиков и их союзников левых эсеров, на котором присутствовали бывшие генералы В.А. Черемисов и В.Ф. Новицкий. В.И. Ленин тогда высказался за необходимость отпора противнику^{1034}.

20 февраля Пехливанов принял участие в совещании большевистского руководства и военных специалистов, где решался вопрос об организации обороны^{1035}. 21 февраля был создан Комитет революционной обороны Петрограда во главе с Я.М. Свердловым. Тогда же был подписан, а на следующий день опубликован декрет-воззвание СНК «Социалистическое отечество в опасности!». Вечером 22 февраля в Петроград по вызову В.И. Ленина прибыл из Могилева начальник штаба Верховного главнокомандующего бывший генерал М.Д. Бонч-Бруевич, фактически возглавивший оборону Советской России от внешнего врага. После совещания с Лениным и другими представителями власти Бонч-Бруевич приступил к работе в Смольном, где разместился в комнате по соседству с кабинетом Ленина.

23 февраля прошла массовая мобилизация петроградского пролетариата на борьбу с врагом. Именно этот день считался днем рождения новой армии, сегодня он справедливо отмечается в России как День защитника Отечества. Эта дата и тогда, и сегодня ясно обозначает тот непреложный факт, что в каком бы тяжелом положении не находилась Россия и ее армия, у нее всегда найдутся свои надежные защитники, способные дать отпор врагу. По данным к 27 февраля, в Красную армию в Петрограде вступили около 13 000 человек^{1036}. Немаловажно, что в ночь на 24 февраля СНК принял германские условия заключения мира, что при–54 вело к приостановке немецкого наступления^{1037}.

Тем не менее, в ночь 24–25 февраля немцы с боем заняли Псков. Этой ночью в Смольном не спали. Ленин провел экстренное заседание СНК. В 4 часа утра было принято решение о выделении из Комитета революционной обороны Петрограда оперативного центра для руководства защитой столицы — Бюро, в состав которого вошли представители большевиков и левых эсеров, а в качестве военного специалиста — М.Д. Бонч-Бруевич, который должен был разработать план обороны Петрограда. Было решено дать гудки на всех фабриках и заводах столицы, чтобы как можно быстрее собрать рабочих, готовых пойти на борьбу с врагом.

Понедельник, 25 февраля, стал долгим днем для Пехливанова. В этот день, еще на рассвете, он получил из Смольного телеграфный приказ: «Немцы по сведениям 24 февр[аля] заняли Псков незначительными силами. Вы назначаетесь н[ачальни]ком Псковского отряда в составе: 5 батал[ьонов] при 12 пул[еметах] на каждый б[атальо]н, 3 батарей при необходимых технических средствах связи; на усиление отряда будут направлены части дополнительно. На Псковский отряд возлагается задача: выбить немцев из Пскова и преследовать до Изборска — Острова, который должен быть занят; скорейшее достижение поставленной цели является основой Ваших действий. Дополнительные силы предполагается направить по жел[езной] дор[оге] Петроград — Дно — Псков, о времени их выступления будет сообщено. Штаб обороны. Петроград, Мойка, 67. До[м] в[оенного] мин[истра]. Наштаверх Бонч-Бруевич»^{1038}.

Бонч-Бруевич ставил боевую задачу без учета реального соотношения сил и средств сторон, а также морального состояния красногвардейских отрядов, которое было невысоким. Однако Пехливанов немедленно приступил к выполнению поставленной задачи, возможно даже осознавая невозможность отбить Псков. Он возглавил оборону Советской России от германских войск на наиболее опасном псковском направлении, непосредственно угрожавшем Петрограду. То, что именно псковское направление считалось немцами главным, отмечено в некоторых исследовательских работах^{1039}.

Отряд составили добровольцы из солдат старой армии, красноармейцев и красногвардейцев. Бойцы Красной армии и Красной гвардии шли защищать Петроград бок о бок с еще сохранявшимися подразделениями старой армии. Удивительно, что эти разнородные революционизированные силы были готовы подчиняться приказам бывшего офицера Генерального штаба. В будущем именно сочетание опыта и знаний старых офицеров с революционным порывом комиссаров и большой численностью красноармейского состава стало одной из сильных сторон Красной армии.

Бонч-Бруевич предполагал провести разведку в направлении Нарвы, Тапса, Дно, Новосокольников, Невеля и Идрицы. Он также требовал охраны технических сооружений стратегически важной в сложившихся условиях железной дороги Петроград — Москва, соединявшей театр военных действий и столицу Советской России с центром страны^{1040}.

В 9.30 утра Пехливанов уже находился на Варшавском вокзале. К этому времени он знал, что накануне около 18 часов вечера немецкая конница и бронеавтомобили незначительными силами заняли Псков и двигались далее на станцию Торошино, находившуюся на железнодорожной линии Псков — Петроград в 21 км северо-восточнее Пскова. Продолжение немецкого наступления создавало непосредственную угрозу столице Советской России. В отряде Пехливанова насчитывалось, как отмечалось в телеграмме Бонч-Бруевича, 5 батальонов при 60 пулеметах и 3 батареи. Однако эти силы были лишь расчетными, а не фактическими.

Никто точно не знал, какими силами оперируют немцы и как будут развиваться их дальнейшие действия^{1041}. Пехливанов приказал бойцам высадиться на станции Луга и принять меры к тому, чтобы задержать бронемашины противника южнее города, а также выяснить обстановку на железной и шоссейной дорогах Луга — Псков.

На начальника штаба отряда Ф.П. Никонова Пехливанов сразу произвел самое серьезное впечатление. Никонов впоследствии вспоминал: «Получил я назначение быть начальником штаба Псковских отрядов. Это было 25 февраля 1918 года. Мне сказали: „Спеши на Варшавский вокзал, там формируются эшелоны. Ищи полковника Пехливанова, командира отряда“.

Прихожу на вокзал. Там сутолока неописуемая, толкотня, крики, хаос. Проталкиваюсь через толпу. Вижу рослого военного в длинной серой шинели, в папахе, очень внушительного вида. Он совершенно спокоен среди этого хаоса. Отдает короткие деловые распоряжения. Подхожу, представляюсь. „Будем воевать вместе“, — кратко отвечает он на мое представление. И продолжает распоряжения ровным голосом, но очень внушительно. Чувствуется большой авторитет командира. Думаю: „С таким хорошо воевать“.

Хаос постепенно организуется. Погрузились в эшелоны. Едем. Стоим у окна. Видим группы деморализованных солдат, бредущих с фронта. „Надо их остановить, — говорю, — вернуть“. А он: „Оставьте их, они нам не нужны. Воевать они не будут. Только лишний балласт. Нам нужны преданные, боевые, сознательные, надежные. Пусть меньше, но лучше“.

Запомнились его спокойствие, деловитость, умение влиять на бойцов и всех подчиненных, организовать их, влиять на них без лишних слов, а просто своим присутствием и поведением, уверенность в победе, отсутствие показухи. Запомнились также его отеческая забота о быте солдат, понимание психологии бойцов, демократичность, не свойственная царским офицерам, и в то же время требовательность. Его очень любили и уважали за глубокое знание военного дела и правильный подход к людям»^{1042}.

Нельзя не признать, что эта весьма благожелательная характеристика вряд ли отражала общее настроение революционной массы в отношении «царского офицера» — в то время оно не могло быть всецело доверительным. К примеру, один из ответственных советских работников, участвовавших в формировании псковских отрядов, отмечал, что назначение командиром отряда Пехливанова — это «громадная ошибка, которая впоследствии дала возможность генералам поднять голову»^{1043}. В этом смысле положение Пехливанова было непростым.

Формирование, которое он возглавил, получило наименование псковских отрядов. Именно они стали одними из первых частей создававшейся Красной армии.

Пехливанов появился в Луге к 14 часам 26 февраля^{1044}. Сразу после доклада начальника авангарда он провел совещание с комиссарами Б.П. Позерном (член коллегии управления войсками Северного фронта) и П.А. Залуцким (комиссар Комитета революционной обороны Петрограда)^{1045}. Было решено немедленно выдвинуть в сторону Пскова разведывательный эшелон под начальством В.Я. Беркуля, а затем и перебросить все эшелоны и штаб отряда на станцию Струги Белые, расположенную между Псковом и Лугой.

Поздно вечером 26 февраля, в 23 часа, Пехливанов провел новое совещание с Позерном и Залуцким. К этому времени Иордану Георгиевичу уже было известно, что Псков занят силами немецкой дивизии, причем утром немцы организовали наступление от города. Командир отряда обоснованно осторожничал, считая, что силы неравны и вверенных ему войск достаточно только для разведки. Чтобы действовать более активно, Пехливанову были нужны еще четыре эшелона отряда, бронепоезд, бронедивизион и конница. Итогом совещания стало общее решение о невозможности противостоять немцам до сосредоточения всего отряда^{1046}. Было также решено подготовить к взрыву железную дорогу к югу и северо-востоку от Луги.

Наступление на Псков вели соединения 8-й германской армии генерала Г. Кирбаха, в частности 53-й корпус. Разведка сообщала, что в районе Ревеля сконцентрировано до 9000 немецких солдат^{1047}. В Пскове расположилась дивизия с номерами полков 345, 346, 347, 348. Всего около 4000 человек. Штаб дивизии находился с 26 февраля в здании реального училища. Позднее был сообщен и номер дивизии — 78-я пехотная^{1048}. Вечером 27 февраля немцы подтянули к городу еще два пехотных полка. Помимо этих сил были замечены подразделения еще четырех полков. Также в городе сосредоточились три артиллерийских полка и пять кавалерийских. В марте Псков оборонял 8-й немецкий корпус со штабом в деревне Череха (с 12 марта), которая была сильно укреплена. В 56 верстах от города немцы выставляли полевые караулы силой 10–15 человек при пулемете, вокруг города рыли окопы, укрепляли позиции колючей проволокой. 27 февраля было замечено движение отряда вдоль железной дороги Псков — Гдов. Кроме того, сразу после занятия города немцами была начата отправка из Пскова в Германию всех военнослужащих и военнообязанных русских^{1049}.

Бонч-Бруевич из Петрограда требовал от Пехливанова решительных действий, и они не заставили себя ждать. Несмотря на множество недостатков, бойцы Пехливанова действовали против немцев крайне успешно. Авангард сил Пехливанова выдвинулся со станции Новоселье (50 километров от Пскова) на станцию Торошино, заняв последнюю при поддержке бронепоезда после короткого боя. Одно из первых боевых столкновений произошло 1 марта в 23 часа у станции Черняковицы в десяти верстах от Пскова, где под держку красноармейцам оказывал бронепоезд.. Пехливанов тогда лаконично телеграфировал в Петроград: «Первое столкновение! П.»^{1050}. В этих двух словах заключались противоречивые чувства: и обеспокоенность дальнейшим развитием ситуации и стремление показать, что бойцы отряда способны на активные действия. Произошел бой и у деревни Яхново, где была уничтожена немецкая застава^{1051}. У станции Струги Белые бойцы Пехливанова отразили налет немецкой авиации.

1 марта пришла новая строгая телеграмма от Бонч-Бруевича: «Несколько раз указывалось Вам [на] развитие самых энергичных быстрых действий. Строгий расчет и разумную осторожность учитывать надо, но в излишнем промедлении погибель дела. Прошу Вас сообщить Ваш план [и] время, когда окончательно приступите [к] его исполнению…»^{1052}.

В 23 часа 5 минут 1 марта Бонч-Бруевич телеграфировал Пехливанову уже в более спокойном тоне: «Ваш способ действий признаю соответствующим обстановке. Мои телеграммы вызваны вашим молчанием в то время, когда желательно было получать более частые донесения с псковского направления, дабы удовлетворить запросам правительства и мне самому быть вполне ориентированным»^{1053}.

Германская оккупация вызывала волну недовольства псковских крестьян и городского населения. По данным разведки, в Пскове шел грабеж местного населения^{1054}. Особое возмущение вызвали хлебные реквизиции и требования отправки военнообязанных в Германию. Пользуясь близостью линии фронта, крестьяне посылали делегатов в отряд Пехливанова с просьбами их вооружить для партизанских действий, помогали бойцам Пехливанова продовольствием^{1055}. Пехливанов распорядился снабжать оружием всех желающих^{1056}. Только за 4 марта, например, было вооружено около 800 крестьян^{1057}. В общей сложности, если верить свидетельству одного из участников формирования партизанских отрядов, было вооружено до 7000 крестьян^{1058}. Партизаны совершали дерзкие нападения на оккупантов.

2 марта председатель СНК В.И. Ленин телеграфировал всем, всем, всем быть в полной готовности в связи с возможным перерывом мирных переговоров в Брест-Литовске. В телеграмме предписывалось: «Обязательно поднять всех на ноги, принять меры охраны и обороны»^{1059}. Выполняя указания по противодействию немцам, 2 марта бойцы Пехливанова даже сумели подбить один германский аэроплан^{1060}.

До сих пор считалось, что Бонч-Бруевич требовал от Пехливанова более решительных действий и даже едва не снял того с поста начальника отряда за медлительность^{1061}. Однако очевидно, что позиция петроградского руководства не была все время одинаковой. После первых успехов псковских отрядов и признания Бонч-Бруевичем правильности действий Пехливанова поздно вечером 1 марта ситуация переменилась. Из-за того, что пока не найдена ключевая телеграмма Бонч-Бруевича по данному вопросу, точку в этой истории ставить рано. Однако в полной мере нельзя исключать, что именно активизация действий Пехливанова в начале марта и его тактические успехи вызвали неудовольствие или опасения в Петрограде, где не желали возобновления полномасштабных боевых действий с немцами. Впрочем, 3 марта Бонч-Бруевич по-прежнему занимался организацией наступления на Псков^{1062}.

Так или иначе, но в 16 часов 2 марта Пехливанов телеграфировал Бонч-Бруевичу, что не держится за свой пост, если петроградское начальство что-то в его действиях не устраивает: «При данных средствах и обстановке другого способа действий, кроме принятого мною, я не нахожу, а потому прошу Вас подыскать отвечающего Вашим требованиям Начальника отряда. 2 Марта 1918 года. 16 часов. Ст. Струги Белые. № 31. Пехливанов. Дополнение. План действий н[ачальни]ка отряда Пехливанова всецело разделяем. Пом[ощник] н[ачальни]ка отряда Малютин. Начальник штаба Член Коллегии формирования Красн[ой] арм[ии] Ф. Никонов»^{1063}. Однако свой пост Пехливанов тогда сохранил.

К 3 марта в отряде числилось 2200 штыков, 130 шашек, 93 пулемета и 4 орудия. Пехливанов продолжал работу по вооружению крестьян и по формированию партизанских отрядов. В этот же день произошли новые столкновения с немцами, причем красноармейцы даже потеснили противника^{1064}. В районе Торошино бойцы Пехливанова подбили второй германский аэроплан, производивший разведку^{1065}.

3 марта был подписан Брестский мирный договор. Россия вышла из Первой мировой войны, последние бои которой на Восточном фронте навсегда связаны с именем болгарина на русской службе Иордана Пехливанова.

4 марта в войсках был распространен приказ Верховного главнокомандующего Н.В. Крыленко о немедленном прекращении боевых действий при нахождении на занимаемых позициях^{1066}. 5 марта в 17 часов Пехливанов направил к противнику парламентеров для решения вопроса о прекращении боевых действий и определении нейтральной полосы^{1067}. Посланцы вернулись на следующий день в час ночи. Было решено прекратить боевые действия, летчики могли летать только над расположением своих войск, принято решение об установлении нейтральной зоны и демаркационной линии. На 7 марта была намечена новая встреча для обозначения нейтральной полосы^{1068}. Демаркационная линия была проведена всего в 3 верстах севернее Пскова и в 6 верстах восточнее железной дороги Псков — Двинск. Была достигнута договоренность о том, что перед Псковом должна быть очищена от войск 10-верстная зона^{1069}. К этому времени пассажирские поезда из Советской России доходили лишь до станции Струги Белые^{1070}, а далее сообщения не было.

По данным Пехливанова, ко дню прекращения боевых действий численность псковских отрядов доходила до 3620 человек, в т. ч. 2100 штыков при 97 пулеметах и 4 орудиях и 113 шашек. Наиболее боеспособными из своего отряда Пехливанов считал латышей-туккумцев^{1071}. 9 марта, находясь на станции Новоселье, Пехливанов отмечал, что «теперь заключен мир, и боевое дело кончилось. Предстоит перед всеми нами ответственная работа по формированию и организации Социалистической Армии Республики. Будучи связан с командованием отрядами, я должен остаться и работать»^{1072}.

После ликвидации угрозы германского нашествия весна – лето 1918 г. для Пехливанова стали периодом рутинной службы в формированиях завесы, тяжелой, напряженной работы по созданию Красной армии.

Казалось бы, его служба в Красной армии складывалась вполне благополучно, он пользовался авторитетом, как у других военных специалистов, так и среди комиссаров. Однако 28 сентября 1918 г. он неожиданно для всех бежал к белым^{1073}. В этот день, находясь в Луге, Пехливанов набросал карандашом прямо и по-солдатски рапорт военному совету Петроградского района: «Только что получил известие о чрезвычайно тяжелом положении моей семьи, которую не видел в течение года. Ввиду воспрещения отпусков и длительности хлопот по выезду, вынужден нелегально (подчеркнуто в документе читателями. — А.Г.) отправиться без промедления на выручку своих близких, о чем и доношу Военсовету»^{1074}.

На документе имелась резолюция о подготовке телеграммы — арестовать и предать суду Пехливанова, такой документ был составлен к 1 октября 1918 г. Впрочем, генштабиста в Советской России больше не видели. Как оказалось, он уехал спасать семью в Крым. И непонятно, зачем вообще понадобился нашему герою этот прощальный рапорт.

Секретная и весьма срочная телеграмма комиссара Северного участка отрядов завесы Л.М. Глезарова о розыске беглеца была следующей: «Инспектор формирований второй инспекции Северного Участка Генштаба Иордан Георгиевич ПЕХЛЕВАНОВ рапортом от 28/15 Сентября, за номером 404, сообщил Военному Совету, что ввиду воспрещения отпусков и длительности хлопот по выезду, он принужден нелегально отправиться на выручку своей семьи, находящейся в тяжелом положении, и которую он не видел в течение года. По агентурным сведениям разведки ПЕХЛЕВАНОВ бежал в направлении Крыма. Приметы его высокий рост, черные волосы, черные подстриженные усы, темно-карие глаза, темный загорелый цвет лица, когда читает, одевает пенсне. Носит смешанную военную форму, иногда носит серый штатский костюм. ПЕХЛЕВАНОВ родом из Болгарии. Предлагается всем немедленно принять все меры к задержанию бежавшего как дезертира и преданию его военно-революционному суду»^{1075}.

Оказавшись на белом Юге, Пехливанов поступил на службу в войска генерала А.И. Деникина. В феврале 1920 г. Пехливанов вернулся в Болгарию, где работал инженером и школьным учителем. В Болгарию он перебрался вместе с супругой и дочерью. В годы Второй мировой войны помогал партизанам в борьбе с гитлеровцами, затем восторженно встретил приход Красной армии, однако конкретных данных об оказываемой Пехливановым партизанам помощи, кроме краткого свидетельства его дочери, в моем распоряжении нет. В 1946 г. вышел на пенсию, поселившись на севере страны, в городе Сухиндол, но работал лектором в обществе советско-болгарской дружбы. Умер 26 марта 1955 г.

Жизненный путь полковника Пехливанова, во многом, характерен для судеб немалой части офицеров-генштабистов русской армии, но в то же время сопряжен с целым рядом уникальных событий, которые выделяют биографию Пехливанова из многих других. Пехливанов отличался незаурядными способностями к учебе, тягой к знаниям, оставил обширное письменное наследие, ряд статей и книг (как переводов других авторов, так и собственных трудов).

За исправным несением Пехливановым службы до мировой войны последовало его героическое участие в этой войне, подкреплявшееся русофильскими и антигерманскими настроениями (которые, кстати, в полной мере проявились у него и в годы Второй мировой войны). Затем наступил 1917 г. Тогда Пехливанову оказала доверие и поддержку, выдвигала на руководящие посты солдатская масса. Многие офицеры, прошедшие через схожее признание революционных солдатских масс, позднее оказались в Красной армии. Не стал исключением и Пехливанов.

Офицер добросовестно пытался понять суть нового режима, установившегося в стране. Более того, он оказал полную поддержку новой власти в деле защиты страны от германского наступления. Фактически речь шла о защите России, безотносительно ее политической системы. Именно патриотическими, антигерманскими мотивами руководствовался сам Пехливанов. Тяжелое положение семьи вынудило его осенью 1918 г. поставить личные интересы выше служебных, дезертировать из Красной армии и бежать на белый юг.

Пехливанов был далеко не единственным перебежчиком от красных к белым. Даже в сравнительно узкой корпорации генштабистов таких людей были сотни, не говоря уже об офицерстве в целом. Неопределенность идейного выбора и метания были отличительной чертой поведения офицерства в Гражданской войне. Однако к перебежчикам, бывшим военспецам, белые тоже относились с недоверием. Положение людей, которых не принимали ни в том, ни в другом лагере, было сложным, нередко трагическим. У Пехливанова оказался свой выход из этой ситуации — возвращение на родину в Болгарию, позволявшее забыть об ужасах Гражданской войны в России и избежать репрессий за измену Советской власти со стороны победивших большевиков.

Жизнь Пехливанова в Болгарии оказалась сродни пребыванию в странах рассеяния русских офицеров-эмигрантов, и облегчалась только тем, что он был у себя на родине и не ощущал языковой и культурной изоляции. Тем не менее, на военную службу он принят не был, и оказался вынужден подыскивать другие источники средств существования. Материальное положение семьи Пехливанова в первые годы после Гражданской войны было крайне неблагоприятным, но со временем жизнь нормализовалась.

Британская пресса о Балканских войнах

А. Ростович

Балканские войны стали поворотным моментом в том, как британская пресса писала о балканских государствах и народах. Выраженная туркофильская направленность, в той или иной степени превалировавшая на протяжении XIX и в начале XX в., уступила место более объективному освещению балканских реалий. Первые военные победы, одержанные союзом балканских государств над Оттоманской империей, снискали симпатию британских газет. Публиковавшиеся в них статьи, вступительные комментарии и сообщения стали в большей, чем прежде, мере отражать законные интересы балканских народов. Особую значимость репортажам английских журналистов придавало то обстоятельство, что внешнеполитический курс британского правительства находился под сильным влиянием общественного мнения (особенно с середины XIX в.) и, в первую очередь, прессы^{1076}. Из всех союзников Сербия и Болгария были наиболее интересны британским газетам. Накануне конфликта на Балканах находившийся в Лондоне сербский дипломат Славко Груич сообщал об особом внимании, уделяемом Сербии местными СМИ. Он неоднократно извещал Белград о благосклонности британской печати, проявлявшейся в отсутствии как открыто антисербских, так и протурецких материалов. Груич отмечал, что все газеты соглашались с тем, что требование фундаментальных реформ в Османской империи было оправданным, что великие державы, так или иначе должны выступить гарантом их осуществления. Одновременно единодушно признавалась необходимость того, что следовало локализовать очаг войны, которая становилась все более вероятной^{1077}.

С того момента, как сербская армия оказалась вовлеченной в боевые действия, ряд британских газет, включая «Daily News» и «Leader», выступали на сербской стороне. В номере от 9 октября 1912 г. была опубликована статья Гарольда Спенсера — личного друга В. Гладстона, — возлагавшего ответственность за развязывание конфликта на великие державы, в первую очередь, на Англию^{1078}.

Первым британским изданием, безоговорочно поддержавшим балканские государства, стал консервативно настроенный «The Bystander». Напечатанная в номере от 9 октября 1912 г. статья «Горячее пожелание успеха народам Балкан» объясняла позицию редакции, вставшей на сторону балканских стран и выражавшей надежду, что те раз и навсегда выгонят турок из Европы в Малую Азию. Однако «The Times» и «Pall Mall Gazette» не разделяли этой точки зрения, полагая, что британскому общественному мнению следовало сохранять сдержанность, а прессе — нейтралитет. Свое мнение они обосновывали опасностью эскалации конфликта на Балканах до уровня общеевропейской войны^{1079}.

Славные военные победы балканских союзников над Турцией подкрепили убежденность европейских держав в том, что поддерживать неизменность status-quo более невозможно, и что следует признать фактическое положение вещей. В Великобритании возникла парадоксальная ситуация, когда наметилось расхождение позиций правительства, с одной стороны, и, общественного мнения и прессы, с другой стороны, единодушных в том, что завоевания балканских триумфаторов должны получить признание. Такой консенсус общественности и прессы заставил кабинет принять реальное положение дел, то есть приложить усилия к тому, чтобы союзники удержали освобожденные территории. Этой тематике уделяли внимание, главным образом, «The Westminster Gazette», «Daily Telegraph», «Daily News», «Daily Mail» и «The Times», высказывавшиеся в поддержку союзников, а также за изменение status-quo и признание результатов войны. Первыми газетами, обнародовавшими тезис о невозможности сохранения status-quo на Балканах, были «The Westminster Gazette» и «Daily News». В статье «Ростки общей политики», напечатанной 15 октября 1912 г., «The Westminster Gazette» утверждала, что «прежнего положения вещей не вернуть, что общие интересы всех сторон диктуют необходимость заменить его на новую устойчивую форму правления, неважно какую»^{1080}. 26 октября то же издание опубликовало статью «Великая стратегия», в которой подчеркивалось, что союзники добились окончательной победы, продемонстрировавшей, что Балканский союз оказался сильней, чем ожидалось. Автор полагал, что, «в случае победы балканских государств, принцип “Балканы балканским народам” становится единственно жизненным. Отказ от его применения делал бы мир недостижимым»^{1081}. Анализируя заявление Эдуарда Грея о невозможности поддержания прежнего состояния, та же газета в статье «На пути к линии фронта в Чаталдже» (1 ноября) приводила различные мнения, высказывавшиеся накануне войны. При этом отмечалось, что впоследствии события развивались быстрее, чем можно было предположить, и что status-quo не сохранить^{1082}.

Официальные круги и пресса Великобритании высказывали огромное изумление в связи со стремительными успехами членов Балканского союза, особенно сербской армии, в Первой балканской войне. Многочисленные статьи по данной теме выходили во всех без исключения газетах. Больше остальных внимание войне уделяли «The Times» и «Daily Telegraph», объективно и часто с симпатией писавшие о Сербии. Так, например, 4 ноября 1912 г. «The Times» опубликовала редакционную статью «Вступление короля Петра в Скопье: патриотический прием», в которой описывалось освобождение сербами города.

Обычно сдержанная в отношении к Сербии газета «Standard» 9 ноября опубликовала положительный отзыв о сербской армии — «Сербская армия. Впечатления о военнослужащих и их подготовке», принадлежавший перу специального военного корреспондента, находившегося среди сербских солдат. Автор отмечал, что до Балканской войны Великобритания недооценивала сербскую армию, что, вероятно, было связано с реакцией отторжения за участие сербских офицеров в убийстве короля Александра Обреновича, а также с общим предубеждением по отношению к сербам. Далее он подчеркивал аккуратность сербских солдат, которые, даже будучи ранеными, выглядели достойно. Положительной чертой сербской армии, по словам автора, было одинаковое отношение в госпиталях к раненым сербам и туркам, получавшим равное лечение. Журналист цитировал нескольких сербских солдат, не испытывавших ненависти к туркам, но ненавидевших албанцев, по их словам, жестоко расправлявшихся с сербами, сжигавших сербские села, совершавших преступления в отношении сербского мирного населения^{1083}.

Британские газеты много писали о проблемах выхода Сербии к морю и восточной албанской границы. Как показала Лондонская конференция послов, эти два вопроса стали предметом наиболее активной полемики великих держав^{1084}. Отчеты о ходе конференции публиковали «The Times», «Daily Telegraph», «Westminster Gazette» и «Daily Mail», позиции которых были разнообразны. Большая часть статей отражала негативное отношение к сербским требованиям. С 12 ноября 1912 г. в британской прессе стали появляться публикации, в которых утверждалось, что сербские притязания на Приморье являются проблемой местного значения и не могут служить оправданием для крупномасштабной войны. Сразу после появления подобных суждений были опубликованы статьи, в которых сербские требования получали одобрение и поддержку. Меньше всего было нейтральных и сугубо информативных статей, большая часть которых вышла в «Daily Mail».

Равное количество позитивных и негативных материалов о сербских претензиях на Адриатику напечатала только «The Times», журналисты которой избегали оценочных суждений. Передовица «Путь к миру» (19 ноября 1912 г.) критиковала Сербию за невоздержанность в территориальных вопросах и за провоцирование Австро-Венгрии. В статье подчеркивалось, что сербы после одержанных побед могли бы, как болгары, вести себя и поскромнее. Как было сказано, европейские государства были готовы пойти навстречу сербским устремлениям, но в определенных пределах и в свое время. Чего европейцам не хотелось, так это ввязаться в большую войну из-за нетерпеливости сербов. В конце текста Сербия предупреждалась, что Британия не допустит, чтобы ее втянули в войну из-за локального конфликта, который можно без проблем урегулировать мирными средствами^{1085}.

Опубликованная на следующий день в той же газете статья «Условия союзников» адресовала сербской стороне следующее послание: «Положительный эффект от побед Сербии растрачен впустую по причине ее безумного и провокационного поведения в отношении Австрии. Вся Европа была готова принять восстановление средневековой сербской империи, способствовать ее развитию, однако сербы сами сделали все, чтобы уничтожить собственную репутацию. Продолжать в том же духе не в интересах Сербии»^{1086}. В то же время, издание напечатало несколько материалов в поддержку предоставления Сербии территориальных компенсаций. Например, 27 ноября автор статьи «Причины напряженности» отмечал, что Сербия как развитая страна имеет разумные основания требовать выхода к Адриатике для обеспечения своих торговых интересов, тем более, что данное требование подкреплено военными победами. «Такая позиция разделяется Англией, которая не хочет ущемления интересов Сербии, но настаивает, чтобы та выражала свои запросы в мирной форме и в более подходящий момент»^{1087}.

Что касается сербских притязаний на Печ, Призрен, Джаковицу и Дебар, позиция британских газет была либо негативной, либо нейтральноинформативной. В статье «The Times» (15 января 1913 г.) «Сербы в Дибре», авторства константинопольского корреспондента, занимавшегося изучением этнического состава спорных территорий в Албании, Старой Сербии и Македонии, описывалось взятие сербами города Дебар. По его словам, хотя албанское население города было против присоединения к Сербии, жалоб с его стороны не поступало, так как взятие города прошло мирно. Что касается статистики, то согласно данным журналиста, на 75% город был албанским. Остальное население — болгары, которых сербские пропагандисты называли сербами. Албанской была вся долина реки Дрим — от города Дебар до Везирова моста. Исключительно албанцы проживали в Люме, Джаковице и Качанике, по соседству с которым только два села были сербскими. В Призрене, Пече, Приштине, Рожае, Гнилане и Вучитрне албанцы составляли большинство. Сербы преобладали в Митровице и в районах, прилегавших к сербской границе^{1088}.

Британские газеты публиковали не только позитивные материалы о роли Сербии в Первой балканской войне. Из большого числа критических статей можно выделить ту, в которой шла речь об исчезновении в Призрене австрийского консула Прохазки. Пресса дружно подвергла критике Сербию за препятствование контактам консула с Веной, что противоречило нормам международного права.

Если в ходе Первой балканской войны английская пресса по отношению к Сербии и ее внешнеполитическим задачам относилась с известной холодностью, то Вторая балканская война отчетливо знаменовала начало нового восприятия сербского вопроса общественностью и прессой. В это время также появлялись негативные статьи и комментарии, но их было не так много, и они не были столь недоброжелательными, как ранее^{1089}.

Популярной темой у английских журналистов стали конфликты и разногласия между членами Балканского союза. Местная пресса еще в начале Первой балканской войны отмечала наличие серьезных разногласий между союзниками, в первую очередь, между Сербией и Болгарией. Начало их открытого противостояния было лишь вопросом времени. С ходом войны противоречия становились все более выраженными. С апреля 1913 г. материалы о них публиковались в островной прессе каждый день. «The Times» и «Daily Telegraph» писали о ходе конфликта особенно детально, не вдаваясь при этом в его предысторию. Отмечалось только, что несогласие становится все более очевидным. «The Times» в статье «Опасности балканского соперничества. Совет союзникам» (14 апреля 1913 г.) указывала, что болгарские журналисты и политики своими неразумными заявлениями серьезно вредят общим интересам балканских государств^{1090}.

В номере от 21 апреля Джеймс Ваучер (James Bourchier) в статье «Напряженные отношения союзников. Серьезная ситуация. Требования Сербии в Македонии» констатировал, что отношения между Сербией и Болгарией с каждым днем становятся все более критичными. Ваучер сообщал, что исход противостояния предсказать невозможно. По его словам, «сербское правительство колебалось некоторое время, но, в конце концов, уступило армейским кругам, стремившимся к присоединению к Сербии всех занятых территорий и установлению общей границы с Грецией»^{1091}. За несколько дней до начала Межсоюзнической войны автор признавал, что достижение компромисса между Сербией и Болгарией более невозможно. Спасением могло бы стать лишь вмешательство «европейского концерта»^{1092}.

В материале «Распри балканских союзников» «Daily Telegraph» (26 мая 1913 г.) выступила с проболгарских позиций и, тем самым, нарушила взятый ход освещения вопроса британскими газетами. Издание сообщало, что между Белградом и Афинами существовал своего рода пакт относительно амбиций Софии. Редакция выражала понимание позиции последней, хотя и не одобряла ее безоговорочно. Свои притязания Болгария оправдывала тем, что на нее пала основная тяжесть войны с Турцией, сербам и грекам осталось лишь разобраться с жалкими остатками неприятельских сил. «Daily Telegraph» утверждала, что большая часть Македонии была болгарской — по настроениям и этнической принадлежности, в особенности, район от Сереза до Эгейского моря и Драмы^{1093}.

Любопытно, что выступавшая на стороне Болгарии «Westminster Gazette», в статье «Установление равновесия на Балканах» от 14 июля, открыто признавалась в своих симпатиях к Софии. Такие издания, как «Pall Mall Gazette», «The Times», «Daily Chronicle», «Daily Telegraph», «Moming Post» много внимания уделили требованиям Сербии относительно раздела спорных территорий и пересмотра союзнического соглашения. Вышеперечисленные печатные органы во многом соглашались с сербскими притязаниями. «Pall Mall Gazette» в нескольких статьях, вышедших в мае–июне 1913 г., советовала Болгарии пойти на некоторые уступки, вместо того, чтобы настаивать на выполнении каждой буквы договора, который никогда не был бы подписан в его теперешней форме, если бы было возможно предсказать реальный ход событий.

Неожиданное и молниеносное нападение Болгарии на Сербию 17 июня 1913 г., положившее начало Второй балканской войне, получило широкое освещение в британских газетах. В погоне за тиражом «Pall Mall Gazette», «The Times», «Daily Chronicle», «Daily Telegraph», «Moming Post» буквально соревновались, кто первым опубликует эксклюзивные новости о боевых операциях и положении дел на балканском театре военных действий. Эти газеты излучали симпатию по отношению к Сербии, за исключением «The Times», колебавшейся между нейтральностью и проболгарской точкой зрения.

7 июля белградский спецкор «Daily Telegraph» Эшмид-Бартлет (Ashmead-Bartlett) опубликовал две статьи о ходе сербо-болгарского конфликта. В первой, как о доказанном факте, говорилось о болгарской агрессии. Отмечалось, что сербы находятся в стратегически более выгодном положении^{1094}. Во второй автор писал, что «с фронта приходят только хорошие новости. Раненые сербы не теряют духа и верят в победу»^{1095}.

Корреспондент «The Times» Джеймс Ваучер регулярно извещал читателей о ходе боевых действий. К сожалению, его тексты были по большей части односторонними и недостоверными, так как автор черпал информацию только из болгарских источников. В статье от 5 июля 1913 г. он сообщал, что основные сражения происходят в районе между городами Штип и Кочани, что болгарам сопутствует успех, а сербы несут тяжелые потери. Ваучер также стал источником информации, будто болгарские силы проникли вглубь Тимокской краины и захватили города Неготин, Заечар, Княжевац и Алексинац^{1096}. Подобная бесчестная писанина и приукрашивание ситуации в пользу Болгарии вынудили редакцию нанять специального корреспондента в Скопье, что способствовало более объективному и правдивому изложению фактов в материалах газеты. Увы, в статье «Ситуация на Балканах» (10 июля) журналист вынужден был с расстройством признать, что «Болгария переживает тотальную катастрофу. Более тяжелого кризиса в стране не было с 1885 г., когда король Милан объявил ей войну».

Очень много внимания британская пресса уделяла вопросу ответственности за развязывание Второй балканской войны. «The Times», «Moming Post», «Daily Mail», «Daily Chronicle» возлагали ее на Болгарию. И только одна статья в «Moming Post» — на Сербию^{1097}. Славко Груич упоминал ее в своем донесении Пашичу от 5 июля 1913 г. Он также сообщал, что британская пресса почти единодушна в своих оценках и комментариях по поводу причин Второй балканской войны: «Они постоянно употребляют эпитеты “безобразная” и “отвратительная”, и почти все соглашаются, что войну начала Болгария»^{1098}. «The Times» (8 июля) в статье «Новая война на Балканах» также обвиняла Болгарию в развязывании войны с Сербией: «Болгарское нападение было запланированным и преднамеренным». И далее: «Вероломное нападение было совершено с упорной извращенностью»^{1099}.

Хотя ответственность за развязывание войны была возложена на Болгарию, британские газеты, особенно «Moming Post» и «Westminster Gazette», без большого энтузиазма восприняли перераспределение спорных территорий в пользу Сербии. Несмотря на наличие высказываний в пользу того, что те области Македонии, из-за которых разгорелась войны, должны достаться Сербии, ее право на них оспаривалось в большей части статей. Проболгарский подход к проблеме уступок территорий в Македонии нашел отражение в статьях «Westminster Gazette» «Триумф цинизма» и «Травля Болгарии», опубликованных 3 и 10 июля 1913 г. Главным аргументом был тот, что Болгария вынесла главную тяжесть войны с Турцией, и без нее Сербии и Греции никогда бы не представился шанс разделить Македонию. Газета называла Болгарию цивилизованной нацией и призывала великие державы не допустить ее ослабления и унижения, так как это не в интересах поиска долгосрочного решения проблемы^{1100}.

В августе 1913 г. военная авантюра Болгарии закончилась ее полным дипломатическим поражением. В Бухаресте за зеленым сукном она потеряла почти все, что получила, благодаря победам, одержанным в ходе Первой балканской войны с Турцией. Сербия, напротив, пережила триумф. Британские газеты подробно описывали ход Бухарестской конференции. Интерес представляют комментарии «The Times» по поводу результатов Балканских войн и Бухарестской мирной конференции, опубликованные во второй половине 1913 г. 9 августа известный Джеймс Ваучер представил свою оценку конференции в интонационно остром материале «Несправедливое урегулирование», в котором говорилось, что Бухарестский договор полностью игнорирует существенные особенности этнического состава Македонии и поэтому не может считаться долговременным. Автор отмечал, что соглашение, согласно которому окруженная с пяти сторон Болгария оказывалась в отчаянном положении, не может быть окончательным^{1101}.

Анализируя результаты Второй балканской войны, Ваучер в статье «Вторая балканская война» (25 ноября 1913 г.) подчеркивал, что в начале война союзников с Турцией была войной за освобождение. Для Болгарии — за освобождение Македонии, для Греции — Эгейских островов, для Сербии — Санджака. Однако, подлинной целью Сербии была оккупация северной Албании и выход к морю. Подобные намерения не были озвучены сразу, так как противоречили официально декларируемым целям, которые ставили союзники в начале войны. Ваучер обвинял Сербию в удвоении собственной территории в результате поглощения всей центральной и северной Македонии. В завершение предельно антисербского текста автор подытоживал: «Остается посмотреть, сможет ли Сербия переварить откушенный кусок». По словам Ваучера, будет непросто сохранять status-quo, хотя политика сербизации, несомненно, принесет какие-то результаты^{1102}…

В заключение можно констатировать, что накануне событий, перекроивших политическую карту Европы, британская пресса придерживалась официальной позиции Лондона, которая заключалась в том, что следует сохранять целостность территории Турции, Однако блестящие успехи союзников на Балканах побудили наиболее видных журналистов встать на их сторону. Зазвучали призывы изменения statuts-quo и признания результатов достигнутых завоеваний. Почти все наиболее влиятельные издания имели своих специальных военных корреспондентов на балканском театре военных действий. Их репортажи были, в основном, объективными, особенно, что касалось течения Первой балканской войны. В то же время, то там, то сям проскальзывали саркастические и циничные ремарки относительно балканских народов и их устремлений.

Во время Второй балканской войны некоторые комментаторы и спецкоры, в частности, корреспондент «The Times» Джеймс Ваучер, встали на сторону одного из участвовавших в конфликте государств, что привело к снижению объективности анализа причин и хода войны между бывшими союзниками. В целом же, Балканские войны знаменовали этап нового, более объективного освещения британской прессой событий на Балканах. До того населявшие их народы, особенно сербы, имели в глазах прессы и общественности дурную репутацию «плохих парней», склонных к дестабилизации обстановки в регионе. Балканские войны привели к формированию гораздо более объективного представления о балканских народах и ситуации на Балканах^{1103}.