Молотов. Наше дело правое [Книга 1]

Практикующий марксист

Был ли ленинизм у власти живым воплощением марксизма? Молотов на этот вопрос давал, естественно, утвердительный ответ. Было бы странно отрицать происхождение ленинизма из учения Маркса.

И вот что Молотов считал квинтэссенцией марксизма-ленинизма. Путь к социализму и от него к коммунизму лежит исключительно через диктатуру пролетариата. Государство диктатуры пролетариата гораздо более демократично, чем буржуазное государство, которое является лишь формой диктатуры буржуазии. Диктатура будет не нужна, когда исчезнут классы. Лишь тогда громадное большинство членов общества, а постепенно и все члены общества научатся управлять государством, после чего оно начнет отмирать. Уничтожение классов — первая и основная задача в осуществлении социального равенства, искоренении эксплуатации человека человеком, обеспечении равенства труда и оплаты за него. Социализм предполагал захват государством командных высот в экономике и внедрение плановости народного хозяйства. Главный принцип внешней политики — пролетарский интернационализм: подчинение интересов пролетарской борьбы в одной стране интересам этой борьбы во всемирном масштабе; способность и готовность со стороны нации, осуществляющей победу над буржуазией, идти на жертвы ради свержения международного капитала.

Но Молотов не раз подчеркивал прагматизм Ленина, его способность действовать по обстоятельствам вне классической марксистской схемы. Ленинизм, претендовавший на мессианскую универсальность, все же был плодом, полученным в результате прививки марксизма к дереву российских традиций и ментальности. И наложенным на конкретные условия того времени, из которых основными были: разорение страны, продолжавшаяся мировая война, действительно перераставшая в гражданскую, и отсутствие революций на Западе, которые ортодоксальные марксисты ожидали еще раньше русской.

Молотов признавал, что в октябре 1917 года большевики имели самые отрывочные представления о том, что надо делать, и очень многое пошло не так, как задумывалось вначале. Сам термин «военный коммунизм», которым описывается начальный отрезок большевистского правления, впервые появился в писаниях Ленина задним числом — весной 1921 года, когда он доказывал, что эта политика была вынужденной, «временной мерой», продиктованной «войной и разорением»[197]. Знания Ленина, как и его соратников, о функционировании государства были весьма поверхностными. Но когда потребовалось управлять, Ленин явил собою тип не интеллигента-марксиста, а беспощадного прагматика, считающего себя вправе прибегать к любым методам для удержания власти.

Ленин окажется очень жестким и даже жестоким правителем. Когда кто-нибудь в разговоре с Молотовым противопоставлял гуманизм Ленина зверствам Сталина, он только посмеивался: Ленин был куда более жестким человеком, чем Коба. Не только Сталину, но даже куда более беспощадным Дзержинскому или Троцкому не раз доставалось от вождя за мягкотелость и либерализм.

Теоретическими понятиями осенью 1917 года никто не мыслил. Логика решений диктовалась почти исключительно калейдоскопически менявшимися событиями и их оценкой в огромном, неотапливаемом Смольном. В окна рвался ледяной ветер с Невы, тусклым светом горели электрические лампочки. Полы бесконечных унылых коридоров заросли слоем грязи, которую натащили сапоги тысяч красноармейцев. «Во время деятельности Военно-революционного комитета Молотову не раз приходилось проводить в Смольном по целым суткам, не выходя оттуда, — пишет Батрак. — По ночам отдыхал кое-как, положив под голову портфель, книги или папки дел, всегда готовый подняться по первому вызову или звонку. Питание наспех и как попало. Воспаленные от недосыпания глаза и похудевшее лицо, но бодрое и живое настроение, увлечение работой до самозабвения. Пришлось вариться воистину в революционном котле»[198].

В Смольном тогда была вообще вся власть, и партийная, и государственная — Совнарком, ЦК, ПК, Петроградский совет и его ЦИК, Всероссийский ЦИК, ВРК. Правительственный кризис не заставил себя ждать. Когда казаки Краснова шли на Питер, где бушевало восстание юнкеров, профсоюз железнодорожников (Викжель — Всероссийский исполнительный комитет железнодорожного профсоюза) объявил всеобщую забастовку и потребовал создать правительство из представителей всех социалистических партий. Отправившиеся на переговоры Каменев и Сокольников согласились ввести в СНК меньшевиков и эсеров, если те примут решения II съезда. Молотов в это время выступал на заседании большевистского ПК, где тоже обсуждался вопрос о правительстве:

— Мы видим, что только Советы могут править, и никто не может отказаться от власти Советов, но в Советах большинство большевиков, так что мы стоим перед фактом власти большевиков не как партии, а как представителей большинства массы[199].

Викжель поднял планку требований, добиваясь полного ухода большевиков из правительства. Каменев предложил компромисс: пост премьера занимает лидер эсеров Чернов, большевики оставляют себе второстепенные портфели. Но Керенский бежал, и 1 ноября Ленин на заседании ЦК отверг любые компромиссы, но оказался в меньшинстве. Раскол ЦК? Ленин появляется в комнате ПК:

— Вот викжелевцев арестовать — это я понимаю. Наш лозунг теперь: без соглашений, т. е. за однородное большевистское правительство[200].

Заглавным докладчиком на заседании ПК 2 ноября был назначен Молотов, который поддержал ленинское меньшинство ЦК:

— Во время переговоров выяснилось, что народные социалисты даже не могут вести переговоров с большевиками, а меньшевики-оборонцы и правые социалисты-революционеры не соглашаются на министерство, в котором будут принимать участие большевики… От уступок представители ЦК не отказывались. Они ничего не имели против, чтобы в министерство вошли представители других социалистических партий, но при непременном соблюдении и признании уже опубликованных декретов и законов, при соблюдении трех условий: 1) признание декретов о земле и мире; 2) новое правительство должно быть ответственно перед ЦИК; 3) беспощадная борьба против буржуазных контрреволюционеров — Корнилова, Керенского, Каледина. С самого начала было очевидно, что эти условия неприемлемы для большинства соглашающихся сторон. Было ясно, что с нами пойдут, может быть, левые эсеры и, может быть, меньшевики-интернационалисты[201].

Резолюция, предложенная Молотовым, была принята, и его вместе со Слуцким делегировали на заседания Центрального комитета. Их позиция сыграла не последнюю роль в том, что ЦК (против — Каменев, Рыков, Зиновьев, Милютин, Ногин) принял резолюцию, где ключевыми были слова о том, что «без измены лозунгу Советской власти нельзя отказываться от чисто большевистского правительства»[202].

Кардинальнейшие вопросы российской государственности — о характере правительства и о соотношении властей — драматически решались 4 (17) ноября. Пятерка, голосовавшая против резолюции Ленина, вышла из ЦК. Ленин и Троцкий были вызваны на заседание ВЦИКа, где от них потребовали объяснить, с какой стати они присвоили себе право единолично издавать декреты, тогда как законодательная власть принадлежала ВЦИКу. Левые эсеры поставили — первый и единственный раз в советской истории — вопрос о доверии правительству. И проиграли двадцатью голосами против двадцати пяти. Большевики ответили резолюцией Урицкого, позволявшей правительству заниматься законодательной деятельностью. Ее приняли голосованием двадцати пяти против двадцати трех, причем два решающих голоса «за» подали Ленин и Троцкий, не являвшиеся членами ВЦИКа. С этого момента и до конца 1980-х годов лидер компартии (фактически руководивший правительством) пользовался поистине императорскими полномочиями. Однопартийное государство, опирающееся на членов партии, проводящих волю ее ЦК в органах власти и управления, родилось во многом как результат исторической импровизации и никогда не получало серьезного юридического обоснования.

Молотов в тот день обеспечил поддержку Ленину на районном уровне. Принятая по его докладу резолюция большевиков Выборгского района призывала: «Поддержать Совет народных комиссаров, не щадя своей жизни, от нападок контрреволюционных элементов, откуда бы они ни исходили»[203]. После ленинского ультимативного требования подчиниться партийной дисциплине Каменев покинул пост председателя ВЦИКа, Рыков, Ногин, Милютин, Теодорович вышли из правительства. Молотов, естественно, оценивал их поведение в весьма жестких тонах: «Они фальшиво мотивировали свою позицию стремлением не допустить политической “изоляции” нашей партии, а фактически выражали боязнь оторваться от мелкобуржуазных партий, которые в свою очередь плелись в хвосте буржуазии и дошли уже до явной изоляции от рабочего класса, от широких масс трудящихся. Партия решительно отвергла эти требования и сломила упорное сопротивление оппортунистов, уступка которым в вопросе о составе правительства грозила прямым крушением Октябрьской революции»[204]. Главой ВЦИКа стал Свердлов. А затем Ленин сам назначил новых наркомов.

В ЦК из всех отступников в итоге остался один Зиновьев, взявший свою отставку назад и выступивший с публичным покаянием. Только после преодоления первого правительственного кризиса СНК начал собираться практически ежедневно, ведя довольно беспорядочную работу.

Впрочем, в ноябре Ленин, по крайней мере теоретически, и сам не исключал возможности поделиться властью с меньшевиками и эсерами (или даже прихода их к власти) в результате ротации депутатов различных уровней. Более того, он продолжил линию на включение в состав правительства левых эсеров, которые в конце ноября оформились в отдельную партию и к концу года их представители возглавили шесть центральных наркоматов из шестнадцати и почти во всех из них имели портфели заместителей.

В принципе могло найтись место в большевистской системе власти и Учредительному собранию. Я согласен с Луисом Фишером, который пишет: «Что случилось бы, если бы большевики добились большинства в Учредительном собрании? Вероятно, они бы сохранили парламент»[205]. Но на выборах победу одержали эсеры, получившие 412 мест из 715. У большевиков было 183 мандата, у меньшевиков — 17, у кадетов — 16. «Ленин это признал, но он и говорит: посмотрите, во всех решающих местах — городах, армии, на фронте в решающее время большевики оказались в большинстве, — вспоминал Молотов. — Они победили. Они повели за собой страну. Хотя большинство еще оставалось с тухлым противником»[206]. Учредительное собрание было обречено, а декорации для будущей гражданской войны расставлены. Ленин окончательно решил, что вопрос о власти — прерогатива не Учредительного собрания, а Советов.

Продолжал существовать и Военно-революционный комитет, в котором львиную долю своего времени проводил Молотов. Как минимум с 8 (21) ноября он не раз подписывал документы за его председателя. Но занимался в основном делами агитационного отдела. «Мне вместе с одним-двумя помощниками пришлось главное внимание сосредоточить на посылке рабочих-агитаторов в провинцию, во все концы страны. Если в ВРК приходило громадное количество делегаций и делегатов за разъяснениями, то, с другой стороны, из среды петроградских рабочих выделился встречный поток рабочих, которые стремились разъехаться в различные губернии и районы Республики, вначале в целях разъяснения массам событий и задач октябрьского переворота… Они требовали только немножко последней литературы, основной информации о ходе событий и ничтожной материальной поддержки на проезд. Достаточно было рекомендательной записки партийной ячейки, фабрично-заводского комитета или профсоюза — и мы удовлетворяли желание товарищей поехать на места. В эти дни не приходилось строго разбираться даже в партийности. Основная цель проверки заключалась в том, чтобы избежать провокационные поездки. За день к нам приходило 50–70 человек. Таких товарищей мы снабжали мандатом ВРК. Мандат этот был, впрочем, очень краток: в нем говорилось только о том, что данный товарищ направляется для правильной информации в такое-то место или губернию. В большинстве случаев уезжали товарищи туда, где они больше имели личных связей. С собой они увозили небольшую пачку литературы, главным образом последних петроградских газет… Эта массовая революционно-просветительная агитация сыграла свою роль в закреплении позиций Октябрьского восстания во всей стране»[207]. Человек из столицы, привозивший с собой пачку газет и листовок, да еще снабженный бумагой с печатью, производил очень сильное впечатление в родной деревне.

Общий объем агитработы в регионах Молотов отразил в отчете, который написал карандашом на обрывке оберточной бумаги: число командированных «составило по 25 ноября 643 человека»[208]. Далее шла тщательнейшая, поголовная разбивка их по губерниям. Молотов начинал проявлять бюрократическую скрупулезность госчиновника.

В первые послереволюционные дни арестовывали кто угодно и кого угодно. Молотову тоже этим приходилось заниматься — с отрядом бойцов. Потом он уже не ездил с револьвером на аресты. Но его подписи стоят под многими предписаниями ВРК о репрессивных действиях в сфере его основной компетенции — агитации и пропаганды:

«По постановлению Военно-революционного комитета газета “Русские новости дня” за напечатание в № 75 от 18/11 воззвания бывших министров закрывается».

«Военно-революционный комитет постановляет ввиду встретившейся надобности: 1) Реквизировать типографию газеты “Русская воля” и все типографские машины и принадлежности акционерного общества… 2) Реквизировать всю бумагу, находящуюся в типографии и на складах, а также организационно-технический аппарат типографии (контора, автомобили, лошади и проч.)».

«Военно-революционный комитет предписывает конфисковать типографию, находящуюся на 3-й Рождественской ул., д. № 16, в которой печаталась газета “Гроза”».

Но были предписания и не по специальности: «Военно-революционный комитет предписывает тов. Лисичкину произвести обыск фруктовой лавки по Гороховой, 63»[209].

Это имело уже отношение к другой важнейшей сфере деятельности ВРК — хозяйственной. Перед большевиками, по словам Молотова, «встали в качестве первоочередных и совершенно неотложных такие задачи, как скорейшее увеличение самых необходимых населению продуктов и предметов промышленности. Этим задачам было подчинено все остальное. В этой исключительно сложной обстановке партия не могла ставить задач немедленного перехода к полному осуществлению социалистических принципов организации труда»[210]. Еще 27 ноября ВРК послал пятьсот кронштадтских матросов в благополучные хлебные районы. Выдавались разрешения представителям армейских частей и трудовых коллективов на «осмотр» складов и холодильников. Вскоре обнаружилось, что грабители награбленного пускали результаты своих поисков на черный рынок. Это привело к огромному всплеску спекуляции.

В хозяйственной сфере у ВРК появилось несколько предметов специализации. 8 ноября Молотов доводил до сведения ВРК, что «во время боев на Петроградской стороне разбито много стекол. Петроградский Совет обращается в ВРК с ходатайством заплатить по счету стекольщикам 1500 руб.»[211]. После этого он выдавал предписания на поставку стекла из Луги «на условиях платной реквизиции», но вплоть до исчезновения ВРК стекольный вопрос так и не решился.

Другой фирменной темой стала алкогольная. Точнее, антиалкогольная. Сухой закон, введенный в 1914 году, Ленин не отменил, но на волне вновь обретенной свободы начались пьяные погромы погребов, складов, пивоваренных заводов. ВРК со всей принципиальностью взялся за борьбу со «змием» и за пополнение бюджета. 9 ноября он постановил «реквизированное вино (30 000 ведер) вывезти за границу»[212]. 25 ноября было выпущено объявление ВРК за № 4638: «Военно-революционный комитет указывает на то, что в настоящий момент совершенно недопустимо употребление вина и спирта за исключением врачебных целей. Революционный долг и честь каждого свободного гражданина возлагает на всех нас обязанность охраны революционного порядка в городе. Председатель Молотов»[213]. Большого эффекта эти призывы не имели.

Орган, взявший власть для большевиков, прекратил свое существование 5 декабря. Молотов не был бы собой, если бы не подготовил детальный «Финансовый отчет агитационного отдела Военно-революционного комитета с 25 октября по 1 декабря 1917 г.». Приход составил 111 404 рубля 50 копеек, из коих больше всего средств выделили Петроградский совет (63 тысячи) и ПК большевиков (23 126 рублей). Наиболее крупными расходными статьями оказались выплаты агитаторам, уезжавшим в провинцию (74 884 рубля), и издание «Солдатской правды» (33 тысячи). Остаток, который Молотов вернул в кассу, составил 382 рубля 46 копеек «налом»[214]. Агитация за советскую власть в масштабах страны обошлась не так дорого (обменный курс сразу после революции был 12 рублей за доллар).

Из Смольного, больше напоминавшего уже переполненную коммуналку, Вячеслав Михайлович переселился в гостиницу «Астория», превращенную в Первый Дом Советов. Батрак замечает: «Из номера гостиницы у него стащили осеннее пальто. И он всю зиму щеголял в поношенном и потертом плаще… Но в чем он не мог отказать себе, так это в удовольствии послушать оперу Мариинского театра»[215]. В «Астории» можно было жить: там «каждый день ели мясной суп и часто конину, слегка подпорченную, но сытную… Неслыханная привилегия: отель диктаторов кое-как отапливался, а кроме того, по ночам в нем сияло освещение, ибо работа там никогда не прекращалась; он был похож на огромный светящийся корабль, возвышающийся над темными площадями»[216].

Совнархозовец

Государство диктатуры пролетариата напоминало не строгое здание классических форм, а скорее наспех сколоченную времянку, к которой постоянно пристраивались (и перестраивались) административные сооружения самой причудливой формы. 1 декабря 1917 года ВЦИК принял «Положение о Высшем совете народного хозяйства». Он получил право конфискаций, реквизиции, секвестра, принудительного синдицирования, распределения продукции и финансирования промышленности. Высшим органом, решения которого были обязательными для всех субъектов хозяйственной деятельности, был объявлен Съезд Советов народного хозяйства. Президиум ВСНХ под руководством Николая Осинского стал местом приложения сил его соратников из фракции ультралевых коммунистов — Бухарина, Ломова, Сокольникова. Другую часть руководящих работников составили рабочие и профсоюзные активисты — член Центрального совета фабзавкомов Влас Чубарь с орудийного завода, председатель профсоюза текстильщиков Ян Рудзутак и др. Теоретическое руководство осталось за радикальным левым экономистом Юрием Лариным, которому принадлежало авторство идей форсированной национализации, главков, совнархозов, совхозов, Госплана, непрерывной рабочей недели, отказа от признания внешних долгов, отмены денег и т. д. Ричард Пайпс замечал: «Этот полупарализованный, страдавший страшными болями инвалид, мало известный даже специалистам, может по праву считаться автором уникального в истории достижения: вряд ли кому-нибудь еще удавалось за невероятно короткий срок в тридцать месяцев пустить под откос экономику великой державы»[217].

23 декабря 1917 года ВСНХ принял положение о создании своих структур на местах — областных СНХ, которые должны были руководить экономикой нескольких смежных губерний. В январе 1918 года при Петроградском совете был образован Совет народного хозяйства Северного района (СНХ СР), который действовал «в пределах Петрограда с дальнейшим присоединением к нему ряда губерний и северных районов (Олонецкой, Псковской, Новгородской, Череповецкой, Архангельской и Вологодской губерний и Эстонии)»[218]. Учредительное собрание СНХ СР состоялось 19 января. На нем был выбран президиум из пяти человек: Молотов, Пылаев, Иванов, Кактынь и Васильевский. Так недоучившийся студент экономического отделения Политехнического института получил возможность применить свои знания на практике, руководя хозяйством крупнейшего экономического региона. На долю одного Петрограда приходилась четверть промышленного производства страны.

На следующий день после создания СНХ в газетах появились сообщения о том, что фабрично-заводские комитеты могут обращаться в него по всем вопросам состояния предприятий и организации производства. «Тотчас же в Совнархоз потянулись представители фабрик и заводов. В маленькой комнатке в Смольном, где находился товарищ Молотов, постоянно толпились сотни людей»[219]. Позднее СНХ переберется в собственное помещение — в дом 2–6 по набережной Тучкова, где Молотов занимал комнату 123, как явствует из его личного бланка.

За создание новых органов хозяйственного управления он взялся со всем революционным энтузиазмом. Вот как он сам описывал смысл создания Совнархоза на Съезде Советов Северной области в апреле 1918 года: «Наша организация отличается тем, что она является непосредственным выборным органом самих рабочих. Она сконструировалась по тем главнейшим отраслям промышленности, рабочие которых объединены в известные профессиональные группы. Эти группы образовали при СНХ особые секции: так, мы имеем секцию по металлу, созданную на специальной конференции рабочих металлистов; секцию по текстильной промышленности, созданную также на конференции профессионального союза в данной области; секцию деревообделочную, пищевую и др.»[220].

Члены отраслевых секций избирались на конференциях фабзавкомов каждой отрасли промышленности. Всего в составе СНХ СР весной 1918 года таких секций насчитывалось 12, однако они охватывали далеко не все сферы экономики. «Мы не имеем до сих пор, — говорил Молотов в мае, — сельскохозяйственной секции, до сих пор почти не имеем никакого отношения к продовольственному вопросу, а также к финансовой области, потому что все эти области до сих пор в Питере — в центре всей России — были сосредоточены вокруг центральных комиссариатов, либо вокруг местных и губернских советов»[221]. Секции СНХ СР подразделялись на отделы (труда, организации, снабжения и распределения, статистического учета и т. п.), некоторые из которых дробились еще на подотделы. Совнархозы решениями местных Советов были образованы и во всех районах Петрограда.

Руководящий состав СНХ СР был сформирован из представителей Петроградского совета, профсоюзов и фабзавкомов. Принципы кадрового отбора Молотов позднее описывал таким образом: «Умение ориентироваться в политической обстановке, преданность революции и работоспособность были главными качествами, которыми партия могла руководствоваться при назначении на тот или иной ответственный пост партийного товарища»[222]. Привлечение рабочих и партийцев не исключало использования и «буржуазных специалистов». «Основной наш принцип: чисто рабочая организация при полном отсутствии представителей промышленников и буржуазии. Но, стоя на точке зрения практической работы, мы решили широко использовать в наших целях технические силы в качестве исполнителей наших предначертаний… Например, в комиссии по электрификации рек Северного района участвуют видные представители науки»[223].

Первоначально силы производственных секций СНХ были брошены на обследование ситуации. Петроград — сложнейший город с разветвленной транспортной инфраструктурой, огромным количеством промышленных предприятий, складов, холодильников, финансовых и административных учреждений, банков, ссудных касс, кредитных товариществ, страховых обществ, ломбардов, торговых заведений — магазинов, ларей, складов, ресторанов, трактиров и т. д. и т. п. И все это пришло в полное расстройство из-за стремительного распада хозяйственных связей, натурализации экономики, инфляции. «Не говоря уже о том, что промышленность нашего Северного района еще до второй, Октябрьской революции оказалась страшно истощена (недостаток металла, сырья, топлива), она вдобавок была приспособлена исключительно для военных целей»[224], - писал Молотов. Убийственной для промышленности явилась потеря доступа к внешним рынкам: неоткуда стало получать оборудование для фабрик и заводов, локомотивы, запчасти и т. д. Перебои с топливом приобрели хронический характер. Электроэнергия поступала не больше трех часов в сутки, по ночам перестали включаться газовые и керосиновые фонари. Центральная отопительная система не функционировала вовсе, народ перешел на дрова и буржуйки. А зима выдалась очень холодной и снежной. В городе практически исчез транспорт. Разрушилась торговля. Сокрытие товаров, перекачка их на черный рынок приобрели угрожающие масштабы. Этому же способствовала волна разбоев и погромов[225]. Хлебный паек рабочего составлял 120–180 граммов в день — не прожить. Вспыхнула эпидемия сыпного и возвратного тифа, за ними последовали холера и дифтерит. Из-за массовой безработицы город победившей пролетарской революции стал в массовом порядке покидать пролетариат: к апрелю из 365 тысяч рабочих 220 тысяч разбежались по деревням.

Прояснив эту печальную ситуацию, Молотов выделил для себя систему приоритетов: «Взять в руки дело снабжения промышленности сырьем и топливом»; «поставить на правильный путь и взять в свои руки дело финансирования предприятий»; «выяснить возможные заказы мирного времени для демобилизованной промышленности»; «обратить самое широкое внимание на производство предметов массового потребления»[226]. Однако реализовать эти приоритеты не мог бы ни один экономический гений. Так, очень скоро выяснилось, что заниматься надо будет не конверсией, а, наоборот, наращиванием военного производства. А поле власти большевиков сокращалось как шагреневая кожа.

Мощнейшим стимулом для объединения антибольшевистских сил и их перехода к вооруженной борьбе с режимом стал разгон Учредительного собрания. Оно просуществовало 13 часов. В 4.30 утра 6 (19) января 1918 года матрос Анатолий Железняков влез на трибуну, похлопал по плечу председательствовавшего Чернова и сказал: «Больше здесь оставаться нельзя. Через минуту погасят свет. И кроме того, караул устал». Лозунг восстановления попранной народной воли, воссоздания избранного Учредительного собрания объединил противников большевиков самых разных оттенков.

Еще одной сплачивающей противников большевиков темой стали начавшиеся мирные переговоры с немцами, вызвавшие острое чувство национального унижения — особенно в офицерском корпусе. Поодиночке и группами, с фронтов, из Москвы, Питера офицеры потянулись на Дон. В январе 1918 года Корнилов принял на себя командование «армией» в четыре тысячи штыков, с которой выступил в Ледяной поход. Дон и Северный Кавказ стали первыми полями Гражданской войны.

С конца 1917 года национальные окраины, в том числе оккупированные Германией, стали объявлять о своей независимости. За Финляндией (6 декабря) последовали Литва (11 декабря), Латвия (12 января 1918 года), Эстония (24 февраля). В феврале Германия и ее союзники признали Украину независимым государством и подписали с ней сепаратный мир. На территорию Украины были введены немецкие войска, заправлявшие марионеточным правительством гетмана Скоропадского. Рухнул Кавказский фронт, под давлением наступавших турок и немцев грузины, армяне и азербайджанцы провозгласили создание независимой Закавказской федерации. Весной о своей независимости объявила Сибирь. К лету 1918 года на территории бывшей Российской империи существовало как минимум 30 правительств.

Огромная часть территории страны оказалась под немецкой оккупацией, что, в свою очередь, давало основания для прямого вмешательства в российские дела со стороны держав Антанты. Ленин, понимая полную беззащитность страны, настаивал на немедленном подписании любого, даже самого «похабного» мира, но большинство ЦК стояло на позиции «левых коммунистов» во главе с Бухариным и левых эсеров, отстаивавших лозунг революционной войны в Европе. 17 февраля кайзер начал масштабное наступление. 18 февраля Ленин за предложение возобновить мирные переговоры впервые получил большинство в ЦК, но было уже поздно: немецкие войска продвинулись в центральные области России, в Крым, подошли к Пскову и Петрограду. Значительная часть Северного района, где Молотов руководил хозяйственной деятельностью, оказалась оккупированной. Германия отреагировала на просьбу о переговорах жесточайшими условиями. 3 марта мирный договор российская сторона подписала, практически не читая. Троцкий: «Брестский мир походил на петлю палача»[227]. Левые эсеры в знак протеста покинули Совнарком.

А для Антанты большевики стали еще и людьми, предавшими союзнические обязательства России. Лондон и Париж начали оказывать прямую помощь генералам Каледину, Корнилову, Деникину и Алексееву. Одним из последствий немецкого блицкрига, сделавшего возможным захват Питера, стал переезд 10 марта 1918 года советского правительства в Москву. Через два дня Исполком Петросовета «установил местный орган власти, который будет управлять Петроградской трудовой коммуной под контролем и руководством Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов»[228]. На питерском хозяйстве Ленин оставил Зиновьева, который и возглавил Совет комиссаров — новое местное правительство. В городе в качестве комиссаров остались Менжинский (финансы), Молотов (СНХ), Калинин (городское хозяйство), Стучка (юстиция), Смилга (военный округ), Луначарский (просвещение), Володарский (печать и пропаганда).

То, как ленинское правительство бежало, вызвало огромные претензии оставшихся в Петрограде руководителей. 23 марта петроградское начальство направило в ЦК письмо, сохранившееся в архиве Молотова: «Нам оставлен город в отчаянно трудном положении: без денег, без работы, паника, эвакуация и пр. Мы обращались за спешной ассигновкой 100 млн. Нам отвечает Цюрупа в чиновничьем тоне, чтобы сначала мы представили “подробную и тщательнейше разработанную смету”. Это издевка. Что же вы не знаете положения вещей? У нас уже вчера предлагалось взять самим, не дожидаясь московского разрешения. Неужели вы этого хотите? Мы отказываемся работать при таких условиях»[229]. Петроградское бюро ЦК стало претендовать на то, чтобы работать во всероссийском масштабе. В ленинские представления о жесткой вертикали власти никак не вписывались городские партбюро с общероссийскими функциями. В центре борьбы двух столиц оказалась фигура Зиновьева, за которым замечали стремление стать «Лениным петроградского масштаба».

Григорий Зиновьев, сын владельца молочной фермы, большую часть своей жизни провел за границей. Учился (но не доучился) на химическом и философском факультетах Бернского университета, жил в Париже и в Берлине. У Молотова были все шансы сблизиться с ним. Однако отношения с Зиновьевым не сложились. Молотов для него — ближайшего помощника Ленина, похоже, представлялся слишком мелкой сошкой. Причины антипатии Молотова, правда, много позднее, описывал Батрак: «После того недостойного поведения, которое было проявлено Зиновьевым в решающие октябрьские дни, было трудно видеть в нем высокий партийный авторитет. Кроме того, Зиновьев старался держаться независимо от местной организации и подбирал себе работников не столько способных, сколько удобных. Молотов не мог спокойно проходить мимо этого, и на этой почве не раз происходили резкие столкновения»[230].

Своим поведением и устанавливаемыми в городе порядками Зиновьев вызывал массу язвительных комментариев. Весь город судачил о семейственности в его окружении. Только за 1919 год вышло из печати 19 книг с его речами, выступлениями и эссе, печатались портреты и открытки с его изображением. Кинотеатр «Художественный Выборгский» был переименован в «Государственный свето-театр имени тов. Зиновьева». При этом он не проявлял большой организованности в делах и часто впадал в приступы отчаяния, меланхолии или рефлексии. Экономикой Зиновьев занимался мало, и с его стороны Молотов имел достаточную свободу рук. Но не со стороны Москвы.

Экономические взгляды Ленина первоначально были более умеренными, чем та политика, что была претворена в жизнь. Он капитулировал под напором «левых коммунистов», профсоюзов, фабзавкомов и левых эсеров. Библией новой политики стала книга Осинского «Строительство социализма», где были перечислены все главные этапы построения социализма: овладение банками, национализация промышленных и сельскохозяйственных предприятий — как крупных, так и мелких; национализация торговли, ликвидация свободного рынка, введение принудительной трудовой повинности. Осинский покинул пост руководителя ВСНХ в знак протеста против Брестского мира. Ленин назначил на освободившуюся вакансию Алексея Рыкова. Он учился на юрфаке в Казанском университете, выезжал к Ленину в Женеву, шесть раз был в ссылках. Хозяйственный опыт Рыкова сводился к нескольким месяцам службы в Саратовской губернской земской управе. И именно он запустил в полном объеме процесс социалистического переустройства экономики.

Молотов описывал начальный этап национализации в статье, опубликованной летом 1918 года в органе СНХ СР «Новый путь»: «Бьет час капиталистической собственности. Экспроприаторы экспроприируются». В таких художественно кратких и сильных словах характеризовал Маркс главный момент социалистической революции… С первых же дней новая власть приступила к национализации промышленности. Этот процесс растянулся не на один «час». Он не имел по вполне понятным причинам и определенной системы, даже приблизительного плана. Национализация касалась в большинстве случаев отдельных крупных предприятий и имела репрессивный характер. Национализировалось предприятие за неподчинение рабочему контролю, за противодействие новой советской власти, за саботаж и т. д.

Но особенно важно, что все больше стал выдвигаться принцип планомерной национализации целых отраслей промышленности, в которых особенно была заинтересована государственная власть. Так, были национализированы водный транспорт, сахарная промышленность, нефтедобыча и намечены к национализации ряд других отраслей. 28 июня был издан Декрет о национализации огромного большинства крупных предприятий. Под действие этого декрета подпали горные, металлургические, металлообрабатывающие, текстильные, электротехнические, лесопильные и деревообрабатывающие, табачные, резиновые, стекольные, керамические, цементные, кожевенные и другие предприятия, принадлежащие обществам и паевым товариществам и имеющие определенной величины основной капитал (для каждой отрасли промышленности устанавливалась своя норма)[231]. Декрет СНК от 28 июня действительно имел революционное значение, положив начало форсированной и систематической национализации.

Но Молотову все же гораздо больше внимания приходилось уделять пласту проблем, связанных не со «штурмом небес», а с физическим выживанием трудящихся. Жизнедеятельность всей России (и хуже всего пришлось самому крупному и современному мегаполису) зависела от стабильных поставок тысяч групп товаров со всей страны. Молотов констатировал: «Мы видим, что этот колоссальный промышленный центр в настоящее время, несомненно, если не умирает, то временно засыпает»[232]. Из 799 заводов, обследованных СНХ СР к 1 апреля, хоть как-то теплились 534, сокращение числа рабочих составило 57 процентов. На это наложилась затея Москвы с эвакуацией питерских предприятий — подальше от немцев и поближе к источникам сырья, — которая была дорогостоящей, во многом бессмысленной и трудновыполнимой[233]. Главным дефицитом, сдерживавшим все остальное, были энергоресурсы. В городе было до трети от потребных по «голодной норме» запасов жидкого топлива и только одна пятая — твердого.

— Донецкий уголь к нам теперь не поступает, и мы во что бы то ни стало должны озаботиться созданием новых видов топлива, — говорил Молотов. — В этом отношении СНХ предпринимает энергичные меры, как то: разработку торфа, подготовку работ по добыванию ухтенской нефти, производство белого угля и, наконец, электрификацию Северного промышленного района[234].

По линии Совнархоза было заготовлено 5 миллионов пудов дров и торфа. Началось строительство гидроэлектростанции на Волхове. Критическим было положение со снабжением промышленности сырьем:

— Налицо имеется слишком небольшой запас металлов, не превышающий Уб нормального годового запаса района. Текстильная промышленность обеспечена хлопком лишь на один месяц, и в мае пришлось закрыть все фабрики, чтобы выяснить запасы и установить, какие из фабрик смогут работать. Нет материалов и у деревообрабатывающей промышленности, причем для получения этих материалов пропущено время сплава. В деле производства пищевых продуктов ненормальность положения заключается в том, что в лучших условиях находятся мелкие фабрики, которые трудно контролировать и которые содействуют развитию спекуляции. Запасы материалов для химической промышленности имеются на один месяц[235].

Стимулировать работу промышленности было решено через выдачу госзаказа тем предприятиям, которые производили приоритетную продукцию. В привилегированном положении оказалась металлургическая секция СНХ.

Экономический кризис обострил отношения между властью и остававшимся в городе пролетариатом, возобновились забастовки. Молотов занимался рабочим вопросом прежде всего с точки зрения организации и оплаты труда. Причем здесь его политика шла явно вразрез с рецептами «левых», настаивавших на скорейшем внедрении безденежных и уравнительных принципов: «Пролетариат сам через свои союзы, через Совет народного хозяйства вырабатывает свои нормы труда, норму выработки, которая была бы обязательна для каждого рабочего, нужен переход к нормам сдельной платы, против которой мы были до того времени, пока пролетариат не взял власть в свои руки»[236]. Результат, кстати, не заставил себя ждать. В начале 1919 года Рыков констатировал: «В Петрограде на ряде предприятий была введена сдельная заработная плата, и это дало повышение производительности труда на 30–50 процентов»[237].

Для противодействия безработице упор был сделан на общественные работы. Как докладывал Молотов на I съезде совнархозов в Москве, «СНХ вместе с другими экономическими комиссариатами Совета Питерской коммуны создал комитет по организации работ для безработных, и 100 миллионов, ассигнованные для борьбы с безработицей, более чем на треть употреблены как на различные работы по ремонту улиц, городских зданий, так и на разработку торфа и постройку новой железнодорожной круговой линии вокруг Питера»[238].

Всеобщий дефицит только усилился с введением весной 1918 года карточной системы. Ситуацию со снабжением горожан смягчал все еще сохранявшийся частный сектор, в городе вновь заработали рестораны, кухмистерские, трактиры, чайные, магазины и рынки. Однако большевиков это как раз и не устраивало. «Предоставить в настоящее время свободу торговли — значит, поставить себя в полную зависимость от господ спекулянтов»[239]. Вытеснение частной торговли предполагало создание колоссального нового аппарата в самой заманчивой сфере жизнедеятельности голодного города — распределения. Причем главными конкурентами СНХ СР выступали отделения центральных наркоматов продовольствия, а также торговли и промышленности, созданный Зиновьевым комиссариат снабжения и распределения с подчиненными ему губернскими компродами, Горпродукт с разветвленной структурой служб, Комитет городского хозяйства и экономические отделы совдепов во всех районах. Растущая армия новых чиновников делила стремительно уменьшавшийся экономический пирог. Серьезно осложняло торговлю расстройство денежного обращения. Большевистское правительство до весны 1919 года вообще не решалось печатать собственные денежные знаки, продолжая штамповать «керенки». А для экспроприации крестьянства были применены вовсе не денежные средства.

Крестьяне, по замыслу новой власти, должны были сами мирно поделить землю — и общинную, и помещичью — на равные доли, вознося хвалу осчастливившему их правительству, и завалить города дешевым хлебом. Расчет на стихийный крестьянский социализм не оправдался. В России попросту не было достаточного количества земли, чтобы оделить ею всех страждущих. «Революционное крестьянство убивало, резало, жгло, делило и уничтожало, — писал крупнейший экономист-аграрник начала прошлого века Лев Литошенко. — Вместо дружественно настроенных масс перед советской властью стояла глухой стеной мелкобуржуазная стихия»[240]. И никакого продовольствия городам.

Молотов был среди тех, кто видел выход в создании крупных социалистических предприятий: «В области земледелия, несомненно, та социализация, которая была проведена в октябре, будет приносить нежелательные плоды; нужно всеми мерами поддерживать крупные социализированные хозяйства, объединять мелкие в одно крупное»[241]. Эти идеи в партийном руководстве разделялись, но только как побочная ветвь в новой генеральной линии, которую озвучил Свердлов на заседании ВЦИКа 20 мая 1918 года: «Если нам удастся восстановить деревенскую бедноту против деревенской буржуазии, — только в том случае мы сможем сказать, что мы по отношению к деревне сделаем то, что смогли сделать для городов»[242].

Начиналось провоцирование классовых противоречий на селе, что включало в себя формирование комитетов бедноты, сортировку крестьян на бедных и богатых (кулаков) с реквизицией ресурсов у последних в пользу городов. «В 1918 г. партия и соввласть не могли осуществить основной экономической задачи пролетарской революции того времени — задачи снабжения хлебом рабочих и борющейся за советскую власть Красной армии без суровой, без беспощадной борьбы с кулачеством. Поэтому партия постановила уже тогда своей задачей перенести непосредственную борьбу с буржуазией, а тем самым борьбу за создание предпосылок для движения к социализму, из города в деревню. Комбеды, производившие раскулачивание деревни, осуществляли именно эти задачи»[243], - подчеркнет Молотов в статье, вышедшей в 1924 году.

На защиту землепашца встали левые эсеры. Крестьянство, вместо того чтобы расслоиться, скорее консолидировалось в оппозиции общему врагу — городскому рабочему. «Кулацкие восстания» того времени были восстаниями общекрестьянскими. Правительство ответило силой. Не случайно, что Декрет об обязательной воинской повинности, изданный 29 мая, совпал по времени с организацией продотрядов. Отправить всю Красную Армию на заготовки продовольствия помешали только восстание белочехов и интервенция.

Особую роль в начале Гражданской войны сыграл бунт чехословацкого легиона, который большевистское правительство непредусмотрительно разрешило эвакуировать во Францию весьма окольным путем — по Транссибу через Приморье. Чехословаков вывел из себя приказ только что назначенного наркомом обороны Троцкого о разоружении легиона и присоединении его к Красной Армии или к «трудовым батальонам». Легион овладел Транссибом и сверг советскую власть во всех расположенных вдоль него городах. В Архангельске и Мурманске были дислоцированы Американские экспедиционные силы в Северной России (АЕРМЯ), во Владивосток прибыли японцы, англичане и два американских пехотных полка с Филиппин.

Какими бы мотивами ни руководствовались западные страны, большевиков их поведение наводило на предсказуемые выводы, которые делал Молотов: «Правительства империалистических государств не скрывали в те времена, что их главной и неизменной целью было “задушить в колыбели” только что появившуюся на свет Советскую социалистическую республику»[244]. С внешней поддержкой 25 июня начала свою вторую кубанскую кампанию Добровольческая армия Антона Деникина. Страна пошла стенка на стенку, погрузившись в ужас братоубийственной бойни.

Во все более жесткую оппозицию большевикам переходили партии социалистической интеллигенции. Работники умственного труда не могли простить унижения нищетой, потери чувства достоинства, социального статуса. Оппозиционные резолюции учительских, студенческих, медицинских и прочих организаций и учреждений были в порядке вещей. 20 июня Сергеев из возобновившей свою деятельность боевой организации правых эсеров застрелил коллегу Молотова по питерскому руководству — Володарского. Ответный удар был направлен против собрания уполномоченных фабрик и заводов, чье эсероменьшевистское руководство за призывы к забастовке было признано контрреволюционным и арестовано.

6 июля эсер-чекист, лирик и любитель стихов Яков Блюмкин застрелил германского посла Мирбаха. Дзержинский, попытавшийся добиться его выдачи, был арестован. После этого левые эсеры, располагая двумя тысячами штыков, захватили в Москве Центральный телеграф и стали арестовывать большевистских чиновников. На сторону мятежников перешел и главком Красной Армии Муравьев. Троцкий успел привести два батальона латышей под командованием Вацетиса, и в течение дня восстание было подавлено. Муравьев застрелился. 9 июля V Всероссийский съезд Советов исключил левых эсеров из Советов всех уровней. Эта дата знаменует собой фактическое установление однопартийной системы в России.

Мятеж левых эсеров, Гражданская война, крестьянские выступления подвигли большевиков к ужесточению террора. 17 июля 1918 года в Екатеринбурге была расстреляна царская семья — Николай II, Александра Федоровна, цесаревич Алексей, великие княжны Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия. Молотова порой спрашивали, зачем казнили царя и знал ли об этом Ленин. Причину он всегда называл одну и ту же: нельзя было давать в руки белогвардейцев столь большое и привлекательное знамя, как император. Конечно, Молотова не было в Москве, когда принималось это решение. Но он мысли не мог допустить, чтобы кто-нибудь, кроме Ленина, был способен сказать последнее слово.

В августе из-за недоедания забастовали рабочие многих питерских предприятий, включая оборонные. В «Петроградской правде» было опубликовано обращение Молотова с фактическим ультиматумом рабочим Путиловского завода: «Сосчитайте, сколько фронтов создали империалисты разных мастей для наступления против революционного пролетариата и крестьянской бедноты! Поймите, что не Советская власть, а преступная воля мародеров и корыстные интересы спекулянтов и купцов-кулаков оставляют рабочих в городах без куска насущного хлеба!» Молотов ставил путиловцев перед альтернативой: «Выпускать нужную продукцию либо закрыть завод»[245]. Путиловский закрывать не пришлось.

Поводом для окончательного оформления политики «красного террора» послужили два покушения. Утром 30 августа председатель Петроградской ЦК Урицкий был застрелен студентом Политехнического института поэтом Леонидом Каннегисером. Вечером в Москве на заводе Михельсона тремя выстрелами из браунинга эсерка Фанни Каплан ранила Ленина. На похоронах Урицкого 1 сентября Молотов слышал слова Зиновьева:

— Пробил час раздавить гадину[246].

Всего за Урицкого казнили 800–900 классово чуждых горожан. По инициативе Свердлова и Дзержинского было принято постановление «О красном терроре». В Москве были публично расстреляны 80 человек, среди них несколько высших царских сановников. В «Еженедельнике ЧК» губернские чрезвычайные комиссии рапортовали о количестве расстрелянных.

Если летом 1918 года положение большевиков выглядело совершенно безнадежным, то осенью оно начало стабилизироваться. Милиционно-добровольческие методы военного строительства, которые первоначально отстаивал Ленин, были отброшены. Возвращались к дореволюционным принципам оборонной работы, что облегчалось возвращением в строй профессиональных офицеров, которые стали записываться в Красную Армию после начала интервенции. А большевистские комиссары несли ответственность за лояльность командующих всех уровней. Красные войска сумели отбросить чехов от Волги к Уральским горам, однако власть на востоке страны сосредоточилась в руках адмирала Колчака, провозглашенного Верховным правителем России.

В ноябре 1918 года в Германии грянула революция, свергнувшая кайзеровский режим. Было подписано перемирие, положившее конец Первой мировой войне. Но в России белые армии никак не хотели становиться эффективными или устанавливать демократическую власть, а большевики никак не свергались. Великобритания направила тридцатитысячную армию в Закавказье, а в Одессе высадились французская и две греческие дивизии. В Омске находились два английских батальона, а также несколько французских и итальянских отрядов. Американцы, японцы и чехословаки по-прежнему контролировали Дальний Восток и Транссибирскую магистраль.

Расширение масштабов войны заставило большевиков превращать страну в осажденный военный лагерь, что впрямую отразилось и на работе СНХ СР. Во-первых, как говорил в декабре 1918 года Молотов на Восьмой общегородской конференции РКП(б), «в тот момент, когда все уже было налажено для мирной промышленности, Советской власти пришлось перейти к возобновлению военной промышленности»[247]. В январе 1919 года в связи с угрозой со стороны войск Юденича по подобию ленинского Совета труда и обороны (СТО) был создан Комитет рабочей обороны Северной области. Молотов руководил в нем «подготовкой и производством материально-технических сил для обороны». Главной продукцией в городе стали артиллерийские орудия, порох, патроны, шинели, гимнастерки, шанцевый инструмент и инженерное оборудование. А на Ижорском заводе выпустили три бронепоезда. Белогвардейцы военное производство так и не наладили.

Во-вторых, продолжились реформы, генерируемые Лариным. В системе Совнархозов началось создание отраслевых трестов. Их горизонтальными органами выступали главки — Главсоль, Главбум, Главуголь, число которых к моменту превращения ВСНХ в Госплан в 1921 году достигнет сорока двух. В Петрограде система трестов тоже появилась, но выглядела не такой громоздкой. В декабре Молотов отчитывался: «Трестов у нас, вполне организованных, пока три: объединение металлистов, текстильной промышленности и бумажного производства»[248].

В-третьих, были предприняты первые попытки организации планового хозяйства. Для Молотова эта идея была весьма близка. «Рынок, слепая игра случая и наживы, темные делишки спекулянтов и жадные костяшки счетов капиталистов — вот что направляло производство, вот что заставляло рабочих делать то или другое, выбрасывать кучами продукты на рынок! Власть рабочих и должна поставить основной своей задачей в экономической области устранение этого коренного и разъедающего зла капиталистического строя»[249]. Первым опытом планирования стали попытки выработки производственных программ секцией СНХ СР по металлу на сентябрь — декабрь 1918 года»[250].

В-четвертых, после наступления на частную торговлю в Москве и Петрограде было легализовано «полуторапуд-ничество»: крестьяне получили право привозить в города и продавать по рыночным ценам до полутора пудов зерна. Это позволило избежать массового голода очень холодной зимой 1918/19 года, когда угроза его была абсолютно реальной. Ленин фактически признал, что политика комбедов и продовольственной диктатуры потерпела провал. 11 декабря был издан декрет Совнаркома «О продовольственной разверстке», при которой конфискация всех излишков заменялась нормой зерна, подлежащей сдаче. Определенность государственных требований оказалась шагом вперед в налаживании отношений с крестьянством. Однако о взаимопонимании речи не шло, поскольку крестьяне по-прежнему трактовали дарованную им революцией волю как свободу от каких-либо обязательств перед государством.

Нехватка продовольствия по-прежнему давала о себе знать, в том числе и вспышками протеста на фабриках и заводах Петрограда. 15 марта 1919 года заседание ПК РКП(б), рассмотревшее положение на предприятиях Невского района и на Путиловском заводе, закончилось принятием решения: «Ввиду агитации, ведущейся левыми эсерами, занять завод отрядом из кронштадтцев-матросов, прибавив 200 коммунаров из районов. Пропускать на завод только рабочих и служащих, которые согласились стать на работу. Паек и жалованье выдавать только работающим, посторонних не пропускать»[251]. Это было последнее заседание ПК, на котором присутствовал Молотов. Вскоре после него он отправился в Москву — на VIII съезд партии.

Съезд был бурным. Ленин выступал восемь раз, отбиваясь от атак с самых разных сторон. Молотов был свидетелем, но не участником агрессивной и на редкость бессмысленной полемики Бухарина с Лениным по проекту новой партийной программы. Бухарин доказывал, что в ней не надо давать характеристику простого товарного производства, а право на самоопределение признать только за национальным пролетариатом, но не за нацией в целом. Ленин и его сторонники долго убеждали делегатов в обратном. Во весь голос заявила о себе «военная оппозиция» — Смирнов, Сафаров, Пятаков, — выступавшая против опоры на военспецов. На съезде впервые зазвучала тема бюрократического перерождения партии — в исполнении Осинского и председателя Московского губисполкома Сапронова, которые оформят группу сторонников «демократического централизма» (децистов). Поскольку внутрипартийная демократия в условиях диктатуры пролетариата была чем-то из области политического и народного фольклора, критика бюрократических извращений с тех пор прочно вошла в арсенал любых внутрипартийных оппозиционеров, а также противников большевиков.

Молотов голосовал вместе с Лениным и взял слово лишь однажды, чтобы внести конкретное предложение:

— Насколько мне известно, кадетская партия, партия меньшевиков и эсеров и ряд других, когда они были легализованы, имели для обсуждения организационных вопросов особый орган, так называемые «Партийные известия». В этом смысле < следует > создать специальный партийный орган по типу двухнедельного или еженедельного журнала, посвященный специально обсуждению вопросов партийного строительства[252].

Эта инициатива отразилась соответствующей записью в Программе РКП (б): «Центральному комитету поручается наладить еженедельное издание “Известия ЦК”, посвященные целиком партийной жизни»[253].

Весьма существенным решением съезда, на котором много говорилось о внутрипартийной демократии, стало создание Политбюро, Оргбюро и Секретариата ЦК. К ним вскоре и перейдут все рычаги партийного и государственного управления. В Политбюро вошли Ленин, Каменев, Крестинский, Сталин и Троцкий, кандидатами стали Бухарин, Зиновьев и Калинин. Оргбюро составили Крестинский, Сталин, Серебряков и Стасова.

Вернувшись с VIII съезда в Петроград, Молотов почти сразу же оказался в больнице. Слово Батраку: «В марте 1919 года тов. Молотов тяжко заболел сыпным тифом и пролежал несколько недель в больнице. Лечил его профессор Кондратович. Когда прошла высокая температура и начал понемногу поправляться, он очень сильно затосковал по работе, по товарищам. Когда навещали его товарищи, он жадно забрасывал их вопросами, что делается вокруг на белом свете. Говорил, что никакой тиф не сладит с ним, а вот помереть от тоски, наверное, можно»[254].

По выздоровлении Молотов уже не вернулся на прежнюю работу. Причиной этого и он, и его биографы единодушно называли конфликт с Зиновьевым. «Болезнь выбила тов. Молотова из нормальной колеи, — пишет Батрак. — Кроме того, отношения с Зиновьевым, который в это время стоял во главе партийно-советской работы в Петрограде, были очень натянутыми. У тов. Молотова, естественно, возникла мысль переменить работу, а у Зиновьева — избавиться от неспокойного человека. Молотов был направлен в распоряжение Центрального Комитета и весной 1919 года очутился в Москве»[255].

Человек из Центра

Это была инициатива Ленина. После того как войска чехословаков и Колчака были отброшены за Волгу и за Урал, на очищенных территориях начали устанавливать большевистскую власть. Было решено назначить уполномоченного РКП (б) и ВЦИКа по работе в Поволжье, который должен был на корабле пройти по Волге и Каме, агитируя там за советские порядки, а где надо — и утверждая их. Таким уполномоченным и политкомиссаром агитпарохода «Красная Звезда» и был назначен Молотов.

Пока пароход, в дореволюционном девичестве носивший название «Антон Чехов» и предназначавшийся для волжских прогулок царской семьи, готовился в путь в одном из нижегородских затонов, Молотов отъехал в Киев. Там под украинским солнцем он намеревался немного прийти в себя после болезни. Остановившись у своего товарища по политеху и «Правде» Лебедева, с помощью почты и телеграфа подбирал кадры для агитпарохода, решал вопросы материально-технического снабжения.

Ленин проявлял настолько большую заинтересованность в успехе экспедиции, что решил делегировать на Волгу самое дорогое — собственную супругу, которая стала представителем Наркомата просвещения на пароходе. Правда, есть мнение, что на самом деле Крупская решила на время сбежать от мужа[256]. Остальной агитсостав Молотов формировал сам с помощью других наркоматов, каждый из которых делегировал своих представителей. При подготовке и проведении экспедиции Вячеслав Михайлович проявил фантастический педантизм. Он лично написал детальнейшие инструкции (сохранились в архиве) всем участникам процесса: самому себе, коменданту, помощнику коменданта, заведующим пароходно-технической частью, книжным складом, хозяйством, информационно-справочным столом. Кроме того, были подготовлены специальные инструкции по внутреннему распорядку и по счетоводству. С каждым из будущих коллег, включая краснофлотцев и охрану, Молотов проводил собеседования и инструктаж.

Отъезжали из Москвы вечером 27 июня. Батрак оставил зарисовку: «На Курском вокзале, обычная в годы Гражданской войны, происходила суматоха. Шумели и толкались с винтовками за плечами красноармейцы, лезли напролом мешочники, носильщиков почти не было. Поэтому отъезжавшие на пароходе во главе с тов. Молотовым сами таскали и грузили свои вещи. За суматохой даже не заметили, как на перроне появился Владимир Ильич. Его первая заметила Надежда Константиновна. Подошла к нему и стали разговаривать. Ильич с улыбкой поглядывал на хлопотню у вагона отъезжавших москвичей. Вскоре и посторонняя публика заметила Владимира Ильича. Среди нее начался шепот, потом вполголоса, наконец, вокруг Владимира Ильича образовался полукруг из посторонней публики. В это время к Владимиру Ильичу и Надежде Константиновне подошел тов. Молотов, поздоровался с Ильичом и вступил с ним в беседу. Публика с жадным любопытством всматривалась в трех необычных на вокзале собеседников.

Наконец, колокол ударил к отходу поезда. Стали подходить прощаться с Владимиром Ильичом. Ильич не говорил: “Будьте счастливы” или “Счастливого пути”. Нет, он пожимал довольно крепко руку и бросал, улыбаясь: “Работайте лучше. Помните: хлеб — Москве”»[257].

Без всякой просьбы со стороны Молотова Ленин достал блокнот с бланками председателя Совнаркома и от руки выписал ему удостоверение. «Податель сего — лично мне известный старый партийный работник тов. Молотов, уполномоченный ВЦИК на литературно-инструкторском пароходе “Красная Звезда”. Прошу все власти и учреждения оказывать ему всяческое содействие и по возможности не передавать военные сообщения, давать ему прямой провод. Пр. СНКУльянов (Ленин)»[258].

К вечеру следующего дня добрались до Нижнего. Крупская пишет в дневнике: «Водворились, наконец, на “Красной Звезде” (бывший “Антон Чехов”). Рядом стоит баржа, окрашенная в ярко-красный цвет и украшенная рисунками. Эта баржа пойдет с нами: на ней будет кинематограф, книжный склад и магазин, электрическая выставка. На “Красной Звезде” — радио и типография, в пути будет выходить газета. В Доскинском затоне, где стоит наш пароход, тучи комаров, но местность прекрасная. Ока, гористый, покрытый лесом берег»[259]. Политком Молотов обосновался в двухместной каюте № 1, полагаю — царской. Инструктор наркомпроса Крупская — в одноместной № 7.

Естественно, на месте выяснилось, что к отплытию готово далеко не все и несколько дней придется еще пробыть в городе. Гостеприимным хозяином выступал председатель Нижегородского губкома и губисполкома Лазарь Каганович, с которым Молотов тогда впервые познакомился. Молодому 26-летнему сыну прасола (поставщика скота на бойню) из еврейского местечка под Киевом не довелось поучиться в школе, с юных лет он сменил множество рабочих профессий — от обувщика до мельника и кондитера. После Февральской революции Каганович был председателем Союза кожевников и зампредом Совета в Юзовке, в октябре 1917 года провозгласил власть большевиков в Гомеле, а весной 1919 года был отправлен руководить Нижним. «Привлекательная и представительская внешность, громкий голос, умение хорошо говорить и быстро схватывать обстановку, незаурядные природные способности быстро выдвинули его в первые ряды революционных деятелей[260], - описывал Кагановича невозвращенец Григорий Беседовский.

Маршрут «Красной Звезды» намечался такой: сначала по Волге до Казани, потом — вверх по Каме, насколько это позволят навигация и военные действия, а осенью — вернуться и спуститься вниз по Волге вплоть до линии фронта. Отчалили 6 июля. Плыли ночью, а днем останавливались на очередной пристани, будь то город, село, завод или посад. Поскольку для посещаемых мест, особенно небольших, не избалованных развлечениями, агитпароход был совершенной экзотикой, аншлаг был обеспечен. На пароходе и особенно на прицепленной за ним барже, где показывали кино и продавали книжки, перебывали чуть ли не все жители посещавшихся мест. Везде митинги, беседы, обязательные встречи с местным начальством, ревизии и инструктаж в госорганах. Как вспоминала Крупская, «перед каждой остановкой т. Молотов собирал нас, работников “Красной Звезды”, и мы тщательно обсуждали план выступлений, план той организационной работы, которую надо провести. Потом собирались после остановки и подводили итоги. Такая организация работы давала очень много»[261].

Приход «Красной Звезды» стал событием даже в жизни Казани, войдя в анналы ее официальной советской истории[262]. 10 июля Молотов открывал 5-й съезд Советов Казанской губернии:

— Мы видим, что банды Колчака, которые были год тому назад в районе почти всех волжских губерний, далеко отогнаны, и эти банды, наверное, уже не возвратятся в Советскую Россию. Но мы видим, что в то время, как ослаб Восточный фронт, вырос новый фронт империалистических стран. Правая рука Колчака — генерал Деникин, рука, которая в настоящий момент вытянулась и схватила рабоче-крестьянскую власть на Юге и хочет ее задушить. Мы знаем, что господство чехословацких банд было непродолжительно, тем более господство Деникина — империалистов и помещиков — на Юге будет тоже непродолжительным. Мы не тешим себя радужными надеждами и утешительными словами, что победа близка. Правда одна, что борьба идет тяжелая, требуется напряжение всех сил рабочих и крестьян, потому что против нас идут империалисты всех стран[263].

Митинги повсюду проходили на удивление мирно. Да, люди были недовольны ценами и спекуляцией, привилегиями совслужащих, которые «в столовой едят, да еще к себе ведрами носят щи да кашу, да еще всякое в узелках» (Сормово). Они были недовольны запретами на кустарные промыслы, изготовление бус или даже на производство рыболовных крючков, чтобы не отнимать металл у фабрик и заводов (Васильевсурск). В одном городе на Каме крестьяне подали протест с сотнями подписей против такого нововведения, как детские сады: в них они видели средство забрать детей из семей, чтобы записать в солдаты. Но в целом, как замечала Крупская, «обычно встречали очень горячо». Она называла только одно собрание — в Чистополе, «которое было настроено недоброжелательно»[264]. Важнейшую причину позитивного отношения к агитаторам из центра Крупская видела в том, что они были не так плохи по контрасту с прошедшими по тем краям белыми[265].

Пароход «Красная Звезда», как и любой коллектив, жил не только работой. Были развлечения, приключения, интриги, казусы и житейские неурядицы. Наиболее серьезной проблемой, полагаю, было присутствие на борту Надежды Константиновны. Она постоянно болела. «У меня от постоянных выступлений взбесилось сердце, ноги распухли и покрылись экземой, приходилось отлеживаться»[266]. От политкома парохода требовалось немало усилий, чтобы обеспечить необходимый медицинский уход, и нервной энергии, чтобы нести персональную ответственность за жизнь и здоровье жены главы правительства. Если цель ее путешествия на Волгу заключалась в том, чтобы заставить Ленина обратить на нее больше внимания, то замысел явно удался. Он вдруг проявил к своей жене огромный интерес, засыпал ее посланиями, а начальника корабля — вопросами о ее самочувствии. Молотову пришлось опять, как в 1912 году, вести переписку со «Стариком», хотя на сей раз она носила совершенно неполитический характер. 15 июля Ленин писал Крупской: «Вчера получил телеграмму Молотова из Казани и ответил ему так, что ты должна была получить до отхода из Казани, назначенного, как мне сказали, в 3 часа ночи. От Молотова узнал, что приступ болезни сердца у тебя все же был. Значит, ты работаешь не в меру»[267]. Крестинский, возвращавшийся в Москву через Пермь, увез Надежду Константиновну в столицу.

Очевидно, что контакт с семьей вождя сыграл роль в последующем карьерном росте Молотова. «Мне эта поездка дала страшно много, — писала Крупская. — После поездки мне было что рассказать Ильичу, и с каким громадным интересом он слушал, как он не оставлял без внимания ни одной мелочи»[268]. Молотов говорил, что Ленин высоко оценил результаты его корабельных трудов.

По Каме, а затем вниз по Волге быстро дошли почти до прифронтовой полосы, за которой начинался Царицынский фронт. Уже слышен был гул орудий, время от времени показывались военные самолеты. На случай нападения белогвардейцев на палубе по бортам парохода были положены мешки и установлены пулеметы. До Царицына, который планировался в качестве завершающего пункта агитплавания, так и не дошли. Там еще располагались войска Деникина. Пароход двинулся обратно вверх по Волге. В описании маршрута заключительного этапа плавания возле названия каждого населенного пункта стоит примечание: «Продовольственная остановка». Было решено погрузить на баржу для Москвы около пяти тысяч пудов хлеба. Батрак не оставил без внимания героический трудовой порыв, которым были охвачены пассажиры «Красной Звезды»: «Тов. Молотов шутя сказал:

— Мало иметь только широкую спину. Надо еще иметь силу, ловкость и выдержку, — и принялся за работу.

Он таскал по два мешка на спине весом около девяти пудов, соперничая с лучшими силачами. Переносили мешки по узенькому трапу и крутой лесенке в трюм. Это был настоящий коммунистический субботник»[269].

Были развлечения и иного рода. Так, Молотов неизменно побеждал в корабельных соревнованиях по плаванию на противоположный берег.

Агитпароход «Красная Звезда» завершил свою миссию, встав на якорь в Нижнем Новгороде 20 октября 1919 года. Молотов, как водится, подготовил подробный отчет о проделанной работе. Пароход совершил 63 остановки, его актив работал в 95 населенных пунктах, где обследовал 75 советских организаций и 71 партийную. Содержательные выводы Молотов записывал на отдельные листочки, на которых стояла пометка «Для центра». Молотов прагматичен. Основные проблемы, как он отметил, заключались в отсутствии инструкций из Центра и системы связи с местами, слабости учета и контроля, организационной неразберихе. Такой взгляд во многом отражал его управленческий стиль — деполитизированный, нацеленный на решение поставленных партией задач через оптимизацию работы аппарата. Впрочем, советский и партийный аппарат еще предстояло создать. Этим Молотов займется чуть позже.

А осенью 1919 года в ЦК решили, что Молотову следует остаться в Нижнем Новгороде в качестве председателя губисполкома и члена бюро губкома РКП(б), чтобы сменить Кагановича, откомандированного руководить в Воронеж. Молотов занял новый пост в один из критических для большевистской власти моментов. В ноябре Добровольческая армия Деникина, двигаясь на север, заняла Орел и вступила в Тульскую губернию. На северо-западе вновь активизировался Юденич. В Нижнем было не так голодно, как в Петрограде, но тоже тяжело. Промышленное производство в Нижегородской губернии упало до 15 процентов от уровня 1913 года, и почти все предприятия работали на оборону. Посевные площади сократились. Шли массовые партийные мобилизации и вербовка добровольцев на фронт[270].

В Нижнем Новгороде Молотову выделили апартаменты — комнату с прихожей. Как рассказывал его большой друг с того времени писатель Сергей Малашкин, комнату отмечало отсутствие какой-либо мебели, кроме кровати. Губисполком размещался в Кремле, в бывшей резиденции губернатора, переименованной в Дворец Свободы. Нельзя сказать, что местное начальство встретило Молотова с распростертыми объятиями. Скорее наоборот. Через год он поделится своими ощущениями с Анастасом Микояном, который сменит его в Нижнем: «Там крупная партийная организация, в основном состоящая из рабочих. Почти все члены губкома — дореволюционные коммунисты, тоже из рабочих. Но обстановка сложная, резко проявляются местнические настроения: работников из других губерний принимать не желают. Среди партийцев немало случаев морального разложения, злоупотребления спиртными напитками, несмотря на “сухой закон”»[271]. Еще более откровенен Батрак: «Собутыльничество, кумовство были в полном ходу. Понятно, как должны были встретить тов. Молотова, человека свободного от местных традиций. Сперва к нему присматривались в надежде, что он превратится в “своего человека”. Когда почувствовали с первых же шагов его работы, что это напрасные надежды, началась глухая упорная борьба»[272].

В таких «товарищеских» условиях Молотов приступил к работе. Его набросок к первому отчету о деятельности губисполкома дает некоторое представление об основных приоритетах. «Первые месяцы проходили под знаком усиления белогвардейского наступления на Советскую Россию; в Нижегородской губернии усилились дезертирство и бандитизм — в результате введено было военное положение; контрреволюция не могла укрепиться в Нижнем. Организационные задачи, стоявшие перед губкомом — перевод советских учреждений на боевую ногу: сокращение коллегиальности, штатов, усиление ответственности, работа в сроки. Практические задачи: продовольствие, топливо, эпидемии, разгрузки, трудовые повинности»[273].

Основные принципы организации советской работы Молотов изложил в докладе на VIII губернской партконференции 17 января 1920 года. Опираясь на решения VII Всероссийского съезда Советов, который определил, что советский строй проводит волю трудящихся, постепенно вовлекая население в работу по управлению государством через их участие в формировании и работе Советов, Молотов доказывал, что в перспективе это должно привести к уничтожению самой государственной машины с ее чиновничеством. Пока же требовалось единство в работе всех советских органов, для чего все Советы — сельские или рабочие фабрично-заводские — были подчинены единому центру. По докладу Молотова было принято им же написанное постановление: «Ввести боевую систему работы во всех сов. отделах, применяя ее как для быстроты принятия решений, так и для быстроты и точности проведения в жизнь, вводя вместе с тем принцип строгой ответственности за выполнение порученного дела по отношению ко всем советским работникам. Проводить в жизнь во всех практических органах советов сокращение коллегиальности»[274].

Изъятие зерна по продразверстке было осуществлено в еще больших масштабах, чем это удалось сделать продотрядам. Молотов писал: «Прошедшие месяцы хлебной кампании дали больше, чем вся прошлая хлебная кампания в целом, чтобы уяснить рост требований к земледельческому населению за это время. К тому же порядок авансовой разверстки по десятинам затронул не только вполне обеспеченные хлебом слои, но и тех, кому в будущем продовольственные органы сами должны будут оказать продовольственную помощь»[275].

Тяжелым бременем на население, в первую голову — тех же крестьян, ложились и повинности, связанные с заготовкой топлива. «Мы перешли в силу необходимости к широкому применению трудовой и гужевой повинности. В местах заготовок и перевозок дров, что захватывает большинство уездов Нижегородской губернии, требование на рабочую силу и перевозочные средства могли быть удовлетворены только в порядке повинности. Сезонность работы не давала отсрочки»[276]. Трудовая и иные повинности широко применялись и для разгрузки судов.

К концу зимы ситуация для большевиков, как казалось, стала поправляться. Западные страны, опасаясь разложения собственных войск от большевистской пропаганды, начали эвакуировать свои части. В феврале 1920 года Колчак был расстрелян иркутским ревкомом, чехословаки потянулись из Владивостока на родину. Оставалось справиться с японцами и остатками Белой гвардии, отступившей в Крым. 22 февраля на губернской беспартийной конференции Молотов констатировал:

— Успехи, достигнутые Красной Армией, сводятся к полному уничтожению армии Юденича; на юге не только овладели побережьем Азовского моря, но занимается северный берег Черного моря; на Восточном фронте наши войска вошли в Иркутскую область, и от разбегающейся армии Колчака остаются огромные груды трупов[277].

В связи с военными успехами на повестку дня были поставлены вопросы перевода губернии на мирные рельсы. Появилось время (и необходимость) для более частых поездок в столицу. Предлогом для начала регулярных встреч с Лениным стала его просьба помочь жившему в Нижнем родственнику управляющего делами Совнаркома Бонч-Бруевича в организации опытов и исследований в области радиотехники. Ленин пригласил Молотова заходить, чтобы поговорить о делах. Встречи проходили в квартире Ленина в Кремле. Гоняли чаи, беседовали и на производственные темы, и на общеполитические. Весной 1920 года Ленина волновали дискуссии, развернувшиеся в преддверии IX съезда партии по вопросам о роли профсоюзов и об экономической политике.

Тон в профсоюзной дискуссии задавал Шляпников (он теперь возглавлял Союз металлистов), доказывавший, что управлять производством должны отраслевые профсоюзы. Ленин подчеркивал их политико-воспитательное значение («школа коммунизма»). На экстренной губернской конференции Молотов обеспечил принятие согласованной с председателем СНК резолюции: «Коммунистическая партия ставит своей целью полное руководство работой профессиональных союзов, без мелочного вмешательства в повседневную практику союзов, осуществляя через партийные фракции союзов, превращение союзов в практические школы коммунизма для самых широких масс пролетариата и полупролетариата..»[278]

С этой платформой Молотов и отправился в Москву на IX съезд, открывшийся в конце марта в Большом театре. Там он спорил о профсоюзах с Бухариным, Томским и Рязановым. Последний заявил, что Молотов стоит на позиции хозяйственников, у которых профсоюзы просто путаются в ногах, вместо того, чтобы тихо вести воспитательную работу. После бурной и бестолковой дискуссии линия ЦК одержала ожидаемую победу[279].

Другим острым вопросом стала экономическая политика, доклад о которой делал Троцкий, доводя до апогея политику «военного коммунизма». Он считал необходимым: прикрепление рабочих к заводам и фабрикам в соответствии с хозяйственным планом, применение по отношению к ним тех же форм принуждения, которые существуют в армии; создание трудовых армий на постоянной основе в стиле аракчеевских «военных поселений»; «карательные меры, от которых мы не уйдем, по отношению к шкурникам, дезертирам труда». Словом, по мнению Троцкого, была нужна «целая сложная система духовных мероприятий, организационных, материальных, премиальных, карательных, репрессивных». Эти идеи были закреплены решением съезда. Массовые мобилизации по трудовой повинности должны были «идти по тому же пути, по которому мы шли в создании Красной Армии»[280].

Съезд закончил работу избранием ЦК из девятнадцати человек; 12 человек, в числе которых оказался и Молотов, были избраны кандидатами в члены ЦК. Было принято и еще одно организационное решение, сыгравшее роль в дальнейшей судьбе Вячеслава Михайловича: усилить Секретариат введением в него трех членов ЦК, постоянно в нем работающих. Этими тремя стали Крестинский, Преображенский и Серебряков. Все они окажутся сторонниками Троцкого.

Вернувшись в Нижний, Молотов поделился своими мыслями о съезде с местными читателями партийной прессы:

— Все надежды врагов Коммунистической партии на раскол в ее рядах оказались еще раз ложными[281].

Примечательно, однако, что Молотов занялся не милитаризацией производства и созданием трудармий, а организацией сельхозотдела в исполкоме и коммунистических субботников в губернии. В апреле он изложил «Задачи коммунистов в деревне», где ставка делалась на середняка и «культурничество»: «Работа на земле, пользование сельскохозяйственными орудиями, сбор урожая — везде нужно вносить примеры хорошего практического дела. Постановка школы, устройство избы-читальни, чтения, беседы нужно сделать близким делом всем труженикам в деревне. Налаживание лечебного дела, помощь семьям красноармейцев, выдача пайка, распределение товаров и так далее — много практического дела для общих усилий, для нужной работы… По-прежнему сурово бороться с кулаками и спекулянтами в деревне должен каждый коммунист. Еще больше сил и внимания к деревенскому пролетарию. В нем сила нового в деревне. Середняккрестьянин тоже пойдет за коммунистом, если и словом и делом, примером и практикой мы добьемся успехов в деревенском строительстве»[282].

Проведение субботника 1 мая по всей стране было предусмотрено решением IX съезда РКП (б). Молотов явно решил отличиться, лично возглавив его губернский оргкомитет и предложив провести его не в один, а в два выходных дня. Если в Петрограде на субботник вышло 165 тысяч человек, в Москве — 425 тысяч, то в Нижегородской губернии за два дня — 591 тысяча, больше чем где бы то ни было. «Гуляющих, праздношатающихся на улицах не было. Все действительно были на работах. Любопытнейшее явление! — писал Молотов. — В рабочих районах, например, на улицах Канавина мне приходилось при проездах там и тут наблюдать, как усердно пылил, мел и убирал мусор рядовой обыватель из рабочих квартир. Женщины, дети, да и взрослые мужчины, почему-либо не попавшие в число участников субботника, без палки, без принуждения стояли в пыли на улицах, с метлой или лопатой в руках и тоже по-своему участвовали в субботнике»[283]. Опыт организации субботника так понравился («мы организовали — и сравнительно недурно — крупнейшее дело, так как встряхнулись в эти дни не на шутку»)[284], что Молотов решил его пропагандировать в масштабе всей страны, выпустив специальный «Первомайский сборник» под собственной редакцией. Один экземпляр он надписал Ленину: «Дорогому учителю и вождю пролетариата В. И. Ленину-Ульянову от В. Молотова. 10/VI 1920 года». Полагаю, до адресата брошюра не дошла, иначе вряд ли я смог бы ее подарить в 2016 году Нижегородской государственной библиотеке.

Летом 1920 года планы перевода страны на мирные рельсы вновь оказались под большим вопросом: возобновились широкомасштабные военные действия — против врангелевских Вооруженных сил Юга России и против Польши. Глава вновь образованной Польской республики Юзеф Пилсудский, в свое время отправленный в ссылку по тому же делу — о покушении на императора Александра III, — по которому брат Ленина был казнен, лично возглавил войско, прошедшее парадом по киевскому Крещатику. Захват Киева и Минска поляками сплотил всю страну в поддержку Кремля. По всей стране опять пошли боевые и трудовые мобилизации.

Нижегородцы бросали на фронт все новые отряды добровольцев. Завод «Красное Сормово» по заданию из Москвы срочно освоил выпуск первых в стране танков, копировавших легкие французские танки «Рено». О новых задачах губернской власти Молотов говорил на заседании «широкого пленума» губкома:

— Центр тяжести работы, приблизительно с полгода находившейся в области нашего трудового фронта, в области напряженнейшей борьбы с хозяйственной разрухой, вновь переносится в область военной, непосредственной борьбы с империалистическим миром[285].

В июле VI губернский съезд Советов, прошедший под председательством Молотова, постановил 5 процентов своего состава мобилизовать на фронт. Сконцентрировав все основные силы против поляков, советское правительство переломило ситуацию на Западном фронте в свою пользу, освободив Украину и Белоруссию. Встал вопрос: что дальше? Молотов напишет: «Тогда Ленин поставил целью использовать навязанную Пилсудским войну с Польшей, чтобы пройти войсками и “прощупать штыком”, не готова ли Германия к началу пролетарской революции»[286]. Командующий Западным фронтом Михаил Тухачевский объявил приказ: «Через труп белой Польши лежит путь к мировому пожару». На передовую выехали Троцкий и Сталин. Войска пошли на Варшаву. Это обернется катастрофой. Но Молотов застанет ее, как и завершение Гражданской войны, уже не в Нижнем Новгороде, а на Украине.

До середины лета 1920 года он не собирался уезжать из Нижнего. Ему, как подтверждает и Батрак, нравилось на Волге. «Время было довольно горячее. И трудно было при таких условиях рассчитывать на нормальный отпуск. Поэтому в летнее время тов. Молотов уезжал только вечерами после работы или в выходные дни на Башкировскую дачу “Зименки”, в которой был организован санаторий, километров за пятнадцать вверх по Волге. Дача стояла на правом берегу Волги, и ездить приходилось по реке на моторной лодке. Освободившись от забот, он становился резв и неистощим на каламбуры, шутки и песни. Во время отдыха запрещал говорить о делах и прибавлял при этом:

— Кто не умеет отдыхать, тот не умеет работать.

Он очень любил Волгу и вообще природу. В свободное время во время отдыха любил бродить один или с компанией товарищей по лесу, аукаться и перекликаться, бродить по окрестностям, внимательно присматриваясь ко всему, что делалось вокруг»[287].

На проходившей 15–17 июля X губернской партконференции неожиданно произошел скандал. «Большинство оказалось на стороне старого губкома, — свидетельствовал Батрак. — Молотов, чувствуя свою правоту, решил не сдаваться. На закрытом заседании конференции, когда обсуждались кандидатуры в новый состав губкома, он решил дать бой по каждой кандидатуре в отдельности. Хорошо знакомый с художественной литературой, Молотов воспользовался этим и дал целому ряду ответственных работников литературные характеристики, заклеймив их кличками героев Гоголя, Чехова и других писателей. Старое руководство пришло в бешенство»[288]. Молотов, выступив 19 раз с критикой бюро губкома, обвинил лично секретаря губкома Кузнецова и членов бюро в обывательской беспринципности, обломовщине, пьянстве, насаждении местнической линии, в провинциальной узости. Резолюция конференции выносила порицание Молотову за «отсутствие надлежащего такта и фактическую беспочвенность обвинений и совершенно недопустимую демагогию»[289].

Нижегородский скандал разбирался секретариатом ЦК. В результате Кузнецова отправили в Николаев (и он исчез с политической арены), а Молотова — в Донбасс, столица которого была в Луганске. Там он с 1 сентября совмещал партийный пост с советским.

После вывода германских войск Украина распалась на множество изолированных анклавов, которые превратились в арены кровавых столкновений националистов, казачьих атаманов с собственными бандформированиями, коммунистов, «зеленых», Добровольческой армии, вооруженных крестьянских шаек, уголовников. К моменту появления Молотова на юге Донецкой области еще шли бои с врангелевскими частями, и именно военным вопросам были посвящены его основные, хотя и очень кратковременные хлопоты. Кроме того, донецкий период его работы характеризовался «интенсивной деятельностью по борьбе с кулацким бандитизмом, поднятию донецкой каменноугольной промышленности и внутрипартийной борьбой с троцкизмом, который имел в то время немало видных представителей на Украине»[290].

А в ноябре пришлось снова перебираться, благо семьи пока не было, а чемоданчик всегда был наготове. Как Молотов напишет в одной из автобиографий, «в 1920 году на съезде Коммунистической партии Украины, где я был делегатом от Донбасса, меня избрали в состав членов Центрального Комитета КП(б)У, а на Пленуме ЦК КП(б)У- членом политбюро и первым секретарем ЦК»[291]. Решающим для столь быстрого карьерного взлета он называл вмешательство Ленина и особенно Сталина, которым в тот момент по внутрипартийным причинам остро нужны были на ключевых постах не подверженные оппозиционным настроениям соратники.

В Харькове, который был столицей Украины, Молотов обнаружил себя в интересной компании. Наиболее видной фигурой украинского руководства был Георгий Петровский, председатель ВЦИКа, в недалеком прошлом — депутат Государственной думы, издатель «Правды» и нарком внутренних дел в ленинском правительстве. Председателем Совнаркома был Раковский (Крысто Станчев), родившийся в Болгарии, учившийся в Берлине, Цюрихе, Монпелье и Женеве и отслуживший в румынской армии. Наиболее существенными на тот момент — военными — вопросами ведал наркомвоенмор Михаил Фрунзе. Молотов считал его самым талантливым военачальником времен Гражданской, вспоминал разговоры с ним перед решающим штурмом врангелевских укреплений на Сиваше. Южный фронт, в отличие от Западного, добивался успехов.

Когда оторвавшиеся от тылов части Тухачевского и Буденного подошли к Варшаве, обнаружился главный стратегический просчет ленинского плана революционной войны. Польские трудящиеся поднялись не на революционную борьбу с правительством Пилсудского, а против «русских захватчиков». Красная Армия откатывалась назад в том же темпе, что и шла вперед, пока не остановилась восточнее линии, носившей имя британского министра иностранных дел Джорджа Керзона (эту линию и западные страны, и советское правительство негласно признавали восточной границей Польши). По разным оценкам, от 100 до 250 тысяч красноармейцев оказались в плену. Теперь уже Ленин запросил перемирия, и оно было подписано 12 октября 1920 года. Западные Украина и Белоруссия остались под польским контролем.

Гражданская война закончилась. На Дальнем Востоке еще оставались войска походного атамана генерал-лейтенанта Семенова, а также японцы, но это уже не представляло угрозы существованию большевистского режима. Победа была одержана.

Революция, Гражданская война и интервенция имели очень серьезные долговременные последствия для страны, характера ее государственности и модуса отношений с остальным миром. Российская экономика в 1920 году составляла 12,8 процента от довоенной. Современные историки оценивают общие демографические потери населения на фронтах и в тылу воевавших сторон (в боях, от голода, эпидемий и террора) в 8 миллионов человек[292]. По 100 тысяч российских эмигрантов приняли Германия и Франция, 400 тысяч — Китай, но мощные потоки беженцев текли и в другие государства.

Гражданская война тяжелым катком прошла по родным и друзьям Молотова. В Нолинске бизнес Небогатиковых был конфискован и растащен, семья выживала за счет огородов. Погибли двое братьев, сгинули в ужасе и хаосе войны — неизвестно точно, где и как. Самый младший — Сергей, стойкий большевик, отправился на фронт военным врачом, да так и не вернулся. По семейной версии, он задохнулся, угорел от неправильно установленной печки. Один из старших — Виктор Михайлович попал под колчаковскую мобилизацию. Тетя Зоя, его дочь, говорила, что он умер от тифа. Мобилизован был и дядя — Сергей Яковлевич Небогатиков, которого с остатками войск Колчака прибило в Харбин.

В 1920 году скончалась мама Молотова — Анна Яковлевна. Вечи на похоронах не было. Не стало в войну Виктора Тихомирнова. Как член коллегии Наркомата внутренних дел, он был командирован в Казань для наведения революционного порядка и 31 марта 1919 года умер от испанки.

Гражданская война привела к милитаризации большевизма как учения. Ее опыт наложил отпечаток на личность каждого большевика, даже если он, как Молотов, не имел прямого отношения к военным действиям. У большевиков развился «синдром Гражданской войны». В основе их политики — осознанно или подсознательно — оказывалось стремление любой ценой избежать повторения кошмара, к которому привело сочетание внешней интервенции великих держав с мощной внутренней контрреволюцией. «Синдром Гражданской войны», уверен, станет одной из главных причин репрессий 1930-х годов.

Первый секретарь

Своим стремительным карьерным ростом в конце 1920-го — начале 1921 года Молотов не в последнюю очередь обязан развернувшейся в это время острейшей внутрипартийной борьбе. В его канонической «Краткой биографии» сталинских времен написано о работе на Украине: «Молотов решительно проводит ленинскую линию в профсоюзной дискуссии против всех оппозиционных течений — против троцкистов и бухаринцев, против “рабочей оппозиции” и децистов»[293]. Каждая из этих оппозиций не без оснований воспринималась Лениным и его группировкой как нешуточный вызов. В ноябре 1920 года на V Всероссийской конференции профсоюзов были приняты тезисы Рудзутака, резко критиковавшие бюрократизм ВСНХ и других высших государственных органов. В ответ Троцкий выдвинул лозунги «завинчивания гаек военного коммунизма», слияния профсоюзов с госорганами и «перетряхивания» руководства профсоюзов. Ленин вынес конфликт на пленум ЦК, где осуждал «вырождение централизма и милитаризованных форм труда в бюрократизм, самодурство, казенщину».

Между двумя вождями революции возник острейший конфликт, оба вошли в раж.

Троцкий был единственным человеком, кто в принципе был способен бросить вызов Ленину в схватке за лидерство. «В годы войны в моих руках сосредоточивалась власть, которую практически можно назвать беспредельной»[294], - без преувеличения признавал сам Троцкий. Он контролировал армию, через сторонников в Секретариате ЦК влиял на партию. Молотов подтверждал: «В самом Центральном Комитете перед X съездом партии Ленин не имел устойчивого большинства»[295]. Глава правительства столкнулся с угрозой потери контроля над рабочими организациями, армией и партаппаратом. «Чувствовалось, — вспоминал Молотов, — что Ленин рад бы был от него избавиться, да не может. А у Троцкого хватало сильных прямых сторонников… Троцкий — человек достаточно умный, способный и пользовался огромным влиянием». На вопрос о причинах в целом терпимого отношения к Троцкому «Ленин отвечал: “А что я могу сделать? У Троцкого в руках армия”»[296]. Это и предопределило ожесточенность столкновения вроде бы на ровном месте — из-за формулировок по профсоюзной проблематике.

Но, бросив вызов Ленину, Троцкий просчитался. Для старой партийной гвардии он оставался во многом чужаком. Это отношение передают слова из статьи Молотова 1924 года: «Войдя в нашу партию за два-три месяца перед октябрьским восстанием, он с огромной пользой применил свою целеустремленность в эпоху восстания, но, как теперь стало ясно, далеко не изжил идеологических шатаний и противоречий своего меньшевистского прошлого»[297]. Противостоял Троцкому великий политик и аппаратчик — Ленин, готовый бороться за реализацию своих целей 24 часа в сутки и знающий, как это делать. А Троцкий чурался черновой, повседневной работы, его подводило сибаритство.

Ленин апеллировал к партийным массам (а точнее, к партактиву). Была разрешена партийная дискуссия, открытие X съезда отложено, а выборы делегатов на него должны были пройти по платформам. Идеологическую борьбу с Троцким вел Зиновьев, выступавший на губернских конференциях. Организационно съезд готовили Ленин и Сталин, которые и двинули Молотова на секретарство на Украине, поручив обеспечить безусловную поддержку ленинской линии в профсоюзной дискуссии. Борьбу Ленин повел под флагом наступления на Оргбюро и Секретариат ЦК. «Вот вам настоящий бюрократизм! — возмущался он. — Троцкий и Крестинский будут подбирать “руководящий персонал” профсоюзов!»[298] Ленинская линия, которую отражала так называемая «платформа десяти», получила подавляющую поддержку на местах. Не подкачал и Молотов. По итогам январского пленума ЦК КП(б)У на X съезд ВКП(б), куда сам он был избран от Харьковской губернии, с Украины приехала сплоченная проленинская делегация[299].

На съезде, который открылся 8 марта 1921 года в Свердловском зале Кремля, демонстративно подчеркивался конспиративный характер «платформы десяти», к сторонникам которой относился и Молотов. Часовые штыками преграждали Троцкому и его людям доступ в те помещения, где заседала фракция Ленина. В новом составе ЦК не нашлось места Крестинскому, Преображенскому, Серебрякову, из членов ЦК в кандидаты вылетел Иван Смирнов. Троцкий в ЦК остался, но за него было подано даже меньше голосов, чем за Молотова. Была принята резолюция «О единстве партии», которая предписывала «немедленно распустить все без изъятия образовавшиеся на той или иной платформе группы» под угрозой исключения из партии[300]. Ленин взял под свой контроль партийный аппарат, предложив на место прежней секретарской троицы новую — Молотова, Ярославского и лидера московских профсоюзов Михайлова. Молотов к тому же на правах старшего (ответственного) секретаря стал кандидатом в члены Политбюро и членом Оргбюро.

В 1961 году он сделал краткую запись об этом событии. «На первом заседании Пленума ЦК, сразу после окончания партсъезда я был избран секретарем ЦК. Двумя другими секретарями ЦК были избраны Ем. Ярославский и В. М. Михайлов. Кроме того на этом же заседании было избрано Политбюро ЦК в составе: Ленин, Сталин, Троцкий, Зиновьев, Каменев. Вместе с этим были избраны три кандидата в члены Политбюро — в таком порядке: Молотов, Бухарин, Калинин.

Меня сильно тогда поразило, что я был избран секретарем ЦК (“ответственным” — что-то вроде главного секретаря ЦК) и, кроме того, первым кандидатом в Политбюро, а это означало, что в случае отсутствия на заседании любого члена п/бюро (командировка, болезнь) я имел в Политбюро решающий голос. Насколько помнится, до этого заседания меня никто не предупредил, что меня изберут первым кандидатом в члены Политбюро. Не помню, чтобы вообще кто-либо говорил со мной и о предстоящем избрании секретарем ЦК, но это, возможно, и было сделано, а если было сделано, то, очевидно, Сталиным, с которым я был ближе знаком… Мне и после никто и никогда не разъяснял, как это вышло, что весной 1921 года мне было оказано такое большое и для меня неожиданно большое доверие со стороны Ленина, который фактически решал этот вопрос. Только Сталин мог рекомендовать меня на такие высокие посты в то время… Помню, что после такого неожиданного для меня выдвижения я немало оробел. Не могу не признать, что я действительно был мало подготовлен для новых, весьма серьезных дел в ЦК.

Нельзя не отметить, что и состав нового секретариата ЦК был слабым: Ярославский — слабый организатор; Михайлов — вообще не был на крупной партийной работе, по профессии рабочий-типографщик. Но весь состав секретариата ЦК был из твердых ленинцев, полон молодых сил и боевых настроений (мне, например, только что исполнился 31 год).

Запомнилась особенно одна беседа с Лениным. Пожалуй, даже дважды он говорил со мной о моей работе в секретариате ЦК… Он говорил: “Вам (мне) надо заниматься политической работой, не превращаться в управделами, как это было с Крестинским, а технические дела передайте ‘замам’ и ‘помам’ ”. Помню, что в этом духе Ленин говорил и на первом заседании Пленума ЦК, когда меня утверждали секретарем (“ответственным”, как было и опубликовано) ЦК»[301].

После пленума Ленин пригласил Молотова прогуляться по Кремлю и сказал одну вещь, которую Вячеслав Михайлович запомнил на всю жизнь: он просил подготовить партию к работе в подполье. Казалось бы, самое тяжелое было уже позади — Гражданская война, интервенция. Но Молотов (очевидно, как и Ленин) считал, что самым тяжелым годом для советской власти был именно 1921 год. Заканчивалась война, и на нее уже не спишешь бедствия и провалы, голод, бандитизм, крестьянские бунты, забастовки. Партию трясло, власть большевиков висела на волоске, и единственное, что ее спасло, как был уверен Молотов, — новая экономическая политика.

В феврале 1921 года в Петербурге вспыхнула всеобщая забастовка. В марте в Кронштадте взбунтовался десятитысячный матросский гарнизон. Десять дней части Красной Армии при поддержке артиллерии и авиации под командованием Троцкого, главкома Каменева и Тухачевского штурмовали Кронштадт, потеряв при этом 10 тысяч человек убитыми и ранеными. В центральных губерниях России — Тамбовской, Саратовской, Рязанской — с большевиками сражалась двадцатитысячная армия под руководством Александра Антонова. Стотысячное крестьянское восстание бушевало на Урале и в Западной Сибири. На Северном Кавказе действовало 100 повстанческих отрядов. Более сорока банд продолжали разорять Украину, причем только у Махно было 13 тысяч сабель.

Отрывок из рукописи Молотова 1960 года: «Были и до этого трудные для Советской власти годы. Но к началу 1921 года напряжение сил, по многим признакам, дошло до предела… Города приходили в упадок. Местами поднялись мутные волны кулацких восстаний. Достаточно вспомнить о Махно и махновщине на Украине. Матросский мятеж в Кронштадте свидетельствовал о том, что напряжение сил народа подошло близко к переделу… Всего не хватало — хлеба и топлива, одежды и обуви. В городах и рабочих поселках жили впроголодь, и это продолжалось уже не первый год… Численность Красной Армии быстро сокращалась, солдаты начали возвращаться домой, к своим, в большинстве случаев разоренным очагам. Многих и многих кормильцев не было в живых. Деревня уже не первый год сдавала свои, так называемые, “излишки” хлеба государству в порядке “продразверстки”, когда хлебодержателям не всегда оставляли даже на семена для посева. Хозяйственные трудности и тяготы людей в деревне отнюдь не кончились, а только обнажились: раны не зажили, всюду напоминая о себе»[302].

Любой большевик, который хотя бы намекнул на возможность возрождения «капиталистических» элементов в экономике, немедленно был бы обвинен в малодушии, измене и исключен из партии. Любой, кроме Ленина. Но и ему на X съезде, где он предложил нэп, пришлось выслушать немало обвинений со стороны «рабочей оппозиции» и троцкистов в капитулянтстве перед мелкой буржуазией, предательстве интересов рабочего класса и крестьянском уклоне. В итоге съезд все же решил, что «разверстка, как способ государственных заготовок продовольствия, сырья и фуража, заменяется натуральным налогом»[303]. Излишки продовольствия и сырья, оставшиеся после уплаты налога, могли обмениваться на фабрично-заводскую продукцию в пределах местного оборота. Это, в свою очередь, вело к восстановлению рынка сельхозпродукции, а значит — рыночных отношений как таковых. Партия была в шоке.

Молотов тоже был не в восторге от отступления перед буржуазией, но говорил о нэпе как о блестящем образце ленинского тактического гения, способного брать на вооружение лозунги противников, в данном случае — меньшевиков[304]. Молотов не считал нэп долговременным политическим поворотом, кардинально менявшим взгляды Ленина на пути построения социализма, как это нередко считалось. «Переход к нэпу, значительно облегчив условия развития многих миллионов крестьянских хозяйств, вывел страну из тяжелого политического кризиса, принимавшего угрожающий характер для существования советской власти… Переход к нэпу Ленин назвал “стратегическим отступлением”. Однако это отступление отнюдь не означало изменения политики партии и Советского государства. Поскольку стало очевидным, что в данных исторических условиях непосредственный переход к социалистическому производству и распределению невозможен, партия сделала вывод о необходимости другого подхода к осуществлению строительства социализма. Ленин разъяснял: “Не удалась лобовая атака, перейдем в обход, будем действовать осадой и сапой”… Нэп стал политикой коммунистической партии, которую рабочий класс вместе со всеми трудящимися поставил у власти “в мелкокрестьянской стране” в период еще не развернувшейся международной социалистической революции»[305].

… В наши дни российское руководство живет в городе (или за городом) и ездит на работу в Кремль. В начале 1920-х годов Молотов вместе со всем партийным и государственным начальством жил в Кремле, а на работу больше ходил в город. Кремль был выбран как место жительства лидеров страны прежде всего из соображений обеспечения их безопасности и давал возможность за ними приглядывать. Молотов получил квартиру на третьем этаже «Кавалерского корпуса» Кремля, где в то время соседствовал с семьями Бубнова, Уншлихта, Томских. На втором этаже жили Калинин, Енукидзе, позднее — Микоян и Петровский[306]. Спустя 20 лет адресом Молотова будет: г. Москва, Кремль, корпус 5, квартира 36, этаж 3. Сейчас на месте этого корпуса стоит стекляшка Кремлевского дворца.

Из коридора белая дверь вела во внутренний коридор квартиры, по стенам которого стояли высокие книжные шкафы с застекленными полками. Они благополучно пережили XX век и теперь хранят в себе часть семейной библиотеки. В конце коридора с левой стороны — дверь на кухню. Направо — вход в большую столовую. По одну сторону от столовой — спальни, по другую — небольшой кабинет. Маленькие окошки в толстенных стенах. В этой квартире Молотов проживет вплоть до 1950-х.

Внутри Кремля — суета чиновников в кожанках и галифе, прогуливающиеся вожди революции и военачальники, женщины с сумками или колясками, детвора, прыгающая через скакалку на Соборной площади или катающаяся на санках со склонов Тайнинского сада. Гудки автомобилей, крик петухов, плач детей, запахи бензина, кухни, отхожего места, духов. Как замечал Батрак, в то время было «трудно указать более жизнерадостного человека, чем Вячеслав Михайлович. Соседи по кремлевской квартире Молотова в шутку называли его “веселый секретарь”. Когда он бывал дома, из его квартиры раздавались обычно мотивы оперных арий и народных песенок»[307].

Вскоре песни зазвучали еще радостнее — к их исполнению присоединился девичий голос. Молотов женился.

Это был настоящий партийный роман. Летом 1921 года секретарь ЦК председательствовал на Международном женском конгрессе. Бог весть каким образом в море красных косынок его участниц он разглядел делегатку от Запорожской организации Полину Жемчужину. Она была моложе Молотова на семь лет. Ее настоящее имя — Перл Семеновна Карповская. Родилась она на станции Пологи Александровского уезда Екатеринослав-ской губернии (недалеко от Запорожья) в большой семье, глава которой был портным. Но он умер, когда девочке было восемь месяцев. Мать, на руках которой осталось еще шестеро детей, вынуждена была браться за любую поденную работу. С одиннадцати лет с ней трудилась и Полина. В 14 лет она отправилась работать на табачную фабрику в Екатеринославе, как тогда назывался Днепропетровск. Там она проработала шесть лет и ушла, заболев туберкулезом. Семью разбросало по миру. Старший брат еще в начале Первой мировой войны эмигрировал в США. Полина успела поработать еще кассиршей в аптеке, а после революции безоговорочно пошла за большевиками. В 1918 году вступила в партию и вскоре возглавила женотдел Запорожского губкома. В 1919 году от войска Деникина губком бежал в Киев. Оттуда ЦК КПБ(У) разослал партработников по действующим армейским частям. Перл Карповская попала в один из полков 9-й армии, дислоцировавшийся возле Дарницы. Однако через пару месяцев белогвардейское наступление рассеяло этот полк, пришлось бежать обратно в Киев, уничтожив личные документы.

В Киеве девушка укрылась в Михайловском монастыре, а затем отправилась домой в Запорожье. Но там ее знали, и на следующий день после приезда деникинская контрразведка уже обыскивала дом родителей. Она перебралась на партийную работу в Харьков, где обрела тот псевдоним, под которым вошла в историю. Вот как она рассказывала об этом следователю в 1949 году: «В Харьков я прибыла приблизительно в октябре или в ноябре 1919 года, связалась с Дашевским, который оказался заведующим паспортным отделом Харьковской городской подпольной партийной организации. Дашевский выдал мне новый паспорт на имя Жемчужиной П. С.»[308]. «Перл» — значит «жемчужина». В книге Н. Мехлера «В деникинском подполье» описывалось житье в одной из харьковских конспиративных квартир: «Третьим постоянным жильцом была Полина Семеновна Жемчужина, молодая, веселая женщина, сестра милосердия одного из военных госпиталей. Она… “ненавидела” большевиков и вместе с мадам Брунзель вырабатывала стратегические планы решительного разгрома “латышей, евреев, китайцев и чрезвычаек”, которые погубили Россию»[309].

После Гражданской она вернулась в Запорожье. «В 1921 году украинской партийной организацией я была делегирована на международный женский конгресс, состоявшийся в Москве, после окончания которого осталась работать в бывшем Рогожско-Симоновском районе города Москвы участковым партийным организатором, — читаем в протоколе ее допроса 1949 года. — Принимая участие в работе международного женского конгресса, я познакомилась с Молотовым, который являлся тогда секретарем ЦК ВКП(б), и с конца 1921 года стала его женой»[310]. Эта была любовь с первого взгляда. И на всю жизнь.

Полину легко было любить. Она была красивой женщиной, что было видно даже тогда, когда она перешагнула далеко за порог пенсионного возраста. Есть немало описаний ее внешности в молодости. Из них я доверю слово женщине, исключительно наблюдательной и во вкусе которой я не сомневаюсь — Ольге Аросевой, народной артистке: «Она сама была маленького роста, но имела нос несколько длиннее, чем полагается даже, однако прямой и правильный. У нее были яркие зеленые глаза, фигура как у женщины из библейской древности. Золотистые, почти рыжие волосы она укладывала косой вокруг головы. Говорила низким голосом, командуя всеми в доме, в том числе и мужем-вождем; очень много курила и великолепно одевалась»[311]. К этому только одна поправка. Мы с сестрой Ларисой, прочитав этот пассаж, после обсуждения пришли к выводу, что глаза у бабушки были все-таки иссиня-голубые.

Полина была человеком сильной воли, умной и прозорливой, чрезвычайно аккуратной, организованной — под стать своему мужу. Поселившись в Кремле, она сразу навела порядок в холостяцком хозяйстве секретаря ЦК. Квартира стала обрастать мебелью — казенной, с бирками, простой, но аккуратной; всегда натертый пол блестел. Вскоре все соседи и соседки заговорили, что у Молотовых лучшая квартира в Кремле. Из всех соседок наиболее близкой подругой Полины стала почти ее одногодка Надежда Аллилуева — супруга Сталина. Молодые женщины знали друг о друге и делах своих мужей почти всё. Таким образом связка Сталин — Молотов нашла подкрепление еще и на уровне спутниц жизни.

Галина Ерофеева — жена будущего помощника Молотова и мать известного писателя Виктора Ерофеева, неоднократно встречавшаяся с бабушкой, замечала (и не она одна): «Главное, что ее отличало от других жен высокопоставленных мужей — это безупречный вкус»[312]. Незаметно Полина станет главной законодательницей кремлевских мод и светских стандартов. Не обошла она, естественно, своим вниманием и мужа. То, что Молотов по стилю одежды стал отличаться от остальных представителей руководства страны задолго до того, как стал наркомом иностранных дел, объясняется, безусловно, влиянием супруги. На руководящую службу теперь ходил сытый, довольный и уж вовсе не холостяцкого вида молодой человек.

Чем занимался ответственный секретарь ЦК? Легче сказать, чем он не занимался. Он ведал всем, что находилось в ведении партии и ее аппарата. О характере решавшихся ответственным секретарем ЦК вопросов говорят адресованные ему записки Ленина, которых только в Полном собрании сочинений вождя насчитываются сотни. По любому вопросу, требовавшему партийного решения, санкции или достойному внимания членов Политбюро, Ленин пересылал бумаги Молотову или обращался к нему напрямую. Партия, которая в годы Гражданской войны находилась в тени советских и правительственных органов, после ее окончания стремительно начала выходить на первые роли. Хотя Ленин заседал и в Совнаркоме, и в Совете труда и обороны, уже при нем Политбюро превратилось в сверхправительство. Именно Ленин начал трактовать решения ПБ как высшие законы страны, подлежащие неукоснительному выполнению.

Да, он неоднократно говорил о том, что нельзя смешивать функции партийного и государственного аппаратов. В письме Молотову в марте 1922 года Ленин предлагал «разграничить гораздо точнее функции партии (и ЦК ее) и Соввласти; повысить ответственность и самостоятельность совработников и совучреждений, а за партией оставить общее руководство работой всех госорганов вместе, без теперешнего слишком частого, нерегулярного, часто мелкого вмешательства»[313]. Однако эти его пожелания звучали гораздо реже, чем высказывания и мысли, на деле утверждавшие неограниченную власть партии, ее господство над громадным и все растущим госаппаратом. А те функции, которые выполняло Политбюро в Центре, на местах начинали прибирать к своим рукам бюро губкомов и другие нижестоящие парторганы. При этом партия большевиков, как и до революции, оставалась всего лишь общественной организацией, не упомянутой в Конституции.

По уставу партии, функции ее высших органов были определены весьма расплывчато. По идее Политбюро должно было решать вопросы политической значимости, Оргбюро — организационные, а Секретариат — рассматривать менее важные, текущие вопросы и готовить заседания Политбюро и Оргбюро. Но на практике строгого разделения функциональных обязанностей между этими руководящими органами не было, и решения Секретариата и Оргбюро, если они не опротестовывались в вышестоящем органе, наряду с постановлениями Политбюро становились одинаково обязательными для всей партии.

Каждый четверг Молотов пересекал Ивановскую площадь Кремля и к десяти утра приходил на заседание Политбюро ЦК РКП (б). Такой порядок заседаний ПБ — по четвергам — установился еще во время секретарства Крестинского, а затем превратился в «ленинскую традицию». Политбюро собиралось в зале заседаний Совнаркома, примыкавшем к кабинету Ленина в первом корпусе Кремля, где сейчас работает президент России. Было в нем неуютно и прохладно: Ленин не терпел штор на окнах и температуру окружающей среды выше четырнадцати градусов. Почти во всю длину неширокого зала тянулись два покрытых красным сукном стола с проходом посередине. В торце одного из них — кресло председателя, которое занимал Ленин.

Он давал четверть часа на сборы недисциплинированным сотрудникам или, как сам говорил, «на милости». Регламент жесточайший — обычно Ленин предоставлял на выступления две минуты и следил за оратором с хронометром в руках. Не терпел, когда кто-то шептался, тут же показывал рукой: «Пишите». При этом сам он слушал ораторов не слишком внимательно. Как отмечала его секретарь Фотиева, Ленин имел обыкновение «одновременно заниматься множеством других дел»[314]. Оживлялся он только тогда, когда кто-нибудь давал «классового петуха». На заседаниях Политбюро Молотов как ответственный секретарь ЦК занимал место по правую руку от вождя. В его обязанности входили, во-первых, составление повестки дня заседаний и подготовка документов для обсуждения. А во-вторых, — редактирование всех постановлений. Стенографистка решения записывала, Молотов тут же правил и отдавал Ленину. Тот осуществлял окончательную редакцию, после чего Молотов подписывал постановление как секретарь ЦК. После этого решение партии вступало в силу.

Идет заседание ареопага. Ленин с шутками подгоняет одного за другим докладчиков, ожидающих своей очереди в соседней комнате и по сигналу буквально вбегающих в зал. С правой от Ленина стороны стола — за Молотовым — полулежит со скучающим видом и часто запускает руку в пышную шевелюру Зиновьев. За ним — Каменев, на которого Ленин все больше перекладывает работу по Совнаркому, называя его «лошадкой исключительно способной и ретивой, которая два воза везет»[315]. Дальше — Бухарин, идеолог партии, главный редактор «Правды». Напротив Молотова — Сталин, который, как и Ленин, тоже редко сидит на месте, ходит курить трубку за печку или прохаживается вдоль стола. За ним — Троцкий, который заседания ПБ, в отличие от других совещаний, старался не пропускать и выглядел весьма импозантно. «Он появлялся одетый во что-то вроде белой униформы без знаков отличия, в широкой плоской фуражке, тоже белой; хорошая выправка, широкая грудь, очень темная бородка и волосы, блеск пенсне, не такой свойский, как Ленин, что-то авторитарное в манере держаться»[316]. Наконец, Михаил Калинин, олицетворявший советскую власть.

Впрочем, в полном составе Политбюро почти никогда не собиралось, его члены постоянно болели, лечились и восстанавливались после болезней — напряжение военного времени брало свое. Потребовался отпуск Троцкому, который находился в состоянии крайнего изнеможения. Зиновьев в начале 1920-х пережил два инфаркта, постоянные проблемы с сердцем были и у Каменева. В мае 1921 года Сталина свалил острый приступ гнойного аппендицита. Молотов ходил навещать Кобу в его кремлевской квартире, где тот лежал худой и бледный. Систематическое отсутствие кого-либо из членов Политбюро означало, помимо прочего, что Молотов часто имел на заседаниях решающий голос.

На протяжении 1921-го и значительной части 1922 года главная интрига в ПБ заключалась в том, что все по-прежнему «дружили против» Троцкого. Стойкого и последовательного противника он обрел и в лице Молотова, между ними регулярно начали вспыхивать довольно острые стычки. Дмитриевский вспоминал случай на заседании Политбюро, когда Троцкий в споре с Молотовым бросил резкую фразу о ничтожествах, желающих встать наравне с вождями. Все смолкли, выжидающе посматривая на Молотова. А тот улыбнулся и, заикаясь от волнения больше обычного, сказал: «Не всем же быть гениями, товарищ Троцкий. А сильнейший всегда тот, кто побеждает»[317].

Троцкий довольно быстро понял, что Молотов, сменивший его людей в руководстве аппаратом, представляет прямую угрозу его позициям в партии. Позднее он так охарактеризует Молотова: «У него есть упрямство и трудолюбие. Последним качеством он отличается от Сталина, который ленив. Честолюбие Молотова исходит от его происхождения: оно стало разворачиваться после того, как он неожиданно для себя на буксире Сталина поднялся на большую высоту. Он пишет как старый канцелярист и так же говорит; к тому же он сильно заикается.

Но он успел выработать большую административную рутину и знает, как играть на клавиатуре аппарата»[318].

Вся последующая борьба Троцкого за лидерство была схваткой именно с партаппаратом, и в качестве главного, таранного аргумента он использовал лозунг бюрократического перерождения партии под гнетом аппарата. Символом, живым олицетворением этого перерождения Троцкий выбрал Молотова. Именно в ходе и в целях этой вендетты с Молотовым троцкисты прилепили ему кличку «каменный зад» (судя по всему, авторство принадлежало известному острослову Карлу Радеку). Что ж, мало кто был способен так долго и терпеливо сидеть за письменным столом, на многочисленных заседаниях и совещаниях, как Молотов. Никто из троцкистов этим качеством уж точно не обладал.

Молотов относился к Троцкому не лучше, чем тот к нему. Неприязнь, как мы помним, начала складываться со времен основания «Правды». Принародные оскорбления также не способствовали возникновению дружеских чувств. Молотов упоминал и неоднократные личные просьбы самого Ленина «врезать» по Троцкому. Кроме того, именно Троцкий был в первых рядах критиков нэпа как позорной капитуляции перед буржуазией и предвестия скорой кончины советской власти. Молотов писал: «У Троцкого был на этот счет определенный нюх. Он, видимо, чувствовал уже себя в новой роли — в роли выразителя и идеолога этих гнилых, антиреволюционных настроений, продолжая, однако, прятать подлинные свои чувства и затаенные цели в цветистых публичных выступлениях, способность к чему у него вряд ли кто будет отрицать. Именно в эти дни Троцкий временами уже явно терял равновесие и, беспардонно злорадствуя по поводу многочисленных затруднений, с которыми непоколебимо боролись партия и рабочий класс, доходил до прямых ренегатских заявлений в Политбюро, вроде вырвавшегося у него выкрика: “Кукушка уже прокуковала!”… Нужно было видеть в этот момент Владимира Ильича, который взволнованно поднялся со своего председательского места с восклицанием: “Ну, это уж слишком!”, призвал к порядку распоясавшегося лидера, но и на этот раз не дав волю чувствам»[319].

Именно Ленин ввел регулярную практику проведения предварительных совещаний перед заседаниями Политбюро без Троцкого. Молотов рассказывал: «Троцкий выступает с речами: “Ничего не выходит!” Я удивлялся, как Ленин выдерживал это? Ленин же видел насквозь Троцкого. Тогда Ленин решил: “Давайте поедем к Зиновьеву сговариваться, как быть?” Мы трое — Ленин, Каменев и я, два члена Политбюро и я вот, кандидат, поехали к Зиновьеву. Он был на Морозовской даче под Москвой, немного не здоров»[320]. Традицию предварительных совещаний большинства членов ПБ с целью нейтрализации меньшинства затем в полной мере на вооружение возьмет Сталин.

Частое общение и совместные политические сражения сделали Молотова прилежным учеником ленинской школы и стали основой возникновения неплохих личных отношений с вождем. «В связи с подготовкой дел в Политбюро мне повседневно приходилось либо встречаться с В. И., либо чаще беседовать по телефону, обмениваться столь привычными в его текущей работе короткими записочками, выполнять его поручения, подготовлять материалы. Иногда это выходило за обычные рамки»[321]. После работы он мог пригласить Молотова к себе в рабочий кабинет или квартиру на чай со смородиновым вареньем. Кабинет был незамысловат: большой письменный стол, несколько карт на стенах, большая зеленая пальма, занимавшая чуть ли не треть помещения, два книжных шкафа, два-три жестких стула и кожаное кресло, куда усаживался посетитель. Под письменным столом, обеспечивая тепло для ног, лежала огромная шкура белого медведя. Молотов заведет у себя дома такую же.

Воспоминания об одном визите к Ленину, в мае — начале июня 1921 года, Молотов через сорок с лишним лет положит на бумагу: «В беседе мной были поставлены три вопроса: а) о необходимости дополнительных, более решительных мер для ликвидации “антоновщины” (кулацкого мятежа) в Тамбовской губернии; б) о необходимости замены секретаря тульского губкома Меерзона, который демагогически заигрывал с тульскими рабочими (детали не помню); в) о неорганизованности в тогдашней работе секретаря ЦК т. Ем. Ярославского, который в результате приема многочисленных посетителей засыпал работу Секретариата ЦК рассмотрением многочисленных мелких вопросов и просьб, что не дало возможности заниматься секретарям ЦК более крупными вопросами.

Как мне помнится, мои вопросы были внимательно выслушаны Лениным, и по ним были приняты меры. В этой беседе Ленин поделился со мной своими мыслями о положении дел в стране. Ленин с большой прямотой говорил тогда об исключительно тяжелом положении в стране (как “карточный домик”)… Меня тогда удивил сам характер нашей беседы. В. И. говорил со мной с какой-то чудесной теплой прямотой, хотя и без сентиментальности… Я много раз думал о неоднократном указании В. И., что я должен в Секретариате ЦК заниматься именно политической работой, и всегда придавал этим словам Ленина большое значение, будучи благодарен ему за выраженное ко мне политическое доверие, а вместе с тем, и за выраженное этими словами доверие к моим способностям и во всяком случае — за стремление В. И. поднять мою работу на более высокий уровень. Вместе с тем, я чувствовал, что в этих словах была своего рода критика моих недостатков, привычек. С этого времени я особенно стал заботиться о том, чтобы моя работа, действительно, была главным образом политической»[322].

…Из Кремля, через Троицкую и Кутафью башни, рано утром пешком и без охраны Молотов отправлялся в штаб-квартиру партии — в ее Центральный комитет. Он тогда помещался на Воздвиженке, 5, - в четырехэтажном здании XVIII века классического стиля, которое благополучно дожило до наших дней и хорошо известно москвичам как Музей архитектуры им. Щусева. Вся работа Секретариата и Оргбюро — секретная, Политбюро — совершенно секретная. Штат — минимальный. Начало работы в 8 утра, еда на месте — кое-как, конец рабочего дня — в час ночи. Личный секретариат Молотова первоначально состоял из четырех человек. Первый помощник — коллега по питерскому СНХ и отличившийся на «Красной Звезде» Васильевский. Второй — Герман Тихомирнов, младший брат покойного Виктора. Они на правах старых знакомых с Молотовым на «ты», чего нельзя сказать о двух других — Бородаевском и Белове. Вскоре появится и еще один помощник — Борис Бажанов, который из команды Молотова переместится в секретариат Сталина, а затем через Иран сбежит за границу, где к концу жизни опубликует мемуары. Бажанов выполнял функции руководителя технического секретариата Оргбюро. О стиле Молотова как руководителя Бажанов напишет: «Это очень добросовестный, не блестящий, но чрезвычайно работоспособный бюрократ. Он спокоен, выдержан. Ко мне он был всегда крайне благожелателен и любезен и в личных отношениях со мной очень мил. Да и со всеми, кто к нему приближается, он корректен, человек вполне приемлемый, никакой грубости, никакой заносчивости, никакой кровожадности, никакого стремления кого-нибудь унизить или раздавить»[323].

Молотов председательствовал на заседаниях Секретариата, где кроме трех секретарей ЦК, имевших право решающего голоса, присутствовали с правом совещательного голоса заведующие всеми отделами аппарата ЦК. Он председательствовал и на заседаниях Оргбюро, главная задача которого заключалась в подборе и распределении руководящих партийных работников центральных ведомств и регионов. Одновременно возглавлял несколько постоянных (не говоря уже о временных) комиссий ЦК, важнейшими из которых являлись циркулярная и бюджетная.

По любому крупному вопросу — будь то о проведении посевной или чистке партии — ЦК готовил директивы, рассылавшиеся всем региональным организациям. Этим и занималась циркулярная комиссия. В дополнение к циркулярам Молотов ввел практику направления закрытых информационных писем о международном и внутреннем положении для ориентации местных структур. На места шел и журнал «Известия ЦК», наполненный директивами и указаниями. Главным его редактором был, конечно, Молотов. Как председатель бюджетной комиссии, он ведал партийной казной и отвечал за финансирование программ, требовавших партийной санкции. Бажанов, секретарствовавший и в этой комиссии, вспоминал: «С одной стороны, Бюджетная комиссия обсуждает и утверждает смету отделов ЦК. Тут присутствуют заведующие отделами, стараются отстоять свои интересы, и Молотов с ними спорит (но решает, конечно, он). С другой стороны — и здесь дело идет об огромных суммах, — Бюджетная комиссия утверждает бюджеты всех братских иностранных компартий»[324].

Качество как партийного, так и всего государственного аппарата после Гражданской войны оставляло желать много лучшего. Он унаследовал все родимые пятна знаменитой бюрократии Российской империи и добавил к ним немало своих. Большое количество императорских чиновников продолжало работать в госструктурах: в Наркомате финансов они составляли 97,5 процента от всех сотрудников и даже в НКВД — 48,3 процента. В госаппарат хлынули все желавшие как-то устроиться в новой жизни. С 1917 по 1921 год число госслужащих выросло в пять раз — с 576 тысяч до 2,4 миллиона[325]. В таком обилии чиновников царских времен, засилье «мелкобуржуазного элемента» и в неэффективности госструктур крылись главные причины стремления Ленина опереться именно на партаппарат.

Но и с ним была беда. Член Ставропольского губкома Лизарев направил в ЦК докладную записку, где в числе распространенных явлений в парторганах назвал пьянство, протекционизм, укрывательство преступлений, расхлябанность, бандитизм, грабеж, истязания, безделье. Ленин отписал Молотову: «Записка Лизарева архиважна. Надо обратить сугубое внимание и проверить через вполне объективных людей»[326]. Изучение ситуации показало, что Лизарев был не далек от истины. О масштабах еще одного бедствия свидетельствует циркулярное письмо Молотова 1922 года, где говорится, что «громадное распространение взяточничества… грозит развращением и разрушением аппарата рабочего государства»[327]. Квалификация руководящих работников оставляла желать лучшего. Партия быстро росла, насчитывая к 1921 году более 700 тысяч человек. Сколько точно — никто сказать не мог, так как строгий учет членства в РКП(б) отсутствовал. Но в основном рост шел за счет тех, кого Молотов называл «примазавшимися»: «Хочешь жить — плати партвзносы». Одновременно шел отток из партии, достигавший в некоторых уездах до 10 процентов ежемесячно. Отношение к членству в партии оставалось наплевательским — каждый день терялось до тысячи партбилетов. Позднее утрата партбилета стала оборачиваться серьезными неприятностями.

Не будет большим преувеличением сказать, что именно Молотов стал одним из главных творцов той модели партийного аппарата, которая просуществовала в практически неизменном виде с начала 1920-х годов до распада СССР. При этом машина однопартийного государства носила на себе печать его фантастического педантизма, скрупулезности и систематизма.

На основе решения X съезда была проведена массовая чистка РКП (б). С 1 июля 1921 года был приостановлен («за определенными небольшими исключениями») прием в партию. Чистка имела целью, говорил Молотов, «изгнать из рядов нашей партии те чуждые ей элементы, которые вошли в партию главным образом в последние годы революции, после победы Советской власти в России»[328]. Разработка инструкций по проведению чистки была поручена комиссии в составе, полностью воспроизводившем Русское бюро ЦК времен Февральской революции — Молотов, Залуцкий, Шляпников[329]. Своя рука — владыка. Исключали не столько по политическим мотивам, сколько за «пассивность», взяточничество, карьеризм, пьянство и злоупотребления служебным положением. В 1922 году Ленин выступил также за резкое ужесточение условий приема. На 1 января 1924 года, подведет итог Молотов, «в партии было 350 тыс. членов и 120 тыс. кандидатов. Таким образом, количественный состав партии сократился почти в два раза»[330].

Выстраивалась система взаимодействия с региональными парторганизациями и учета местных ответработников. Были подготовлены большие «простыни» отчетности (23 позиции), которые ежемесячно должны были заполнять губкомы, райкомы и уездкомы[331]. Деятельность парторганизаций стала более жестко регламентироваться спускаемыми из Оргбюро документами. Только в 1921 году были подготовлены «Инструкция по технике, учету и отчету по распределению партработников», «Положение о специальном учете ответственных работников», «Инструкция по постановке на учет в Губкомах, Укомах, Райкомах и в ячейках РКП», «Инструкция по учету штрафных, выбывших и исключенных», «Положение о едином партийном билете» и т. п.

Создавалась система повышения квалификации. Как писал Молотов, «десятки тысяч членов партии оказались в коммунистических университетах и совпартшколах, а также на рабфаках и в вузах, в партийных организациях развернулась широкая сеть различного рода кружков по специально партийным вопросам теории марксизма. Одним словом, партия вошла в период культурного и политического роста»[332]. Однако уровень слушателей был таков, что изучению основных предметов часто должны предшествовать курсы русского языка и арифметики. В 1922 году только 0,6 процента членов партии имели высшее образование и 6,4 процента — среднее.

Для прямого контроля за местными организациями по инициативе Молотова был введен институт ответственных инструкторов ЦК. Ими руководил Организационно-инструкторский отдел ЦК, возглавить который он пригласил Кагановича. В особенно ответственных случаях Молотову приходилось и самому выезжать на места. Так, «3 ноября 1921 г. Кавказское бюро РКП (б) на своем пленуме с участием секретаря ЦК РКП (б) тов. Молотова приняло решение о создании Федерации Закавказских республик»[333]. Это из книги Лаврентия Берии «К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье».

Надо было наладить элементарный учет внутри партии. В 26 губерниях была запущена всероссийская перепись членов РКП (б). Она успешно продвигалась, но только до тех пор, пока под нее в Горках не попал Ленин. Заполнив анкету из пятидесяти девяти пунктов с подпунктами, среди которых были вопросы о деде с отцовской стороны, о желании обучаться каким-либо ремеслам, о читаемых газетах и связях с деревней, вождь вышел из себя и 14 февраля 1922 года устроил Молотову мощнейший разнос (едва ли не единственный за все время их совместной работы)[334]. Но задел для создания системы, получившей название «номенклатура», был создан.

Отдельным и весьма трудоемким направлением работы ответственного секретаря ЦК был разбор внутрипартийных склок, которые шли повсеместно — в Питере, на Украине, в Туркестане, наркоматах, ведомствах и между ними. В Северной столице большинство парторганизаций во главе с лидерами молодой поросли Комаровым и Углановым взбунтовалось против Зиновьева и его команды, обвинив их в бюрократизме. Острый конфликт вспыхнул между Центральным правлением каменноугольной промышленности (ЦПКП) во главе с Пятаковым и новым партийным начальником Донбасса Рухимовичем. «На-го-няй (вежливо): если еще раз поссоритесь, обоих прогоним и посадим»[335], - предупреждал Ленин. Он призывал Молотова свято соблюдать резолюцию «О единстве партии»: «В настоящее время пролетарская политика нашей партии определяется не ее составом, а громадным, безраздельным авторитетом того тончайшего слоя, который можно назвать старой партийной гвардией. Достаточно небольшой внутренней борьбы в этом слое, и авторитет его будет если не подорван, то во всяком случае ослаблен настолько, что решение будет уже зависеть не от него»[336].

Партаппарат начинал заниматься экономикой, и получалось это довольно плохо. «Партийная организация остается в роли партийного агитатора и пропагандиста, стоящего рядом, стоящего около, стоящего возле, иногда стоящего над работой соответствующих хозяйственных органов»[337], - писал Молотов. Первой и главнейшей экономической проблемой, в решении которой пришлось принять участие, стал голод. Он поразил районы, где прокатились белые и красные армии. К лету 1921 года количество голодающих оценивалось в 10 миллионов человек, к осени — до 28 миллионов.

Ленин долго не решался на получение помощи извне. Лишь в конце июня Политбюро утвердило Комиссию по помощи голодающим в составе Троцкого, Каменева, Молотова и Чичерина. Соглашение правительства РСФСР с Американской администрацией помощи было заключено 20 августа, и в нем было оговорено условие невмешательства в наши внутренние дела. Однако этих мер предосторожности Ленину оказалось недостаточно. «Т. Молотов… Ввиду договора с американцем Гувером предстоит приезд массы американцев. Надо позаботиться о надзоре и осведомлении… Состав комиссии: Молотов, Уншлихт, Чичерин. Право замены лишь членами партии и очень ответственными с согласия Молотова»[338]. В Комиссии по помощи голодающим Молотов заседал раз в два дня. Голодающие губернии были освобождены от государственных хлебных сборов, организовывалась поставка хлеба по тем направлениям, по которым его раньше в России не возили, — из Нечерноземья на юг и восток.

Голод 1921–1922 годов унес больше пяти миллионов жизней и стал последним отзвуком катастрофы Гражданской войны. С началом нэпа производство начало быстро расти. Совнарком разрешил создание частных предприятий с числом занятых не более двадцати человек, началась сдача в аренду небольших предприятий. Вкупе с заменой продразверстки на продналог и госинвестициями в восстановление промышленности это позволит за год почти удвоить производство. Михаил Булгаков, переселившийся в Москву осенью 1921 года, рассказывал: «В Москве есть все: обувь, материи, мясо, икра, консервы, деликатесы — все! Открываются кафе, растут как грибы… Цены сообщить невозможно, потому что процесс падения валюты принял галопирующий характер, и иногда создается разница при покупке днем и к вечеру»[339].

В 1921 году эмиссия составила 16 триллионов, а в 1922-м — около двух квадриллионов рублей. Во время очередной беседы один на один Ленин поделился своими мыслями с Молотовым, который вспоминал: «В те времена никто уже не расплачивался рублями и копейками. За извозчика на вокзал, например, приходилось расплачиваться столькими-то сотнями тысяч, а то миллионами рублей, причем миллионы иронически называли “лимонами”». Положение было такое, что и на «лимоны»-то много не купишь; на рынке, где чем только не торговали, предпочитали за хлеб и картошку получить пиджак, кофту, вязаный платок, ботинки. Такого рода товарообмен был в большом ходу.

«Вот Преображенский предлагает решить вопрос о деноминации. Возможно, что придется это сделать. Но надо продумать дело хорошенько, прежде чем решить… Сделай самую малую оплошность, сколько-нибудь отягчающую нынешнее положение, и построенное нами здание может рухнуть, рассыплется, как карточный домик… Только в конце года было принято решение о проведении финансовой реформы и деноминации, и это сыграло свою положительную роль (как известно, обмен на новые рубли был в этот период произведен дважды, в конце 1921 года и в конце 1922 года, что в итоге дало такой результат: один рубль 1922 года заменил 1 миллион рублей в середине 1921 года)»[340]. Финансовая реформа была проведена наркомом финансов Сокольниковым (Бриллиантом) при непосредственной помощи Николая Кутлера, бывшего министра земледелия в кабинете Витте. Именно по его рекомендациям был воссоздан Госбанк, выпущена новая валюта — золотые рубли, или червонцы.

В конце 1921 года Ленин дал слабину. Мучили головные боли и бессонница, возможно, он перенес серию микроинфарктов. За этим последовало предписание врачей: воздержание от работы. Ленин взбунтовался и добился уменьшения нагрузки, а не ее полной отмены. Эпизодически он продолжал появляться в Кремле. Его приоритеты просматривались в ложившихся на стол Молотова посланиях из Горок, которые становились все более жесткими, раздраженными и безапелляционными: предотвращение эксцессов свободного рынка, реконструкция репрессивного аппарата, развертывание антицерковной кампании, искоренение эсеро-меньшевистской оппозиции, меры против интеллигенции, выход из международной изоляции.

Вновь ленинские письма запестрели предложениями об ужесточении репрессий. 20 февраля 1922 года на стол Молотова легла копия письма Ленина наркому юстиции Курскому: «Усиление репрессий против политических врагов Соввласти и агентов буржуазии (в особенности меньшевиков и эсеров); проведение этой репрессии ревтрибуналом и нарсудами в наиболее быстром и революционно-целесообразном порядке; обязательная постановка ряда образцовых (по быстроте и силе репрессии)»[341]. Бурную ярость Ленина вызвало появление сборника статей ведущих русских философов Бердяева, Степуна, Франка «Освальд Шпенглер и закат Европы». Книгу Ильич назвал «литературным прикрытием белогвардейской организации»[342]. Если в 1921 году Ленин призывал Молотова «избегать, безусловно, всякого оскорбления религии»[343], то в январе — феврале 1922 года он добивался принятия постановлений Политбюро и ВЦИКа об изъятии церковных ценностей и объявил борьбу с религией работой всех государственных учреждений.

Ленин все больше разочаровывался в нэпе. «Величайшая ошибка думать, что нэп положил конец террору. Мы еще вернемся к террору и к террору экономическому»[344]. 6 марта 1922 года, впервые после долгого перерыва появившись на публике (на Всероссийском съезде металлистов), он ошеломил собравшихся несколько раз повторявшимися заявлениями о том, что «отступление в смысле того, какие уступки мы капиталистам делаем, закончено… наше экономическое отступление мы теперь можем остановить. Достаточно»[345]. Молотов, как и многие другие, был вдохновлен: «Доклады и статьи Ленина с первых месяцев 1922 года — это новый и поистине могучий взлет орла, который со своей высоты видит и, можно сказать, не только видит, но и чувствует новые, увлекающие вперед, светлые перспективы. Кто пережил это время, всегда будет помнить, как воодушевляли, как всех нас поднимали эти боевые ленинские призывы — “достаточно отступать”, “отступление окончено”, и, значит, — как ни строги ленинские требования учиться новому, преодолевать все и всякие бюрократические привычки и замашки, — значит, мы уже вступили в новую полосу подъема, стоим на верном, надежном и твердом пути строительства социализма… Большевики выше подняли головы! В наши жилы влился свежий приток красной, большевистской, крови»[346].

Путаные и до истерики взвинченные речи Ленина на состоявшемся весной 1922 года XI съезде, в которых он провозгласил концепцию обострения классовой борьбы («борьба с капиталистическим обществом стала во сто раз более ожесточенной и опасной») и несколько раз обещал поставить к стенке и расстрелять из пулеметов эсеров и меньшевиков как «худших и вреднейших элементов белогвардейщины»[347], встретили восторженно. Впервые Ленина на партийном форуме никто не критиковал. Не было ни одного голоса против «остановки отступления».

Но внутрипартийные разногласия никуда не исчезли, в полной мере проявившись при обсуждении доклада об оргработе, с которым 28 марта выступил Молотов. Рязанов (Гольдендах) нашел, что Ленин «преподносил нам сегодня нечто вроде сахарных пряников, тогда как Молотов нам преподнес нечто вроде бича или плети». Троцкий воспользовался случаем, чтобы в очередной раз поставить вопрос об обуздании партаппарата, очищающего руководящие органы от его сторонников[348]. Молотов в ответном слове был само хладнокровие и просто проигнорировал критику. А аргументы Троцкого отверг, заявив, что перемещения партработников осуществлялись по деловым соображениям[349].

При выборах нового ЦК в проекте его состава после фамилий Молотова и Куйбышева в скобках было написано «секретарь». А после фамилии Сталина — «Генеральный секретарь». Кадровые решения съезда были закреплены 3 апреля на пленуме ЦК. В полноправные члены ПБ добавились Томский и Рыков. Предложенная Каменевым на пост генсека кандидатура Сталина не встретила возражений. На следующий день «Правда» сообщала: «Избранный XI съездом РКП Центральный Комитет утвердил Секретариат ЦК РКП в составе: т. Сталина (генеральный секретарь), т. Молотова и т. Куйбышева». Молотов стал вторым секретарем ЦК, коим оставался следующие восемь лет.

Второй секретарь

Борис Бажанов, сведущий в партийных интригах, уверенно рассматривал назначение Сталина в контексте начинавшегося создания антитроцкистской «тройки» — Зиновьева, Каменева и Сталина, — которая будет руководить страной при больном Ленине и сразу после его смерти. «Расчет Зиновьева: нужно сбросить Троцкого, а Сталин — явный и жестокий враг Троцкого. Зиновьев и Каменев предпочитают Сталина. Немного не хватило, чтобы во главе партийного аппарата, автоматически шедшего к власти, не стал Молотов, вернее, не остался Молотов»[350]. Что касается самого Молотова, то его даже смешила сама мысль, что кто-нибудь другой при живом Ленине мог решить столь важный вопрос. Причина назначения именно Сталина? Ленин просто не видел лучшей кандидатуры. И никто в Политбюро не мог в полной мере понять, какие возможности создает для Сталина новый пост, хотя бы потому, что никто, кроме него, партстроительством не занимался.

Сталин, обосновавшись в кресле Генерального секретаря, нашел партийную машину уже на полном ходу и не стал практически ничего менять, кроме графика работы, да и то частично. Новый распорядок выглядел так: «Назначить по понедельникам и четвергам (в 11 ч. утра) обязательные заседания Политбюро и по средам (в 12 ч. дня) заседания тройки Политбюро (тт. Каменев, Сталин, Молотов)»[351]. Эта новая полуформальная «тройка» готовила повестку дня заседаний и фактически предрешала решения ПБ. В «Правде» был опубликован и график дежурства партийного руководства: «Секретариатом ЦК утвержден следующий порядок приема в ЦК ежедневно с 12-3 часа дня: в понедельник — Молотов и Куйбышев, во вторник — Сталин и Молотов, в среду — Куйбышев и Молотов, в четверг — Куйбышев, в пятницу — Сталин и Молотов, в субботу — Сталин и Куйбышев. Адрес ЦК: Воздвиженка, 5»[352].

Команда ЦК пополнилась новыми людьми, которые если к тому моменту и не были, то по всей логике внутрипартийной иерархии становились верными сталинцами. Третий секретарь ЦК — Валериан Куйбышев — выпускник Омского кадетского корпуса и недоучившийся военный врач, семь лет провел в ссылке, руководил губкомом в Самаре, зачищал от басмачей Закаспий, был в президиуме ВСНХ. Грамотный, читающий, организованный и энергичный, как охарактеризует его Молотов. Руководить своим личным секретариатом Сталин пригласил Амаяка Назаретяна, переведя его из Кавказского бюро ЦК РКП (б). Секретарем и порученцем Сталина был Иван Товстуха, член Французской соцпартии и синдиката парижских шоферов, пришедший из наркомнаца. Из Рабкрина пришел в ЦК Лев Мехлис. Супердоверенным лицом был Александр Поскребышев, сын вятского сапожника и фельдшер по первой профессии. Вскоре в аппарате секретариата появится юный сотрудник, который станет главой советского правительства — Георгий Маленков. Из родного Оренбурга он ушел добровольцем на Туркестанский фронт, а потом через рабфак поступил в Москве в Высшее техническое училище, которое так и не окончил. Протекцию ему составила энергичная супруга, уже работавшая в ЦК.

Сталин прекрасно понимал аппаратную работу. Он знал, что нужно держать под контролем, чтобы располагать реальной властью, — принятие решений и их исполнение, расстановку кадров, регионы. В развитие установки Сталина — «каждого работника изучать по косточкам» учраспред ввел систему индивидуальных характеристик всех ответственных работников. Оценивались мотивы работы, уровень дисциплинированности, характер, ум, восприимчивость к знаниям, умение руководить и множество других параметров. 12 декабря 1922 года Молотов направил циркулярное письмо губкомам (обкомам) с предписанием наладить учет ответработников уездов (районов). Их учетные листки должны были отныне отправляться в ЦК, о любых кадровых перемещениях нужно было сообщать ежемесячно[353].

Для формирующейся номенклатуры у руководителей ЦК были не только кнуты, но и довольно большие пряники. Система привилегий руководящих партработников была легализована и формализована в августе 1922 года решениями XII Всероссийской партконференции, принятыми по докладу Молотова: «Положение теперь требует от нас, чтобы мы приняли, как партия, определенные и твердые меры к тому, чтобы создать сносные условия жизни для партийных работников, посвящающих свои знания целиком революции и партии, целиком зависящих от партийной работы. Мы должны эти условия создать, и то уравнительное стремление, которое еще осталось, не должно чрезмерно мешать этой работе… Мы теперь приходим к денежной оплате труда…»[354] Чем второй секретарь разочаровал собравшихся (и что вызвало единственное возражение в прениях), так это предложением запретить хозяйственную деятельность, которую активно развернули многие партийные органы в условиях нэпа[355]. Хотя партийным руководителям так и не суждено было стать «олигархами», предложенные Молотовым блага и привилегии были распространены в общей сложности на 15 325 партработников по всей стране. Изменения в положении аппарата и рост влияния исполнительных органов партии были закреплены в новом Уставе РКП(б), который был разработан комиссией под руководством Молотова и принят той же XII конференцией.

Через членов партии ЦК контролировал и работу правоохранительной системы. Спад волны мятежей привел к сужению масштабов террора — с 36 тысяч осужденных за контрреволюционную деятельность в 1921 году до шести тысяч в 1922-м. Террор теперь применялся против тех групп «эксплуататорских классов», которые Ленин определил в качестве наиболее опасных. А именно: духовенства, социалистов и интеллигенции.

Нельзя сказать, что Молотов (как, кстати, и Сталин, Зиновьев, Каменев) был в первых рядах антицерковной кампании, которая развернулась в форме операции по изъятию церковных ценностей для борьбы с голодом. Как отмечал академик РАН Николай Покровский, «Молотов, бывший тогда фигурой несамостоятельной, все же позволял себе иногда некоторую оппозицию по отношению к глобальному (троцкистско-ленинскому) плану разгрома РПЦ и искоренения религии»[356]. Циркулярную шифрограмму «о вовлечении значительных рабочих и крестьянских масс в кампанию по изъятию церковных ценностей» Молотов отправил не во все регионы, а только в восемь губерний.

Большие последствия имели события в уездной Шуе, где 15 марта толпа оказала сопротивление изъятию ценностей, были убитые и раненые. По их следам Ленин направил Молотову «строго секретное» письмо: «Именно теперь и только теперь, когда в голодных местностях едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией и не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления». Молотов позволил себе еще один акт непослушания. На первой странице письма он написал: «Согласен. Однако предлагаю распространить кампанию не на все губернии и города, а на те, где действительно есть крупные ценности, сосредоточив соответственно силы и внимание партии»[357].

Письмо Ленина рассматривалось в Политбюро. Молотов стоял на своем — за ограниченный масштаб реквизиций, и, хотя и недолго, ему это удавалось, поскольку 22 марта соответствующее постановление ПБ было принято с его поправкой. Но на следующий же день Троцкий предложил исключить из постановления «по вопросу о деятельности духовенства в связи с изъятием ценностей из церквей поправку Молотова»[358]. Поправку не просто изъяли. ПБ специальным постановлением осудило мягкость и гнилой либерализм Молотова[359]. Линия Ленина-Троцкого победила. Молотов и Калинин разослали от имени ЦК и ВЦИКа циркуляр, в котором предупреждали уже все без исключения губкомы и исполкомы, что «неполное изъятие церковных ценностей будет рассматриваться как нерадение местных органов»[360].

Многие биографы Ленина обращали внимание на то, что еще до революции он уделял борьбе с социалистами и либералами куда больше времени и внимания, чем с царским самодержавием. И Молотов если в церковных делах еще допускал известный либерализм, то в преследовании эсеров и меньшевиков мягкости не проявлял. В 1921 году, когда потребовались реальные и мнимые виновники мятежей, Дзержинскому была передана выписка из письма Ленина Молотову: «Поручить ВЧК выработать систематический план: 1. Ликвидация с-р и усиление надзора; 2. То же меньшевиков…»[361] Ленин решил, что настало время для показательных судебных процессов — первых в Советской России. Молотов не руководил подготовкой процесса, но держал руку на пульсе мероприятий по его политическому обеспечению. Он отметился на эту тему в прессе: «Под всевозможными прикрытиями в масках беспартийности, аполитизма и т. п. идут в массы эти предатели революции. Партия должна раскрывать их приемы и вовремя отражать удары врагов»[362].

Суд проходил в Колонном зале Дома союзов. Пленумом ЦК было решено: приговор трибунала в отношении двенадцати представителей первой группы подсудимых, осужденных на казнь, «утвердить, но исполнением приостановить». Остальные получили различные сроки заключения, что, впрочем, особого практического значения не имело, поскольку все они были обречены провести остаток жизни в тюрьмах, лагерях и ссылках.

После эсеров пришла пора интеллектуалов. Взгляд председателя Совнаркома на интеллектуальную сферу был утилитарным, что объяснялось гораздо большим его вниманием к развитию образования и науки, нежели искусства. Перепись 1920 года выявила 54 миллиона взрослых, не умевших читать и писать. Еще в годы Гражданской войны бюрократическая конкуренция между Наркомпросом, пытавшимся монополизировать учебно-научную систему, и другими комиссариатами, стремившимися создавать собственные аналитические центры, привела к формированию десятков новых исследовательских организаций — экономического, военного, медицинского, сельскохозяйственного профиля. Люди науки стали попадать в привилегированную касту, вновь обрели право на вознаграждение «за научные, педагогические и научно-популярные сочинения», смогли получать дополнительную комнату сверх жилищных норм «для надомной работы в профессиональных целях»[363].

ЦК требовал взамен политической лояльности, ударной работы и решительно вмешивался, когда наблюдались отклонения от этих требований. У Ленина художественные критерии были по преимуществу политическими. Для Молотова это тоже было существенно, но он не пренебрегал и художественными достоинствами. Постепенно аппарат ЦК приблизился к составлению чего-то похожего на список «литературной номенклатуры», куда попадали пользующиеся расположением властей поэты и писатели.

Как-то я поинтересовался у деда, голосовал ли он когда-нибудь в Политбюро против Ленина. Он задумался буквально на секунду и тут же ответил: «Да, когда Ленин собрался закрыть Большой театр. Он считал его осколком дворянской культуры, на который не стоит тратить народные деньги». Постреволюционная эпоха подарила самые смелые творческие эксперименты, количество новых театров, клубов, политических кабаре стремительно росло. Но Ленин театр недолюбливал за его чрезмерную… театральность. Иное дело кино. Хотя приписываемая Ленину фраза о наиважнейшем для нас искусстве принадлежала не ему, а Троцкому, председатель Совнаркома видел в кино и широкие пропагандистские перспективы, и возможности пополнения бюджета — через создание системы кинопроката. Театр же выступал для Ленина бездонной бочкой, в которой исчезали бюджетные ассигнования.

В сентябре 1921 года он поручал Молотову «отменить решение Президиума ВЦИКа о выдачи 1 млрд (миллиарда) на театры. Помимо НКпроса \\ Это незаконно. Это верх безобразия»[364]. Большой скандал вызвало письмо Молотову от Ленина по поводу закрытия Большого театра: «…Оставить из оперы и балета лишь несколько десятков артистов на Москву и Питер для того, чтобы их представления (как оперные, так и танцы) могли окупаться, т. е. устранением всяких крупных расходов на обстановку ит. п…Из сэкономленных таким образом миллиардов отдать не меньше половины на ликвидацию неграмотности и на читальни»[365]. Молотов голосовал на заседании ПБ против. Луначарский тоже не сдавался. 14 января он пишет Молотову: «Категорически протестую о принятии такого решения без предупреждения меня и без выслушания моих доводов. Категорически требую пересмотра этого вопроса в моем присутствии»[366]. Политбюро сократило госдотации, но Большой и Мариинку не закрыло.

К лету 1922 года Кремль созрел к решительным действиям против оппозиционной интеллигенции. 17 июля Ленин направил Сталину письмо, в котором предложил список кандидатов на высылку из страны. В нем были и известные философы, историки — Потресов, Пешехонов, Изгоев, Франк, Розанов, Рожков и др. Ленин считал, что «надо бы несколько сот подобных господ выслать за границу безжалостно. Очистим Россию надолго»[367]. Первые массовые аресты прошли по всем крупнейшим университетским центрам страны в ночь с 16 на 17 августа. К ленинским кандидатурам были добавлены ректоры обоих столичных университетов, такие светила мировой величины, как Артоболевский, Бердяев, Лосский, Кондратьев, Степун, Сорокин, Ильин, Карсавин, Булгаков и многие-многие другие ученые-гуманитарии, медики, агрономы, профессора технических и естественных наук, которые составили бы честь любой стране мира. Но только не России.

…Молотова в мире знают в первую очередь как многолетнего министра иностранных дел. Но школу практического решения международных вопросов он начал проходить еще в ленинские времена. После окончания Гражданской войны страна находилась фактически в дипломатической изоляции.

Большевистское руководство признавало полное несоответствие международной обстановки ортодоксальной схеме марксизма-ленинизма. Мировая (или хотя бы европейская) революция не произошла, но и Советская Россия каким-то образом уцелела. Ленин начинает склоняться к идее подготовки «длительной осады» мира капитала. Это было связано с осознанием того непреложного факта, который он в одном из писем Молотову сформулировал как «разрыв между величием начатых осуществлением задач и нищетой, как материальной, так и культурной»[368].

Поворот к «длительной осаде» в первую очередь затронул Коммунистический интернационал. Еще в 1920 году на его II конгрессе было не только принято «21 условие» приема в Коминтерн, жестко привязавшее все входившие в него партии к колеснице РКП(б), но и впервые заявлено о возможности сотрудничества с реформистскими рабочими организациями, предложена теория антиколониальных революций, не социалистических по своему характеру[369]. Этот поворот Ленин оформил на III конгрессе КИ летом 1921 года, преодолев сопротивление Бухарина и Зиновьева[370]. Смена приоритетов в коминтерновской политике была заметна и на Востоке. В Китае это нашло выражение в образовании «единого антиимпериалистического фронта КПК и руководимого Сунь Ятсеном Гоминьдана посредством индивидуального вступления коммунистов в эту партию при безусловном сохранении их политической самостоятельности»[371].

Молотов не только обсуждал в ПБ вопросы Коминтерна. Он занимался его финансированием по схеме, описанной Бажановым: «На заседания ни один представитель компартии никогда не допускается. Докладывает только генеральный секретарь Коминтерна Пятницкий. Молотов распределяет манну беспрекословно и безапелляционно — соображения, которыми он руководствуется, не всегда для меня ясны… Скрытый перевод средств обеспечивается монополией внешней торговли»[372].

Внешняя политика Советской России была двухслойной. На одном уровне Коминтерн занимался дестабилизацией режимов в капиталистических странах. На другом — Наркомат иностранных дел пытался наладить отношения с теми же странами. Главным неформальным партнером России с начала 1920-х годов становилась Германия. Инициатором сближения выступал главнокомандующий рейхсвером генерал X. фон Зект. В Москве германское руководство нашло заинтересованных партнеров, увидевших возможности для создания с немецкой помощью современного военно-промышленного комплекса и повышения квалификации комсостава. Появлялась возможность сформировать альянс двух партий Версальской системы. Ллойд Джордж, желая решить сразу две главные мировые проблемы — русскую и германскую — путем возвращения Москвы и Берлина в мировую экономическую систему, предложил провести общеевропейскую конференцию в Генуе. Советское руководство моментально ответило согласием. На специально созванной Чрезвычайной сессии ВЦИКа 27 января 1922 года была избрана делегация на Генуэзскую конференцию. Ее возглавил Ленин, но ехать он не собирался. Подготовка к конференции стала центральным вопросом в работе Политбюро, причем Молотов выступал фактическим координатором, взаимодействуя и с Лениным, и с полпредами, и с руководителями Наркоминдела — Чичериным и Литвиновым.

Молотов вспоминал Чичерина как исключительно культурного, европейски образованного человека, искусного переговорщика. Титулярный советник в императорском МИДе и меньшевик, Чичерин всегда был на подозрении. Но чувствовалось, что к Чичерину Молотов испытывал более теплые чувства, чем к его заместителю Максиму Литвинову (Меер-Меноху Валлаху). Литвинова он характеризовал как человека умного, обходительного, хорошо знавшего заграницу, хорошего дипломата. До революции он осуществлял «эксы», занимался контрабандой оружия, сидел во французских и английских тюрьмах. Недоверие к нему, как объяснял Молотов, было связано с привычкой «болтать много лишнего» с иностранцами. Играл роль и фактор его супруги Фэйви Лоу, сохранявшей английское подданство.

Молотов довел до членов делегации инструкции Ленина: поразить своих собеседников суммой советских контрпретензий, примерно вдвое превышающих размер довоенных и военных долгов России, и выдвижением идей пацифизма и всеобщего сокращения вооружений, привлечь внимание к восстановлению народного хозяйства России; никакой коммунистической пропаганды.

15 апреля советская делегация отклонила предложенную Лондоном схему — реституция собственности, признание довоенных и военных долгов при отсрочке погашения последних, свобода деятельности иностранных предпринимателей в России- и вручила документ о контрпретензиях. Переговоры зашли в тупик. Вот только германская делегация, остановившаяся в Рапалло, об этом не знала. Чтобы не остаться в международной изоляции, немцы согласились ночью подписать договор, вынутый из портфеля Чичерина. Это был первый равноправный договор, заключенный двумя государствами после обретения ими статуса республики. Ради отношений с Германией Ленин по существу жертвовал взаимодействием с западными странами. В 1922 году на Германию приходилась уже треть советского импорта (к 1932 году этот показатель достигнет 47 процентов). Два изгоя Европы нашли друг друга.

После Рапалло Генуэзская конференция по инерции катилась еще больше месяца, после чего трансформировалась в конференцию на уровне экспертов в Гааге, тоже не принесшую существенных результатов, — ни в деле политического признания России, ни на ниве развития ее внешнеэкономической деятельности. Молотов подчеркивал: «Итоги Генуи и Гааги подводят черту под попытки немедленно сделать общий переход к новым международным отношениям Советской России с буржуазным капиталистическим миром в ближайшее время. Результаты Генуи и Гааги показывают, с одной стороны, крах империалистических стремлений мирным путем, путем сговоров и дипломатии лишить Советскую Россию отвоеванных кровью и мечом прав на существование социалистической республики. Но вместе с тем этот крах свидетельствует, что перед Советской Россией лежит путь постепенного и длительного отвоевывания новых позиций у капиталистического интернационала. После Генуи и Гааги, таким образом, стало совершенно ясно, что перед партией, по крайней мере, на ближайшее время, есть только один путь — путь внутреннего строительства, путь преодоления внутренних трудностей социалистического развития»[373].

Без Ленина

Болезнь Ленина вновь обострилась, ему становилось все хуже. Преходящие нарушения мозгового кровообращения, апатия, навязчивые состояния, слабость. 23 апреля 1922 года врачи решились извлечь из его шеи пулю Каплан. Появились признаки улучшения здоровья, однако 25 мая в Горках Ленин перенес удар, парализовавший всю правую половину тела. 30 мая он пригласил к себе Сталина, просил его достать цианистый калий[374]. Тот отказался. По рассказам Молотова, вопрос обсуждался на ближайшем же (оно состоялось 1 июня) заседании Политбюро, и поведение Сталина было признано правильным. Именно с конца мая, в предчувствии ухода Ленина, в Кремле начинает функционировать новый руководящий триумвират: Каменев председательствовал на заседаниях ПБ, СНК и к тому же возглавлял Моссовет. Сталин — в Секретариате и Оргбюро (хотя по факту чаще в председательском кресле оказывался более дисциплинированный Молотов). Зиновьев командовал Коминтерном и Петроградом. Договорившись между собой, они могли провести через ПБ или правительство любое решение.

С мая по октябрь Ленин безвыездно находился в Горках, гораздо чаще других (12 раз) его посещал Сталин, и именно на него все больше выплескивалось раздражение. Как только Ленин вновь обрел способность писать (12 июля), он отправил свое первое письмо не Сталину, а Каменеву, причем выдержал его в самом язвительном по отношению ко всей руководящей верхушке форме. Это письмо никогда не публиковалось в ленинских собраниях сочинений, но его фотокопия лежала у Молотова в личном архиве. И понятно почему. «Т. Каменев. Ввиду чрезвычайно благоприятного факта, сообщенного мне вчера Сталиным из области внутр, жизни нашего ЦК, предлагаю ЦК сократить до Молотова, Рыкова и Куйбышева, с кандидатами Кам., Зин. и Томск. Всех остальных на отдых, лечиться. Сталину разрешить приехать на авг. конференцию. Дела зашевелятся — выгодно, кстати, и с деловой точки зрения. Ваш Ленин. Р.5. Приглашаю на днях Вас к себе. Хвастаю моим почерком: среднее между каллиграфическим и паралитическим (по секрету)»[375].

Ленин появился в Кремле 2 октября вопреки возражениям врачей и Политбюро. На следующий день он председательствовал на заседании Совнаркома. «Оно было особенно многолюдно, — свидетельствовала Фотиева. — Пришли все, кто имел хотя бы отдаленное право присутствовать на заседаниях Совнаркома…»[376] Молотов тоже был в зале. Ленин стремился поразить собравшихся способностью выполнять свои обычные обязанности, но слабость его и раздраженность были налицо. Коллеги старательно избегали полемики, но их вежливость только усиливала его возбуждение. Так было и на всех последующих заседаниях. Помимо «тройки» в списке посетителей Ленина появляется и Молотов. Возобновились знаменитые ленинские записочки, вновь касавшиеся всех аспектов государственного управления. Так, последнее полученное Молотовым послание от Ленина относилось к финансированию программы развития хлопководства в Армении[377].

Присутствие на заседаниях Политбюро не вполне здорового Ленина начало тяготить «тройку». Многие серьезные решения старались принимать без его участия — когда его не было или ближе к концу заседания, когда Ленин из-за усталости уходил в свою квартиру. Ленин также все более разочаровывался в главных людях своей команды. Разочаровывался настолько, что к концу года у Ильича вызрела хорошо известная по его «завещанию» мысль убрать Сталина с поста Генерального секретаря. Почему? Троцкий доказывал, что Ленин готовил почву для передачи власти ему, Троцкому. Молотов уверял, что виной всему была Крупская, невзлюбившая Сталина в связи с неоднократными резкими выговорами ей за несоблюдение установленного ПБ для больного Ленина режима. Ключ к разгадке мне видится в словах Марии Ульяновой, которая упоминает частное письмо Ленина с опасением, «что под Владимиром Ильичом, так сказать, подкапываются»[378]. Глубоко ошибочно думать, будто Ленин в 1922 году уже покончил счеты с жизнью и судорожно искал себе преемника. Никаких признаков такого поиска нет. Весьма примечательно, что, предложив позднее уволить Сталина с поста генсека, он никого не предложил взамен, если не считать варианта с Молотовым во главе ЦК из трех человек. «Старик» намеревался править сам.

У опалы Сталина был и еще один аспект, на который мало обращают внимания, — идеологический. Ленин начинал усматривать во взглядах Кобы такие моменты, которые свидетельствовали о его стремлении открыть дорогу националистическим, рыночным веяниям в противовес интернационализму и «прекращению отступления». Сталин оказывался более правым политиком, чем Ленин, который видел все более родственную душу в Троцком. Основные политические конфликты конца 1922 года — вокруг монополии внешней торговли и по проблеме образования Союза ССР — содержательно представляли собой ленинские обвинения Сталина в недостаточной революционности.

11 августа 1922 года была создана Комиссия Оргбюро ЦК РКП (б) во главе со Сталиным по установлению формы единого государства и выработке общей для всех конституции. Молотов вошел в нее чуть позднее. В конце августа проект резолюции о взаимоотношениях РСФСР с независимыми республиками был готов: республики должны были вернуться в статусе автономий в состав России, на долю которой приходилось 92 процента территории и 70 процентов населения будущего объединения. Это получило название сталинского плана «автономизации». Его поддержали, хотя и без энтузиазма, ЦК всех республик кроме одной — Грузии. Комиссия Оргбюро ЦК РКП(б) собралась на свое первое заседание 23 сентября. Молотов председательствовал. Центр представляли также Сталин, Орджоникидзе, Сокольников; Украину — Петровский, Белоруссию — Червяков, Азербайджан — Агамалы оглы, Армению — Мясников, Бухару — Фейзула Ходжаев. Член комиссии Мдивани не приехал из-за болезни, послав вместо себя Цин-цадзе, который при обсуждении постановления ЦК КП Грузии один выступил в его защиту.

В первый день успели рассмотреть и одобрить главный параграф: «Признать целесообразным заключение договора между советскими республиками Украины, Белоруссии, Азербайджана, Грузии, Армении и РСФСР о формальном вступлении первых в состав РСФСР, оставив вопрос о Бухаре, Хорезме и ДВР открытым и ограничившись принятием договоров с ними по таможенному делу, внешней торговле, иностранным и военным делам и прочее». На второй день заседание приняло гораздо более острый характер — появился Мдивани. С поправками проходит второй пункт резолюции: «Постановление ВЦИК РСФСР считать обязательными для центральных учреждений всех республик». Мдивани — против, Мясников воздержался. Пункт третий — внешняя политика, оборона, транспорт. Они оказываются в компетенции РСФСР, имеющей своих уполномоченных в республиках. В ведении республик предлагалось оставить вопросы юстиции, просвещения, внутренних дел, земледелия, здравоохранения, социального обеспечения. С оговорками о необходимости еще раз все обсудить в самих республиках резолюция была одобрена[379].

Один экземпляр Молотов направил в Горки. Изучив резолюцию, Ленин 26 сентября вызвал к себе Сталина на ковер и изложил ему собственный план «федерализации», который заключался не во вступлении всех республик в состав РСФСР, а в слиянии их вместе с Россией в формально равноправный Союз Советских Республик Европы и Азии. Обычно принято было считать, что Ленин, питая ненависть к царской «тюрьме народов» и национальному высокомерию, решил положить конец политике русификации, дать свободу, равноправие и самоуправление всем народам и их республикам. А Сталин и Молотов — великорусские националисты — собрались их поставить под жесткий контроль Москвы. Но ведь ни в одном другом случае Ленин никогда в принципе не высказывался за децентрализацию государственного или партийного управления.

Открытый союз республик был нужен Ленину в первую очередь для того, чтобы к нему в дальнейшем могли присоединяться другие страны Европы и Азии, свергающие капитализм. Не входить же, скажем, Германии, Англии или Японии после победы там социалистической революции в состав РСФСР. Современный историк вопроса А. Косаковский совершенно справедливо замечает: «Такая позиция Ленина, остававшегося по сути своей в первую очередь революционером, была основана на сохраняющейся у него вере в торжество грядущей мировой революции. С ее наступлением федеральное устройство государства, право на самоопределение открывают возможность присоединения к союзу все новых и новых республик. В отличие от Ленина, Сталин в своих взглядах на решение национального вопроса выступал в первую очередь как державник, а уж потом как революционер»[380]. В сталинских и молотовских идеях неделимости России Ленин видел препятствие на пути реализации глобальных планов соединения пролетариев всех стран в единую семью народов под эгидой Москвы и Коминтерна. И именно во имя этого ему нужна была формальная децентрализация, которую он намеревался на практике свести к нулю с помощью жесткой вертикали партийных органов, спецслужб и армии.

6 октября Ленин занял кресло председателя на специально обсуждавшем этот вопрос пленуме ЦК, где получил также твердую поддержку от Каменева и Бухарина. Хотя до конца пленума Ленин недосидел (разболелся зуб), Сталин в конфликт вступать не стал. Комиссия Оргбюро ЦК пересмотрела свою первоначальную резолюцию в духе ленинских требований: «Признать необходимым заключение договора между Украиной, Белоруссией, Федерацией Закавказских Республик и РСФСР об объединении их в Союз Социалистических Советских Республик с оставлением за каждой из них права свободного выхода из состава Союза»[381]. Владимир Путин был прав, когда в начале 2016 года сказал, что Ленин заложил бомбу под будущее государство.

Единственное, что смогла сделать Комиссия Оргбюро — предложить свое название нового государства — СССР. Ленин одержал легкую победу, но вовсе не успокоился: «Т. Каменев! Великорусскому шовинизму объявляю бой не на жизнь, а на смерть. Как только избавлюсь от проклятого зуба, съем его всеми здоровыми зубами»[382]. Война была объявлена Сталину. Ленинский проект «федерализации» был поддержан всеми республиками, за исключением, естественно, Грузии, где ряд членов местного ЦК предложил войти в состав СССР не через Закавказскую Федерацию, а самостоятельно. Расхлебывавший эту кашу первый секретарь Закавказского крайкома Георгий (Серго) Орджоникидзе с присущей ему прямотой назвал верхушку КПГ «шовинистической гнилью»[383]. Он не церемонился со своими соотечественниками и по ходу дела избил одного из сторонников Мдивани — Кабакидзе, который назвал его «сталинским ишаком».

Молотов называл Орджоникидзе человеком чувства и сердца, что часто подводило его в жизни, поскольку он не всегда мог сдерживать эмоции. Но тепло отзывался о нем, считал его своим другом, который обладал волей, мужеством, твердостью характера и дружелюбием. Сын дворянина и выпускник Тифлисской фельдшерской школы, он ссылался в Енисейскую губернию, откуда бежал за границу, участвовал в революции в Персии, учился в ленинской школе в Лонжюмо. Со Сталиным судьба его тесно свела в Царицыне, где Орджоникидзе оказался в качестве чрезвычайного комиссара Юга России.

В октябре — ноябре комиссия ЦК во главе со Сталиным и Молотовым готовила Конституцию СССР и декларацию о его образовании. «Я, например, связывался не только с центральными комитетами национальных компартий, но и губкомами, — вспоминал Каганович. — Я систематически докладывал Секретариату ЦК и лично товарищам Сталину и Молотову. Это была большая и глубокая организационно-интернационалистская работа…»[384] На Украине «боротьбисты» популяризировали идеи конфедерации с сильно урезанными правами Москвы. Значительная часть парторганизаций Башкирии и Татарии по примеру Грузии требовала ликвидации РСФСР, чтобы войти в Союз самостоятельно.

В конце ноября Ленин потребовал отправить в Грузию специальную комиссию во главе с Дзержинским для изучения ситуации и наказания Серго. 13 декабря Ленин пригласил Сталина и беседовал с ним два часа. Судя по всему, на повышенных тонах. Это был последний разговор «Старика» со Сталиным. После этого Ленин, чрезвычайно редко писавший Троцкому, отправил ему записку с просьбой «взять на себя на предстоящем пленуме защиту нашей общей точки зрения о безусловной необходимости сохранения и укрепления монополии внешней торговли»[385]. Это была еще одна проблема, по которой Сталин и Ленин расходились.

Активность на ниве либерализации внешней торговли развернул Сокольников, доказывавший, что для возрождения внутренней экономики нужна частная торговля с заграницей. И на октябрьском пленуме ЦК большинство партийного руководства, включая Каменева, Сталина, Молотова, Бухарина, поддержало резолюцию в пользу частичного «открытия шлюзов». Через пять дней Ленин разразился разгромным письмом Сталину: «Но на деле это есть срыв монополии внешней торговли»[386]. «Тройка» обещала «исправиться», но Ленин уже обратился за поддержкой к Троцкому, которого не посещали крамольные мысли о свободе торговли.

В конце ноября — начале декабря 1922 года у Ленина было пять тяжелых приступов. Он все реже появлялся в своем рабочем кабинете, письма и пакеты оставались на столах скучавших секретарей невскрытыми или без ответа. Последнюю личную встречу Молотова и Ленина зафиксировала дежурившая в приемной утром 1 декабря Надежда Аллилуева: «Владимир Ильич в 11 ч. 20 м. звонил Лидии Александровне, просил на 12 ч. назначить Молотову. Был Молотов и Сырцов вместе с 12 до 1½»[387]. Последний раз на заседании Политбюро Молотов видел Ленина 7 декабря. А уже 13 декабря — после разговора со Сталиным — врачи предписали ему полностью прекратить работу. Писать он уже не мог. 15 декабря Ленин надиктовал секретарше письмо Сталину для членов Политбюро: «Я кончил теперь ликвидацию своих дел и могу уехать спокойно. Кончил также соглашение с Троцким о защите моих взглядов на монополию внешней торговли»[388]. Однако уехать ему не удалось, в ночь на 16-е произошел новый удар, у Ленина опять парализовало правую сторону тела.

На пленуме 18 декабря приняли все предложения вождя по монополии внешней торговли и образованию СССР. Сталин получил право распоряжаться режимом работы Ленина в соответствии с рекомендациями доктора Форстера. 21 декабря Оргбюро утвердило отчет Дзержинского о проверке в Грузии: было принято решение о смещении Мдивани и его сторонников со всех постов в Грузии. В тот же день Каменев сообщил о письме Ленина Троцкому с просьбой выступить о монополии внешней торговли на съезде. И это при абсолютном запрете Форстера на контакты Ленина с коллегами[389]. Молотов рассказывал, что Сталин был в ярости, и вся она в итоге выплеснулась на Крупскую, обеспечившую тайную связь Ленина с внешним миром. Сам Молотов в этом конфликте был полностью на стороне Сталина, который, по его словам, стоял на страже интересов здоровья Ленина. Хотя он и не оправдывал грубость Сталина, при нем выкрикивавшего в адрес Крупской самые неприятные вещи: «Я не буду ходить перед ней на задних лапках! Спать с Лениным — еще не значит разбираться в болезнях и ленинизме! Из-за того, что она пользуется с Лениным одним нужником, я не могу ценить ее так же, как его!» В таком настроении Сталин снял трубку, позвал к телефону Крупскую, грубо отчитал ее и пригрозил партийными санкциями.

23 декабря 1922 года Ленин позвал секретаря Володичеву: «Я хочу продиктовать письмо к съезду». В периоды «оттепели» конца 1950-х — начала 1960-х и перестройки Михаила Горбачева было модно обосновывать поворот к социализму с человеческим лицом ссылками на последние работы Ленина. Я много раз говорил с дедом о ленинском «завещании». Он был о нем высокого мнения, хотя отмечал, что диктовалось оно Лениным в минуты нечастых просветлений сознания. Молотов также говорил, что никакой перемены взгляда на социализм в своих последних работах Ленин не совершал. При этом из них выделял статью «О кооперации». Но спрашивали его чаще всего о «Письме к съезду», где Ленин давал характеристики шести членам высшего руководства партии и предлагал товарищам «обдумать способ перемещения Сталина с этого места, назначить на его место другого человека, который во всех отношениях отличается от тов. Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т. д.»[390].

Молотов обращал внимание своих собеседников на тот факт, что в «Письме к съезду» Сталин не только выдвинут вперед в качестве одного из «двух выдающихся вождей современного ЦК» наравне с Троцким. В устах Ленина (и в восприятии партийной массы, а особенно — в аппарате) «грубость» Сталина воспринималась как гораздо меньший грех, нежели «небольшевизм» Троцкого, «неслучайность октябрьского эпизода» Зиновьева и Каменева, «немарксизм» Бухарина и невозможность положиться в серьезном деле на Пятакова. Ленин даже в «Письме» никого не характеризовал лучше, чем Сталина, и никем не предложил его заменить. Полагаю, из «Письма» мог следовать только один вывод: в стране нет никого, кроме Ленина, кто был бы достоин ею управлять. Отсутствие своей собственной фамилии в списке охарактеризованных товарищей Молотов скромно объяснял своей молодостью и тем, что из «молодых» Ленин по-прежнему выделял только Бухарина и Пятакова. Главную причину появления письма Молотов видел в хамстве Сталина в отношении Крупской. При этом Молотов считал, что Ленин был абсолютно точен в своей характеристике Сталина.

Но каковы бы ни были обстоятельства появления «Письма», в нем ясно виделось намерение Ленина на предстоявшем XII съезде поставить вопрос о замене Сталина на посту генсека. Знал ли тот о подобной опасности? Молотов уверял, что о содержании ленинских записок даже ему было известно практически сразу. Откуда? Ответ дает записка Фотиевой на имя Каменева от 29 декабря 1922 года: «Т. Сталину в субботу 23/XII было передано письмо Владимира Ильича к съезду, записанное Володичевой. Между тем, уже после передачи письма выяснилось, что воля Владимира Ильича была в том, чтобы письмо это хранилось строго секретно в архиве, можно (так в тексте. — В. Н.) быть распечатано только им или Надеждой Константиновной и должно быть предъявлено кому бы то ни было лишь после его смерти». Фотиева просила никому не сообщать об оплошности. Каменев на этом же листке написал письмо Сталину, предложив ознакомить с заявлением Фотиевой «тех членов ЦК, которые узнали содержание письма Владимира Ильича (мне известно, что с содержанием его знакомы тт. Троцкий, Бухарин, Орджоникидзе и ты)»[391].

Ленин продолжал диктовать. 27–29 декабря появилась статья «О придании законодательных функций Госплану». В ней он решил поддержать неоднократно им ранее отвергавшуюся идею Троцкого о необходимости максимальной централизации государственного контроля над экономикой через Госплан. Статью эту Крупская передала Зиновьеву только в начале июня 1923 года, вопрос о публикации рассматривался в Политбюро. «За» был только Троцкий. Молотов подал свой голос за предложение Зиновьева: «Н. К. тоже держалась того мнения, что следует передать только в ЦК. О публикации я не спрашивал, ибо думал (и думаю), что это исключено»[392].

30 декабря 1922 года вошло в историю как день образования Советского Союза. Об этом событии на I съезде Советов СССР объявил Сталин, максимально избавившийся от своего правого «национализма» в пользу ленинского интернационализма и назвавший новое государство прообразом «грядущей Мировой Советской Социалистической Республики»[393]. А в декларации об образовании СССР, которая станет первой частью Конституции 1924 года, будет записано, что Союз открыт не только для уже существующих республик, но и для тех, что оформятся в будущем.

В те же минуты, когда Сталин провозглашал создание нового государства, Ленин вызвал Володичеву, чтобы начать диктовать ей очередной материал — «К вопросу о национальностях или об автономизации». Осудив национализм большой нации и поддержав национализм нации маленькой, Ленин вернулся к «грузинскому делу» и заключил: «Политически-ответственны-ми за всю эту поистине великорусско-националистическую кампанию следует сделать, конечно, Сталина и Дзержинского»[394]. Это письмо тоже предназначалось для XII съезда.

В первые дни 1923 года Ленин надиктовал несколько «Страничек из дневника», в которых говорилось о необходимости преодолеть «азиатскую бескультурность» через развитие школьного образования, а затем принялся за вопросы кооперации. Статья, которую он продиктовал 4 и 6 января, поначалу не вызвала, как и другие писания больного Ленина, большого интереса в партийном руководстве. «Правда» после долгих колебаний опубликовала ее только в конце мая. Однако скоро она окажется в центре внутрипартийной борьбы из-за двух идей Ленина, сформулированных весьма нечетко. Во-первых, в противоречии со всей предыдущей теорией марксизма он намекнул на наличие в СССР предпосылок для строительства социализма вне зависимости от победы революции во всемирном масштабе. А во-вторых, утверждал, что создать общество нового типа можно достаточно быстро путем вовлечения масс населения в процесс кооперирования.

Молотов доказывал, что статья «О кооперации» обосновывала возможность построения социализма в одной отдельно взятой стране, а главным способом решения этой проблемы называла массовую коллективизацию. Эта сталинско-молотовская интерпретация ленинского кооперативного плана не совпадала с троцкистско-зиновьевской, а затем и бухаринско-рыковской позициями и создавала основу для размежеваний в РКП(б) на все 1920-е годы. Левые отрицали, что Ленин верил в возможность победы социализма в одной стране. Правые не были уверены, что ленинский кооперативный план означал сплошную коллективизацию и сворачивание рыночных отношений.

Две последние ленинские статьи были посвящены борьбе с бюрократизмом. Ленин предлагал на предстоявшем съезде партии выбрать 75-100 новых членов ЦКК из рабочих и крестьян, которые вместе с 300–400 служащими Наркомата рабоче-крестьянской инспекции (Рабкрина) должны будут создать орган совместного партийно-государственного контроля и «присутствовать в известном числе на каждом заседании Политбюро[395]. Статья «Как нам реорганизовать Рабкрин» вызвала в Политбюро некоторое замешательство. С какой стати создавать еще одну супербюрократическую структуру из людей, ничего не понимающих в управленческой работе, которую им предстояло контролировать? «На немедленно созванном по моему предложению Политбюро все присутствовавшие: тт. Сталин, Молотов, Куйбышев, Рыков, Калинин, Бухарин были не только против плана т. Ленина, но и против самого напечатания статьи. Особенно резко и категорически возражали члены секретариата»[396], - свидетельствовал Троцкий.

К теме Рабкрина Ленин вернулся в статье «Лучше меньше, да лучше», которую опубликуют 4 марта. Если она и привлекла внимание, то скорее резким критическим тоном: «Все знают о том, что хуже поставленных учреждений, чем учреждения нашего Рабкрина, нет и что при современных условиях с этого наркомата нечего и спрашивать»[397]. Поскольку Рабкрином до весны 1922 года ведал Сталин, посвященные восприняли статью как очередной выпад против генсека.

Вновь воспылав праведным гневом против великорусских шовинистов Сталина, Дзержинского и Орджоникидзе и понимая, что участие в работе предсъездовского пленума ЦК для него проблематично, Ленин 5 марта надиктовывал послание Троцкому: «Я бы очень Вас просил взять на себя защиту грузинского дела на ЦК партии»[398]. И сразу вслед за ним последовало выношенное и выверенное по времени письмо Сталину (с копиями Каменеву и Зиновьеву): «Вы имели грубость позвать мою жену к телефону и обругать ее… Я не намерен забывать так легко то, что против меня сделано, а нечего и говорить, что сделанное против жены я считаю сделанным и против меня. Поэтому прошу вас взвесить, согласны ли вы взять сказанное назад и извиниться или предпочитаете порвать между нами отношения»[399]. Генсек сумел подавить в себе первый порыв — ответить Ленину в духе кавказских представлений о роли женщины в семье настоящего мужчины. Хотя ответил тоже грубовато: «Нельзя играть жизнью Ильича… Впрочем, если Вы считаете, что для сохранения “отношений” я должен “взять назад” сказанные выше слова, я их могу взять назад, отказываясь, однако, понять, в чем тут дело, где моя “вина” и чего, собственно, от меня хотят»[400].

Троцкому не захотелось бросаться в бой против Сталина с открытым забралом. На пленуме, сославшись на плохое самочувствие, он отмолчался. Сам же Ленин с этого времени был способен произносить только односложные слова. «Завещание» Ленина на XII съезде оглашено не было: запечатанный конверт с «Письмом к съезду» по воле Ленина мог быть вскрыт либо им самим, либо Крупской после его смерти. Ленин был жив, но вскрыть свое послание был не в состоянии. ЦК сообщил народу об ухудшении здоровья Ленина 13 марта. А на следующий день в «Правде» была напечатана статья Карла Радека «Лев Троцкий — организатор побед», которая была воспринята в партии как готовность Троцкого подобрать власть из рук умиравшего Ленина. Борьба за престолонаследие перешла в открытую фазу. Троцкий напишет: «На борьбе с троцкизмом Сталин стал “теоретиком”, а Молотов вождем»[401].

В начале 1923 года все еще делали вид воплощенной скромности, всячески подчеркивая приверженность коллективному руководству. При решении вопроса о том, кому вместо больного Ленина читать политический доклад на XII съезде, Сталин предложил кандидатуру Троцкого. Тот, напротив, доказывал, что Сталин, как Генеральный секретарь, сделает это лучше. В итоге доклад достался Зиновьеву. Троцкий взял на себя доклад о промышленности, Сталин — по национальному вопросу, а также организационный отчет, Молотов возглавил редакционную комиссию по подготовке резолюций по оргвопросам.

В центре развернувшейся весной 1923 года дискуссии оказались тезисы Троцкого по промышленной политике, которые обсуждались в марте — апреле на нескольких заседаниях Политбюро, а затем на двух пленумах. Вот как Молотов трактовал суть разногласий: «Весь 1923-й и начало 1924 года троцкисты всё нажимали, что мы слишком слабо занимаемся индустриализацией. Надо как можно скорей индустриализировать, иначе погибнем. Мы говорим: “Нет, не погибнем! Если мы с мужиком не поссоримся, мы не погибнем”. А весь смысл в том, чтобы подготовиться к этому. Невозможно было ничего еще получить от мужика. Мужик-то еще не ожил. Сверхиндустриализация — это болтовня, на деле вы не за индустриализацию, потому что вы не верите в возможность союза с крестьянством, а верите только в западного рабочего, а он пока не торопится»[402].

Троцкий наносил контрудар по Сталину в связи с национальным вопросом, имея в рукаве такой козырь, как еще никем не озвученные ленинские записки против национализма генсека. Открыть карты он решил за два дня до начала XII съезда, разослав их всем членам ЦК, как и статью «К вопросу о национальностях и об “автономизации”». Декорации к XII съезду, который открылся 17 апреля 1923 года в роскоши Большого Кремлевского дворца, были расставлены. На этом фоне почти незамеченным прошел политический отчет Зиновьева, который не только подтвердил «завершение отступления», но и пошел дальше, провозгласив задачу «победы над нэпом».

Виртуозно отбился Троцкий. Внеся в речь о промышленности все требовавшиеся от него поправки, он тем не менее призвал пройти нэп «по сокращенному учебнику», чтобы не дать развиться вредным последствиям от появления на свет «рыночного дьявола». Немного сложнее пришлось Сталину в нацвопросе. Ленинские записки и статью передали на обсуждение глав делегаций. Поддержку Троцкому в борьбе с великорусским шовинизмом оказали Бухарин и Раковский, но это не помешало принятию резолюции с осуждением «местного национализма» Мдивани, а вовсе не Сталина. Съезд действительно увеличил состав ЦК с двадцати семи членов до сорока и пятнадцати кандидатов, а ЦКК — с пяти человек до пятидесяти и реорганизовал Рабкрин. Однако если Ленин видел смысл своих нововведений в усилении контроля над партией и ее руководством, то Сталин и Молотов трансформировали их в усиление контроля со стороны партии. Молотов предложил именно такую редакцию постановления съезда: «Основной задачей ЦКК является работа по обеспечению во всех отношениях партийной линии в деятельности всех советских органов»[403]. Увеличивать состав ЦК и ЦКК за счет своих людей многим даже понравилось — с тех пор эти органы росли от съезда к съезду. Главное кадровое изменение после XII съезда: на место Куйбышева, командированного руководить ЦКК-Рабкрином, секретарем ЦК был выдвинут Ян Рудзутак, ставший также кандидатом в члены Политбюро.

На свой 33-й день рождения Молотов получил письмо от отца:

«Дорогие Веча и Поличка. Здравствуйте!

Настоящим поздравляю Вечу с днем Ангела и Поличку с дорогим именинником, с искренним пожеланием доброго здоровья, благоденствия, счастливой семейной жизни, в делах же и службе пользоваться всегда скорыми успехами, а главное быть здоровыми. Ну как, Веча, дела на политическом горизонте, все ли обстоит благополучно?

Здесь откуда-то распространился слух, что Франция с Германией разодрались и будто бы Англия с Турцией и что в драку намерены втянуть и Россию из-за каких-то там проливов и Черного моря, которое будто бы занимает своими судами Англия. Слухи насколько верны — не ручаемся. Здесь же по этому поводу не заметно никаких активных действий; только своим чередом идет обучение новобранцев с деревянными палками вместо ружей. В военкомате тишина необычная довольно.

А вот что налогами, так просто задушили нас, как городских жителей, так и мужиков, а особенно торговцев. Некоторые артели заплатили по нескольку миллиардов, и только за 3 месяца с апреля вновь надо платить опять миллиарды, то многие, как слышно, прекращают дело. Кроме торговцев и жителям очень обременительно. Вот и с нас налоги почти каждую неделю. Не успеешь один внести, уже несут повестку на другой. Хорошо что Зина еще зарабатывает немного, то и отдуваемся.

А в последнее время врачам, занимающимся частной практикой, предлагают патенты на 3 месяца за 75 миллионов. За службу же в больнице платят всего 60 миллионов. Ведь это прямо эксплуатация. А за гарнизонного врача ничего не платят. А предшественнице ее мукой платили. Да и что же это за жалованье врачам; тогда как Володе Чиркову из отдела труда послали инвалида-ученика, мальчишку с обязательством принять и обучать его в пекарне булочной и платить ему 88 млн. Да застраховать его на 22 млн. А он пока только может разве принести дров в пекарню и больше ничего, да подмести. А врачи учились несколько лет, так их плата 60 млн. Так где же справедливость?

Вот Зина и собирается отсюда бежать в Казань через неделю, пока зимняя дорога. Если что заработает, то только на налоги, а на провизию ничего не остается, то питаться приходится неважно. Хорошо, что было еще молоко, так как корова все время давала молоко. Но для поборов нужны конечно средства, то в силу необходимости корову придется продать. За нее предлагают 1!6 миллиарда. И вот с этими средствами и ехать. Меня тоже Зина зовет с собою в Казань, но я пока не решил этого вопроса. Тогда на кого же оставим дом и хозяйство? Выписываю домой Володю, и он согласен переехать, только вот уволят ли его со службы? Он секретарит в Волисполкоме, заместителя пока не находится, и мне оставаться одному тоже без мамы теперь скучно.

Да, Веча, не стало у меня моего Ангела хранителя и Вашей любящей Вас дорогой мамочки. Очень и очень без нее скучно мне живется. Отлетел от нас Ангел хранитель и оставил меня, да еще больного канителиться в сем мире юдоли плача и воздыхания, но что поделаешь, “судьбы Господни неисповедимы”, приходится все посылаемые испытания переносить с терпением, которого правда у нас запасы небольшие. Здоровье мое все еще пока не важно, и даже еще к пищеводу прибавились и другие: часто болит голова, колотья в груди и часто расстройства желудка. Так вот, дорогой Веча, как у нас дома дела.

Относительно поездки в Казань я лично отлагаю до парохода, а Зина решила ехать по зимней дороге, чтобы не канителиться на пароходе с багажом. Но вот Зина скоро уедет, а налогов предстоит еще масса. То вот я не знаю, вправе ли облагать меня налогами? Так как в настоящее время я больной инвалид и безработный, то оттуда у меня средства для оплаты налогов, а их ожидается не мало. На днях были опять с регистрацией и переписывали, какие имеются строения и сколько под ними земли с садами и огородами. Я толковал по этому поводу с налоговым инспектором, что меня бы не следовало обкладывать как безработного и инвалида. Он сказал, что это их не касается. Раз имеете дом, то платить обязаны. Тогда хоть беги из дома. Поэтому у меня вопрос о поездке в Казань стоит как насущный, только не полагаюсь на квартирантов. Квартиранты, правда, находятся и просят квартиру, но без себя плохая на них надежда. Испортить, порушить — это ихнее дело, что уже испытано во время нашего жития в Кукарке и в Вятке.

Веча, вот меня интересует эта налоговая политика. Чего этим правительство хочет достигнуть, чтобы сравнять население как в городах, а также и в деревне, чтобы ни у кого ничего не осталось?..

Относительно строительства. Чего бы не начали, ничего не выходит. Поневоле вспомнишь поэта: “Суждены нам благие порывы, но свершить ничего не дано”. Вот пример нашего строительства — “Народный Дом”. Навозили массу материалов, кирпича, камня и прочего, выкопали для закладки ямы, и тем дело кончилось. Как было еще в бытность твою в Нолинске, так и по сейчас. Затем на площади хотели разбить парк. Площадь обнесли тыном, насадили тысячи полторы деревьев и кустарников. Сколько народу работало, и все это ни к чему. В настоящее время опять та же площадь: ни одного деревца не осталось… Ну, будьте здоровы. Любящий Вас и благодарный. Папа Михаил»[404].

Это было последнее письмо от Михаила Прохоровича. В том же году его не станет.

Быстро росший аппарат ЦК партии переехал в большое серое здание на Старой площади, где он будет размещаться до последних дней существования КПСС. Из воспоминаний Бажанова: «5-й этаж дома отведен для секретарей ЦК и наших секретных служб. Поднявшись на 5-й этаж, можно пойти по коридору направо — здесь Сталин, его помощники и секретариат Политбюро; пойти же по коридору налево — здесь Молотов и Рудзутак, их помощники и секретариат Оргбюро. Если пойти по первому правому коридору, первая дверь налево ведет в бюро Каннера и Мехлиса. Только через него можно попасть в кабинет Сталина, и то не прямо, а пройдя сквозь комнату, где дежурит курьер (это крупная женщина, чекистка Нина Фоменко). Дальше идет кабинет Сталина. Пройдя его насквозь, попадаешь в обширную комнату, служащую для совещаний Сталина и Молотова. Сейчас же за ней кабинет Молотова. Сталин и Молотов много раз в течение дня встречаются и совещаются в этой средней комнате»[405].

На заседаниях Секретариата теперь председательствовал Рудзутак. На заседаниях Оргбюро — Молотов. В 1923 году кадровые вопросы составили 40 процентов от всех, рассмотренных в Оргбюро. XII съезд предложенной Молотовым резолюцией объявил подбор не только партийных, но и советских, хозяйственных, кооперативных и профсоюзных руководителей важнейшей партийной задачей[406]. Была создана комиссия под руководством Молотова и Кагановича, которая готовила всеобъемлющее постановление «О назначениях», одобренное Оргбюро 12 июня. Не прошло мимо ЦК и утверждение первого союзного правительства, которое было образовано на сессии ЦИК СССР в июле 1923 года во главе с Лениным. Его заместителями стали Каменев, Рыков, Цюрупа, Чубарь и Орехашвили. В ноябре появилось постановление Оргбюро, сопровождавшееся двумя списками должностей. Первый — номенклатура № 1 — включал до четырех тысяч наиболее важных постов, назначения на которые утверждались Политбюро или Оргбюро. По номенклатуре № 2 ведомства сами предлагали людей на должности, но по согласованию с учетно-распределительным отделом ЦК и с санкции одного из его секретарей. За год количество ответработников, состоявших на учете в ЦК, выросло с пяти до пятнадцати тысяч.

В июле Зиновьев и Бухарин отправились отдыхать в Кисловодск, где на досуге в пещерах размышляли о судьбе страны. Суть их последующих предложений заключалась в реорганизации руководящих органов партии — упразднении Оргбюро и избрании нового Секретариата в составе Троцкого, Сталина и Зиновьева. Молотов видел в «пещерной платформе» «интригу против Сталина и всей нашей группы». Тогда же Зиновьев писал Каменеву: «На деле нет никакой тройки, а есть диктатура Сталина… Мы этого терпеть больше не будем»[407]. Генсек был в курсе этой переписки: Дзержинский не дремал. Сталин тут же отвечает в Кисловодск: «Вы не прочь подготовить разрыв, как нечто неизбежное… Действуйте, как хотите. Дней через 8-10 уезжаю в отпуск (устал, переутомился)».

Уход Сталина означал бы триумф Троцкого. Сговориться удалось на том, что Секретариат сохранили, а в Оргбюро ввели Бухарина, Зиновьева и Троцкого. На такую уступку Сталин мог пойти спокойно: он не мог заподозрить этих лидеров партии в готовности действительно заниматься организационной работой. Они ею и не занимались.

Наметившийся в «тройке» раскол пока дальше не пошел. Сталин, Зиновьев, Каменев вновь были по одну сторону баррикады, отражая атаку Троцкого на руководство ЦК, предпринятую с начала октября. Как тогда писал Молотов, «осенние затруднения в хозяйственной жизни страны и перелом в революционном движении германского пролетариата, приковавшем к себе еще недавно главное внимание авангарда нашего пролетариата, — заставили партию сосредоточить свое внимание на внутреннем положении в стране и прежде всего на положении в самой партии»[408]. В стране с ничтожной товарной массой и неудовлетворенными элементарными потребностями все производители испытывали проблемы с реализацией своей продукции: экспортные каналы не были налажены, а города сидели без денег, поскольку безденежные крестьяне не были в состоянии покупать промышленную продукцию. Брат Володя, который оказался в Нолинске на семейном хозяйстве, писал Молотову: «Это не советская власть, а власть деспотов. И это определение очень правильное. Другого выражения придумать никак нельзя, т. к. советская власть не должна раздевать народ — крестьян, а должна помочь, а тот, кто раздевает народ и грабит, есть разбойники с большой дороги. Вот у меня какое мнение сложилось о советской власти. И такое мнение не только у меня, а у большинства крестьян, служащих и рабочих… Теперь я тебе скажу о настроении массы к войне. Верно, можно мобилизацию провести успешно, но долго ли солдаты будут в окопах — это большой вопрос?»[409]

Если уж в Нолинске судачили о мобилизации и войне, то что было говорить о столицах. 1923 год начался с того, что правительство Пуанкаре оккупировало Рурскую область. В Великобритании после падения Ллойд Джорджа лорд Керзон выступил с ультиматумом, угрожая разрывом торгового соглашения и отзывом английского представителя из Москвы, если не будет положен конец деятельности советских агентов в Иране, Афганистане, Индии и не прекратится дискриминация британского бизнеса в СССР. В Швейцарии белоэмигрантом Конради был застрелен Воровский — секретарь советской делегации на Лозаннской конференции. В СССР в «ответ Керзону» и мировой буржуазии шли демонстрации протеста. Контригру затеяли в Германии: ПБ выделило на революцию 300 миллионов золотых рублей, группа революционеров во главе с Радеком отправилась туда как костяк будущего немецкого совнаркома. Армия рвалась в бой, чтобы омыть сапоги в Висле и Рейне за унижение российско-польской войны 1920 года. «Из провинциальной Москвы, из полуазиатской России мы выйдем на широкую дорогу европейской революции, — уверял Троцкий. — Она приведет нас к революции мировой»[410].

Сталин и Молотов не были принципиальными противниками мировой революции. Но они видели все угрозы прямой военной конфронтации нищей России с крупнейшими державами Запада. Видели они и то, что война (при любом ее течении) вела на вершину власти армейские круги во главе с тем же Троцким. ЦК не поддержал его глобальные проекты[411]. 8 октября Троцкий направил письмо с обвинениями Политбюро и аппарата партии в отрыве от масс и некомпетентном хозяйственном руководстве, требовал обновления аппарата и увеличения приема в партию рабочих от станка[412]. Через неделю в ЦК поступило «заявление 46-ти», под которым поставили свои подписи представители всех левых фракций — децистов, «рабочей оппозиции», профсоюзной платформы Троцкого: Белобородов, Косиор, Медведев, Муралов, Преображенский, Пятаков, Сапронов, Серебряков, В. Смирнов, Сосновский, Шляпников и др. Требовали вывести из-под партийного диктата государственные органы, двинуть войска на Европу, пересмотреть нэп в пользу подлинно коммунистических принципов.

ЦК нанес ответный удар, обвинив Троцкого в антиленинизме и игнорировании своих прямых обязанностей: «Он ни разу не посетил заседаний Совнаркома ни при тов. Ленине, ни после отхода его от работ. Он ни разу не внес ни в Совнарком, ни в СТО, ни в Госплан какое бы то ни было предложение по хозяйственным, финансовым, бюджетным и т. п. вопросам»[413]. Одновременно на свет божий были извлечены все нелицеприятные высказывания Ленина о Троцком. Троцкий ответил 23 октября письмом, в котором уверял, что всегда шел вместе с Лениным — будь то вопросы монополии внешней торговли или создания СССР. Политбюро отреагировало созывом 25–27 октября объединенного пленума ЦК и ЦКК, куда пригласило секретарей десяти крупнейших парторганизаций и двенадцати оппозиционеров. Пленум осудил выступления Троцкого и «46-ти» как акты фракционности. Ему был объявлен выговор. При этом Сталин выступил в роли примирителя, отвергнув предложения Каменева и Зиновьева, требовавших исключения Троцкого из партии.

После пленума Троцкий уехал охотиться на уток. Во время охоты он промочил валенки на подтаявшем болоте и слег с гриппом и высокой температурой. «Тройка» была настроена настолько примирительно, что даже некоторые заседания Политбюро стали проходить в квартире Троцкого. По свидетельству последнего, Сталин в этот момент во имя достижения компромисса с ним был готов «сдать» Молотова[414]. ПБ и ЦКК выступили с резолюцией, в которой были учтены едва ли не все претензии оппозиционеров, включая привлечение рабочих от станка. Резолюция требовала также, чтобы руководящие органы не считали критику проявлением фракционности. Это было приглашением к открытой дискуссии. И Троцкий на эту удочку клюнул. 9 декабря в «Правде» появляется его статья «Новый курс», полная жесткой критики ЦК и Политбюро.

Похоже, Сталин и Молотов только этого и ждали. Была вновь разрешена внутрипартийная дискуссия, и ПБ сочло себя вправе обрушиться на оппозиционеров публично и со всей силой. В массы пошли Сталин, Зиновьев (видимо, его перу принадлежит термин «троцкизм»), Каменев, Бухарин. Не отставал и Молотов, выступавший в парторганизациях, в печати и на партийных форумах. Он свидетельствовал: «В отдельных организациях некоторое число ячеек (в особенности в нерабочих районах) и определенная часть коммунистов (преимущественно из советского аппарата) первое время с известным сочувствием отнеслась к выступлениям “оппозиции”»[415]. Сильны позиции троцкистов оказались на Урале и в Сибири, в союзных республиках, где у них находилось немало сторонников в борьбе с великодержавниками из Москвы. В вузовских организациях студенты откликались на лозунги Троцкого о молодежи как «барометре революции». И на стороне Троцкого оказалась значительная часть военного руководства. Командующий Московским военным округом Муралов пришел к Троцкому с предложением: «Лев Давыдович, я возьму роту красноармейцев и поставлю эту сталинскую клику к стенке»[416]. Но Троцкий команду на путч не дал.

У Политбюро тоже были немалые козыри: партаппарат, пропагандистская машина, спецслужбы, авторитет ленинского штаба партии. Оппозицию били ее же оружием, обвиняя «недовольных партийных вельмож, видящих существо демократизма в смене одних лиц другими»[417]. Молотов уверял: «За особенно “яркими” выступлениями против партийного аппарата прямо чувствовался чуждый пролетариату голос мелкобуржуазных элементов (стоящих за пределами партии), истолковавших принципы внутрипартийной демократии в слишком расширительном смысле, “в смысле ослабления диктатуры пролетариата”»[418].

Внешнеполитические сюжеты, связанные с германской революцией, рассосались сами собой. В октябре 1923 года части рейхсвера вступили в Саксонию и Тюрингию. Более того, попытку прийти к власти предприняли уже совсем другие силы — 9 ноября в Мюнхене Адольф Гитлер организовал пивной путч. Российские творцы германской революции бесславно вернулись домой.

Экономическую платформу оппозиции дезавуировали совместными усилиями. Каменев и Рыков убеждали, что партия не отступится от ленинской концепции нэпа в пользу военного коммунизма. Молотов на XIII партконференции обвинил троцкистов в «левом ребячестве и мелкобуржуазности»[419]. Поддержав необходимость усиления планового начала, Политбюро подчеркивало, что возврат к «главкократическому администрированию» времен военного коммунизма исключен. Шаг за шагом ЦК начал восстанавливать контроль над армией. Январский (1924 года) пленум ЦК назначил комиссию по исследованию положения в армии, которая признала «необходимость усиления кадров, центрального военного аппарата путем усиления коммунистического ядра»[420]. В новом составе РВС Троцкий обнаружит себя в компании сталинистов, его заместителем станет Фрунзе.

Ключевым для общего успеха ЦК в дискуссии была безоговорочная победа в столице и на заводах. «Партия преодолела осеннюю оппозиционную лихорадку, — писал Молотов в 1924 году. — К началу этого года стрелка настоящего нашего барометра — пролетарской массы — уверенно стала на пункте: нет больше искусственной бури, нет ливня речей, нет града нападок»[421]. В начале января на заседании Исполкома Коминтерна Зиновьев публично выпорол Троцкого перед всем цветом мирового пролетарского движения. Тот вышел из борьбы и уехал на Кавказ. На открывшейся 16 января XIII партконференции против резолюции, подводившей итоги дискуссии, было подано лишь три голоса. Троцкий опять проиграл внутрипартийную схватку, причем уже даже не Ленину, а «товарищам Картотековым», как он с презрением называл секретарей ЦК.

После завершения конференции партийное и советское начальство задержалось в Москве на Всероссийский и Союзный съезды Советов. Вечером 21 января в Кремле раздался звонок Марии Ульяновой: «Только что, в 6 часов 50 минут, скончался Ленин». Молчание, замешательство, но вот уже Молотов с другими руководителями усаживаются в аэросани и мчатся в Горки. Дороги — два часа. «Ленин лежит на столе, — это Зиновьев специально завел дневник. — На него надели двубортный пиджак. Цветы. Сосновые ветви. Он лежит в большой комнате. Ее окна выходят на веранду. Мороз»[422]. Молотов, как и остальные, попрощался с вождем — и обратно в Москву. На 2 часа ночи назначен экстренный пленум ЦК. Возвращались на поезде, на час опоздали. 50 человек сидели в безмолвии. Решения принимались быстро. Провести траурное заседание съезда Советов. Его должна была подготовить специальная комиссия Политбюро под председательством Молотова. Он вошел и в комиссию похорон.

Со Старой площади во все парторганизации ушли сообщения о кончине Ленина. Больной Троцкий предпочел продолжить отпуск в Тифлисе. Вопрос о преемственности власти решался без него и кулуарно. Как говорил Молотов, «после смерти Ленина, когда собрались у Зиновьева в Кремле человек пять, в том числе Сталин и я, и что-то около завещания начали <обсуждать>, я сказал, что считаю все оценки Ленина правильными. Сталину, конечно, это не понравилось. Хотя у меня со Сталиным были самые хорошие отношения, но я и тут не пошел против Ленина, а считал нужным поддержать завещание, чтобы Сталин это почувствовал»[423]. Было решено «Завещанию» ход не давать — до следующего съезда партии. Сталин обещал исправиться и, как считал Молотов, в течение нескольких лет свое обещание держал, «пока снова не зазнался». В качестве основы постленинской власти рассматривалось «коллективное руководство», олицетворять которое по-прежнему должна была «тройка».

В 11 часов утра 22 января Калинин открыл XI Всероссийский съезд Советов. Весть о смерти Ленина «отозвалась воплями скорби и боли. Людское горе грозило вылиться в массовую истерику»[424]. На следующее утро Молотов вместе со всеми членами ЦК, наркомами, делегациями с мест приехал в Горки. Гроб несли на руках до ближайшей станции Герасимово — пять верст. Метель, холод. Под ногами еловые ветки, которые бросали тысячи крестьян из ближайших деревень, толпой окружившие процессию. За окнами промерзшего траурного поезда — людская стена, выстроившаяся вдоль железнодорожного полотна. На Павелецком вокзале гроб опять взяли на плечи, и людской поток проводил его до Дома Советов.

Отстояв в почетном карауле, члены комиссии по организации похорон собрались, чтобы обсудить, что делать с телом. Идея сохранить тело Ленина в мумифицированном виде, чтобы выставить на всеобщее обозрение, вызвала острую дискуссию. Молотов считал решение правильным: «Для того периода это нужно было. Крупская же была против. Решением ЦК это сделали. Сталин настаивал. Мы поддержали»[425]. Против бальзамирования и Мавзолея были и все Ульяновы, а в ПБ — Каменев и Бухарин. Тем не менее большинство свое мнение продавило. Сохраняющееся тело вождя мирового пролетариата должно было придать дополнительную значимость той вере, которую он основал. Столь же нетленным, святыней должен был стать и образ Ленина.

Тело Ленина выставили в Доме Советов. Позакрывались фабрики, заводы, конторы — все шли отдать последний долг. Поезда в Москву были забиты. 25 января Молотов собрал заседание комиссии ПБ «по организации заседания II Съезда Советов СССР, посвященное памяти Владимира Ильича». Пошли по повестке. «Тов. Молотову поручить установить порядок открытия, участия оркестра и хорового пения». Ораторы: Калинин, Бухарин, Зиновьев, Клара Цеткин, Томский, рабочий, крестьянин, работница, товарищи с Востока, из Закавказья, от молодежи, от армии, от науки… Каменев готовил «постановление о склепе». Зиновьев должен был написать документы о переименовании Петрограда в Ленинград и о выпуске сочинений Ленина на различных языках. Луначарскому предложили представить «проекты подписей для склепа», а Бухарину — написать обращение к человечеству. Памятники Ленину решили воздвигнуть в Москве, Ленинграде, Минске, Ташкенте, Харькове и Тифлисе. Открывшийся вечером того же дня съезд прошел по утвержденному сценарию.

В воскресенье 27 января всю неделю бушевавшая пурга неожиданно стихла. Тучи разошлись, резко похолодало. В 8 часов у гроба стал меняться почетный караул, отразивший сложившуюся иерархию в высшем руководстве страны. Первыми встали Зиновьев, Каменев, Сталин и Калинин. Их сменила четверка: Молотов вместе с Бухариным, Рыковым, Томским. На Красной площади затянутый в алое полотно гроб с телом Ленина установили на высоком деревянном помосте. Траурный митинг шел несколько часов. В четыре дня по всей России взревели фабричные и паровозные гудки, автомобильные клаксоны, раздался грохот артиллерийских орудий. Молотов подставил свое плечо под гроб. Несли ввосьмером, помимо Молотова — Зиновьев, Каменев, Сталин, Бухарин, Томский, Дзержинский, Рудзутак.

У Кремлевской стены под руководством Щусева соорудили деревянный мавзолей. Дверь, четыре ступени вниз, тесная усыпальница. Встали вокруг гроба, поклонились. Доносившиеся снаружи грохот, выстрелы, гудки, траурные мелодии и пение внезапно стихли. Руководители страны уже давно ушли, а на площади продолжал толпиться народ. К утру следующего дня люди разошлись, чтобы опять вернуться. Что-то было в этих большевиках помимо диктатуры.