Молотов. Наше дело правое [Книга 1]

Молотовский Совнарком

Должность председателя правительства в России — не синекура. И какая-то проклятая. Первый премьер Сергей Витте был изгнан со своего поста, Петр Столыпин — убит. Следующие в «министерской чехарде» Горемыкин, Штюрмер, Трепов, Голицын славы себе не снискали. Все следовавшие за Лениным главы правительства — Рыков, Молотов, Сталин, Маленков, Булганин, Хрущев — еще при жизни или сразу после смерти разоблачались как фракционеры, уклонисты, диктаторы, антипартийные элементы или волюнтаристы.

Политический смысл назначения Молотова лежит на поверхности — группа Сталина делала решающий шаг в установлении своего контроля над государственным аппаратом. Что же касается государственно-управленческого смысла, то его уловил Дерек Уотсон: «Не было попытки создать кабинет. Это была попытка партийного руководства использовать правительственную машину как инструмент для осуществления ускоренной индустриализации и коллективизации»[858]. Разрыв между партией и государственным аппаратом ликвидировался, чему способствовали реформы в Совнаркоме, проведенные в соответствии с постановлениями ПБ «по вопросам Молотова» от 23 и 30 декабря 1930 года[859].

Впервые установилась практика принятия совместных постановлений СНК СССР и ЦК ВКП(б) (де-факто — Политбюро) по наиболее важным вопросам. Молотов вел заседания Политбюро и вообще становился профессиональным председательствующим. Скрупулезный британский историк подсчитал, что он занимал кресло председателя на 86,26 процента заседаний ПБ, проходивших с 1930 по 1941 год[860]. В начале 1930-х для решения бесконечной череды вопросов и четырех заседаний Политбюро в месяц не хватало. А с 1933 года ПБ собиралось в среднем дважды в месяц — центр принятия решений постепенно перемещался в кабинет Сталина[861]. В отсутствие Сталина партийными делами теперь руководил Каганович, к которому перешли полномочия второго секретаря.

Молотов, как правило, открывал все партийные конференции и съезды, председательствовал на пленумах ЦК ВКП(б), на заседаниях Совнаркома и реформированного Совета труда и обороны, в состав которого вошел и Сталин, что резко повысило значимость этого органа.

— Наше общее мнение заключается в том, что СТО должен на деле превратиться в боевой орган хозяйственного руководства и должен быть соответственно реорганизован, — объяснял Молотов это решение, принятое в январе 1931 года. — В связи с этим мы пришли к выводу о том, что в состав СТО должен войти и тов. Сталин. Это будет иметь большое значение для поднятия авторитета советских органов[862].

Молотов руководил и двумя важнейшими структурами, действовавшими при СТО — Комитетом по ценам и Комитетом резервов. Естественно, по должности он председательствовал в Совнаркоме. В декабре 1930 года ПБ упразднило распорядительные заседания СТО СССР — инстанцию, рассматривавшую оборонные вопросы, и ее заменила Комиссия обороны при СНК и ПБ в составе Молотова, Сталина, Ворошилова, Куйбышева и Орджоникидзе. Ее называли также «Комиссией Молотова», и она принимала все ключевые решения по развертыванию военно-промышленного комплекса и оборонного строительства — даже без их предварительного обсуждения на ПБ.

Новым правительственно-партийным органом становилась Комиссия исполнения, в которой Молотов тоже председательствовал. Ее задачи он видел в том, чтобы вести повседневную борьбу с бюрократическими извращениями в учреждениях, не допускать подмены живого дела нагромождением бумажных постановлений, проверять на деле работу специалистов и всего аппарата[863]. В состав Комиссии входили председатель СНК, нарком РКИ, секретарь ЦК и секретарь ВЦСПС, а опиралась она на аппарат Рабкрина и контролирующую силу профсоюзов.

Молотовский Совнарком производил на современников и историков сильное впечатление. «Некоторым, как Сталину, за пятьдесят. Но большинство были крепкими энергичными фанатиками под сорок, одни из самых динамичных администраторов, которых когда-либо видел мир, способные строить города и заводы, несмотря на любые препятствия, но также уничтожающие своих врагов и ведущие войну с собственным крестьянством. Одетые во френчи и сапоги, это мачо — пьющие, могущественные, популярные в империи — звезды со сверкающим эго, колоссальной ответственностью и с маузерами на поясе»[864], - писал Монтефьоре. Зримую картину воссоздал Сергей Дмитриевский: «Председательствует Молотов. Самый сильный в стране после Сталина человек. Твердая воля. Ясный и упорный ум… Иной раз здесь собирается человек до пятидесяти. Все люди, вышедшие из войны и революции. Избранные случаем, судьбой, люди сегодняшней страны, те, от кого, в их совокупности, зависит многое и в настоящем ее, и в будущем. Это Совнарком, значение которого сильно поднялось после того, как его председателем стал Молотов»[865].

Михаил Смиртюков, которому предстоит много лет возглавлять Управление делами правительства, пришел на работу в аппарат СНК в 1930 году. Самой яркой чертой Молотова-премьера он называл «умение точно оценивать свои возможности… Кроме того, Вячеслав Михайлович был очень сильным организатором. Он поставил работу Совнаркома так, что все делалось быстро и слаженно. Решения правительства при нем были краткими и ясными… Вы можете посмотреть в архиве документы Совнаркома этого периода. Вы не найдете там ни одного проекта решения, в который Молотов не внес бы правок… У него постоянно было желание все улучшать. Например, Молотов ввел систему ускоренного оформления решений правительства. В одном из столов в зале, где проходили заседания Совнаркома, был встроен микрофон, и секретарь заседания тихо диктовал только что принятые решения машинисткам, находившимся в соседнем помещении. Там же сидели юристы, которые выверяли текст. Потом отпечатанные карточки с решениями приносили Молотову, он вносил свою правку, и к концу заседания протокол был готов. И тут же всё отправлялось исполнителям — в наркоматы и на места»[866]. Но не только в решениях было дело. Сам Молотов на посту премьера так публично формулировал свое кредо: «Поменьше писать постановлений, а принятые постановления проводить в жизнь на деле, на практике, по существу!»[867]

Еще один управделами, поработавший с Молотовым, — Чадаев, вспоминал, что «это был человек непрерывного действия, решительный, волевой человек, который умел отдавать себя целиком, без остатка на службу государства. Он был в полном смысле аскет, до чрезвычайности скромен в своих потребностях и желаниях… Только дело, только работа была его целью. И во имя ее он не считался со временем, отдавая ей все свои силы, разум, волю. Его одержимость заражала других, и они готовы были день и ночь работать, чтобы выполнить задание Молотова, получить его одобрение. Но он был скуп на похвалу.

И как бы хорошо ни была выполнена работа, считал это само собой разумеющимся. Но в то же время он был внимателен, чуток, отзывчив, всегда реагировал на просьбы и нужды сотрудников. Но Молотов был и беспощаден к тем, кто плохо работал, проявлял недисциплинированность и, не колеблясь, строго наказывал провинившихся. Он обладал хорошим качеством привлекать и располагать к себе людей, заражать их своим энтузиазмом. Иногда шуткой заставлял делать больше, чем приказанием. В аппарате его называли “многожильным наркомом”, отдавая дань его исключительной работоспособности»[868].

В первые годы премьерства решения по текущим вопросам Молотов «принимал совершенно самостоятельно». Этому способствовало и наличие у предсовнаркома команды авторитетных заместителей. «Заместителями Молотова были крупные хозяйственники, работавшие еще с Лениным: Орджоникидзе, Куйбышев, Рудзутак, Чубарь. Прямо об этом, конечно, не говорилось, но чувствовалось, что Сталин для них — только первый среди равных. Все они были или членами, или кандидатами в члены Политбюро, и Сталину волей-неволей приходилось считаться с их мнением»[869].

Начало 1930-х годов стало временем серьезных институциональных изменений в системе государственного управления. Главная идея заключалась в том, чтобы, во-первых, отразить в структуре управления сам факт создания тысяч новых предприятий, число которых продолжало расти в геометрической прогрессии. Управлять такой махиной, какой становилась советская экономика, из одного центра, коим выступал ВСНХ, было невозможно. Во-вторых, необходимо было создать механизм управления теми отраслями экономики, которых ранее не было. «Не нужно объяснять, что наши реорганизации вызываются не одной любовью к новшествам, что это диктуется бурными темпами роста нашего хозяйства, что вполне понятно, как в результате этого наш костюм становится тесен, и что его приходится поэтому перекраивать в соответствии прежде всего с быстро растущей социалистической индустрией»[870], -говорил Молотов.

Ликвидировались «совещания замов» и «подготовительная комиссия», готовившие ранее заседания СНК. Их функции переходили к аппарату Совнаркома и отдельным комиссарам. Управлению делами предписывалось «срочно пересмотреть аппарат СНК (структуру и личный состав), максимально упростив и сократив его и обеспечив поднятие партийной и специальнонаучной квалификации основной группы работников аппарата управления делами СНК». Госплан во главе с Куйбышевым — около тысячи человек — Молотов видел главным инструментом выработки и координации социально-экономической политики. Произошло и некоторое изменение принципов планирования, о чем говорил председатель Совнаркома:

— Раньше годовые задания по народному хозяйству мы называли просто контрольными цифрами, теперь же называем народно-хозяйственным планом. Теперь методы планирования, применявшиеся в промышленности, мы в известной и все возрастающей мере переносим и на сельское хозяйство, что стало возможным лишь благодаря крупнейшим успехам социалистического производства сельского хозяйства.

Впервые в плане предусматривались резервы, что «увеличивает предпосылки для проведения действительно гибкого планирования и, следовательно, обеспечивает возможность необходимых хозяйственных маневров в течение года»[871]. На политическом уровне устанавливалось относительно небольшое количество плановых показателей. Так, директивы по второй пятилетке (1933–1937 годы), утвержденные по докладу Молотова на XVII партконференции, включали в себя 11 натуральных показателей — добыча угля, нефти, производство кокса, электроэнергии, чугуна, минеральных удобрений, тракторов, зерна, посевные площади, урожайность зерновых, параметры рабочей силы — и 5 стоимостных — национальный доход, продукция промышленного производства и машиностроения, капиталовложения и потребление на душу населения[872].

Логика реформ Молотова вела к выделению из ВСНХ, который под руководством Орджоникидзе ведал индустрией, отдельных отраслей и переподчинение промышленности Совнаркому. Орджоникидзе покушение на свою епархию переносил плохо. 23 декабря 1931 года на Политбюро при обсуждении внесенного Молотовым плана реорганизации ВСНХ он вспылил и заявил о своей отставке. «Для рассмотрения заявления т. Орджоникидзе об его взаимоотношениях с т. Молотовым» было назначено специальное заседание Политбюро. Конфликт был исчерпан по-товарищески. Решением ЦИКа и Совнаркома от 5 января 1932 года на месте прекратившего свое существование ВСНХ были созданы три новых наркомата: тяжелой промышленности, оставшийся под контролем Орджоникидзе и отвечавший до 1936 года за гражданскую и оборонную индустрию, а также легкой и лесной промышленности, которые возглавили Лобов и Любимов. Далее разукрупнение шло уже внутри наркоматов. Так, в Наркомтяжпроме были созданы Главэнерго, Главнефть, Главуголь, Главчермет, Главхим, ставшие зародышами будущих самостоятельных наркоматов[873].

Конфликты между Молотовым и Орджоникидзе, требовавшие вмешательства высших партийных инстанций, случались и дальше. В 1933 году Совнарком принял постановление «О преступной засылке некомплектных комбайнов в МТС и совхозы» и потребовал от НКТП прекратить подобную практику, а от прокуратуры — наказать виновных. В августе шел процесс, на котором обвинитель Андрей Вышинский, помимо прочего, обещал добраться и до допустивших это безобразие чинов из Наркомтяжпрома. Орджоникидзе добился от ПБ резолюции, осуждавшей Вышинского[874]. Сталин был возмущен и писал Молотову: «Выходку Серго насчет Вышинского считаю хулиганством. Как ты мог ему уступить? Ясно, что Серго хотел своим протестом сорвать кампанию СНК и ЦК за комплектность. В чем дело?»[875] Молотов, как мог, оправдывался: «Ты знаешь отношение Калинина к таким делам — он всегда “за хозяйственников”, “обиженных” судом и РКИ, в данном случае, тем более. Вышинский под напором Орджоникидзе сразу же заявил, что он допустил грубую ошибку и вообще держался униженно. На меня посыпались личные нападки гнуснейшего типа со стороны Орджоникидзе, что все это — дело моих рук, за спиной ЦК, работать с М. невозможно и пр. Несмотря на это и несмотря на то, что Каганович молчаливо соглашался с Орджоникидзе, я не должен был сдаваться»[876].

Наркомат почт и телеграфа 17 января 1932 года был переименован в Наркомсвязь, и его возглавил Рыков. До ноября 1933 года в его ведении находились и вопросы радиофикации, которые затем отошли в подчинявшийся непосредственно СНК Радиокомитет. В феврале 1933 года было создано Главное управление кинофотопромышленности при СНК, которое ведало кинофабриками — «Мосфильмом», «Ленфильмом», «Союзтехфильмом», «Союзкинохроникой», прокатными пунктами, частью киносети, фотохимтрестами. Новому органу поручался и контроль за содержанием картин, и утверждение планов производства фильмов, в том числе выпускавшихся на многочисленных республиканских киностудиях — «Украинфильм», «Белгоскино», «Арменкино», «Узбеккино», «Туркменфильм» и т. д.[877]

Многократные структурные изменения происходили в управлении сельским хозяйством, что отражало очевидные проблемы отрасли в связи с эксцессами коллективизации. 11 марта 1931 года постановлением СНК были ликвидированы Колхозцентр, Трактороцентр, Союз союзов сельскохозяйственной кооперации. Их функции перешли к совнаркомовским структурам — Наркомзему, Наркомснабу, Наркомсовхозу. 1 октября 1932 года ПБ приняло решение о выделении из системы Наркомзема совхозов, сосредоточив его внимание на колхозном строительстве, и организации отдельного Наркомата зерновых и животноводческих совхозов.

В январе 1933 года Молотов пойдет на ликвидацию Наркомата труда, обвинив его в «бюрократизме и стагнации». Его функции (такие как условия труда, социальные гарантии) частично перейдут к ВЦСПС, а частично — к другим наркоматам, которые самостоятельно занялись набором и распределением трудовых ресурсов. В сентябре 1933 года управление фондами социального страхования, санатории, дома отдыха, рабочие инспекции и другие организации, ранее подотчетные Наркомату труда, перешли в руки профсоюзов.

Силовые структуры, как это было и ранее, замыкались больше на первое лицо, а не на правительство, но и Молотов играл большую роль в принятии касающихся их решений. Так же обстояло дело и с международными вопросами. В ноябре 1931 года для их рассмотрения была создана специальная комиссия в составе Сталина, Молотова, Кагановича и Орджоникидзе, затем — комиссия «по советско-польским делам», куда вошли Сталин, Молотов, Литвинов и Стомоняков. Именно этими комиссиями принимались важнейшие внешнеполитические решения. Затем возник еще один орган Политбюро — «комиссия т. Молотова по делам внешней торговли» (она же «комиссия т. Молотова по иностранным делам»), которая имела решающее слово по вопросам валютных лимитов, экспортно-импортных планов[878].

Нововведением, оказавшим заметное воздействие на работу молотовского Совнаркома, стало создание отраслевых отделов ЦК — промышленного, транспортного, сельскохозяйственного, планово-финансово-торгового, — которые присматривали за соответствующими наркоматами. А политико-административный отдел контролировал силовые структуры, суд и прокуратуру. В связи с этим заметно расширились полномочия Кагановича. Партработники разбились на «Вячеславовичей» — сторонников Молотова и «Лазаревичей» — сторонников Кагановича. Чтобы понять истинную расстановку сил в аппарате, высчитывали, чьих портретов в кабинетах больше — Молотова или Кагановича[879]. В ЦК восходила и звезда Андрея Жданова, который из секретаря Горьковского обкома стал заведующим сначала сельскохозяйственным, а затем еще и планово-финансово-торговым отделами ЦК. «Сталин Жданова больше всех ценил, — замечал Молотов. — Просто великолепно к Жданову относился»[880]. После XVII съезда, прошедшего в начале 1934 года, страной руководила «шестерка»: Сталин, Молотов, Каганович, Ворошилов, Орджоникидзе и Жданов.

Уотсон в книге «Молотов и советское правительство» суммировал: «Совнарком не стал “кабинетом” или “правительством”, но он превратился в удивительно отлаженный орган, чьи процедуры могут вполне быть сравнимы с правительствами и кабинетами современных западных стран. Он проводил регулярные, заранее подготовленные заседания, дискуссии основывались на подготовленной повестке дня и документы рассылались заранее. Секретариат Совнаркома был высокоорганизованным аппаратом, а голосование опросом было весьма продвинутой системой принятия решений. Если процедуры отдавали дань бюрократической традиции русского государства больше, чем чему-либо еще, тот факт, что они пережили 1930-е годы, говорит о значимости Совнаркома»[881].

Молотов(ы) и Сталин(ы)

Автору нашумевших книг о том, как Сталин готовился нападать на Германию, Виктору Суворову нельзя отказать в образности. Он пишет: «Однажды я собрал около сотни списков вождей в том порядке, в котором они появлялись в советской прессе. Если быстро прокрутить эти списки на экране компьютера в режиме слайд-шоу, получится удивительный калейдоскоп: имена Сталина и Молотова неподвижно висят вверху списка, а фамилии всех, кто ниже по рангу, мелькают в дикой пляске». Между ними существовало четкое разделение ролей. «Сталин играл роль некоего Верховного существа, которое с недосягаемых вершин взирало на происходящее, а Молотов… осуществлял повседневное непосредственное руководство. Сталин руководил всем, а Молотов был там, где в данный момент совершалось самое главное событие»[882].

Отношения Молотова со Сталиным нельзя назвать простыми. Никита Хрущев рассказывал о предвоенных годах: «Ближе всего к Сталину в смысле принимаемых по тому или иному вопросу решений стоял Молотов… Он производил на меня в те времена впечатление человека независимого, самостоятельно рассуждающего, имел свои суждения по тому или иному вопросу, высказывался и говорил Сталину, что думает. Было видно, что Сталину это не нравилось, но Молотов все-таки настаивал на своем. Это, я бы сказал, было исключением. Мы понимали причины независимого положения Молотова. Он был старейшим приятелем Сталина»[883].

Маршал Георгий Жуков делился своими впечатлениями с писателем Константином Симоновым: «Участвуя много раз при обсуждении ряда вопросов у Сталина в присутствии его ближайшего окружения, я имел возможность видеть споры и препирательства, видеть упорство, проявляемое в некоторых вопросах, в особенности Молотовым; порой дело доходило до того, что Сталин повышал голос и даже выходил из себя, а Молотов, улыбаясь, вставал из-за стола и оставался при своей точке зрения»[884].

«Я не тот человек, который Сталину в рот заглядывал, я спорил с ним, говорил ему правду»[885], - подтверждал Молотов. Степень его независимости в принятии решений в первой половине 1930-х годов была высокой. «Сталин спросит: “Важный вопрос?” — “Важный”. Он тогда лезет до запятой. А так, конечно, принять постановление о том, сколько кому дать на одно, на другое, на третье, — все это знать невозможно… Значит, тут на доверии к его заместителям, а то и наркомам, членам ЦК»[886].

Молотов очень высоко ценил генсека. «Сталин очень талантливый, очень инициативный… Много было, конечно, хороших людей, но вершиной выделялся один Сталин. Подошел по характеру — очень крепкий характер, определенность, ясность, то, чего большинству не хватало… На определенном этапе Сталин сделал то, что никто не сделал и не мог бы сделать. Если говорить о Ленине и Сталине, я сказал бы так: один — гений, другой — талант»[887].

Но были и суждения критического толка. 24 декабря 1962 года датирована молотовская записка «Об “этатизме” И. В. Сталина»: «В беседах И. Сталин иногда вспоминал, что В. И. Ленин будто бы в шутливой форме отмечал и критиковал “этатизм” И. Сталина. Сталин, насколько помнится, несерьезно относился к этому важному, мудрому замечанию Ленина. Он, пожалуй, даже иронически высказывался по поводу этого замечания… Между тем, у Сталина действительно был уклон к этатизму, опасное преувеличение роли государства. Сталин обладал огромным революционно-политическим чутьем, что не раз давало весьма положительные результаты. Пример: статья И. Сталина “Головокружение от успехов”, когда он вовремя уловил опасный ход перегибов, торопливости в проведении коллективизации в начале 1930 года. Это спасло от многих несчастий, хотя, разумеется, не могло обеспечить того, чтобы дальше все пошло “гладко”, без сучка и задоринки.

Но, мне кажется, Сталин недостаточно разобрался в экономических вопросах. Этот недостаток сказывался, например, в вопросах капитального строительства, в государственном планировании. Нередко этот недостаток сказывался в таком вопросе, как цены на товары, в частности в ценах при заготовках сельскохозяйственных продуктов… Недостаток понимания экономических вопросов иногда толкал И. Сталина к грубому, необоснованному, а то и прямо вредному администрированию. Думаю, что у него было увлечение делами крупного строительства при посредстве лагерников, да и крайним расширением самих лагерей.

На мой взгляд, Сталин быстро и глубоко схватывал вопросы техники. Это всегда сказывалось при рассмотрении вопросов военной техники: авиации, артиллерии, танков, морских судов. В этих вопросах Сталин легко ориентировался и, хотя совершенно не любил математическую сторону техники, хорошо улавливал прогресс в технике и активно толкал вперед дела военной техники. В этих делах, естественно, на экономическую сторону обращалось мало внимания.

В вопросах экономики Сталин не старался углубляться. Но у него была склонность к реорганизациям в госаппарате. Поскольку после социалистической революции впервые во весь рост встали вопросы государственного хозяйства и государственного строительства — в промышленности, на транспорте, в торговле, все больше и в сельском хозяйстве, а кроме того, в области культуры. Это, так сказать, толкало к этатизму, к преувеличению роли государства в различных областях жизни страны. И такое “настроение” у Сталина нередко сказывалось. Ленин не мог этого не заметить, как определенную, вредную однобокость и узость, а Сталин не только неправильно, но, пожалуй, немного иногда гордился этим, самолюбовался»[888].

Молотов называл и другие его недостатки. В том же 1962 году родилась и другая записка: «В вопросе о культе личности Сталина допускается много перехлестываний — перехлестываний, недопустимых для коммуниста. Но правильно, что сам по себе культ личности Сталина (и вообще кого-либо) недопустим, вреден для партии, представляет большую опасность для дела революции. Несомненно, что культ личности Сталина принес много вреда партии и стране, вызвал много жертв, привел к гибели не одной тысячи коммунистов и честных беспартийных людей и подчас губил преданнейших нашей партии людей. Нельзя забывать и о том, что из КПСС культ личности был перенесен в другие компартии, особенно в компартии Китая (Мао Цзэдун), Кореи (Ким Ир Сен), Монголии (Чойбалсан), Венгрии (Ракоши) и др.»[889]. Впрочем, Робертс заметил: «К концу 1930-х концепция руководства Сталина — Молотова стала общим местом в советском политическом дискурсе, и вместе с культом личности Сталина развился малый культ Молотова»[890].

Теперь их кабинеты располагались в Первом корпусе Кремля и были очень разными. Помощник Молотова Владимир Ерофеев описал кабинет Сталина как «вытянутый, не очень широкий зал. Он контрастировал с кабинетом Молотова, где всегда было светло и часто солнечно, потому что он выходил на большую внутреннюю кремлевскую площадь с Царь-пушкой и орудиями на подставках у старого арсенала. Здесь же в зале царил полумрак, поскольку его окна глядели в маленький, закрытый со всех сторон дворик»[891]. На протяжении многих десятилетий Молотов был самым вхожим в кабинет Сталина лицом. С 1928 по 1953 год он заходил туда более двух тысяч раз. А количество других встреч в формальной и неформальной обстановке измерить невозможно. На «ты» со Сталиным общались Орджоникидзе, Калинин, Молотов, Ворошилов, Киров, Бухарин, Каменев, Микоян[892]. По мере выбывания соратников круг сузился. Громыко применительно к 1940-м годам подмечал: «Некоторые проявления фамильярной формы общения со Сталиным могли себе позволить лишь Ворошилов и Молотов»[893].

За что Сталин ценил Молотова? Будущий председатель Госплана Николай Байбаков авторитетно свидетельствовал: «Заслужить доверие Сталина можно было исключительно реальными результатами при выполнении крупных, ответственных, истинно государственных задач и ничем кроме, никакими царедворческими ухищрениями, ни лестью»[894]. Выносить Сталина было непросто, и чем дальше, тем сложнее. Байбаков отмечал основное требование Сталина к высшим руководящим работникам: «Советскому наркому нужны прежде всего “бичьи” нервы (так он произнес “бычьи”) плюс оптимизм»[895]. Какие же тогда нервы требовались председателю Совнаркома?

Сталин и Молотов жили в одном доме в Кремле, нередко заходили друг к другу по вечерам. До конца 1931-го — начала 1932 года их квартиры располагались по адресу: Кремль, Коммунистическая улица, дом 2. Затем они перебрались в квартиры в Потешном дворце[896]. Квартира Сталина была немного больше молотовской — шесть-семь комнат, у Молотова — четыре-пять»[897]. С конца 1920-х годов у обоих вошло в привычку смотреть один-два фильма в неделю, обычно после полуночи. «Ни один фильм, о котором начинали говорить в народе, не минул небольшого кинозала в Кремле, а позже и киноустановки на даче Сталина»[898].

Но вот дачи Сталина и Молотова находились в разных местах. Сталин сперва облюбовал для себя бывшую дачу нефтепромышленника Зубалова — недалеко от Усова на нынешней Рублевке. Затем была построена Ближняя дача в Волынском, которая с 1934 года стала своего рода вторым (после кремлевского кабинета Сталина) пунктом управления Советским Союзом. До 1937 года дача Молотова была в Мещерине, затем в Горках-2 — тоже на Рублевке.

Высшее руководство страны много общалось в неформальной обстановке — чаще всего на квартире и даче Сталина. То, что называлось обедом, начиналось порой в 10–11 вечера. Микоян отмечал, что в начале 1930-х годов Сталин «умел спокойно выслушать и высказаться недлинно, но метко, быстро схватывая, о чем говорили, любил, чтобы кто-нибудь вечером бывал у него. Бывали Молотов, Ворошилов, я, Орджоникидзе, Киров, когда приезжал. Тогда не было обильного обеда, обильной выпивки, больше сидели за чаем… Атмосфера во время этих обедов была товарищеская, особенно до войны»[899]. Но «после смерти жены, а особенно в последние годы он очень изменился, стал больше пить, и обеды стали более обильными, состоявшими из многих блюд. Сидели за столом по 3–4 часа, а раньше более получаса никогда не тратили… Одновременно с едой обсуждались разные вопросы, он даже говорил, что это вроде политического клуба»[900]. Действительно, это был самый важный в стране политический клуб.

На даче Сталина часто звучал патефон: Глинка, Римский-Корсаков, Мусоргский, хор Пятницкого и русский фольклор, грузинские мелодии. Порой за рояль садился Жданов. Под его аккомпанемент Сталин вместе с Молотовым и Ворошиловым пели «Да исполнится молитва Твоя» и другие произведения церковной классики. Пели и революционные, и белогвардейские песни[901]. Был и бильярд, на котором Молотов охотно играл. В оранжерее рос лимонник. Сталин любил огород, у него выращивали кур и цесарок. Молотов отдавал предпочтение цветам, особенно розам. Зная это, многие навещавшие его дарили самые причудливые разновидности роз.

У Молотова была одна немаловажная полуформальная функция. С начала 1930-х годов в Большом Кремлевском дворце — в Георгиевском и Андреевском залах — возникла практика званых обедов от имени Реввоенсовета для выпускников военных академий. Постепенно набор официальных приемов расширился, но функцию тамады, как правило, выполнял Молотов. Вместе со Сталиным они утверждали и культурную программу приема, в которой могло участвовать до пятисот артистов и музыкантов[902].

У них был общий портной — полковник спецслужб Абрам Легнер. Сталин предпочитал френчи, фуражки и сапоги, а Молотов — гражданские костюмы с галстуком, шляпы и ботинки. Женщин в Кремле обшивала в его же мастерской Нина Гупало, мать Алексея Аджубея, который позднее станет зятем Хрущева.

Молотов, как и раньше, оставался «на хозяйстве» в те периоды, когда Сталин уезжал на юг. «Меня угнетает мысль о том, что из-за меня портится или может испортиться отпуск у Молотова (который раз?)»[903], - сокрушался Сталин в послании 7 августа 1932 года. Но сам он сильно нервничал, когда отпуск председателя Совнаркома затягивался, особенно совпадая со сталинским. 12 сентября Сталин писал Молотову: «Мне несколько неловко, что я послужил причиной твоего возвращения из отпуска. Но если отвлечься от этой неловкости, то ясно, что оставить центральную работу на одного Кагановича (Куйбышев может запить) на долгий срок, имея к тому же в виду, что Каганович должен разрываться между местной и центральной работой, — значит поступить опрометчиво. Через месяц я буду в Москве, и тогда можешь уехать в отпуск»[904].

Сталин не любил море, отдавая предпочтение горной местности, воды Мацесты почитал как целительные для суставов. «Сталин спортом не занимался, — подтверждал Молотов. — В море не купался. Стрелять любил, да. Немножко — прогулка, но тоже маловато, по-моему»[905]. Молотов, напротив, обожал море и все, что с ним связано — плавание, греблю, лодки, солнце, меньше — рыбалку. С 1929 года он практически постоянно отдыхал в Сочи — в Верхней Мацесте (дома отдыха ЦИКа «Пузановка», «Блиновка» и «Зензиновка»), затем на даче № 3 и в доме отдыха ЦИКа «Мюссера»[906].

Сталин и Молотов продолжали дружить семьями. Надежда Аллилуева после работы в секретариате Ленина трудилась в редакциях газет, училась в Промышленной академии на факультете текстильной промышленности, специализировалась по производству искусственного волокна. Полина Жемчужина начала московскую карьеру инструктором в Рогожско-Симоновском райкоме партии. Поступила учиться на рабфак им. Покровского, а затем окончила двухгодичные курсы марксизма. С 1927 года она руководила партийной ячейкой на парфюмерной фабрике «Новая Заря», в 1929–1930 годах трудилась инструктором Ленинского райкома партии, а оттуда вернулась на «Новую Зарю» директором.

8 мая 1929 года у Молотовых родилась долгожданная дочь, которую назвали Светланой. Как и дочь Сталина. В паспорте было записано, что родилась она в Москве, а на самом деле — в Берлине, что было большой партийной тайной. Поскольку роды ожидались сложными, решили не рисковать и довериться немецким врачам. Выезжать на летний отдых в Германию или рожать там детей не считалось чем-то экстраординарным. В Германии, например, появились на свет племянники жены Сталина — Сергей и Саша Аллилуевы[907].

«Полина знала о Надежде Сергеевне много больше, чем кто бы то ни было в Кремле, — пишет Лариса Васильева. — Это она, Жемчужина, в последний день жизни Надежды Аллилуевой, после публичной ссоры Надежды со Сталиным, вышла со взволнованной Надеждой на улицу, и они долго гуляли по Кремлю. Аллилуева жаловалась. Жемчужина слушала. Успокаивала. Пыталась понять и ее, и Сталина. После того, как Надежду Аллилуеву прислуга нашла мертвой, первыми были вызваны Енукидзе и Жемчужина»[908].

Версий причин самоубийства, разумеется, много. Была она и у Молотова: «Ревность, конечно. По-моему, совсем необоснованная. Парикмахерша была, к которой он ходил бриться. Супруга этим была недовольна. Очень ревнивый человек… У нас была большая компания после 7 ноября 1932 года, на квартире Ворошилова. Сталин скатал комочек хлеба и на глазах у всех бросил этот шарик в жену Егорова. Я это видел, но не обратил внимания. Будто бы это сыграло роль… С этого вечера она ушла вместе с моей женой, Полиной Семеновной. Они гуляли по Кремлю. Это было поздно ночью, и она жаловалась моей жене, что вот то ей не нравилось, это не нравилось… Про эту парикмахершу. Она очень ревновала его. Цыганская кровь. В ту ночь она застрелилась… Сталин поднял пистолет и сказал: “И пистолетик-то игрушечный, раз в году стрелял”.

— Я был плохим мужем, мне было некогда ее водить в кино, — сказал Сталин…

Я никогда не видел его плачущим. А тут, у гроба Аллилуевой, вижу, как у него слезы покатились. И сказал очень так грустно: “Не уберег”»[909].

После смерти Надежды Аллилуевой «Жемчужина становится как бы первой среди кремлевских жен. В основном только ей дозволялось присутствовать в мужской компании кремлевских бонз — Сталина, Ворошилова и других членов Политбюро, в правительственных ложах Большого и прочих академических театров. Однако она не только отражала свет, излучаемый ее сановным супругом, но стремилась сделать собственную карьеру»[910]. Она была необычной женщиной.

«Жены высших начальников были по преимуществу парт-тетями с портфелем или домашними хозяйками. Жемчужина среди них, как бы ныне сказали, “звезда”, человек образцовой советской биографии. В ней сочеталась звездная выделанность и выхоленность с советской железной идейностью и оптимизмом — ее бы Любови Орловой играть»[911], - пишет журналист Татьяна Блажнова. А Галина Ерофеева говорила: «Полина Семеновна Жемчужина — жена Молотова была единственной достойной женщиной из всех жен членов тогдашнего Политбюро. Она… была образованна, прекрасно умела поддерживать разговор. При этом всегда оставалась настоящей женщиной — была обаятельна и очень хорошо одевалась»[912].

Работая с 1932 по 1936 год управляющим трестом ТЭЖЭ, она стала творцом советской парфюмерной промышленности, убедив в ее необходимости для СССР сначала собственного мужа. «Молотов, который всегда уважал ум супруги и не сомневался в ее вкусе относительно одежды, обещал этот вопрос обдумать, — писал его британский биограф Бернард Бромадж. — Он проконсультировался с коллегами. Многим идея понравилась: России не пристало в чем-то отставать, и они достаточно слышали от своих жен, что пора избавляться от бесцветного однообразия, идущего от ранних революционных дней. Женщины всегда добиваются, чего хотят»[913]. Сталин также проявлял личное внимание к этому проекту, понимая, помимо прочего, его рентабельность. 22 октября 1933 года он с юга давал распоряжение Молотову и Кагановичу: «Прошу тресту ТЭЖЭ дать на 50 тысяч рублей ввезти импортных эфирных масел для выпуска парфюмерии на внутренний рынок, чем будет улучшено качество продукции, а стоимость продукции увеличится сверх программы на десять миллионов рублей»[914].

В 1934 году «за успешное выполнение и перевыполнение трестом жировой и парфюмерной промышленности производственной программы и овладение техникой производства, обеспечившей выпуск высококачественной продукции», Полина была награждена орденом Ленина. В 1936 году ее назначили начальником «Главпарфюмера» Управления текстильно-галантерейной промышленности Наркомата легкой промышленности РСФСР и наградили орденом Трудового Красного Знамени. «Я, кроме положительного, ничего о ней сказать не могу. Под ее руководством эта отрасль развивалась успешно… Отрасль развилась настолько, что я мог поставить перед ней задачу, чтобы советские духи не уступали по качеству парижским, — напишет ее начальник Микоян. — Тогда эту задачу в целом она почти что выполнила: производство духов стало на современном уровне, лучшие наши духи получили признание»[915].

Похоже, сама Полина расценивала достижения подведомственной ей отрасли без фанатизма. Кира Аллилуева — племянница супруги Сталина вспоминала: «Гости, из числа особо приближенных, сидели у Сталина в гостях в его кремлевской квартире, ужинали. Среди них была и супруга Молотова — Полина Семеновна Жемчужина… Иосиф Виссарионович ее и спрашивает: “Ну, Полина Семеновна, вы как? Справляетесь?” А она: “Мы сейчас такие прелестные духи выпускаем — “Красная Заря”, “Красный мак”. Все так довольны!” — “Да, — закивал Сталин, — я чувствую, так приятно от вас пахнет!” — “Конечно, приятный запах!” — обрадовалась похвале Полина Семеновна. И тут маму как черт дернул, она говорит: “Помилуйте, Полина Семеновна, да от вас же французскими духами пахнет! ‘Шанель № 5!’ Поэтому и запах такой хороший!” Потом дома, правда, каялась: “Ну, что за черт меня за язык дернул! Прямо распирало сказать правду!”»[916].

В ноябре 1937 года Жемчужина стала заместителем наркома пищевой промышленности Микояна. В 1938 году, проведя полноценную избирательную кампанию (дома хранятся кадры ее страстного предвыборного выступления), Жемчужина была избрана депутатом Верховного Совета РСФСР от округа, который включал в себя часть Ростова-на-Дону, Азов и Батайск.

Слабая сторона Жемчужиной — родственники за границей: старший брат в Америке. Как управляющая ТЭЖЭ, она посещала косметические фирмы Германии и Франции, побывала и в США. «Она ездила в Америку за идеями, находя время и на обед с миссис Рузвельт, и на поездку к брату Сэму Карпу — бывшему оператору бензоколонки в Бриджпорте, штат Коннектикут, который порой выступал торговым агентом советского правительства в США, — писал Бромадж. — Она возвратилась в Россию, оставив воспоминания о своем очаровании, и с записными книжками, полными рецептов, набросков модной одежды и дизайнерских идей»[917].

А вскоре после ее возвращения Политбюро принимает постановление: «Подтвердите от имени Амторга Торговой палате и запрашивающим фирмам, что компания Карпа действительно имеет поручение от советских объединений»[918]. Да, речь шла о брате Жемчужиной — Семен Семенович оказался человеком весьма энергичным. 6 ноября глава Амторга Розов телеграфирует: «Компаньон Карпа Вульф имел свидание с отставным адмиралом Бристолем, который заявил, что, по их мнению, Морское министерство не будет возражать против передачи нам планов последних моделей существующих линейных кораблей»[919]. Естественно, успехи торгово-экономических отношений между СССР и США зависели не столько от энергии Карпа, сколько от большой политики. «Госсекретарь США Корделл Хэлл поставил в известность военно-морского министра К. Свэнсона, что продажа американской судостроительной компанией “Бетлехем” кораблей корпорации “Карп” не нарушает никаких существующих договоров и законодательных актов… В свою очередь президент Рузвельт дал ясно понять министерству о своей поддержке контракта, но оппозиция внутри морского ведомства продолжала препятствовать соглашению»[920]. Семен дошел до высших сфер, и от него в Москве ждали чудес. Но чудес не бывает…

Полина Семеновна дома была главным человеком, и ее заботы распространялись и на детей Сталина. «Полина ставит образование двух девочек Светлан на серьезные рельсы: иностранные языки — английский, немецкий, французский, музыка. Гимнастика. Если Светлана Сталина не хочет целиком исполнять программу Полины Семеновны, Жемчужина не настаивает, но свою дочку она выучит всему. Обе Светланы вместе посещают саму Дорис Харт-Максину и берут у нее уроки английского языка», — пишет Лариса Васильева. Дорис, британская коммунистка, была голосом англоязычного Всесоюзного радио. «У Полины всегда все самое лучшее. У Молотовых самая лучшая квартира в Кремле. Позднее Молотову, под внимательным присмотром Полины Семеновны, построят самую лучшую дачу: исключительность объясняется необходимостью проводить на этой даче правительственные и международные приемы»[921].

В действительности Полина к строительству дачи отношения не имела. У Светланы Сталиной читаем: «Все дачи, построенные в свое время хорошими архитекторами за государственный счет, “переходили по наследству” к следующим владельцам. Молотов жил на бывшей даче Ягоды»[922]. Вспоминал племянник Молотова Владимир Владимирович, более известный в семье как Владик: «Это был большой двухэтажный дом с верандой. На первом этаже была столовая с кожаными диванами, стульями, обитыми кожей, и обеденным столом. Еще была гостиная, где крутили фильмы… На даче Вячеслав Михайлович больше работал, чем отдыхал, поэтому у него там было два кабинета — один наверху, рядом со спальней, где он обычно сидел, другой внизу, где он принимал посетителей. Еще была бильярдная и библиотека»[923].

Американский посол Дэвис 14 марта 1937 года напишет в своем дневнике о визите его супруги на дачу Молотова: «Марджори отправилась к мадам Молотовой на обед. Это было довольно необычно — группа жен комиссаров, все они активно работают инженерами, докторами и менеджерами фабрик. Мадам Молотова, супруга премьера, стала комиссаром по косметике. Она замечательная женщина. Та манера, с которой она организовала эти шикарные парфюмерные магазины и косметические салоны красоты, свидетельствует о большом управленческом мастерстве. Она и другие серьезные дамы, которые трудятся инженерами, врачами и т. д., проявили большой интерес к Марджори, особенно в том смысле, что женщина ее склада должна сильно интересоваться производственными вопросами и сама быть “трудящейся”. Идея провести “обед для курочек” — нечто новое в советском опыте. Поэтому я попросил Марджори надиктовать ее отчет, пока все еще свежо в памяти. Вот он:

“В тот день, когда мы шли по фабрике (одной из четырех, которыми она управляет), которые производят парфюмерию, крема и т. д., мадам Молотова спросила, не хотела ли бы я с ней пообедать. Мы с удовольствием согласились, но даже не представляли себе, каким редким и интересным окажется наш опыт. День настал, и мы поехали — час по дороге в Рублевских лесах — проехали несколько больших вилл и, наконец, увидели зеленый забор и охрану. Ворота открылись, и по дороге к дому мы увидели еще множество охранников.

Дом современный, большой (но никак не дворец, ни изнутри, ни снаружи), довольно простой. Хороший вкус: просторно, не заставлено в “уютной” или “обжитой” манере, но с любой точки зрения адекватно. Прихожая, большие лестницы, комната для верхней одежды. Просторная гостиная. Никаких фотографий или безделушек. Столовая с большими створчатыми окнами. Стол украшен цикламенами — каждая длиной около 3-х футов. На полу по всей комнате стоят восемь или десять горшков с сиренью — белой и сиреневой — красивые большие гроздья, множество цветов.

Справа от мадам Молотовой — жена мистера Кеннана, секретаря посольства, мисс Уэллс, мадам Чубарь, мадам Крестинская, мадам Стомонякова. Стол был уставлен закусками. Обед был изысканным и состоял из множества блюд: три вида мяса, шесть видов рыбы, одна из них особенная — с большим носом, длиной около восьми дюймов, ее ловят в Волге. Мне пришлось есть, несмотря на рекомендации посольского доктора, очень долго… Вся атмосфера была очень сердечной, очень старались, чтобы мы хорошо провели время, и им это удалось. НО! Если бы кто-нибудь из них знал язык. Через переводчика общение было, мягко говоря, сложным.

Интересной была реакция на этот обед, когда я вернулась. Я обнаружила Джо в библиотеке с одним журналистом, который сильно удивился, узнав, где я была, и задал дюжины вопросов. Затем на ужине в тот вечер в бельгийской миссии я сидела рядом с британским послом лордом Чилстоном, который почти взорвался от восторга от моей обеденной истории, два или три раза переспросив: “Где, вы сказали, был обед?” Потом, удостоверившись в том, что это была мадам Молотова и все происходило на ее даче, он сказал: “Вы, американцы, удивительные люди! Я здесь нахожусь семь лет и никогда не мог засунуть и носок ботинка в их дома. А вы приезжаете, и через несколько недель в вашу честь устраивают обед. Я это не понимаю!”»[924].

Полагаю, цикламены и сирень появились специально для зарубежных гостей. Дед и бабушка не были большими любителями цветов в горшках в доме.

Очевидно, что для остальных жен руководства Полина не могла быть лучшей подругой и становилась объектом нескончаемых великосветских сплетен. А маленькая Светлана росла в, мягко говоря, необычной для ее сверстников обстановке. Жизнь в Кремле для детей — особый опыт. С одной стороны, это возможность играть в салочки и казаков-разбойников на Соборной площади, прятаться в Царь-колоколе, играть в снежки и кататься на санках в Тайницком саду. С другой — это жизнь на режимном объекте, за стенами, под неусыпным взором охраны, возможность видеть вечно занятых родителей разве что за завтраком. В школе № 25 тоже были строгости. Марфа Пешкова — дочь Максима Горького, попавшая в нее после солнечной Италии, школу невзлюбила: «Дети ходят по струнке, женщины-учительницы снуют, подслушивают, кто что говорит. Есть в классе мальчик-наушник. Учились там также иностранцы — дети Поля Робсона, дети руководителей иностранных компартий под чужими именами. Помню, приехали в школу двое иностранцев, их должна была встречать отличница Светлана Молотова. Гости поднимались, Светлана спускалась, наряженная, как принцесса, и куда-то их повела. Все это казалось странным, неестественным»[925].

К концу 30-х годов в семье Молотовых постоянно жило трое детей. Помимо Светланы — племянник Владик и девочка Соня. Брат Молотова Владимир умер в 1936 году, и его сын сначала бывал у Молотовых наездами. Но затем Владик переселился к ним. «Правда, комнату мне там отдельную не дали — кровать поставили в библиотеке. После переезда в Кремль в моей жизни произошли и другие перемены: школу я посещал ту же самую, но привозили меня туда на машине. Машина в данном случае была совсем не роскошью — действительно, было бы странно, если бы к кремлевским воротам каждый день подходил мальчик и говорил: дяденьки, пропустите, я здесь живу»[926]. Соня тоже рассказывала свою историю. Ее отец — рабочий, мать мыла посуду на правительственных дачах. Жили в доме, где была приемная Калинина. Там Соню увидела Полина Семеновна и пригласила в гости к Светлане. Соня иногда оставалась ночевать, а потом и целыми днями стала жить в Кремле. Родители не возражали. Дело дошло до того, что в школе ей выдали похвальную грамоту: «Соне Молотовой»[927].

Индустриализатор

Задачи, которые предстояло решать молотовскому Совнаркому, в феврале 1931 года сформулировал Сталин в речи перед работниками промышленности:

— Мы отстали от передовых стран на 50-100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут[928].

Экономическую политику СССР, начиная с 1931 года, порой называют «неонэпом», отмечая возвращение к некоторым практикам предшествовавшего десятилетия. Молотов утверждал, что нэп вообще никто не отменял, и многие его элементы дожили до последних лет существования СССР[929]. Были осуждены теории отмирания товарно-денежных отношений и их замены на прямой продуктообмен. Материальные стимулы объявлялись долгосрочной основой экономического развития. Молотов считал, что «без осуществления принципа хозрасчета на практике, от завода до хозобъединения включительно, без того, чтобы на деле заставить считать рубли и копейки по каждой хозяйственной статье, нельзя навести нужного порядка в промышленности и во всей хозяйственной работе»[930].

Принципы «социалистического хозрасчета» внедрялись со второй половины 1931 года и весь 1932 год, что означало переход от карточно-нарядной системы к финансовым платежам и обязательствам. Накопления предприятий аккумулировались в госбюджете через отчисления с прибыли и налог с оборота. Это позволило осуществлять массированные бюджетные инвестиции в производство. При этом основным инструментом регулирования становились определяемые сверху твердо-расчетные цены на товары и услуги — «социалистические цены», порой далекие от реальных. Для смягчения продовольственных проблем предприятиям было предложено создавать собственные хозяйства — заводские огороды и животноводческие фермы.

В деле повышения производительности, которая росла гораздо медленнее, чем хотелось (6,6 процента в 1931 году), на первый план выходили вопросы организации труда. Среди главных задач Молотов называл борьбу «с обезличкой в отношении к машинам и механизмам и борьбу с уравниловкой в заработной плате, а также переход от самотека к организованному набору рабочей силы», «проведение сдельщины в оплате труда»[931]. За первую пятилетку количество занятых в промышленности и строительстве вырастет с 3,7 до 8,5 миллиона человек. 7 миллионов были заняты на сезонных стройках. Безработица была ликвидирована[932]. Росло и молодело население страны. В докладе о плане на 1931 год Молотов назвал цифру: за шесть лет население страны выросло на 20 миллионов человек и достигло 161 миллиона[933].

Большевики вновь учились торговать. В начале 1931 года для торговли на валюту с иностранцами появилось Всесоюзное объединение «Торгсин», которое за год обросло пятьюдесятью отделениями во всех регионах страны. С 1932 года в магазинах «Торгсина», где было все, разрешили покупать товары на драгоценные металлы и валюту советским гражданам, благодаря чему бюджет получил в 1931 году 8 миллионов рублей, в 1932-м — 49,2 миллиона, в 1933-м — 106,3 миллиона[934]. Открылись коммерческие магазины. Молотов ставил перед кооперативами задачу «максимально развернуть сеть магазинов и тем самым улучшить порядок снабжения рабочих», что требовало «увеличения сети на сотни и тысячи магазинов». Цены в кооперативной торговле регулировались таким образом, чтобы обеспечить, словами Молотова, «нормальный процент прибыли — 2 процента по городской сети и 3 процента — по сельской сети. Проценты эти, конечно, как будто не большие, но ясно, что при развитии торгового оборота, при огромном обороте, который имеется у кооперативной системы, это имеет значение»[935]. По инициативе Молотова 18 сентября 1931 года было принято решение создавать универмаги ВСНХ, доступные для рабочих и служащих прикрепленных к ним заводов и фабрик. В розничном обороте доля коммерческой торговли выросла с 3 процентов в 1931 году до 24 процентов в 1934-м. Остальная часть фондов распределялась по карточкам и через систему закрытых распределителей. Торговля оживала, но и цены росли. Лиля Брик в мае 1931 года путешествовала на поезде из Москвы в Свердловск: «В ресторане ели рябчиков, жареные грибы и свежие огурцы. Дорого немыслимо!»[936] В 1932 году коммерческие цены превышали карточные в 7,7 раза, в 1933 году — в 12–15 раз.

Отказывались от «спецеедства». В январе 1931 года директор металлургического завода в Днепропетровске Горбачев пожаловался Сталину на травлю со стороны партийной организации. Результатом стало решение Политбюро о запрете на снятие «директоров заводов всесоюзного значения без санкции ЦК и ВСНХ СССР». В июне Молотов возмущался: «До сих пор есть постоянные дежурные ГПУ, которые ждут, когда можно будет привлечь того или иного специалиста к ответственности. Ясно, что в таких случаях создают дело». 10 июля Политбюро лишило ОГПУ права на аресты коммунистов без ведома и согласия ЦК, а на аресты специалистов (инженерно-технический персонал, военных, агрономов, врачей) — без согласия соответствующего наркома. В тот же день объявлялась амнистия специалистам, осужденным к принудительным работам, отменялись ограничения к назначению специалистов на руководящие должности. Дети инженерно-технических сотрудников получали равные права с детьми рабочих при поступлении в вузы[937].

Советское руководство исходило из неизбежности интеграции в мировую систему хозяйства: для целей индустриализации требовалось приобретать целые заводы, нанимать иностранных специалистов, расплачиваясь твердой валютой. В 1929–1940 годах в СССР было ввезено 300 тысяч новейших станков, причем 80 процентов импорта технологий пришлось на годы первой пятилетки. Советский Союз был единственной крупной страной, увеличившей в годы Великой депрессии свой импорт. «Очевидно, здесь имело значение и то обстоятельство, что капиталисты, торгующие с СССР, не встречаются у нас с такими фактами, как банкротство тех, с кем торгуешь»[938], - иронизировал Молотов. Удельный вес СССР в мировом импорте промышленного оборудования составил в 1930 году 30 процентов, а в 1932-м — 50 процентов. Американские, немецкие и другие западные инженеры участвовали в проектировании и строительстве предприятий. Производство, таким образом, строилось по самым передовым технологиям[939].

Валюту давал только экспорт, в том числе хлеба. Вывоз зерна в 1930 году достиг 4,8 миллиона тонн, а в 1931-м — 5,2 миллиона тонн при валовых сборах соответственно 83,5 и 69,5 миллиона тонн. Но затем масштабы экспорта стали сокращаться — 1,8 миллиона тонн в 1932 году и около 1 миллиона в 1933 году. Валюту давал не только хлеб. В 1932–1933 годах, когда мировые цены на сырье резко упали, выручка за проданное зерно составила 369 миллионов рублей, а за нефтепродукты и лес — 1,4 миллиарда. В 1933 году выручка от экспорта зерна составила лишь 8 процентов от общих экспортных доходов[940].

Несмотря на все сложности во взаимоотношениях с западным миром, ухитрялись получать кредиты. Сталин и Молотов, находясь в отпуске, 5 сентября 1931 года телеграфируют в Центр: «Старое соглашение Пятакова с французами лишается всякого смысла для нынешней обстановки, когда мы имеем лучшие условия кредита в Германии, Италии, Англии. Либо французы принимают итало-германские условия кредита, либо могут убираться к черту»[941]. Вместе с тем положение с валютой было отчаянным, и Сталин с Молотовым всячески боролись с аппетитами своих коллег, стремившихся решить проблемы лично курируемых отраслей именно с помощью импорта. В 1931 году образовался огромный дефицит внешней торговли — 300 миллионов золотых рублей. Молотов предлагает решительно пересмотреть импортный план в сторону уменьшения. Сталин 24 сентября пишет ему: «Ты прав, что ввиду новых обстоятельств (финансовый кризис в Англии и т. п.) придется сократить наш импорт»[942]. Розенгольц отрапортует о сокращении сальдо до 134 миллионов в 1932 году и об активном балансе в 150 миллионов золотых рублей в 1933-м. Этому способствовал и значительный рост экспорта, в структуре которого 70 процентов приходилось уже на долю промышленной продукции[943]. И это при том, что в отношении СССР, как водится, действовали многочисленные ограничения.

Кроме того, на Западе началась кампания против наплыва дешевых зарубежных товаров, душащих местное производство. Великобритания выступила за адресный бойкот советских товаров, поскольку в их создании якобы использовался принудительный труд. «Господа консерваторы, известные не с сегодняшнего дня как матерые рабовладельцы, особенно известные по этой части в колониях, упражняются сейчас в криках о принудительном труде в Советском Союзе»[944], - бушевал Молотов. В США был даже принят закон против ввоза иностранных товаров, произведенных «при помощи труда заключенных».

При этом советский премьер, отрицая использование заключенных в основных отраслях экономики, не скрывал «того факта, что труд заключенных, здоровых и способных к труду, у нас применяется на некоторых коммунальных и дорожных работах. Мы делали это раньше, делаем теперь и будем делать впредь. Это выгодно для общества. Это полезно для преступников, ибо приучает к труду и делает их полезными членами общества… Какой бы вой ни поднимала буржуазная пресса за границей, мы не откажемся от этих работ и от применения труда заключенных в этом строительстве. Пусть и труд заключенных идет на пользу народов СССР»[945].

Летом 1931 года получила одобрение инициатива ОГПУ о широком использовании заключенных на стройках, лесозаготовке, на шахтах — преимущественно в отдаленных неосвоенных районах, куда иными способами привлечь рабочую силу было невозможно. Аббревиатура «ГУЛАГ» появилась еще до премьерства Молотова — 9 ноября 1930 года, когда приказом ОПТУ был объявлен штат Главного управления лагерей. 2 июня 1931 года в составе ГУЛАГа был организован Отдел по спецпереселенцам, который занимался в основном выселяемыми кулаками. Первым крупным строительным объектом стал Беломорканал. В ноябре постановлением СТО для добычи золота в верховьях реки Колымы был образован «Дальстрой». Его «владения» за первые шесть лет существования увеличились с 400 тысяч до миллиона квадратных километров. В постановлении Совнаркома от 25 ноября 1932 года названы важнейшие проекты ОГПУ: окончание работ на Беломорстрое; строительство канала Москва-Волга и БАМа; Колыма; работы на Ухте и Печоре; заготовка дров для Москвы и Ленинграда[946]. Численность исправительно-трудовых лагерей постоянно росла: в 1930 году среднегодовое количество заключенных в них составляло 190 тысяч человек, в 1934-м — 620 тысяч, в 1938-м — 1 миллион 313 тысяч, в 1941 году — 1 миллион 560 тысяч[947].

…В высшем руководстве шли постоянные споры о темпах индустриализации. Сталин, по словам Микояна, «поддерживал всемерно это дело, иногда в борьбе с Молотовым как Председателем Совнаркома, который экономил деньги»[948]. Молотов полагал, что инвестиции в строительство новых производств стоило умерить, чтобы запускать в дело уже сооруженные. Он приводил пример со Сталинградским тракторным заводом, который был построен рекордными в мировой практике темпами, но затем несколько месяцев не мог начать выпуск продукции: «Со строительными задачами даже крупнейшего масштаба мы уже начали справляться сравнительно неплохо. Другое дело — с организацией новых сложных производств. Туг сильно сказывается наша производственная слабость и наша техническая отсталость»[949].

В 1932 году Молотову удалось своего добиться: в августе впервые за годы индустриализации было принято решение о существенном сокращении капитальных вложений, наиболее крупном — в тяжелую промышленность. В мае 1934 года Молотов вновь убеждал Куйбышева: «Нам нужно передвигать все материальные ресурсы в сторону производства, а этого нельзя сделать без сокращения некоторых чрезмерно раздутых планов строительства»[950].

Рост в годы первой пятилетки и без того был ощутим, особенно в машиностроении. «По сравнению с 1913 г. продукция машиностроения в 1932 г. возросла в 10 раз. Мы добились того, что в мировой продукции машиностроения удельный вес СССР с 4 процентов в 1928 г. вырос до 21,4 процента в 1933 г.». Для промышленного роста создавалась адекватная сырьевая база, скачкообразно увеличивалось производство чугуна, марганца, серного колчедана, селитры, цинка, меди, олова, хлопка. Был создан ряд новых отраслей химической промышленности — азотная, коксохимическая, анилокрасочная, калийная, апатитовая и др.[951] Высокая зависимость от внешних поставок сохранялась по ферросплавам, никелю, свинцу, алюминию, взрывчатым веществам. Но главным сдерживающим фактором в промышленности, особенно в военной, станет неспособность наладить производство больших объемов высококачественной стали.

С приходом Молотова в СНК обозначился поворот сначала к расширению военных программ, а затем и к созданию разветвленной системы массового оборонного производства. В этих целях изначально создавались не только предприятия, но и целые отрасли. Сталин тоже менял отношение к оборонным вопросам и в письме Тухачевскому 7 мая 1932 года извинялся за свою прежнюю жесткость в оценке его предложений о резком увеличении оборонного потенциала. «Нет нужды доказывать, что не количество дивизий, а прежде всего их качество, их насыщенность техникой и по-новому организованной — будет вполне достаточно для того, чтобы отстоять независимость нашей страны на всех без исключения фронтах. А такая армия нам более или менее по силам»[952]. Непосредственной причиной изменения его позиции стала агрессия Японии в Маньчжурии, о чем чуть ниже.

Производство вооружений по плану 1931 года должно было вырасти на 125 процентов, причем скорректированный в марте мобилизационный план предусматривал переход на производство исключительно «новых и модернизированных образцов». В итоге план был реализован всего на 68 процентов[953]. В 1932 году оборонный бюджет вырос на беспрецедентные 120 процентов, капитальные вложения в промышленность вооружений — на 57 процентов. Вместе с тем высшее политическое руководство сдерживало растущие запросы военных. В июле 1932 года Сталин писал Молотову и Кагановичу: «Военный бюджет 1933 г. (включая всё, в том числе и увеличение жалования красноармейцам и начсоставу в 1933 г.) должен быть составлен в пределах 5–6 миллиардов руб. и лишь в случае крайней необходимости может быть доведен до 6 (шести) миллиардов… План развертывания армии (в 1933 г.) в случае войны, представленный штабом, слишком раздут, до безобразия раздут и очень обременителен для государства»[954].

Машинизация армии была провозглашена главной задачей первой пятилетки, число танков планировалось увеличить в 15 раз. Первоначально сосредоточились на легких колесно-гусеничных танкетках, малых и средних маневренных танках. Производство брони обеспечивали Ижорский, Мариупольский и Кулебакский заводы, Подольский крекинг-завод, началось создание броневой базы на Урале. Моторы изготавливали на Нижегородском заводе, сборка танков шла на Сталинградском тракторном и Харьковском паровозостроительном заводах.

В начале 1930-х годов началась революция в авиастроении — переход от дерева к металлу. Это требовало качественных прорывов в производстве моторов, комплектующих, приборов, вооружений, авиационного топлива. Первоочередной упор Сталин и Молотов решили сделать на тяжелые бомбовозы, бронированные армейские разведчики, войсковые разведывательные истребители, самолеты связи. Перед комиссией во главе с Куйбышевым была поставлена задача в течение двух-трех лет опередить зарубежных конкурентов. По ее предложению СТО увеличил план производства самолетов до 7490 в 1932 году и до 34 300 машин в 1935 году. Предписывалось построить 104 аэродрома для легкой авиации, 67 — для тяжелой, реконструировать 52 аэродрома[955].

С очень низкой точки создавалась система ПВО: к 1932 году в СССР было всего 762 зенитных орудия. Постановление СНК от 5 апреля 1932 года «О состоянии и развитии противовоздушной и противохимической обороны» предлагало строить ее «главным образом на мощном развитии воздушного флота, в частности истребительной авиации (перехватчиков), а также на усилении зенитных средств, развертывании сети службы ВНОС (войска воздушного наблюдения, оповещения и связи. — В. Н.) и применении прочих средств местной защиты». Намечалось строительство завода точной электромеханики (ЗАТЭМ) с расчетом на выпуск уже в 1933 году 400 приборов управления артиллерийским зенитным огнём (ПУАЗО) «Сперри» и 200 звукоулавливателей «З-Т-4», нового прожекторного завода в Москве, заводов по производству зеркальных отражателей в Павшине и Константиновке, запустить производство аэростатов заграждения. В мае 1932 года в молотовскую Комиссию обороны обратился Тухачевский с докладом об организации Реактивного научно-исследовательского института. Соответствующее решение СТО примет в октябре следующего года, отметив перспективность применения реактивных двигателей «в артиллерии, авиации и химии». Первым директором Реактивного института стал Иван Клейменов, а его заместителем — Сергей Королев.

Программу судостроения Комиссия обороны утвердила 11 августа 1931 года. Упор делался на «сочетании и одновременном развитии надводного и подводного флотов, береговой обороны, морской авиации, минно-позиционных средств» с большим акцентом на подводный компонент[956]. Разворачивались дополнительные производственные мощности в Мариуполе, Архангельске и Хабаровске, расширялись порты, строилась база подводных лодок во Владивостоке, куда были направлены все выпускавшиеся подлодки. Параллельно была запущена программа создания морской авиации.

Артиллерия отказывалась от трехдюймовок. В мае — июне 1931 года Комиссия обороны приняла решение о внедрении сразу десяти новых артиллерийских систем. К 1934 году надо было перевооружить 25 корпусных артиллерийских полков и 30 полков артиллерии резерва Главного командования (АРГК). С 1932 года на вооружение поступили 45-мм противотанковая пушка и 203-мм гаубица. Усилиями КО была создана собственная авторемонтная база РККА, нередко исправлявшая заводской брак. Химическая промышленность активно увеличивала производство таких отравляющих веществ, как иприт, фосген, адамсит, разрабатывались и новые ОВ — люизит, синильная кислота[957].

Беда была со связью. В постановлении Комиссии обороны от 20 июля 1931 года отмечалось преобладание «имущества старых заготовок (периода империалистической войны)», а обеспеченность РККА радиостанциями по нормам военного времени оценивалась в 3,7 процента. В октябре 1931 года КО приняла решение о поставке в РККА шести тысяч радиостанций и телемеханических устройств — радиомачт, радиомаяков, пеленгаторных станций, телефонов, световых устройств. Флагманом выступал ленинградский завод «Светлана», намечался запуск заводов точной электромеханики, «Радиоприбор», «Мосрадио», «Радиолампа»[958].

Госплан фиксировал невыполнение годовых заданий оборонной промышленности — если в 1929 году отраслевой план был выполнен на 100,2 процента, то в 1932-м — лишь на 80,7 процента[959]. Тем не менее за пять лет количество самолетов выросло с 1000 до 5 тысяч, танков — с 73 до 10 тысяч, военных грузовиков — с 1000 до 12–14 тысяч, артиллерийских орудий — с 7 до 17 тысяч, тяжелых пулеметов — с 26 до 51 тысячи. СССР уже не уступал ни одной стране мира по количественным параметрам боевой техники, но производственный потенциал ведущих западных стран, то есть их способность нарастить ее выпуск в военное время, сильно превышал советский.

Итоги выполнения плановых заданий первой пятилетки — вопрос темный. Еще в 1932 году было официально заявлено о завершении пятилетки за четыре года и три месяца. Затем Молотов не менее официально говорил о выполнении планов по промышленности лишь на 93,7 процента и объяснял причину отставания: «Международная обстановка и необходимость значительного усиления обороноспособности страны с переключением ряда предприятий на производство современных средств обороны заставили СССР пожертвовать некоторыми интересами в развитии общей промышленности»[960]. В трудах западных историков называется цифра в 60 процентов[961]. Но мало кто спорит с тем, что Советский Союз демонстрировал самые высокие в мире темпы экономического роста, что были построены 1500 крупных промышленных объектов, появились новые отрасли экономики. В 1933 году Сталин говорил: «У нас не было черной металлургии, основы индустриализации страны. У нас она есть теперь. У нас не было тракторной промышленности. У нас она есть теперь. У нас не было автомобильной промышленности. У нас она есть теперь. У нас не было станкостроения. У нас оно есть теперь…»[962] Далее перечислялись химическая, авиационная промышленность, производство сельскохозяйственных машин.

Молотов, подводя итоги пятилетки, отнес к ее успехам подъем тяжелой промышленности, что позволило получить «собственную базу для завершения технической реконструкции всего народного хозяйства», ускоренную перестройку «сельского хозяйства на базе коллективизма и высокой машинной техники», ликвидацию безработицы и «создание новой металлургической базы на востоке, в Уральско-Кузнецком районе». Производство тракторов выросло в 38 раз, автомобилей — в 30 раз. Горьковский автозавод выпустил первые легковые автомобили, которые Молотова, впрочем, не сильно впечатлили:

— Оказалось, что в некотором отношении эти автомобили еще совсем плохи. Это прежде всего относится к кузову и его внутренней обшивке, к устройству дверей и ручек и т. п. Но нам ведь нужен не просто хороший мотор для автомобиля, не просто прочное шасси и руль — нам нужен, проще сказать, хороший легковой советский автомобиль и притом такой, чтобы в нем можно было ездить не хуже, чем в буржуазном автомобиле[963].

В пищевой промышленности, отчитывался Молотов, в первую пятилетку создан ряд новых отраслей:

— Мясная индустрия с такими мощными и первоклассно технически вооруженными предприятиями, как Московский и Ленинградский мясокомбинаты; мощная консервная промышленность; механизированное хлебопечение в таких городах, как Москва, Ленинград и др.; маргариновая, гидрогенизаци-онная, плодоовощная и ряд других отраслей. Многое сделано в техническом перевооружении рыбной промышленности. Организовано крупное холодильное хозяйство в наиболее важных индустриальных центрах[964].

Молотов называл три основных провала плана первой пятилетки: «Мы не выполнили задания по поднятию производительности труда в промышленности. Мы не выполнили также наметки пятилетки в отношении роста урожайности. Мы находимся здесь все еще на очень низком уровне, значительно более низком, чем в наметках пятилетки. Мы не выполнили, и чувствуем каждый день, что не выполнили, задач по реконструкции транспорта, железнодорожного в особенности»[965]. Ну и, конечно, медленно росло производство товаров широкого потребления.

Все эти проблемы оказались в центре уже составленного второго пятилетнего плана. Молотов рассказывал, что тот доклад, с которым он выступал на XVII партконференции по второй пятилетке, — первый в его жизни, который был заранее написан и зачитывался им по тексту. Слишком уж он был детальным, с обилием цифр и таблиц. Резолюцию по докладу писали ночью накануне конференции на даче Молотова втроем — с Куйбышевым и Межлауком.

В докладе Молотова были определены узловые точки роста экономики СССР: «Производство электроэнергии должно подняться в течение второй пятилетки в шесть раз. Машиностроение должно подняться не менее чем в 3–3½ раза. По основным видам топлива — по нефти и углю — намечается рост в 2½—3 раза. Наконец, по производству предметов широкого потребления намечено увеличение продукции не менее, чем в 2–3 раза».

Завершил же он свою речь на XVII партконференции словами, встреченными овациями:

— У нас есть непоколебимая уверенность в том, что капитализм с его Аль Капоне идет к гибели, а наше дело с его ударниками социализма идет к полной победе[966].

Принятый план ввода новых предприятий в абсолютных цифрах — 133 миллиарда рублей — втрое превышал затраты в годы первой пятилетки, причем темпы увеличения капитальных затрат в легкой и пищевой промышленности были почти в два раза выше темпов тяжелой промышленности[967]. Изначально планом второй пятилетки предполагалось сохранить оборонные расходы на стабильном уровне. Но приход к власти фашистов в Германии заставил внести существенные коррективы. За вторую пятилетку на нужды Наркомата обороны было потрачено не 28,8 миллиарда рублей, как было предусмотрено вначале, а 50,4 миллиарда[968]. Потребовалась и более жесткая централизация управления промышленностью. В ведении республик остались лишь предприятия местной промышленности, выпускавшие в основном ширпотреб из местного сырья. К середине 1930-х годов была ликвидирована вся система совнархозов, трестов и синдикатов, а предприятия лишились права устанавливать цены, распоряжаться капиталовложениями и продукцией[969].

Коллективизатор

В 1931 году недород поразил пять крупных хлебопроизводящих районов: Зауралье, Башкирию, Западную Сибирь, Поволжье, Казахстан. Но, несмотря на это, государственные заготовки хлеба увеличились. Колхозы везли на элеваторы не только товарное, но и значительную часть продовольственного зерна. В деревню дополнительно направили 50 тысяч уполномоченных. Микоян докладывал, что на 25 октября годовой план хлебозаготовок был выполнен лишь на 54,5 процента[970]. 5 декабря Сталин и Молотов направили крайкомам и обкомам телеграммы, призывавшие использовать в отношении колхозов, не выполнивших планы хлебозаготовок, такие меры, как досрочное взыскание кредитов, прекращение обслуживания МТС, принудительное изъятие имевшегося зерна.

Новый, 1932 год Молотов встретил на Украине, куда отправился 28 декабря (вернулся он в Москву 3 января). 29 декабря 1931 года выходит постановление Политбюро ЦК КП(б)У, которое, «заслушав и обсудив сообщение представителя ЦК ВКП(б) — т. Молотова, признает, что полное выполнение установленного плана хлебозаготовок на Украине (510 млн пуд.) является безусловной необходимостью и диктуется всей политической и, в частности, международной обстановкой». Украинский ЦК объявлял январь «ударным, боевым месяцем окончания хлебозаготовок»[971].

11 января 1932 года ПБ обязало ЦК компартий республик, крайкомы и обкомы помимо «установленного для области (края, республики) годового плана хлебозаготовок продолжать заготовки сверх плана». Несмотря на посредственный урожай — 69 миллионов тонн, было тем не менее заготовлено рекордное количество зерна — 22,8 миллиона тонн. Воодушевленное успехами хлебозаготовок, правительство наметило на следующий год план в 29,5 миллиона.

В первой половине 1932 года вновь начался массовый выход из колхозов — только в РСФСР их покинуло 1,37 миллиона хозяйств, на Украине — 41,2 тысячи. Среди называвшихся в Москве причин были отмечены «продовольственные трудности», «низкая оплата трудодня», «обобществление последней коровы». В Казахстане и Таджикистане начались откочевки, в том числе и за рубеж — в Китай, Афганистан. На Украине и в Казахстане фиксировался голод. В первом квартале года было зарегистрировано 576 крестьянских выступлений против хлебозаготовок, во втором — более тысячи. В городах количество людей, получавших продовольствие по карточкам, увеличилось с 26 миллионов в 1930 году до 40 миллионов в 1932-м. Нормы для рабочих сократились, а для членов их семей карточки вообще перестали выдавать. Начались антиправительственные выступления в городах[972]. Продовольственный вопрос стал центральным. Руководству страны предстояло пройти по узкой грани: с одной стороны, недостаточная заготовка продовольствия грозила голодом в городе и армии, с другой — жесткие меры по увеличению заготовок неизбежно вели к голоду в деревне.

Первоначальные шаги были в пользу деревни. 16 февраля 1932 года вышло постановление СНК и ЦК «О сборе колхозных семенных фондов и о мерах семенной и продовольственной помощи районам, пострадавшим от засухи». В качестве крайнего срока окончания засыпки семян для Украины, Нижней Волги, Северного Кавказа, Крыма и Средней Азии устанавливалось 10 марта, для остальных регионов — 1 апреля. «Вместе с тем, — подчеркивал Молотов, — необходима усиленная работа по организации огородов и пригородных хозяйств, по развертыванию разного рода подсобных хозяйств у рабочих кооперативов, столовых общественного питания и т. п.». Постановление ЦК от 27 марта обязывало партийные, советские и колхозные организации содействовать колхозникам в покупке и выращивании личного скота, чтобы у каждого из них «были своя корова, мелкий скот, птица». Правда, на местах не спешили возвращать скот крестьянам, рассматривая это как недопустимое отступление перед частнособственническими настроениями. Часто и возвращать было нечего — все давно ушло на мясозаготовки[973].

Постановление Политбюро от 1 апреля, принятое по докладам Сталина и Молотова, предусматривало «увеличить в 1932 г. фонды завоза промтоваров в деревню по 12 планируемым товарам на 329,3 млн руб. сверх утвержденного Госпланом фонда в размере 1,5 млрд руб., по непланируемым товарам на 275 млн руб., а всего на 604,3 млн руб.»[974]. План хлебозаготовок на 1932 год после корректировок был уменьшен до 20,6 миллиона тонн (на 30 процентов ниже первоначального). 20 мая было принято постановление о порядке торговли колхозов, колхозников и единоличников и уменьшении налога на торговлю сельскохозяйственной продукцией[975]. «Уменьшая план хлебозаготовок в этом году для колхозов и трудящихся крестьян, мы приняли увеличение плана хлебозаготовок для совхозов и особо указали на то, что после окончания хлебозаготовок должна беспрепятственно развернуться колхозная торговля хлебом. Это постановление должно быть выполнено в точности»[976], - подтверждал Молотов. Впрочем, меры эти не привели к умиротворению деревни, но вызвали скачок цен на городских базарах.

В середине мая Молотов был командирован на Урал. Не успел он вернуться, как комиссии во главе с Молотовым было предписано выехать на Украину, чтобы принять меры для максимального развертывания посевной кампании. 26 мая он прибыл в Харьков, провел заседание украинского ПБ и по итогам направил в Москву телеграмму. Политбюро ЦК ВКП(б) постановило немедленно выдать Украине семенную ссуду в размере 52 800 тонн из фондов Комитета резервов, а также перебросить в республику зерно из Белоруссии и из Новороссийского порта. 5 июня ПБ решило дополнительно завезти на Украину 26 080 тонн зерна из Средней Азии[977]. В июле Молотов назовет общую цифру семенной и продовольственной помощи проблемным регионам: «Для этой цели государство выделило за последние месяцы 107 млн пудов зерна»[978].

Аграрная политика в решающей степени зависела от видов на будущий урожай, размеры которого оценивались профильными ведомствами. Первые оценки Комзага были очень оптимистичными — 90,7 тонны, что было выше планового показателя. Но затем под влиянием негативных погодных факторов эта цифра покатилась вниз. 20 июня, по сведениям Центрального управления народно-хозяйственного учета (ЦУНХУ), она составила 76,4 миллиона, 1 июля — 73,3 миллиона тонн[979]. 7 июня Молотова назначили председателем комиссии, ответственной за урожай 1932 года. В середине июня украинское руководство вновь запросило продовольственную помощь. Сталин 15 июня высказал мнение, что «Украине дано больше, чем следует. Дать еще хлеб незачем и неоткуда»[980]. Было выделено продовольствие в ограниченном объеме за счет неиспользованной семенной ссуды. 18 июня Сталин писал Кагановичу и Молотову, что хотя ЦК и СНК приняли постановление о снижении плана хлебозаготовок, в целях «стимулирования посевной работы»[981] доводить до села сниженные планы не следует.

Украине по-прежнему уделялось особое внимание. Сталин 2 июля писал Молотову и Кагановичу: «Если поедете на украинскую конференцию (а я на этом настаиваю), примите там все меры к тому, чтобы переломить настроение работников, изолировать плаксивых и гнилых дипломатов (невзирая на лица!) и обеспечить подлинно-большевистские решения конференции»[982]. Молотов и Каганович отправились в Харьков. 6 июля с их участием состоялось заседание ПБ, на котором был признан «правильным установленный ЦК ВКП(б) план хлебозаготовок селянскому сектору в размере 356 млн пудов»[983]. Они рассказывали Сталину по горячим следам: «Все члены Политбюро, включая Скрыпника, высказались за снижение плана, ссылаясь на недосев зерновых — 2,2 млн гектар и гибель озимых — 0,8 млн гектар. Мы категорически отклонили пересмотр плана, потребовав мобилизации партсил для борьбы с потерями, разбазариванием хлеба и на укрепление колхозов»[984]. Новая техника в первую очередь поступала на Украину. Молотов отмечал, что «45 процентов всех посевных площадей на Украине уже обслуживаются машинно-тракторными станциями»[985].

Погодные условия не предвещали ничего катастрофического. Засухе подверглись некоторые районы Украины и Северного Кавказа, Нижнее Поволжье, но по сравнению с предыдущим годом недород был значительно меньше. 24 июля в письме Молотову и Кагановичу Сталин подтверждает установку на «безусловное выполнение плана хлебозаготовок по СССР». Однако он полагал, что «придется сделать исключение для особо пострадавших районов Украины. Это необходимо не только с точки зрения справедливости, но и ввиду особого положения Украины, общей границы с Польшей и т. п. Я думаю, что можно было бы скостить колхозам особо пострадавших районов половину плана, а индивидуалам треть»[986].

Но крестьяне всеми правдами и неправдами оттягивали выполнение хлебозаготовок, не надеясь на обещанное авансирование в ходе уборки. Сводки ОПТУ были полны сообщениями о «росте неорганизованного отходничества», «массовых выходах из колхозов», «разборе скота, имущества и сельскохозяйственного инвентаря», «самочинном захвате и разделе земли и посевов»[987]. Сталин инициировал издание закона в защиту общественной собственности. Закон от 7 августа вводил «в качестве меры судебной репрессии за хищение (воровство) колхозного и кооперативного имущества высшую меру социальной защиты — расстрел с конфискацией всего имущества и с заменой при смягчающих обстоятельствах лишением свободы на срок не ниже 10 лет с конфискацией всего имущества». Общее число осужденных достигнет 54 645 человек, к высшей мере будут приговорены 2110 человек, реально расстреляны — около тысячи[988].

11 августа Сталин пишет Кагановичу: «Дела на Украине из рук вон плохи. Плохо по партийной линии. Говорят, что в двух областях Украины (кажется, в Киевской и Днепропетровской) около 50 райкомов высказались против плана хлебозаготовок, признав его нереальным. Это не партия, а парламент, карикатура на парламент»[989]. 16 августа Сталин и Молотов дают указание Кагановичу: «Ввиду тяжелого положения на Украине считаем совершенно необходимым срочное привлечение войск как к уборочной, так и прополочной работе». В тот же день планы хлебопоставок на Украину были в очередной раз (негласно) снижены на 655 тысяч тонн. Ожидали новых оценок урожая. 20 августа ЦУНХУ назвало 67 миллионов, Наркомзем — 71,1 миллиона[990]. Мало, но ничего катастрофического.

Между тем начал выясняться полный провал хлебозаготовок. 22 октября ПБ приняло решение: «В целях усиления хлебозаготовок командировать на две декады полномочные комиссии под руководством В. М. Молотова на Украину и под руководством Л. М. Кагановича — в Северо-Кавказский регион»[991]. Украинское ПБ вместе с Молотовым признали «ход хлебозаготовок за октябрь исключительно неудовлетворительным: на 25 октября выполнено только 39 процентов годового плана хлебозаготовок». Премьер направил Сталину телефонограмму: «Я высказался за возможность пойти на снижение плана на 60–70 млн с тем, чтобы оставшийся план в 165–175 млн пуд. вместо 250 млн пуд. был выполнен безусловно полностью… Пришлось жестко покритиковать украинскую организацию и особенно КП(б)У за крайнюю демобилизованность в хлебозаготовках, наличие которой члены ЦК полностью подтвердили». На следующий день Молотов добавлял: «Окончательно дополнительное снижение плана хлебозаготовок установлено для Украины в 70 млн пуд.».

Знакомство с ситуацией на месте вскрыло и множество фактов воровства и коррупции со стороны новоиспеченного (другого и не было) колхозного начальства. 5 ноября Молотов и секретарь ЦК КП(б)У Хатаевич дали директиву обкомам: «В сообщениях областных органов ОГПУ имеется много сведений о расхищении, преступном разбазаривании и сокрытии колхозного хлеба при участии и под руководством правлений колхозов»[992]. В ноябре — начале декабря в связи с хлебозаготовками на Украине было арестовано 1230 человек, в том числе 340 председателей колхозов. На объединенном заседании ПБ и Президиума ЦКК 27 ноября Молотов делился свежими впечатлениями от поездок по Украине:

— Приезжаешь, например, в район, богатый хлебом, но проваливающий план хлебозаготовок, и, как правило, встречаешься здесь с руководителями, спокойно и по внешности рассудительно доказывающими, что у них все обстоит более или менее благополучно, что иначе и не может быть. Эти люди готовы «сожалеть» насчет срыва хлебозаготовок, «признавать» свою вину и вообще заниматься «самокритикой» и, изображая себя «проводниками» генеральной линии, на деле прикрывать все и всякие факты перерожденчества в партийной организации, воровства и саботажа хлебозаготовок в колхозах, потакательства кулаку и прочей антисоветской сволочи со стороны местных советских и партийных органов. 200 тысяч колхозов создано, но не всеми этими колхозами мы по-большевистски уже овладели[993].

После снижения плана заготовок и возвращения части зерна в деревню (5,76 миллиона тонн) у крестьян по идее должно было остаться больше хлеба, чем годом раньше, и больше, чем будет оставаться в последующие годы, когда голода не было[994]. Но, похоже, был просчет в оценке урожая. Подсчитали его уровень биологический — на корню, тогда как были серьезные потери при уборке и особенно хранении, которое организовывалось по принципу «подальше от хлебозаготовителей». 10 декабря на ПБ заслушали Косиора и работу по хлебозаготовкам на Украине признали неудовлетворительной. Кагановичу и Постышеву поручили немедленно выехать на Украину. В письме ЦК КП(Б)У секретарям райкомов, главам исполкомов и уполномоченным обкомов содержалось указание — «все без исключения колхозные фонды, в том числе и семенной», забирать в счет выполнения плана хлебозаготовок в тех колхозах, где план выполнен не был[995]. К этому вынуждала ситуация в городах, в некоторых из них по карточкам выдавалось 200 граммов хлеба в день — как позднее в блокадном Ленинграде. Регионы, выполнившие планы хотя бы на 80 процентов, оставляли в покое, остальные заносили на «черные доски» — туда не поставляли промышленную продукцию. В результате заготовок 1932 года оба сектора — социалистический и частный — дали 18,5 миллиона тонн зерна — примерно на 10 процентов меньше сокращенного плана, причем основные недопоставки пришлись на Украину и Северный Кавказ.

Меж тем голод охватил многие регионы страны. Пензенский историк аграрной политики Виктор Кондрашин пишет: «Хлебозаготовки 1932 г. и связанная с ними кампания по засыпке семенных фондов стали непосредственной причиной голода, так как лишили деревню хлеба, а нередко и всего продовольствия. В 1933 г. интенсивность голода в сельских районах Поволжья, Южного Урала, Дона и Кубани была высока. В эпицентрах голода наблюдалась массовая смертность, имели место случаи людоедства, захоронений умерших в общих могилах без гробов»[996]. Однако в Москве ощущения катастрофы не было. Постановлением «О семенной и продовольственной помощи колхозам и совхозам Северного Кавказа и Украины», подписанным Сталиным и Молотовым 18 февраля, предусматривалось: «Определить размер семссуды совхозам и колхозам по Северному Кавказу в 15 300 тыс. пудов… Для оказания продовольственной помощи нуждающимся колхозам отпустить на время весенних полевых работ 2 млн пуд. зерна (ржи и кукурузы) с расчетом их завоза до распутицы. Сверх того отпускать ежемесячно до нового урожая, начиная с марта мес., для рабочих Зернотреста, Сортсемтреста и Госпромсовхозтреста 1200 т, для рабочих МТС — 400 т, для специалистов на селе (учителя, агрономы, медработники) — 800 т и для красноармейцев-переселенцев — 350 т»[997]. 25 февраля вышло распоряжение «субсидировать посевное зерно» для следующего урожая — 325 тысяч тонн было выделено Украине. 28 февраля ПБ приняло решение развернуть в Москве, Ленинграде и Харькове свободную продажу хлеба в специальных магазинах. Эта практика привилась, и к осени торговля хлебом велась уже в 145 городах, было выручено 950 миллионов рублей[998].

Решения о выделении продовольственной помощи принимались в Москве на основе поступавшей с мест информации. Наиболее угрожающей выглядела ситуация в Казахстане. Начали раздаваться и серьезные сигналы с Украины. В начале марта киевский областной отдел ГПУ называл такие цифры: 26525 голодающих семей, количество умерших от всех причин — 12 801[999]. В Донецкой области было зафиксировано 1008 голодающих семей. ОГПУ Северо-Кавказского края располагало информацией («по далеко не полным данным») о 740 умерших от голода. По сводке ГПУ УССР от 12 марта, по всей Украине в феврале — марте насчитывалось 2487 умерших. «Преобладающее количество голодающих — колхозники. К ним относятся, главным образом, многосемейные хозяйства, выработавшие незначительное количество трудодней»[1000]. Руководствуясь именно этой сводкой, 15 марта Косиор сообщал в ЦК: «В настоящее время наряду с сообщениями о ходе подготовки к севу из всех областей поступают сообщения о тяжелом продовольственном положении и с требованием помощи. Если в прошлом году замалчивали о тяжелом положении в районах, то в этом году наоборот — всячески стремятся выпятить наиболее тяжелые случаи, собрать и обобщить цифры… Пока что 60 процентов всех сведений о количестве голодающих и больше 70 процентов зарегистрированных случаев смертей приходится на Днепропетровск». Он сообщал о выделении помощи из республиканских резервов Днепропетровской, Одесской, Киевской областям, Донбассу и информировал, что «уже в начале сева безусловно потребуется продовольственная помощь Киевской обл., Донбассу, АМССР, а также Днепропетровской, Харьковской и Винницкой обл.»[1001].

1 апреля ОГПУ сообщало о начале голода на Нижней Волге и в Центрально-Черноземной области. 3 апреля поступила такая же информация по Дальневосточному краю и Уральской области. «Наряду с этим по Уралу наблюдается рост эпидемических заболеваний (сыпняк, брюшняк, цинга)»[1002]. В апреле крестьянам на Украине стали отпускать зерно из армейских запасов, кормить вышедших на посевную. Дополнительно республике было выделено 80 тысяч тонн зерна на продовольственные нужды. Общая помощь Украине к апрелю превысила 560 тысяч тонн. Северный Кавказ получил семенную ссуду в размере 240 тысяч тонн. Только помощь голодающим районам страны в 2,5 раза превышала объем зернового экспорта за тот же период. Полностью остановить экспорт тоже было опасно: на Западе уже вовсю говорили о конфискации советской собственности за границей и об отказе в кредитах в случае невыполнения СССР своих обязательств[1003].

Крестьяне, даже в голодающих районах, вышли на посевную. Выступая на съезде колхозников-ударников Средней Волги, Молотов констатировал, что сев шел заметно лучше, чем в предшествовавшие два года, немного уступая лучшему в советское время 1930 году.

— Самая важная черта наших колхозов, отличающая эту весну от прошлой весны, заключается в том, что в широкой колхозной массе произошел перелом в отношении к колхозному труду, к колхозной дисциплине[1004].

Каковы были масштабы голода и носил ли он «национальный» характер, направленный против украинцев, как утверждают даже на официальном уровне, например в Киеве или Вашингтоне? Мнение о голоде как о национальном геноциде было и остается весьма маргинальным в научной литературе. «Доказать, что это был геноцид, сложно, так как пострадали и южные области России, а часть запасов продовольствия направлялась в украинский регион»[1005], - считает британский историк Ричард Саква. Но в любом случае это была трагедия, унесшая огромное количество жизней. Масштабы ее вряд ли удастся когда-то восстановить. В литературе разброс цифр по количеству жертв голода очень широк — от 600 тысяч до 15 миллионов человек по всему СССР[1006]. При этом следует делать поправку на крайнюю политизированность темы «голодомора». Она проявилась в годы холодной войны и «развилась в среде украинской эмиграции, связанной корнями с ОУН-УПА, в Канаде, Великобритании, Германии, США. Как правило, эти эмигрантские группы концентрировались вокруг редакций пропагандистских СМИ, работавших против СССР. -…Особую роль в этом процессе сыграла книга Роберта Конквеста “Жатва скорби”»[1007]. Когда Конквест скончался в августе 2015 года в возрасте девяноста восьми лет, журнал «The Economist» в большом некрологе отдал ему дань большого уважения как человеку, во многом определившему понимание всей гнусности Советского Союза мировой общественностью. «Конквест был случайным историком. Он работал, как и Джордж Оруэлл, в том подразделении Форин оффис (сейчас, к сожалению, закрытом), которое анализировало власть и политику Кремля и конфиденциально делилось информацией с журналистами. Для него Сталин был уличным головорезом, а Ленин маньяком»[1008]. Уточним: подразделение Форин оффис занималось спецпропагандой.

Обычно данные об особой, антиукраинской направленности голодомора подтверждаются тем обстоятельством, что по итогам переписи 1937 года в СССР число украинцев сократилось на 4,7 миллиона человек по сравнению с 1926 годом, тогда как количество русских выросло. Между тем имели место факторы, подмеченные академиком Валерием Тишковым: «Именно в эти годы сотни тысяч белорусов и миллионы украинцев, особенно потомки смешанных браков, выбирали однозначно русскую национальность. Отчасти это произошло не только по причине этнической ассимиляции, а и по тривиальной причине упразднения самой категории “малоросс”, которая предполагала одновременное отношение к русским и превращение категории “великоросс” в “русских”»[1009]. Точно так же в 1990-е годы произошло сокращение на 3 миллиона человек количества русских на Украине и на 1,5 миллиона — украинцев в России. Не от голода же они умерли.

Сам Молотов считал разговоры о массовом голоде несостоятельными. «Мне приходилось в эти годы ездить на хлебозаготовки. Так что я не мог пройти мимо таких вещей. Не мог. Я тогда побывал на Украине два раза на хлебозаготовках, в Сычеве, на Урале был, в Сибири — как же, я ничего не видел что ли? Абсурд! Нет, это абсурд. На Волге мне не пришлось быть. Там, возможно, было хуже»[1010].

Что же было? Статистика смертности на Украине в 1933 году присутствует, и она точная. По данным Центрального управления народно-хозяйственного учета Госплана СССР, составленным на основании справок Управления народнохозяйственного учета УССР, в 1932 году на Украине от всех причин умерло 668,2 тысячи человек, в 1933 году — 1 миллион 850,3 тысячи (средняя смертность за десятилетие без этих двух лет — 465,6 тысячи)[1011]. Таким образом, в 1932–1933 годах всего на Украине умерло 2 миллиона 518,5 тысячи человек, то есть на 1,5 миллиона человек больше, чем можно было ожидать, исходя из среднегодовой статистики. Но вот что примечательно. Голод в России — явление за века хорошо изученное. Смертность от голода начинается зимой, достигает пика в марте — апреле и к началу лета сходит на нет. В 1933 году все было не так. Январь показал минимальную за предшествовавшие полгода смертность в украинских селах — 43,9 тысячи. Дальше картина выглядела так: февраль — 60,6 тысячи, март — 135,8, апрель — 174,2, май — 253,2, июнь — 361,2, июль — 278,8. В селах РСФСР в целом пик смертности приходился на июль, Нижней Волги — на июнь, Северного Кавказа — на апрель[1012]. Когда сходит снег, люди в деревнях не умирают от голода. В чем же причина такой высокой летней смертности?

В 1933 году был огромный всплеск заболеваемости малярией, особенно по Украине (по СССР было инфицировано 6,3 миллиона человек, из них 2 миллиона — на Украине), и сыпным тифом (886 тысяч по всей стране, 213 тысяч — на Украине)[1013]. Именно эти заболевания дают ярко выраженный летний пик заболеваемости. Не случайно, что с лета 1933 года Политбюро на регулярной основе занималось вопросами борьбы с эпидемическими заболеваниями. То есть количество умерших в тот год именно от голода установить невозможно, хотя голод мог способствовать распространению эпидемий.

Никаких мер по ужесточению политики в отношении деревни весной и летом 1933 года не применялось. Напротив, 8 мая 1933 года Молотов и Сталин подписали директиву-инструкцию: «Немедленно прекратить всякие массовые выселения крестьян… Аресты могут быть производимы только органами прокуратуры, ОГПУ или начальниками милиции». Устанавливалось, что «максимальное количество лиц, могущих содержаться под стражей… кроме лагерей и колоний, не должно превышать 400 тыс. человек на весь Союз ССР»[1014]. В двухмесячный срок тюремное население сокращалось вдвое. 13 июня 1933 года вышло постановление «О хлебофуражном балансе до нового урожая», где говорилось: «Предрешить, что весь хлеб, заготовляемый в июле месяце, используется для перебросок на внутреннее снабжение…»[1015]

Положение виделось настолько стабильным, что СНК и ЦК 10 августа приняли решение: «В связи с определившейся более высокой по сравнению с наметками урожайностью (выше средней) увеличить задание по натуроплате колхозами МТС сверх 130 млн пуд., установленных прежним решением ЦК, на 40 млн пуд.»[1016]. Были приняты постановления СНК и ЦК «О помощи бескоровным колхозникам в обзаведении коровами». Госорганы закупали коров и телят и продавали их по льготным ценам колхозникам. На совещании по коллективизации Сталин выступил против сокращения приусадебной земли у колхозников, поддержал идею разрешить частникам в животноводческих регионах иметь и две коровы. Уборка урожая и заготовка хлеба проходили без чрезвычайных мер. Колхозы тех регионов, где были выполнены госпоставки и заложен семенной фонд, получили право продажи продукции государству, кооперативам, на рынках и железнодорожных станциях. ПБ решило снизить цены на хлеб, реализуемый в порядке свободной торговли в государственных магазинах.

В докладе к годовщине Октября Молотов отмечал:

— Основные сельскохозяйственные кампании и прежде всего посев и уборка урожая прошли в этом году в большинстве колхозов лучше, чем в прошлом году. К настоящему моменту большинство областей и краев уже закончили или заканчивают выполнение плана по зернопоставкам. К данному моменту мы заготовили хлеба по крайней мере на 100 миллионов пудов больше, чем за весь прошлый год. Нечего и говорить о том, что, останься СССР до настоящего момента при господстве мелкого единоличного крестьянского хозяйства, мы были бы теперь не в состоянии обеспечить основные запросы государства на сельскохозяйственные продукты[1017].

Но валовые сборы зерна составили в 1933 году 68,4 миллиона тонн, в 1934 году- 67,6 миллиона. При возросших государственных заготовках (соответственно, до 23,4 и 26,8 миллиона тонн) это означало сохранение в деревне весьма низкого уровня потребления[1018].

Тем не менее на XVII съезде Молотов заявил:

— К настоящему времени, когда коллективизированы две трети крестьянских хозяйств и колхозы вместе с совхозами охватывают 84,7 процента от всей посевной площади зерновых культур, мы имеем право сказать о том, что дело коллективизации в нашей стране полностью победило, остатки кулачества обречены на скорую и окончательную гибель, а перед остальными индивидуальными крестьянскими хозяйствами путь только один — к постепенному переходу на рельсы коллективизации[1019].

Высокий уровень хлебозаготовок 1934 года позволил поставить вопрос об отмене с 1 января 1935 года карточной системы на хлеб, муку и крупу. На ноябрьском пленуме ЦК основной доклад по этому вопросу делал Молотов:

— Когда мы вводили карточную систему, наши заготовки хлеба из урожая 1928 года составляли всего 650 миллионов пудов. В этом году по хлебопоставкам и хлебозакупкам, особенно благодаря успеху хлебозакупок, которые мы проводим по повышенным ценам, мы сможем иметь в распоряжении государства не менее полутора миллиардов пудов хлеба. 92 процента хлеба дали колхозы и совхозы[1020].

Чрезвычайщина в аграрной сфере подошла к концу.

Культурный революционер

Культурная революция 1930-х годов имела четыре основные составляющие. Во-первых, ставилась задача создания образованного общества и интеллектуальной элиты, способных решать задачи модернизации страны. Во-вторых, надо было коренным образом трансформировать идеологию: от революционного космополитизма — к советскому патриотизму. При этом усилия по продвижению идеалов коммунизма в качестве общечеловеческих ценностей не снимались с повестки дня. В-третьих, необходимо было перебросить мостик от великой русской культуры к советской, которая тоже претендовала на звание мировой. Это должно было помочь приумножению числа сторонников СССР и советской модели на планете. В-четвертых, следовало сформировать новую, советскую общегосударственную идентичность (реализация этой цели больше относится ко второй половине 1930-х годов).

Главное — грамотность. Молотов говорил в 1933 году:

— В старой России только ⅓ населения в возрасте от 8 лет и выше была грамотной, причем в теперешних республиках Средней Азии грамотность населения не достигала выше 2 процентов. К настоящему моменту на Украине и в Белоруссии мы имеем почти стопроцентную грамотность, в РСФСР и Закавказье около 90 процентов. Но, что особенно важно, так это то, что и в Средней Азии мы добились уже громадного сдвига: в Таджикистане грамотных до 30 процентов, в Туркменистане — свыше 60 процентов, в Узбекистане — свыше 70 процентов[1021].

15 мая 1934 года на Политбюро была утверждена новая структура школьного образования. Общий срок обучения увеличивался с девяти до десяти лет. К набору школьных предметов добавились ранее отсутствовавшие история и география. Налаживалась и подготовка квалифицированных рабочих, способных создавать и обслуживать современную технику. Создавались втузы, техникумы, открывались рабфаки, ФЗУ, школы массовых профессий, профессионально-технические курсы, вечерние рабочие школы. Набиравшее силу высшее образование позволило влить новую кровь в прежние научные школы, где тон задавала еще дореволюционная профессура.

— Большим успехом советской власти за истекший период надо считать поворот к социализму среди старой интеллигенции. Не без колебаний, не без перебежек туда и сюда произошел этот перелом. Но, пожалуй, ни с чем не сравним тот успех партии и советской власти, который мы имеем в создании новой интеллигенции и особенно ее технических кадров[1022], - говорил Молотов.

За научными экспедициями, рекордными перелетами следила вся страна. В 1934 году ледокол «Челюскин», направлявшийся Северным морским путем во Владивосток, был затерт льдами в Чукотском море. Операция по спасению с льдины 104 полярников во главе с Отто Шмидтом дала стране первых Героев Советского Союза, коими стали обеспечившие эвакуацию летчики. СССР начал претендовать на мировое первенство в науке, устремлялся ввысь. 30 сентября 1933 года советские стратонавты во главе с Прокофьевым, достигнув высоты 19 тысяч метров, направили радиограмму Сталину, Молотову и Ворошилову об установлении мирового рекорда. Организаторы и участники полета были награждены орденами Ленина.

В ноябре 1933 года Молотов взял под персональную опеку Академию наук: «Отчислить Академию наук от ЦИК Союза ССР и подчинить ее во всех отношениях Совнаркому СССР»[1023]. Академию, которая тогда располагалась в Ленинграде, было решено перевести в столицу. В августе 1934 года Молотов пишет в ПБ: «Прошу утвердить принятое СНК СССР решение об отпуске из резервного фонда СНК СССР 3 млн рублей на расходы по переезду учреждений Академии наук из Ленинграда в Москву (1230 тыс. на текущие расходы по переезду и 1770 тыс. рублей — на приспособление отводимых помещений и монтаж оборудования)»[1024].

Молотов состоял в личной переписке с ведущими учеными, которые через председателя правительства решали свои профессиональные и личные проблемы. Но бывала переписка и по политическим вопросам. Так, в конце 1934 года академик Иван Павлов направил в Совнарком письмо с критикой советских порядков: «Чем это отстает от средневековой инквизиции?»[1025]В ответе Молотов выразил «свое откровенное мнение о полной неубедительности и несостоятельности высказанных… политических положений. Чего стоит, например, одно противопоставление таких представительниц “культурного мира”, как империалистические державы — Англия и Соединенные Штаты, огнем и мечом прокладывающих себе путь к мировому господству и загубивших миллионы людей в Индии и Америке, также и теперь ни перед чем не останавливающихся, чтобы охранять интересы эксплуататорских классов, — противопоставление этих капиталистических государств нашему Советскому Союзу, спасшему от гибели миллионы людей путем быстрого выхода из войны в 1917 году и провозглашения мира и успешно строящему бесклассовое общество подлинной высокой культуры и освобожденного труда, несмотря на все трудности борьбы с врагами этого нового мира. Можно только удивляться, что Вы беретесь делать категорические выводы в отношении принципиально-политических вопросов, научная основа которых Вам, как видно, совершенно неизвестна. Могу лишь добавить, что политические руководители СССР ни в коем случае не позволили бы себе проявить подобную ретивость в отношении вопросов физиологии, где Ваш научный авторитет бесспорен»[1026].

Главным культурно-идеологическим проектом 1930-х годов стало утверждение социалистического реализма в качестве литературно-художественного канона. 23 апреля 1932 года вышло постановление ЦК «О перестройке литературно-художественных организаций». Разгонялись творческие союзы, организованные по классовому признаку, — ассоциации пролетарских писателей (РАПП), революционных художников (АХРР), пролетарских музыкантов (РАПМ) и т. д., а заодно — «марксистские общества» историков, экономистов, философов. Были распущены все литературные группировки. «Авангард был попросту прикрыт административным решением»[1027]. Предлагалось создать единый Союз писателей СССР.

Сталин и Молотов были читателями номер один страны. Писателем под первым номером был Горький. Он состоял не просто в фаворе. В 1932 году состоялся внеплановый юбилей его творчества — отмечалось сорокалетие публикации рассказа «Макар Чудра». Имя Горького было присвоено Нижнему Новгороду, Московскому Художественному театру, БДТ и учреждавшемуся Литературному институту. Писателю предоставили новую жилплощадь — особняк Рябушинского на Малой Никитской. Молотов вспоминал: «Когда Горький вернулся на Родину, он стал проповедником наших идей, агитатором за партию. Очень подружился со Сталиным. Даже хотел в партию вступить, очень хотел. Но Сталин ему говорит: “Алексей Михайлович, вы нам нужны беспартийный!” Правильно, конечно. У нас с ним были замечательные отношения. И вероятно, многим это не нравилось»[1028].

Молотов встречался с Горьким много раз, отвечал на его обращения и просьбы[1029]. 26 октября 1932 года 50 писателей, в том числе и беспартийные, были приглашены в особняк Горького на встречу со Сталиным, Молотовым, Ворошиловым и Кагановичем. Генсек произнес речь, в которой уничижительно отозвался о прежних рапповских начальниках и славил собравшихся писателей, назвав их «инженерами человеческих душ»[1030]. Молотов в одном из выступлений потом цитировал Горького: «Он растет, этот процесс, растет вширь и вглубь, это — процесс оздоровления всей страны, возрождения к новой жизни, к творчеству новой культуры. Исчезают древние городки Окуровы, гнездища тупых мещан, людей ленивого ума, мелких паразитов, которые всю жизнь жульнически старались разбогатеть на крови рабочих, крестьян и умирают полунищими. Вместо Окуровых в центрах промышленности создаются новые социалистические города, уничтожая в стране древний идиотизм мещанства, скопища деревянных особнячков в три окна, душные чуланы, где веками хранился старинный хлам церковных суеверий, где изо дня в день непрерывно шла мелкая борьба зоологического индивидуализма слепых, себялюбия, самости, ячества, зависти, жадности и всякой гадости. Исчезает под напором тракторов и комбайнов, перед силой новой сельскохозяйственной техники жуткий идиотизм деревни, с ее рабским подчинением стихийным силам природы, с ее безыдейностью, с ее животной покорностью судьбе»[1031].

Писателем номер два становится Алексей Толстой. В 1930 году он писал: «Меня часто спрашивают — почему я пишу Петра? Потому что мы с вами не свалились с неба на равнины СССР. Сегодняшний день — в его законченной характеристике — понятен только тогда, когда он становится звеном сложного исторического процесса. За границей, в частности в Германии, прилежно и внимательно изучают русскую историю от экономики до поэзии, чтобы до конца понять, как это так случилось, что русские, еще пятнадцать лет тому назад считавшиеся немцами навозом для европейской цивилизации, полудикарями, с семьюдесятью пятью процентами неграмотности, с первобытным земледелием и прочее и прочее — в пятнадцать лет, переродясь прежде всего волевым образом, создали гигантскую тяжелую промышленность, мощную оборону страны, ликвидировали неграмотность и на глазах у всего мира, целясь на тысячи лет вперед, строят социализм»[1032]. Молотов рассказывал: «Алексей Толстой утверждал, что ему очень много дала Советская власть: “Без нее я бы стал в лучшем случае каким-нибудь Потапенко!”»[1033].

Но и расхождений, даже с советскими классиками, было немало. В августе 1934 года прошел Первый съезд Союза советских писателей (377 делегатов с решающим голосом и 220 — с совещательным голосом), гостями которого были Луи Арагон, Андре Мальро, Фридрих Вольф, Якуб Кадри, Ху Ланьчи и др. Каганович информировал Сталина: «Вчера мы, ознакомившись с докладом М. Горького к съезду писателей, пришли к заключению, что в таком виде доклад не подходит. Ввиду серьезности наших изменений и опасности срыва доклада мы (я, Молотов, Ворошилов и т. Жданов) поехали к нему, и после довольно длительной беседы он согласился внести поправки и изменения. Настроение у него, видимо, неважное… Мне эти разговоры напомнили т. Крупскую»[1034].

Писатели не бедствуют, любая проза и поэзия расходится сразу. «Никуда не уйти от того факта, что немало талантливых и честных творческих людей питали к Сталину уважение, а подчас и преклонялись перед ним, — пишет историк Е. С. Громов. — И восхваления его в стихах и в прозе нередко пронизаны вполне искренними чувствами»[1035]. Конечно, далеко не все творцы были в восторге от политики партии и правительства. Так, в ноябре 1933 года Осип Мандельштам написал знаменитое стихотворение о Сталине:

Жена Мандельштама впоследствии утверждала, что «тонкошеие вожди» относилось именно к Молотову, в котором Мандельштама неприятно поражали торчащая из воротника тоненькая шея и крошечная голова[1036]. Полагаю, или Мандельштам, или его супруга Молотова с кем-то спутали. Дед вообще-то был плотного телосложения, носил рубашку с воротом 42-го размера, а шляпу- 60-го. Кстати, до своего ареста Мандельштам получал совнаркомовскую пенсию в 200 рублей. «Докладчиком по этому вопросу выступал Молотов. Он мотивировал необходимость дать пенсию в связи с заслугами в русской литературе при невозможности использовать в литературе советской»[1037].

Тон театральной жизни по-прежнему задавал Большой, отдававший — вслед за Сталиным — дань классике. Но классикой дело вовсе не ограничивалось. На грани классики и поп-музыки творил гениальный Исаак Дунаевский. Набирала почитателей и чисто популярная музыка. «Тремя вещами горжусь я в своей жизни: тем, что первым начал читать советские рассказы на эстраде; что придумал театрализованный джаз, что первым начал петь советские лирические песни»[1038], - писал в мемуарах Леонид Утесов. Сталин и Молотов были самыми внимательными, влиятельными и нередко благодарными кинокритиками. Эйзенштейн, Александров были в восторге от встреч с руководителями страны. В 1932 году Александр Довженко снял фильм «Иван», который был подвергнут жесточайшей критике на Украине, что заставило режиссера перебраться из Харькова в Москву. Он написал Сталину и был принят «ровно через двадцать два часа после того, как письмо было пущено в почтовый ящик… Он так тепло и хорошо, по-отечески представил меня товарищам Молотову, Ворошилову и Кирову, что мне показалось, будто он давно и хорошо меня знает»[1039].

Классицизм возвращался в изобразительное искусство и архитектуру. Художественное творчество ненавистного пролеткультовцам реалиста Репина было объявлено образцовым. «Восстановлена Академия художеств, сменена экспозиция в Третьяковской галерее: авангард загнали в крохотную комнатку… Великолепные бесплатные мастерские и продовольственные пайки в то голодное время получили художники»[1040].

Взаимоотношения творцов и власти не были бескорыстными. Архив Молотова полон просьбами вполне материального плана. Работавшая с ним Шила Фицпатрик обнаружила: «Писатели, музыканты, ученые, артисты и художники — все обращались к Молотову, называя его в своих письмах по имени и отчеству и переводя свои притязания на личную почву, как и подобало клиенту, пишущему патрону. Молодой писатель Павел Нилин… был одним из тех, чье обращение к Молотову оказалось успешным (он получил однокомнатную квартиру площадью 18 квадратных метров — вдвое больше старой). Писатель А. Н. Толстой, легендарный владелец “неисчерпаемого счета в банке”, получил дачу не то в восемь, не то в десять комнат, правда, просил одиннадцать. Просьбы защитить от клеветы и нападок тоже часто встречались в почте Молотова. Беспартийный ученый молил о защите от травли со стороны влиятельного коллеги-коммуниста; историк просил пресечь клеветнические слухи, будто он дружил с троцкистом; поэт жаловался на разгромную рецензию на свое произведение в “Правде”… Группа философов-коммунистов стремилась заручиться поддержкой Молотова в полемической атаке на “идеализм” в физике, предпринятой ими на страницах своего журнала, а П. Л. Капица в то же время писал Сталину и Молотову письма в защиту “идеалистов”… А. А. Фадеев в письме Молотову выражал общее недовольство литературного сообщества тем, что нет Сталинской премии по литературе (этот недочет быстро исправили)»[1041].

После того как на XVII съезде ВКП(б) окончательно восторжествовала теория построения социализма в одной стране, неотъемлемой частью идеологии стал советский патриотизм, потеснив революционно-интернациональные идеи. Возвращались многие элементы традиционной культуры. В репертуаре музыкальных и хоровых коллективов появились русские народные песни и танцы. Постановление 1934 года «О преподавании гражданской истории в школах СССР» осуждало прежние подходы, когда «вместо преподавания гражданской истории в живой и занимательной форме с изложением важнейших событий и фактов в их хронологической последовательности с характеристикой исторических деятелей учащимся преподносились абстрактные определения общественно-экономических формаций». Было дано указание подготовить к изданию новые учебники по истории, основаны исторические факультеты МГУ и ЛГУ. Были возвращены к работе выдающиеся историки, пострадавшие в 1929–1930 годах (Бахрушин, Готье, Греков, Тарле, Черепнин и др.)[1042].

Идеи советской власти, социализма и коммунизма находили широкий отклик. На фоне западной депрессии СССР воспринимался многими как один из динамичных экономических и культурных центров мира. Герберт Уэллс, Бернард Шоу, Ромен Роллан, Анри Барбюс, Луи Арагон, Теодор Драйзер, Эрнест Хемингуэй, Лион Фейхтвангер, Рабиндранат Тагор — эти самые востребованные представители мировой элиты побывали в СССР и написали эссе и книги, полные восхищения, иногда открытого, иногда плохо скрываемого. Андре Жид утверждал: «Захватывающе интересно пребывание в этой необъятной стране, мучающейся родами, — кажется, само будущее рождается на глазах. Там есть хорошее и плохое. Точнее было бы сказать: самое лучшее и самое худшее… Кто может определить, чем СССР был для нас? Не только избранной страной — примером, руководством к действию. Все, о чем мы мечтали, о чем помышляли, к чему стремились наши желания и чему мы готовы были отдать силы, — все было там. Это была земля, где утопия становилась реальностью»[1043].

Но во властной элите зарубежных стран отношение к СССР было иным.

Начало Второй мировой

В начале 1930-х годов Советский Союз продолжал, говоря словами Литвинова, «танцевать на немецкой ноге». Был продлен Берлинский договор 1926 года. Вспоминал посол Герберт фон Дирксен: «Чтобы отметить это событие, Крестинский пригласил меня и руководящих работников посольства на завтрак, на котором, как нам сказали, в роли хозяина будет выступать Молотов, к тому времени сменивший Рыкова на посту премьер-министра. Событие совершенно исключительное, поскольку Молотов вообще-то терпеть не мог общаться с иностранцами. Но поскольку мы довольно бегло говорили по-русски… у нас состоялся приятный завтрак с интересной беседой»[1044]. В сентябре 1931 года Советский Союз посетили руководители танкового управления рейхсвера Кейтель, Адам и фон Браухич. Строгое политическое руководство и уважительное отношение к армии в СССР произвели на них сильное впечатление[1045].

Кремль начал процесс планомерного возвращения в клуб великих держав и был заинтересован в максимально возможном расширении внешнеполитических контактов. Последовал зондаж возможности налаживания отношений с Парижем, опасавшимся роста германского реваншизма. Процесс сближения завершился весьма успешно: пакт о ненападении между СССР и Францией был парафирован 10 августа 1931 года. При этом одним из условий его подписания французской стороной была названа нормализация Москвой отношений с Польшей. Начались переговоры с Варшавой, над которыми надзирала упоминавшаяся комиссия ПБ «по советско-польским делам» с участием Молотова. В декабре 1931 года он официально подтвердил: «СССР приступил к переговорам о пакте ненападения с Польшей. В последнее время нам сделано предложение о заключении пакта о ненападении со стороны Румынии, Финляндии и Эстонии»[1046].

Это вызвало очевидное раздражение Берлина. Особенно беспокоила Германию перспектива признания Советским Союзом территориальной целостности Польши[1047]. Но наиболее серьезный вызов мировому порядку и безопасности СССР пришел с востока. 18 сентября 1931 года Квантунская армия приступила к реализации идеи расширения жизненного пространства Японии. К концу декабря она оккупировала юго-запад Маньчжурии, в феврале 1932 года заняла основной центр советского влияния в Китае — Харбин. 9 марта было провозглашено создание марионеточного государства Маньчжоу-Го во главе с последним императором Китая Пу И в качестве регента. Появилась весьма протяженная советско-японская сухопутная граница — от Владивостока и чуть ли не до Читы, на которой стали скапливаться японские войска, готовые к броску в Монголию и СССР. Агрессия Токио не вызвала серьезных протестов великих европейских держав. Но с точки зрения Москвы (и истории) Вторая мировая война началась именно тогда.

— Особенность данного момента заключается в том, что все больше стирается грань между мирным положением и войной, — вползают в войну и воюют и без открытого объявления войны[1048], - говорил Молотов в январе 1932 года.

Необходимость противодействия японской агрессии играла теперь решающую роль в выработке политики Кремля на китайском направлении. В момент нападения Японии 300-тысячные войска Чан Кайши были заняты карательным походом против Красной армии КПК. Были арестованы тысячи коммунистов, в том числе генсек ЦК Сян Чжунфа, которого казнили. Чан Кайши сопротивления японскому вторжению оказать не смог, да и не захотел, считая Японию менее опасным врагом, чем КПК. В этих условиях Сталин и Молотов дали добро на создание в Центральном советском районе (провинции Цзянси и Фуцзянь с населением 3–5 миллионов человек) Китайской Советской Республики. Самопровозглашенная и не признанная даже СССР республика, продолжая бои с гоминьдановцами, объявила войну Японии. Москва же, опасаясь спровоцировать Токио, заявила о нейтралитете в японо-китайской войне, разрешила использовать КВЖД для японских военных перевозок и предлагала Японии заключить договор о ненападении[1049]. В апреле 1932 года Молотов говорил: «Начиная с белогвардейских выродков, господствовавших ранее в России, помещиков и капиталистов, и кончая агентами империалистических держав и китайскими генералами, готовыми любой ценой отстаивать свои генеральско-помещичьи интересы, — все они стремятся сорвать мирные переговоры СССР с Японией»[1050].

Москва втягивалась в дипломатический диалог и с Японией, и с Гоминьданом. Чан Кайши сделал предложение о восстановлении дипломатических отношений, чем озадачил ПБ. Молотов и Каганович сообщали 12 июня: «Восстановление отношений, да еще путем подписания пакта о ненападении, будет ставить своей целью затруднить установление нужных нам отношений с Маньчжоу-Го. Можно быть уверенными, что китайцы прямо включат в пакт о ненападении какие-либо пункты, прямо связывающие нас в нашей маньчжурской политике»[1051]. Реакция Сталина была настороженной: «Предложение нанкинцев о пакте ненападения — сплошное жульничество. Вообще нанкинское правительство состоит сплошь из мелких жуликов. Это не значит, конечно, что мы не должны считаться с этими жуликами или их предложением о пакте ненападения; но иметь в виду, что они мелкие жулики, все же следует»[1052].

Молотов и Каганович 19 июня информируют Сталина, что «среди японцев имеется настроение пойти на пакт с нами, оговорив, во избежание претензий Китая, заключение пакта “ввиду разрешения основных вопросов”». На следующий день генсек ответил: «Если японцы действительно пойдут на пакт, то это, возможно, потому, что они хотят этим расстроить наши переговоры с китайцами о пакте, в который японцы, видимо, серьезно верят. Поэтому нам не следует обрывать переговоры с китайцами, а наоборот, надо их продолжить и затянуть, чтобы попугать японцев перспективой нашего сближения с китайцами и тем самым заставить их поторопиться с подписанием пакта с СССР»[1053]. Отсюда решение ПБ: переговоры с японцами и имитация диалога с Чан Кайши.

Ситуация на Дальнем Востоке настоятельно подталкивала Кремль к поиску союзников или хотя бы «друзей против» Японии. В этой связи взоры все чаще обращались на Соединенные Штаты. 16 июня Молотов запросил согласие Сталина на прием делегации деловых кругов США и получил ответ: «САСШ — дело сложное. Поскольку они пытаются вовлечь нас лаской в войну с Японией, мы их можем послать к матери. Поскольку же нефтяники САСШ согласны дать нам 100 миллионов рублей в кредит, не требуя от нас политических компенсаций, было бы глупо не брать от них денег»[1054]. И уже 28 июня Сталин настраивал Молотова на сближение и с Гоминьданом, и с США: «Мы должны давить на Японию перспективой сближения СССР с Нанкином и Америкой, чтобы заставить их поторопиться с заключением пакта с СССР»[1055].

Однако советско-японский договор оказался неприемлем для японских военных, среди которых преобладали сторонники войны с СССР. В итоге ПБ сделало выбор: 12 декабря 1932 года были восстановлены дипломатические и консульские отношения с Китаем. На следующий день японское правительство в знак крайнего недовольства официальной нотой отклонило предложение Москвы заключить пакт о ненападении. Советско-японские отношения вступили в полосу открытой конфронтации. И одновременно все более тревожные сводки приходили с Запада.

20 июля президент Гинденбург издал чрезвычайный декрет и ввел в Германии военное положение. Это заставило соседей озаботиться обеспечением собственной безопасности. 25 июля договор с Москвой о ненападении подписала Польша, а 29 ноября — Франция. СССР оказался связан договорными обязательствами с двумя злейшими врагами Германии, а также заключил однотипные договоры о взаимном ненападении, неучастии во враждебных комбинациях и о нейтралитете с Хельсинки, Таллином и Ригой. Молотов с удовлетворением подчеркивал: «Мы считаем, что, с точки зрения интересов всеобщего мира, надо занести в актив советской власти такие факты, как подписание и ратификация пактов о ненападении со стороны Польши, Финляндии, Латвии и Эстонии. Пакт о ненападении подписан СССР также с Францией. Дело, однако, остается незавершенным, поскольку этот пакт Францией еще не ратифицирован. Ввиду отказа от подписания соответствующего пакта со стороны Румынии, остается на западе только одно государство, граничащее с СССР, отказывающееся от пакта о ненападении»[1056].

Договоренность с Румынией упиралась в непризнание Москвой аннексии Румынией в 1918 году никогда ей до этого не принадлежавшей Бессарабии. Опасение Германии в Европе несколько спало после прихода к власти правительства фон Шляйхера, выступавшего за сотрудничество с европейскими державами и с СССР. Это позволило Молотову 23 января 1933 года заявить на сессии ЦИКа: «Особое место в наших взаимоотношениях принадлежит Германии»[1057].

Через несколько дней оптимизм в отношении Германии рухнул: президент Гинденбург поручил формирование нового правительства Адольфу Гитлеру. В феврале заполыхало зарево пожара рейхстага — в трехстах метрах от советского полпредства на Унтер ден Линден. Начались истеричная антикоммунистическая кампания, нападения на советские учреждения и граждан. Десятки тысяч коммунистов были арестованы. Все сколько-нибудь видные коммунисты после пыток были казнены, в основном обезглавлены[1058]. 5 марта 1933 года прошли выборы в рейхстаг, на которых НСДАП получила 17,2 миллиона голосов (288 мандатов), СДПГ — 7,1 миллиона (120), КПГ — 4,9 миллиона (82 мандата). Но большинство у нацистов, набравших 44 процента голосов, получилось только в альянсе с немецкими националистами — НСДАП вошла в коалицию с Немецкой национальной народной партией. 15 марта мандаты коммунистов были признаны недействительными, а 24 марта — принят закон о чрезвычайных полномочиях рейхсканцлера. В июле из кабинета вышвырнут и националистов. Программа Гитлера конечной целью предусматривала «создание предпосылок для мирового господства германо-арийской расы».

Первой реакцией европейских стран стал антигерманский порыв. Французский министр иностранных дел Жозеф Поль-Бонкур предложил заключить пакт о взаимопомощи в случае агрессии. Идею поддержал президент Чехословакии Бенеш — от имени Малой Антанты, куда входили также Румыния и Югославия. В Варшаве говорили о необходимости превентивной войны, что не было безумием: у Германии была лишь 100-тысячная армия, без флота, без авиации и с демилитаризованной Рейнской зоной. Но в этот момент Лондон выступил с инициативой, которая станет первым шагом в политике умиротворения агрессора. Премьер Макдональд приехал в Рим, откуда прозвучала идея пакта «согласия и сотрудничества», или «пакта четырех» — Англии, Франции, Италии и Германии. И он был подписан. Пакт не вступит в силу, поскольку его не ратифицируют ни французский, ни британский парламенты. Но в Москве появилось ясное понимание предпочтительности для западноевропейских столиц сделки с Гитлером против СССР, нежели альянса с Советским Союзом против нацизма.

С момента прихода Гитлера к власти ни на день не было ни малейшего сомнения, что война с Германией неизбежна. Программные документы НСДАП недвусмысленно говорили о захвате и колонизации Советского Союза и истреблении большей части его расово неполноценного населения, и Молотов не раз их процитирует. В июне на столы Сталина и Молотова легло донесение ИНО ОПТУ о беседе Гитлера с министром труда Зельдте: «Германия должна при содействии Англии вооружиться и после этого совместно с Англией осуществить интервенцию в России»[1059]. В октябре Германия вышла из Лиги Наций, а ее представители покинули конференцию по разоружению. Япония так же демонстративно вышла из Лиги, когда та отказалась признать Маньчжоу-Го. Молотов скажет:

— Германия сделала это, по-видимому, в связи с желанием развернуть свои вооружения. И одним из стеснений в этом деле она признала свое участие в Лиге Наций. С другой стороны, Япония сделала свое заявление о выходе из Лиги Наций в связи с желанием полностью развязать себе руки в китайской интервенции. Случилось так, что даже Лига Наций в известной мере стала на пути «свободы» действий интервентов[1060].

СССР и Германия резко снизили планку отношений. Советское правительство прекратило сотрудничество с Германией в военной сфере. В связи с недопуском советских журналистов на Лейпцигский процесс ПБ решило отозвать корреспондентов из Германии и выдворить представителей немецкой прессы из СССР. Товарооборот за первые девять месяцев 1933 года упал на 45,7 процента. Но почему же Москва не порвала с Берлином окончательно и бесповоротно? Прежде всего потому, что этого не сделала ни одна другая страна. Полпред Хинчук не без оснований уверял ЦК: «Если мы открыто признаем, что от советско-германских отношений осталось пустое место, то это лишь понизит нам цену в глазах противников Германии»[1061]. Возможности чем-то восполнить поставки из Германии были крайне ограниченны. Орджоникидзе и Розенгольц сигнализировали Сталину, Молотову и Ворошилову о критической зависимости промышленности, особенно оборонки, от импорта из Германии отдельных профилей проката, качественной стали, метизов, труб, ферросплавов. Ставилась задача к 1935 году выйти на полное импортозамещение по этим позициям. «Пока же этого не произошло, любой просвет в нормализации отношений с Германией воспринимался в Москве с облегчением»[1062]. Была избрана гибкая формула, которую озвучил Молотов:

— Оставаясь верным своим принципам защиты всеобщего мира и независимости страны, СССР не имеет со своей стороны оснований к перемене политики в отношении Германии. С другой стороны, политика идеологов воинствующего национал-социализма, вроде Розенберга и других, прямо этому противоположна. Поскольку эта политика насквозь пропитана реакционными вожделениями и захватническими империалистическими планами, она несовместима с укреплением дружественных отношений с СССР. И мы думаем, что она несовместима с великим будущим Германии[1063].

Оценки внешних вызовов и военные планы СССР кардинально менялись: Германия в случае атаки на Польшу или альянса с ней становилась главной угрозой. А активность Японии делала реальной войну на два фронта. Япония активно «обживала» Маньчжурию, строя железные дороги, аэродромы и военные предприятия. Чан Кайши подписал с Токио «соглашение о перемирии», по которому японцы добились признания «политических изменений» в Маньчжурии. В имперском генеральном штабе планировали завершить подготовку к войне с СССР в 1934 году, чтобы забрать Приморье, Забайкалье и Сибирь[1064]. Происходили многочисленные инциденты на советско-маньчжурской границе, на КВЖД, с рыболовецкими судами, на территории СССР шли аресты многочисленных белогвардейских шпионов, связанных с японской разведкой[1065]. Как уступку Японии со своей стороны СССР рассматривал переговоры о продаже КВЖД, которые начались в Токио 26 июня 1933 года. Делегация Маньчжоу-Го отрицала право собственности СССР на дорогу и предлагала цену на порядок ниже той, на которую рассчитывало советское правительство. Москва заявила о невозможности продолжения переговоров в таких условиях.

10 октября Сталин предупреждал в послании Молотова, Кагановича и Ворошилова: «Имейте в виду, что японцы наверняка готовят нам войну, и мы должны быть всегда начеку»[1066]. А 21 октября предлагал: «По-моему, пора начать широкую, осмысленную (не крикливую!) подготовку и обработку общественного мнения СССР и всех других стран насчет Японии и вообще против милитаристов Японии»[1067]. Молотов на призыв откликнулся и заявил в докладе по поводу годовщины Октября:

— Когда мы читаем изо дня в день сообщения из японской и маньчжурской печати о смехотворных планах некоторых японских деятелей насчет захвата Сибири, насчет отторжения Приморья, когда эти планы и рассуждения становятся все более откровенными и наглыми, — мы вынуждены насторожиться, тем более, что события на КВЖД и в пограничных районах свидетельствуют о том, что господа авантюристы все более склонны переходить от слов и статей к провокационным действиям и выступлениям. При этом мы заявляем открыто то, что известно всему миру: бессильное правительство Маньчжурии не является серьезной величиной в этих вопросах. Всем известно, что ответственность за эти действия целиком ложится на японское правительство как на действительного хозяина Маньчжоу-Го[1068].

Поиски противовесов Германии и Японии шли повсюду, даже, казалось бы, в столь неподходящем месте, как Италия. Гитлер и Муссолини далеко не сразу стали союзниками, соревнуясь за лидерство в мировом фашистском движении, за влияние на Австрию. В июне постпред в Италии Потемкин сообщил Сталину и Молотову о предложении Муссолини подписать пакт о ненападении, поведав и о расчетах дуче: он хочет «дать понять Франции и Малой Антанте, что нормализация наших взаимоотношений с ними отнюдь не влечет за собой охлаждения между СССР и Италией; продемонстрировать свою независимость английскому правительству». 19 июня Сталин дает указание Молотову и Кагановичу: «Немедля дать согласие Муссолини»[1069]. Договор был подписан Муссолини и Потемкиным 2 сентября и ратифицирован в октябре обеими сторонами.

Японский и германский факторы заставляли форсировать сближение с Соединенными Штатами, где президентом был избран Франклин Рузвельт, настроенный на партнерство. 10 октября от него пришло послание на имя Калинина с сожалением, что «два великих народа… находятся теперь без практического метода прямого сношения друг с другом»[1070]. Сталин торопил Молотова и Кагановича с ответом: «Обстановка теперь такова, что наш положительный ответ может дать желательное решение вопроса. Мы получаем плюс также на Дальвосте»[1071]. Молотов и Каганович подготовили ответ и предложили направить в США Литвинова, согласовав со Сталиным и его визиты (по пути) в Берлин и Париж[1072]. 28 октября Литвинов встретился с главой германского МИДа Нейратом. В центре обсуждения был конфликт с журналистами, который стороны сочли исчерпанным. 31-го Литвинова принял Бонкур[1073].

Переговоры с Рузвельтом начались 7 ноября и продолжались десять насыщенных дней. Сталин и Молотов из Москвы в ручном режиме управляли действиями Литвинова. Рузвельт поставил условиями дипломатического признания отказ от преследования религии в СССР и допущение деятельности американских священников, прекращение коммунистической пропаганды, роспуск Коминтерна и отказ от поддержки американской компартии. Сталин и Молотов 11 ноября телеграфируют: «Мы решительно против всего того, что отдает духом капитуляции и особых прав иностранцев в СССР… По вопросу о пропаганде ограничиться одною из существующих формул с признавшими СССР иностранными государствами. Никаких дальнейших уступок не будет и не должно быть»[1074].

В тот же день Литвинов вновь встречался с президентом. «Говорилось больше всего о религии и пропаганде, и, в конце концов, Рузвельта удовлетворил мой проект письма о религии… После длительных споров Рузвельт признал, что требовать от нас изгнания Коминтерна невозможно». Но одновременно президент вручил Литвинову список из одиннадцати дополнительных требований: гарантии от ареста американских граждан, нераспространение на них статей об экономическом шпионаже, отказ от претензий за интервенцию в Россию во время Гражданской войны, признание долгов Керенского и финансовых обязательств царского правительства, компенсации за национализацию собственности, признание юрисдикции американских судов по имущественным искам к СССР, бестаможенный допуск оборудования для будущего посольства и консульств США, юрисдикция американских судов в советских портах, признание гражданства натурализовавшихся в США эмигрантов из СССР. Литвинов считал «нецелесообразным огульное отклонение всех одиннадцати американских предложений»[1075].

Телеграмма от Сталина и Молотова не заставила себя долго ждать: «1. По вопросу о религии ссылка в Вашем письме на наши законы абсолютно необходима. Американским священникам при отсутствии персональных отводов мы готовы разрешить въезд. 2. Не можем принять предложения Рузвельта об арестах, но готовы сказать в нотах о восстановлении отношений, что “граждане одной из договаривающихся сторон пользуются на территории другой стороны режимом наибольшего благоприятствования”… 3. На отказ от наших контрпретензий без отказа американцев от претензий к нам пойти не можем. 4. Предложение Рузвельта о юрисдикции американских консулов по отношению к американским судам в советских портах неприемлемо. Готовы сказать, что “режим торговых судов каждой из договаривающихся сторон в порту другой стороны определяется общими нормами международного морского права”. 5. По вопросу об экономическом шпионаже скажите, что этот вопрос нормируется нашим внутренним законодательством, но разъясните, что собирание экономической информации мы шпионажем не считаем. 6. По пунктам девятому о беспошлинном ввозе имущества дипломатических и консульских сотрудников и одиннадцатому о признании американского гражданства за бывшими русскими подданными, натурализовавшимися в Америке, возражений не имеем»[1076].

По долгам царского и Временного правительств Рузвельт настаивал на сумме в 150 миллионов долларов минимум, уверяя, что меньшую сумму не удастся провести через конгресс. Литвинов постепенно поднимал планку с нуля до разрешенных ему из Москвы ста миллионов. 15 ноября Сталин с Молотовым указывают: «Желательная комбинация — лишь после обмена нотами о восстановлении отношений приступить к переговорам о долгах и претензиях. Эту позицию отстаивайте до последней степени. Лишь в крайнем случае можно пойти на одновременные переговоры о долгах»[1077]. В итоге сумма в 100 миллионов в увязке с предоставлением займа Советскому Союзу Рузвельта устроила. 16 ноября переговоры завершились успехом. Молотов сможет с полным основанием отчитаться перед VII съездом Советов:

— Нам не пришлось менять своей позиции и идти на какие-либо жертвы при восстановлении этих отношений[1078].

Назначенный послом Буллит приехал в Москву с ознакомительным визитом 11 декабря и провел переговоры с Калининым, Сталиным, Молотовым, Ворошиловым, Литвиновым. Причем Сталин, не имевший обыкновения принимать послов, заявил, что Буллит может его видеть, когда пожелает. И устроил в честь его отъезда прием в Кремле. Молотов говорил Буллиту о высокой вероятности войны с Японией, называя крайним сроком 1935 год. Посол лишь выразил надежду на то, что СССР сможет развиваться в мирных условиях[1079].

Но в Токио возникла уверенность, будто Буллит заключил в Москве тайное соглашение о сотрудничестве против Японии, что охладило там некоторые горячие головы как раз в тот момент, когда шла борьба по поводу направления будущей экспансии. Армейское руководство предлагало идти на север, флотское — на юг, дипломаты призывали вообще подождать с войной лет пять-шесть. Император Хирохито принял решение: освоить ресурсы Маньчжурии и Китая, чтобы нарастить военный потенциал, имея в виду экспансию в южном направлении[1080]. В конце февраля 1934 года после освобождения из-под ареста совслужащих КВЖД возобновились переговоры о продаже железной дороги. Летняя переписка Сталина, Молотова и Кагановича в основном была посвящена деталям сделки с Японией. Соглашение будет подписано только 23 марта 1935 года. СССР смог получить лишь пятую часть от минимальной рыночной цены КВЖД и был вытолкнут из Маньчжурии.

1933–1934 годы — это и время принятия основополагающих решений на европейском направлении. 19 декабря 1933 года Политбюро приняло принципиально новую стратегию, направив усилия на создание системы коллективной безопасности в Европе. Главное заключалось в том, чтобы «а) вступить при наличии необходимых условий в Лигу Наций и заключить в рамках этой организации региональное соглашение о взаимной защите от агрессии со стороны Германии (Восточный пакт); б) согласиться на участие в этом соглашении Бельгии, Франции, Чехословакии, Польши, Литвы, Латвии, Эстонии и Финляндии или некоторых из этих стран, но с обязательным участием Франции и Польши»[1081]. Переговоры предлагалось начать после проработки проекта вместе с Францией, чем и занялся в Париже Довгалевский.

Франция была крайне сложным партнером. Не в последнюю очередь потому, что правительства ее Третьей республики имели мимолетную судьбу и сменялись чаще чем раз в год, что означало порой и смену политического курса, и забытые обещания. Стратегия безопасности Парижа сводилась к накоплению неохотно заключаемых двусторонних договоров — с Польшей, Чехословакией, Румынией. Теперь этот список был готов пополнить СССР. Франция, как и Польша, «не была настолько слепа, чтобы не видеть преимущества разрушения прежних тесных связей между Москвой и Берлином. Месье Эррио, лидер французской Радикальной социалистической партии, и месье Пьер Кот, министр авиации, направились с официальным визитом в Москву осенью 1933 года»[1082]. Делегация летела на самолетах, и впервые зарубежных гостей сопровождал почетный эскорт советских истребителей. Кот плодотворно общался с советскими военачальниками, которые дали французам понять, что те могут занять место немцев в военном сотрудничестве с СССР. В августе 1934 года в Париж прилетит эскадрилья советских АНТ-6[1083].

Эррио отрабатывал политическую повестку, что предполагало встречу с Молотовым. Тот в это время собрался в отпуск и вместе с Кагановичем предложил Сталину: «Считаем возможным, чтобы Молотов принял Эррио в Мухалатке. В маршрут Эррио Крым входит». Но Сталин снова подпортил Молотову отпускные планы: «Прием Эррио в Крыму могут счесть как интимный, что нежелательно. Лучше принять его в Москве, где вообще бывают приемы на общих основаниях»[1084]. Молотову пришлось отложить поездку в Крым. Он отмечал, что после визита Эррио «наше сотрудничество с Францией вступило в новую стадию и имеет хорошее будущее»[1085].

Выход Германии из Лиги Наций побудил Париж дать положительный ответ на вопрос о заключении с Москвой договора о взаимной помощи. Но при этом руководство Франции позволило увлечь себя идеей «восточноевропейского Локарно» с участием Германии, чтобы избежать упреков и подозрений с ее стороны. Москва согласилась и с такой схемой. На XVII съезде ВКП(б) Сталин не исключил возможность диалога с Берлином, озвучив концепцию Real Politik настолько четко, насколько это вообще возможно:

— Конечно, мы далеки от того, чтобы восторгаться фашистским режимом в Германии. Но дело здесь не в фашизме, хотя бы потому, что фашизм, например, в Италии не помешал СССР установить наилучшие отношения с этой страной. У нас не было ориентации на Германию, так же как у нас нет ориентации на Польшу и Францию. Мы ориентировались в прошлом и ориентируемся в настоящем на СССР и только на СССР. И если интересы СССР требуют сближения с теми или иными странами, не заинтересованными в нарушении мира, мы идем на это дело без колебаний[1086].

Очень многое в тот момент зависело от Варшавы. Молотов отмечал «наличие новых, более благоприятных обстоятельств для развития деловых и культурных связей СССР с Польшей. Мы придавали и придаем этому большое политическое значение»[1087]. Но 26 января 1934 года в Берлине было подписано германско-польское соглашение о ненападении сроком на десять лет. «Правящая санационная свора соединилась со смертельным врагом Польши — немецким фашизмом»[1088], - заметит в своем воззвании по этому поводу польская компартия. Предотвратив сближение Варшавы с Москвой, Гитлер установил весьма узкие рамки отношений с СССР, стремясь «не разрывать… германо-русские отношения» и не «давать русским поводов для такого разрыва»[1089].

Позиция Польши была главным фактором успеха или неудачи Восточного пакта. 27 сентября глава ее МИДа Бек информировал, что Варшава может присоединиться к пакту лишь при условии участия в нем Германии. Кроме того, Польша отказывалась принять на себя обязательства в отношении Литвы и Чехословакии, к которым она имела собственные территориальные претензии. Воспользовавшись убийством главы МВД Перацкого, режим санации создал по немецкому образцу концентрационный лагерь в Березе-Картузской, отправив туда тысячи коммунистов[1090]. Позиция Польши вызывала недовольство в Москве. Молотов уверял, что «мы в достаточной и очевидной форме проявили стремление к дальнейшему развитию советско-польских отношений. Мы, однако, не можем говорить о нашем удовлетворении уже достигнутыми в этом направлении результатами». В отношении Германии тон становился все более жестким:

— Остается ли в силе заявление господина Гитлера о необходимости перехода к «политике территориальных завоеваний» на востоке Европы и о том, что «когда мы (национал-социалисты) говорим о новых землях в Европе, то мы можем в первую очередь иметь в виду лишь Россию и подвластные ей окраинные государства»? По-видимому, полагал Молотов, это заявление остается в силе, ибо только при этом предположении становится понятным многое в теперешних отношениях германского правительства с Советским Союзом, равно как и к проекту Восточного пакта[1091].

Чтобы прозондировать немецкую позицию, Москва предложила Берлину выступить с совместным заявлением по вопросу о независимости прибалтийских государств. 12 марта в Эстонии премьер Карл Пятс осуществил военный переворот и провозгласил себя регентом государства. В мае такой же госпереворот в Литве организовал Ульманис. Действовали по одной схеме: роспуск парламента, запрет политических партий, военное (чрезвычайное) положение, предоставление главе государства неограниченного права издавать указы, менять министров, вносить изменения в конституцию. И — создание правящей партии, подозрительно похожей на НСДАП[1092]. Пятс и Ульманис чем дальше, тем больше будут демонстрировать откровенные прогерманские симпатии. Тем не менее даже на прибалтийском направлении Москва не сдавалась.

— Дружественность своей политики в отношении этих государств советская власть подчеркнула специальным заявлением о признании неприкосновенности и полной экономической и политической независимости этих стран, — замечал Молотов. — К сожалению, нельзя пройти мимо такого факта, что Польша и Германия отклонили свое участие в этом деле[1093].

Советский Союз заметно активизировал свое участие во всех возможных международных форматах, включая конференцию по разоружению. Более того, он вступил в Лигу Наций. Молотов объяснил, почему СССР, много лет критиковавший ее как бессмысленный орган, изменил свою позицию:

— Лигу Наций в свое время усиленно стремились превратить в орудие, направленное своим жерлом против Советского Союза. Но эта идея не удалась. Из Лиги Наций стали уходить наиболее воинственные, агрессивные элементы. Лига Наций оказалась для них в данных условиях стеснением, неудобством. Но большинство участников Лиги Наций сейчас по тем или иным соображениям не заинтересованы в развязывании войны. Поэтому мы сочувственно отнеслись к предложению тридцати государств о вступлении СССР в Лигу Наций. Нечего уже говорить о том, что приглашение СССР в Лигу Наций тридцатью государствами отнюдь не умаляет международного авторитета Советского Союза, а говорит об обратном. Мы записываем этот факт в свой актив[1094].

Серьезные перемены происходили в политике Коминтерна, который Молотов, став премьером, продолжал возглавлять. Через несколько часов после того, как Гитлер объявил КПГ вне закона, было сделано заявление ИККИ с призывом ко всем коммунистам создавать «единый фронт борьбы» совместно с социал-демократическими рабочими массами и социал-демократическими партиями[1095]. Но возможности для деятельности компартий были минимальными. Из семидесяти двух партий, представленных на XIII пленуме ИККИ в ноябре — декабре 1933 года, только 16 имели легальный статус и еще семь — полулегальный. Компартии были запрещены не только в Германии, но и в Италии, Польше, Болгарии, Японии, большинстве латиноамериканских стран. Крупнейшими секциями КИ оставались ВКП(б), стоявшая особняком КПК, а также насчитывавшие едва по 30 тысяч членов французская и чехословацкая компартии[1096].

На Лейпцигском процессе, где в поджоге рейхстага обвинялись в основном болгарские коммунисты как революционные агенты Коминтерна, Георгий Димитров (которого вообще-то не было в Берлине в день пожара) закончил свое последнее слово, перекрикивая судью: «Колесо истории вертится, движется вперед, в сторону советской Европы, в сторону всемирного Союза Советских Республик. Это колесо, подстегиваемое пролетариатом под руководством Коммунистического интернационала, не удастся остановить ни истребительными мероприятиями, ни каторжными приговорами, ни смертельными казнями»[1097]. На глазах у мирового комдвижения появлялся новый яркий лидер. Суд Димитрова оправдал, но его и соратников не освободили, а перевели в берлинскую тюрьму гестапо. Совнарком предоставил Димитрову советское гражданство, шла широкая международная кампания за его освобождение. 27 февраля Димитрова экстрадировали в Москву, где он с радостью был встречен советским руководством.

Во Франции 27 июля 1934 года Морис Торез подписал с председателем соцпартии Леоном Блюмом пакт о единстве действий. Это дало двум партиям дополнительные места на кантональных выборах. А в октябре Торез озвучит лозунг сотрудничества уже не только с социалистами, но и с радикалами в рамках антифашистского Народного фронта. В Испании в октябре началась всеобщая забастовка. В Астурии вспыхнуло вооруженное восстание под предводительством «рабочих альянсов», олицетворявших единый фронт коммунистов с социалистами и анархо-синдикалистами. В эти дни был озвучен по сути новый курс Коминтерна. 11 октября ИККИ выступил с обращением к Социнтерну с предложением «немедленных совместных выступлений для оказания поддержки борющемуся испанскому пролетариату»[1098].

К концу 1934 года в воздухе пахло грозой.

— Пацифистские разговоры уходят в прошлое, — скажет Молотов на VII съезде Советов. — Пацифисты уже не в моде… О войне против Советского Союза давно уже открыто говорят некоторые влиятельные круги Японии. Нельзя забывать и о том, что в Европе теперь есть правящая партия, открыто провозгласившая исторической своей задачей захват территорий в Советском Союзе. Не видеть приближения новой войны — значит закрывать глаза на главную опасность[1099].

Враг был беспощадным. По Европе прокатилась волна громких политических убийств. Накануне нового, 1934 года в резиденции румынских королей в Синае был убит премьер-министр Дуки. Убийца — член фашистской «железной гвардии» Константинеску. 15 июня на варшавской улице Фоксал убивают главу польского МВД Бронислава Перацкого. 30 июня Гитлер сам приезжает на виллу в Висзее под Мюнхеном, где лично отдает приказ убить Эрнста Рэма, предававшегося там оргиям с бойцами возглавляемых им штурмовых отрядов. Тысячи убитых штурмовиков. Застрелены Грегор Штрассер — теоретик левого гитлеризма, баварский премьер фон Кар и десятки других видных германских политиков. 25 июля 1934 года гитлеровцы организовали путч в Вене, в ходе которого был убит австрийский канцлер Дольфус. 9 октября Барту приветствует в Марселе одного из лидеров Малой Антанты — короля Югославии Александра I Карагеоргиевича. Террорист из хорватских усташей вскакивает на подножку автомобиля и убивает обоих. Нити заговора приведут в Берлин.

У Сталина, Молотова и их команды не было желания рисковать страной или становиться следующими.

Оппозиция и террор

В начале 1930-х годов Троцкий писал: «Все полученные нами в последнее время письма свидетельствуют, что наиболее популярной поговоркой в партийных кругах, особенно в Москве, является “Долой Сталина”»[1100]. Начал складываться альянс участников всех прежних оппозиционных течений и новых антисталинских группировок. Левые сходились с правыми. Рютин в соавторстве с группой бухаринцев — Слепковым, Марецким, Петровским, старым большевиком Каюровым — написали двухсотстраничный текст и, как могли, распространяли его в массах. Каменев и Зиновьев признаются, что обсуждали с рютинцами вопрос о «восстановлении ленинского Политбюро». Сталин назывался в платформе «злым гением революции», устранение его группировки уставными методами считалось невозможным. Следовал вывод: «Или дальше безропотно ждать гибели пролетарской диктатуры… или силою устранить эту клику»[1101].

2 октября 1932 года вопрос о «контреволюционной группе Рютина — Слепкова» был вынесен на объединенный пленум ЦК и ЦКК, где рютинская платформа характеризовалась как «призыв к восстанию». 9 октября Президиум ЦКК установил связь подпольной группы с лидерами бывшей «рабочей оппозиции», «объединенной оппозиции» 1926–1927 годов и некоторыми из правых. Молотов скажет, что «хвостами своими Рютины-Каюровы переплелись как со Слепковыми-Углановыми, так и с Зиновьевыми-Каменевыми… На деле формула рютинцев — белогвардейский клич к восстанию против советской власти и большевистской партии. Это, впрочем, даже неловко назвать “кличем”, это всего лишь жалкий вопль некоей белогвардейской группки перерожденцев»[1102]. Среди исключенных из партии двадцати четырех участников рютинской группы оказалось восемь бывших правых, три зиновьевца и три троцкиста. Коллегия ОГПУ дала Рютину десять лет тюрьмы, Каменев и Зиновьев были отправлены в административную ссылку, а Угланов получил работу на прииске в Западной Сибири. На открытых процессах 1936–1938 годов отсчет создания подпольных центров и блоков будет вестись именно от рютинской группы[1103].

Вслед за этим, в ноябре 1932 года, стало известно содержание разговоров наркома снабжения РСФСР Эйсмонта о Сталине: «Вот мы завтра пойдем с Толмачевым (начальник Главдортранса СНК РСФСР. — В. Н.) к А. П. Смирнову, и я знаю, что первая фраза, которой он нас встретит, будет: “И как это во всей стране не найдется человека, который мог бы ‘его’ убрать”»[1104]. Смирнов был участником всех троцкистских оппозиций и оставался членом ЦК и кандидатом в члены Оргбюро. 27 ноября на совместном заседании ПБ и президиума ЦИКа слушался вопрос о группе Смирнова, Эйсмонта и др. Молотов выступал одним из основных обвинителей:

— За спиной Эйсмонтов и Толмачевых виден не только тов. Смирнов, но известные всем лидеры правой оппозиции. Кто эти оппозиционеры, из кого они берутся? Прежде всего — из старых оппозиционеров, особенно в лице прошедших длительную оппозиционную «школу». Можно понять отчаяние людей, не имеющих никакой связи с массами и вместе с тем ненавидящих партию и ее политику. Но когда в среде коммунистов становятся возможны речи вроде того, что руководителей партии «надо убрать», то здесь от такого рода речей до эсеровских актов — один шаг[1105].

Деятельность оппозиции была предметом рассмотрения на объединенном пленуме ЦК и ЦКК. Сталин произнес: «Ведь это только враги могут говорить, что убери Сталина, и ничего не будет». Оппозиционеры в очередной раз каялись. Эйсмонт и Толмачев были заключены на три года в политизолятор. В октябре 1932-го — апреле 1933 года, как продолжение дела Рютина, шли аресты по делу «антипартийной контрреволюционной группы правых Слепкова» и других («бухаринская школа»). Были задержаны Айхенвальд, Астров, Зайцев, Марецкий, Слепков, Цейтлин, отправленный в Сибирь Угланов. Большую роль сыграли показания Астрова, который подтвердил, что слышал в среде правых разговоры о «дворцовом перевороте» и выкрики: «Дайте мне револьвер, я застрелю Сталина». Доказать террористические намерения следствию не удалось. 34 человека были приговорены к двум — восьми годам тюрьмы или ссылке на один — три года. Угланов получил должность управляющего рыбтрестом в Тобольске[1106].

В январе 1933 года Сталину и Молотову были направлены материалы по результатам слежки за троцкистами, ранее заявившими о своем разрыве с оппозицией: сохранилась глубоко законспирированная организация, насчитывающая более двухсот человек во главе с самим Смирновым. Она имела филиалы в Ленинграде, Горьком, Киеве, Ростове, группы в Госплане, Наркомтяжпроме. В ходе начавшихся арестов находили переписку с Троцким, антиправительственные листовки. Сроки тюремного заключения от трех до пяти лет и высылки до трех лет получили 88 человек, включая Смирнова, Тер-Ваганя-на, Преображенского.

Серьезные опасения вызывал рост оппозиции в союзных республиках, распространение сепаратизма на национальной почве. «Если не возьмемся теперь же за выправление положения на Украине, Украину мы можем потерять, — писал Сталин с юга в августе 1932 года. — Имейте в виду, что Пилсудский не дремлет, и его агентура на Украине во много раз сильнее, чем думает Редене или Косиор. Имейте также в виду, что в Украинской компартии (500 тысяч членов, хе-хе) обретается не мало (да, не мало!) гнилых элементов, сознательных и бессознательных петлюровцев, наконец, прямых агентов Пилсудского. Как только дела станут хуже, эти элементы не замедлят открыть фронт внутри (и вне) партии, против партии. Самое плохое, что украинская верхушка не видит этих опасностей»[1107]. Началась борьба с националистическими проявлениями. В январе 1933 года Молотов говорил:

— Мы указываем теперь на то, что ввиду обострения классовой борьбы на ряде участков в период развертывания борьбы за ликвидацию капиталистических элементов будет усиливаться и великодержавный шовинизм, и местный национализм, и поэтому необходимо усилить борьбу против шовинистов — в первую очередь великодержавных, антисемитов и т. п., а также против шовинистов местного типа — петлюровцев, алаш-ордынцев, мусаватистов и пр… Отрыв Украины от Москвы подорвал бы в корне основы большевизма, и этот факт был бы началом конца всего мирового большевизма[1108].

У Советского Союза были хорошая разведка и неплохая контрразведка. И на столы руководителей страны ложилась вполне достоверная информация о работе на территории Советского Союза иностранных спецслужб. Молотов подтверждал:

— В Маньчжурии под определенным иностранным покровительством усиленно завозились остатки белогвардейщины. Белогвардейцы в Маньчжурии и в Париже открыто строят планы об отрыве от СССР Дальнего Востока и создании при иностранной поддержке «буферного государства» на Дальнем Востоке с участием известных нам по интервенции 1918–1919 годов международных проходимцев вроде генерала Гайда и его шайки[1109].

Персонал японской разведки в Польше, Румынии, Латвии, Эстонии, Финляндии, на Ближнем Востоке за один только 1934 год вырос втрое. Советская разведка, которая читала всю японскую шифрованную переписку, доложила о планировавшихся взрывах мостов и тоннелей на Уссурийской железной дороге, планах использования мусульманского движения для внутренней дестабилизации СССР. Вдоль границ СССР были организованы японские военные миссии, являвшиеся одновременно разведывательными центрами, которые занимались заброской агентов на советскую территорию. В Харбине под покровительством японских спецслужб находилась штаб-квартира Российского фашистского союза[1110].

Следили за деятельностью подрывных центров в Европе. Во Франции, как утверждал Молотов, «открыто и систематически русские белогвардейцы ведут теперь усиленную кампанию за объявление войны против СССР»[1111]. Дело «Виккерс», похоже, выявило серьезную агентурную сеть Великобритании и вызвало острый конфликт с Лондоном. В обвинительном заключении по этому делу говорилось: «Берк, Рилли, Макдональд, А. Аннис, Г. Аннис, Шипли Поллит, Уотерс, Нордуолл и Кларк занимались военным и политическим шпионажем, тогда как Джул, Джолли, Корнелл, Маккракен, Кашни, Грегори, А. Смит, Фэллоуз, Ноуелл, Чарнок, Уотмауф — занимались шпионажем политэкономическим». Процесс по этому делу широко освещали английские журналисты, среди которых был и юный Ян Флеминг, черпавший вдохновение для будущей бондианы[1112].

Сбор информации об СССР, особенно о его военном потенциале, активно велся спецслужбами Польши, Финляндии, Эстонии, Латвии, Литвы. «Это не исключало, а нередко подразумевало передачу ими разведданных спецслужбам ведущих европейских стран»[1113].

Естественно, что гитлеровцы тоже активизировали работу против СССР, моментально начали создание антисоветских эмигрантских организаций. В июне 1933 года на стол Сталину и Молотову ложится добытый разведкой «Меморандум германскому правительству о необходимости поддерживать белогвардейские организации»[1114]. Агент «А-256» («Августа») сообщал, что Геббельс поддерживает «национально-большевистскую» группировку в СССР, которая «имеет значительное количество своих сторонников в крестьянстве, в Красной Армии и связана с видными работниками Кремля — оппозиционерами, которые добиваются экономических реформ и падения Сталина». В декабре 1934 года агент «Венера» подтверждал, что нацисты совместно с троцкистами разрабатывают террористические планы и что эта совместная организация имеет в СССР много сторонников, в основном в Красной Армии. Не случайно, что военная контрразведка и парторганы в армии работали без устали. Только в 1933 году из РККА было уволено больше 22 тысяч человек, в 1934–1936 годах — еще столько же. Но из высшего командного состава до середины 1936 года был арестован только комкор Гай (Бжишкян), который в пьяном виде поведал публике, что «Сталина нужно убрать, все равно его уберут»[1115].

Однако примечательно, что в середине 1933 года появляются очевидные признаки смягчения режима. Это объяснялось переломом в политических и общественных настроениях в пользу Сталина, желанием наладить связи с европейскими странами. Как писал историк Бордюгов, «намечаются попытки упрочения политического режима, как это ни парадоксально, путем освобождения его от тех крайностей, которые затрудняли обретение нового положения в Европе и заключение новых союзов»[1116]. Осенью возвратили в Москву из второй ссылки Зиновьева и Каменева, в декабре восстановили в партии. На XVII съезде они дружно каялись, наговорив, по законам того времени, на многолетние сроки. После съезда Бухарина назначили ответственным редактором «Известий», Зиновьев стал членом редколлегии «Большевика» (правда, вскоре прокололся замечанием по поводу Энгельса и был изгнан из редакции). Каменев, отказавшись от ответственной партийной работы, предпочел возглавить Институт мировой литературы, Литературный институт и издательство «Academia».

Смягчение режима проявилось и в нормотворчестве. В феврале 1934 года Молотов отмечал на VII съезде Советов, что ограничение избирательных прав — это временная мера, необходимая только до тех пор, пока старые эксплуататорские классы представляют угрозу. На тот момент это ограничение касалось двух миллионов человек, но скоро и эта категория должна была исчезнуть[1117]. Постановлением Политбюро от 10 июля 1934 года ОГПУ вошло как одно из подразделений во вновь созданный Наркомат внутренних дел. При этом НКВД лишался значительной части судебных функций. В тот же день постановлением «О работе судов и прокуратуры» определялся новый порядок судопроизводства в связи с «предстоящей передачей на рассмотрение судебных органов дел, проходивших ранее во внесудебном порядке»[1118]. На совещании прокуроров в августе 1934 года Молотов заявил, что основным недостатком работы ОГПУ являлось стремление полагаться на признания обвиняемых, не уделяя внимания сбору иных доказательств. Он ставил задачу повышения профессионального уровня подготовки судей, прокуроров и следователей и рассказывал про обсуждение в Кремле вопросов «о необходимости восстановить юридические факультеты, создать литературу и ответственных работников для прокуратуры и судов»[1119]. С этим действительно была беда: даже в 1936 году 65 процентов следователей имели низшее образование, а еще 19 процентов — среднее.

На заседании ПБ обсуждался доклад Ягоды о раскрытии ряда молодежных групп, занятых изучением марксизма, в которых велись разговоры и о возможности прибегнуть к индивидуальному террору. Политбюро постановило, что высшая мера может применяться только при неопровержимых доказательствах не просто «террористических намерений», а прямой подготовки террористических актов[1120]. Количество осужденных по делам, расследовавшимся ОГПУ-НКВД, сократилось с 240 тысяч в 1933 году до 79 тысяч в 1934-м.

Успокоение было недолгим. 5 августа начальник штаба артдивизиона Осоавиахима Нахаев вывел отряд курсантов в центр столицы, где обратился к ним со словами: «Долой старое правительство, да здравствует новая революция, да здравствует новое правительство»[1121]. Нахаев приказал идти на Кремль, но курсанты приказ выполнять не стали. Сталин 8 августа писал Кагановичу: «Дело Нахаева — сволочное дело. Он, конечно (конечно!), не одинок. Он призывал вооруженных людей к действию против правительства — значит, его надо уничтожить»[1122]. 19 августа замнаркома внутренних дел Прокофьев сообщает Сталину о том, что «группа работников Сталинского металлургического завода (ЗСК) ведет шпионскую работу в пользу Японии»[1123]. 19 сентября Политбюро приняло постановление по телеграмме Молотова из Западной Сибири: «Принять предложение т. Молотова: предоставить т. Эйхе право давать санкцию на высшую меру наказания в Западной Сибири в течение сентября и октября месяцев 1934 г.»[1124]. Речь шла о приговорах, выносимых именно по делу работников ЗСК.

Во время того визита Молотова в Сибирь произошла история, которую ему поставят в вину на XXII съезде КПСС, охарактеризовав как «пример его крайнего цинизма», поскольку он не взял под защиту невинных людей, обвиненных в покушении на него. Водителем Молотова в Прокопьевске был некто Арнольд, до Первой мировой войны живший в Финляндии, Германии, Голландии, Норвегии и Англии, а также в США, где сидел в тюрьме, служил в армии. В СССР он попал в числе американских специалистов. Каким образом он оказался за рулем машины Молотова, непонятно. Только происшествие едва не закончилось трагически. «Автомобиль с Молотовым внезапно свернул с дороги и покатился с насыпи. Она была довольно высокая. Автомобиль потерял устойчивость и опрокинулся. Молотов почувствовал, что их неудержимо тянет вниз. Он обреченно закрыл глаза… Когда спустя какое-то мгновение Молотов открыл глаза и выглянул из машины сквозь лобовое стекло, он похолодел от ужаса — автомобиль висел над самым краем глубокого придорожного оврага… Опрокинувшуюся машину с помощью шахтеров, разъезжавшихся на грузовиках после встречи по домам, кое-как оттащили от опасного места и вновь поставили на колеса. От сильного удара транспортное средство имело весьма удручающий вид и не заводилось. Молотова пересадили в фанерную кабину грузовой полуторки и доставили в Прокопьевск»[1125]. За эту историю Арнольду был объявлен выговор, тот написал письмо Молотову, который переслал его в крайком партии. Выговор был снят[1126].

Но дело вновь всплыло годом позже, когда Арнольд был арестован. На процессе 1936 года Муралов скажет: «В Прокопьевске мы пытались в 1934 году совершить террористический акт против Молотова, но акт оказался неудачным… Я поручил это Шестову. Он сказал мне, что у него есть уже подготовленная группа, во главе которой состоял, кажется, Черепухин, и что подготовлен шофер, который готов пожертвовать своей жизнью для того, чтобы лишить жизни Молотова. Но в последний момент шофер сдрейфил, не рискнул пожертвовать своей жизнью». Участники покушения дали признательные показания. Сам Арнольд на суде подтвердил: от убийства Молотова его «остановила трусость», вместо катастрофы получилась авария[1127]. И чему Молотов не должен был верить? На склоне лет он делился ощущением, что «покушение было вполне реальным»[1128].

Далее последовало убийство Кирова. Молотов не подтверждал выстроенную с подачи Хрущева версию: Киров был исключительно популярным политиком, которому недовольные Сталиным участники XVII съезда предложили возглавить партию. После этого генсек якобы избавился от основного конкурента в борьбе за власть, а затем — и от делегатов «съезда победителей». История с оппозицией Сталину на съезде и поданных против него сотен голосов носит полумифический характер. Конечно, среди делегатов было множество оппозиционеров, и кто-то мог предложить Кирову возглавить партию — Молотов не исключал такой возможности. Но Киров никогда бы не поверил в искренность такого человека и воспринял бы это как «подставу». При отсутствии яркой дореволюционной биографии у Кирова не было ни малейшего шанса получить поддержку в партии. Количество проголосовавших на съезде против Сталина сейчас невозможно установить. Цифра в 292 голоса была названа, как по команде, тремя членами счетной комиссии уже после XX съезда, в 1960 году. И, конечно, Киров никогда бы не пошел против Сталина. Молотов говорил: «Так, как к Кирову, Сталин на моей памяти относился потом только, пожалуй, к Жданову»[1129]. Молотов отмечал и отсутствие у Кирова серьезных амбиций союзного масштаба. «Он вообще в ЦК не работал. В конце XVII съезда мы сидели в своей компании, в комнате президиума, и Сталин говорит Кирову: “Теперь тебе пора переходить на работу в Москву”. Я поддержал Сталина: “Да, правильно”. Киров так на меня набросился: “Да что ты говоришь! Да я здесь не гожусь, да я в Ленинграде не хуже тебя могу, а здесь что я смогу?” Ругался последними словами, очень боялся, что его могут перевести».

1 декабря Сталин проводил совещание сучастием Молотова, Кагановича, Ворошилова и Жданова. «Я был в кабинете Сталина, — рассказывал Молотов, — когда позвонил Медведь, начальник ленинградского ОГПУ, и сказал, что сегодня в Смольном убит товарищ Сергей. Сталин сказал в трубку: “Шляпы!”»[1130]. Версия о том, что уже в тот же вечер Сталин призвал искать виновных среди зиновьевцев, пошла гулять со слов Бухарина, но того в кабинете точно не было. Впрочем, трудно было найти человека, так или иначе не связанного с Зиновьевым в Ленинграде. Литерный поезд привез Сталина, Молотова и других в Ленинград утром следующего дня. С вокзала члены Политбюро направились в больницу им. Свердлова, где находилось тело. Посетили вдову Кирова и затем приехали в Смольный, где прошло заседание комиссии по организации похорон. Гроб с телом Кирова решено было установить во дворце Урицкого, доступ для прощания был открыт в 18.00. «На набережных нескончаемые колонны людей теряются в сумерках»[1131], - описывал прощание с Кировым Алексей Толстой. В первую смену почетного караула встали Сталин, Молотов, Ворошилов, Жданов.

3 декабря в Смольном «говорили с убийцей Кирова Николаевым, — вспоминал Молотов. — Замухрышестого вида, исключен из партии. Сказал, что убил сознательно, на идеологической основе. Думаю, что женщины там ни при чем. Я думаю, он чем-то был, видимо, обозлен, исключен из партии, обиженный такой. И его использовали зиновьевцы»[1132]. Ситуация выглядела крайне подозрительно. Сталин потребовал, чтобы к нему привезли охранника Кирова — Борисова, который почему-то отстал от охраняемого в момент убийства. Но как раз по пути к Сталину грузовик, на котором Борисова везли, врезался в стену, и он погиб. По ходу выяснилось, что Николаев ранее, 15 октября, задерживался чекистами, причем в портфеле его были пистолет и записная книжка с маршрутом Кирова. Но по указанию руководства Ленинградского УНКВД был отпущен.

Не доверяя ленинградским чекистам, Сталин заменил следственную группу. Контроль над следствием был поручен заместителю председателя КПК Николаю Ежову. В Москву Сталин и Молотов вернулись вечером 3 декабря, тем же поездом было доставлено тело Кирова. «На вокзале гроб поставили на артиллерийский лафет, и процессия направилась к Дому Союзов. Впереди шел Сталин, за ним другие члены Политбюро, — запомнил Микоян. — После смерти Ленина и того горя, которое все тогда пережили, это было вторым по своей глубине горем для партии и страны»[1133].

«О Кирове я речь произносил на похоронах. Сталин сказал: “Ты сегодня выступал, как оратор”»[1134], - вспоминал Молотов.

— Мы потеряли близкого и любимого человека, товарища исключительной чуткости и человеческой теплоты, смерть которого для нас ничем не возвратимая потеря. Враги рабочего класса знали, в кого они посылают предательскую пулю. Они стреляли нам в грудь. Они стремились нанести удар как можно ближе к сердцу партии[1135].

Между тем в Ленинграде, постоянно ширясь, шло расследование, отрабатывавшее как основную политическую версию. 13 декабря на стол Сталина и Молотова ложится протокол допроса Николаева: «Подтверждаю, что входил в группу б. оппозиционеров в составе Котолынова, Шатского, Юскина и др., проводивших к.-р. работу… Участники группы состояли на платформе троцкистско-зиновьевского блока. Считали необходимым сменить существующее партийное руководство всеми возможными средствами… Убийство Кирова было санкционировано участником группы Котолыновым и Шатским от имени всей группы… Я должен был изобразить убийство Кирова как единоличный акт, чтобы скрыть участие в нем зиновьевской группы»[1136]. Все сопроцессники Николаева, кроме него самого и Юскина, в прошлом являлись активными оппозиционерами, чьи подписи стояли под платформами 13-ти и 83-х 1927 года. Серьезно облегчало работу следователей то, что практически у всех арестованных при обыске находили оружие. У многих обнаруживали платформу Рютина, заявления и письма вождей оппозиции. У Емельянова нашли архив ленинградской оппозиции. Появились показания, что на квартирах многих из задержанных устраивались широкие встречи с приезжавшими в Ленинград Зиновьевым и Каменевым. 16 декабря их арестовали.

22 декабря НКВД опубликовал данные предварительного расследования, согласно которым убийство было совершено Николаевым в качестве члена «террористической подпольной антисоветской группы, образовавшейся из числа участников бывшей зиновьевской оппозиции в Ленинграде». На проекте заключения Сталин начертал: «Молотову и др. членам ПБ. Предлагаю собраться завтра или сегодня ночью. Лучше сегодня в 9 часов»[1137]. Выездная сессия Военной коллегии Верховного суда приговорила к расстрелу 14 человек, включая Николаева, Котолынова, Шатского, непосредственно обвиненных в организации убийства Кирова. 9 января 1935 года Особое совещание при НКВД рассмотрело уголовное дело «ленинградской контрреволюционной зиновьевской группы Сафарова, Залуцкого и других». Их обвиняли в «содействии контрреволюционной зиновьевской группе». По делу «Московского центра» проходили 19 человек во главе с Каменевым и Зиновьевым, которым предъявили обвинения в подпольной контрреволюционной деятельности. Все получили от пяти (Каменев) до десяти (Зиновьев) лет заключения. Руководство Ленинградского управления НКВД судили за преступную халатность и отправили на Колыму. 28 января Молотов докладывал VII съезду Советов:

— Белогвардейские выродки из зиновьевцев, воспитанные презренным «вождем» провокаторского двурушничества, явились организаторами этого злодеяния. Врагу безразлично, кто будет исполнителем его воли — пусть это будет и прикрывшийся коммунистическим билетом преступник, за спиной которого спряталась кучка беспринципных карьеристов и любителей высоких постов. Миллионные массы рабочих и крестьян на выстрел в Ленинграде ответили по-своему, ответили с исключительной силой сплочением своих рядов вокруг советской власти, вокруг товарища Сталина. (Бурные, продолжительные аплодисменты, переходящие в овации. Все встают.)[1138]

С убийством Кирова нередко связывают и начатые в тот период меры по выселению неблагонадежных граждан из приграничных регионов и из столиц. На самом деле эти шаги, связанные с противодействием трансграничному шпионажу, были запланированы еще до убийства Кирова[1139]. Из Ленинграда «за нарушение правил проживания и закона о паспортной системе» выселили 1074 граждан из «бывших». Это событие, помимо прочего, вызвало очередное письмо академика Павлова председателю Совнаркома в защиту его знакомых. Тот терпеливо отвечал: «Многоуважаемый Иван Петрович! В Ленинграде действительно предприняты специальные меры против злостных антисоветских элементов, что связано с особым приграничным положением этого города и что правительству приходится особо учитывать в теперешней сложной международной обстановке. Разумеется, возможны при этом отдельные ошибки, которые должны быть выправлены, но заверяю Вас в том, что имеются достаточные данные о незаконных и прямо предательских по отношению к родине связях с заграницей определенных лиц, по отношению к которым (и их пособникам) применены репрессии. При первом случае, когда мне представится возможность лично с Вами поговорить, сообщу Вам некоторые соответствующие подробности». И дописал от руки: «Уважающий Вас В. Молотов»[1140].