Молотов. Наше дело правое [Книга 1]

Конституционалист

25 января 1935 года — еще одна потеря. Умер Куйбышев, ему было 47 лет. На похоронах Молотов не скрывал эмоций:

— Мы, работавшие с ним бок о бок до последнего дня, будем особенно больно и долго чувствовать потерю Валериана Владимировича, которого все хорошо его знавшие горячо любили[1141].

В день смерти Куйбышева Сталин направил членам ПБ письмо с неожиданным предложением: «Систему выборов надо менять не только в смысле уничтожения ее многостепенности. Ее надо менять еще в смысле замены открытого голосования закрытым, тайным голосованием… Обстановка и соотношение сил в нашей стране в данный момент таковы, что мы можем только выиграть политически на этом деле». Сталин предлагал: «1. Собрать через день-два после открытия VII съезда Советов Пленум ЦК ВКП(б) и принять решение о необходимых изменениях в Конституции Союза ССР. 2. Поручить одному из членов Политбюро ЦК ВКП(б) (например, т. Молотову) выступить на VII съезде Советов от имени ЦК ВКП (б) с мотивированным предложением»[1142]. Это было совсем не то, что можно было ожидать после убийства Кирова, которое не стало прелюдией к Большому террору.

28 января Молотов выступал перед высшим органом государственной власти страны с отчетным докладом о работе правительства, который получился весьма сенсационным. Во внешнеполитическом разделе прозвучала мысль о том, что «идет соревнование и вместе с тем сотрудничество двух противоположных общественных систем». О возможности сотрудничества двух систем раньше в СССР не говорили. Молотов призвал к единству действий против возможных агрессоров, причем и Германии с Японией предлагалась нормализация отношений. В экономическом разделе он обратил внимание на темпы экокомического роста в СССР. Если принять 1929 год за 100 процентов, то по итогам 1934 года объем промышленной продукции составил 239 процентов, тогда как в мире в целом — 76 процентов, в США — 67, Англии — 96, Германии — 86, Франции — 71. Главный вывод:

— Социализм одержал в нашей стране победу. Нэп в его последней стадии все еще живет, продолжая свою работу на социализм. Более того, такие испытанные орудия нашего хозяйственного развития, как торговля и деньги, взятые нами из арсенала буржуазного общества и по-своему приспособленные к нуждам советской власти, будут еще долго жить и выполнять важнейшее для социализма дело… И вот мы можем теперь сказать: Россия нэповская стала Россией социалистической! (Бурные, продолжительные аплодисменты.)

Но основную новость Молотов приберег на конец:

— Советская конституция должна быть подвергнута такой переработке, чтобы в ней были закреплены такие завоевания Октябрьской революции, как создание колхозного строя, ликвидация капиталистических элементов, победа социалистической собственности в Советском Союзе. В нашей Конституции должны получить отражение также задачи развития советского демократизма до конца, задачи развития как старых, так и новых форм участия трудящихся в управлении государством[1143].

На полях Съезда Советов 1 февраля прошел пленум ЦК. Места Кирова и Куйбышева в Политбюро заняли Микоян и Чубарь, должности кандидатов — Жданов, ставший первым секретарем Ленинградского обкома, и Эйхе. Отъезд из Москвы Жданова открыл дорогу Ежову, который был введен в Секретариат ЦК. Руководителем Московского областного комитета был назначен молодой Никита Хрущев. Пленум поддержал идею реформирования Конституции, и 6 февраля делегаты Съезда Советов слушали еще один детальный доклад Молотова о том, что «пришло время, когда мы можем развернуть советский демократизм до конца». У него никогда не было ни капли сомнения в превосходстве советской системы демократии над западной:

— Этот демократизм коренным образом отличается от буржуазного демократизма, являющегося во всех его разновидностях всего лишь прикрытием диктатуры буржуазии, диктатуры горстки капиталистов над громадным большинством, над трудящимися массами. В то время как в Советском Союзе поставлен теперь вопрос о дальнейшей демократизации… во всех буржуазных государствах мы видим развитие государственной системы в противоположном направлении, в направлении отрицания демократии и перехода к фашизму. В то время как все новые буржуазные страны ликвидируют остатки избирательных прав населения, Советский Союз все ближе подходит к полной отмене всяких ограничений всеобщего избирательного права. (Бурные, продолжительные аплодисменты.)

При этом, как отмечал Молотов, в СССР постоянно рос уровень политического участия. Если в начале 1920-х годов явка на выборы в Советы не достигала и 40 процентов от имевших право голоса, а на селе не превышала 20–25 процентов, то на выборах 1931 года она достигла 72 процентов, а 1934 года — 85 процентов. Молотов ставил перед съездом три основных вопроса:

— Во-первых, о замене многоступенчатых выборов прямыми. Во-вторых, о замене не вполне равных выборов равными. Наконец, в-третьих, о замене открытых выборов закрытыми.

Завершающую часть доклада Молотов посвятил теме любви к Родине, что было также новым для представителя партии пролетарского интернационализма.

— Советский патриотизм — вовсе не признак национальной ограниченности. Настоящий советский патриотизм растет в массах, как сознание великой революционной силы союза рабочих и крестьян всех наций СССР, объединенных Советами, как сознание великого интернационального значения успехов строительства социализма для трудящихся всех стран[1144].

Аккредитованные в Москве иностранные журналисты оценили доклад Молотова как настоящую сенсацию, особенно выделяя в нем такие новаторские словосочетания, как «общесоюзный парламент», «ответственность перед родиной», «советский патриотизм». Перемен будет еще много. На открытии первой сессии ЦИКа Союза ССР седьмого созыва была сформирована Конституционная комиссия.

4 мая в Кремле руководители страны дали прием в честь выпускников военных академий. Сталин заговорил о том, что настало время опираться не на тех, кто обладал в прошлом заслугами революционеров, а на людей со специальным образованием. «Надо понять, что при наших нынешних условиях кадры решают всё».

Вышинский, ставший прокурором СССР (профессиональный юрист, человек весьма деятельный), 13 мая послал Сталину и Молотову докладную записку о результатах прокурорской проверки работы органов НКВД по очищению Ленинграда от чуждых элементов. Поступило 2237 жалоб на неправильные действия органов НКВД, из коих прокуратура успела рассмотреть 1719, опротестовав и отменив постановления по 264 жалобам (13,4 процента)[1145]. В мае по приказу Молотова Комиссия советского контроля при Совнаркоме (КСК) начала детальную проверку работы судов разных республик. В ноябре 1935 года ее председатель Антипов направил на имя Сталина и Молотова закрытый отчет, где содержались весьма резкие оценки состояния судебной системы: невыполнение постановления СНК о профессиональной подготовке судей, взяточничество, волокита, нарушение процессуальных правил, необоснованные осуждения. Глава Наркомюста Крыленко и председатель Верховного суда Булат оправдывались перед Молотовым, но не очень убедительно[1146].

21 июня Политбюро утвердило постановление за подписями Молотова и Сталина: «Аресты по всем без исключения делам органы НКВД могут производить лишь с согласия соответствующего прокурора… Разрешения на аресты руководящих работников наркоматов Союза и союзных республик и приравненных к ним центральных учреждений… а также состоящих на службе в различных учреждениях инженеров, агрономов, профессоров, врачей, руководителей учебных и научно-исследовательских учреждений — даются по согласованию с соответствующими народными комиссарами»[1147]. 29 июля вышло постановление Совнаркома и ЦИКа, которое предписывало «снять судимость с колхозников, осужденных к лишению свободы на срок не свыше 5 лет». К весне 1936 года судимость будет снята с 556 790 человек, еще 212 199 колхозников освободят от судимости по решению правительства Украины[1148].

7 июля состоялось первое протокольное заседание Конституционной комиссии, на которой заместителями ее председателя — Сталина были избраны Молотов и Калинин. Создавались 12 подкомиссий для выработки основных разделов Конституции. Молотову досталась экономическая. В не предназначавшемся для публикации выступлении Сталин предложил усилить демократические элементы государственного строя, разделив советскую власть на законодательную и исполнительную. 26 сентября Сталин писал Молотову: «Насчет конституции я думаю, что ее ни в коем случае не стоит смешивать с партийной программой. В ней должно быть то, что уже достигнуто. А в программе же, кроме того, — и то, чего добиваемся». В числе новаций предлагался референдум[1149]. Идеологические разногласия проявились достаточно быстро и явственно. Крыленко был категорически против разделения властей, Бухарин — против снятия ограничений в избирательном праве[1150]. Сталин отмел предложение Молотова поставить перспективную задачу ограничения товарно-денежных отношений. В приватном разговоре с Молотовым (и не только с ним) Сталин вдруг сказал, что в СССР уже нет диктатуры пролетариата. Это его мнение, которое, разумеется, никогда не прозвучало вслух, нашло и завуалированное отражение в самой Конституции, где было сказано, что Советская власть родилась как диктатура пролетариата и затем стала властью всех трудящихся[1151].

В начале декабря 1935 года на совещании комбайнеров башкирский трудящийся Гильба заявил, что хотя и является сыном кулака, но готов бороться за дело социализма. Сталин отреагировал: «Сын за отца не отвечает». Вышинский обратился в ЦК, СНК и ЦИК с запиской, в которой предлагал пересмотр дел осужденных по закону от 7 августа об охране соцсобственности. В подписанном Молотовым и Калининым 16 января 1936 года закрытом постановлении поручалось проверить правильность применения закона. Вышинский доложит Сталину, Молотову и Калинину, что проверено 115 тысяч дел, и в 91 тысяче случаев применение закона было неправильным. Из заключения освобождались 37 425 человек. В декабре ПБ и Совнарком одобрили циркуляр о работе лиц, высланных в административном порядке, разрешавший использовать по специальности инженеров, техников, врачей, бухгалтеров и квалифицированных рабочих. Дети, «высланные или сосланные как иждивенцы своих родителей», подлежали «приему в учебные заведения по месту ссылки или высылки в порядке перевода»[1152]. Символическим знаком было опубликованное 30 декабря 1935 года постановление ЦИКа и СНК, которое разъяснил Молотов: «Специальным декретом правительство сняло всякие ограничения, связанные с социальным прошлым, для поступающих в высшие школы и техникумы. Теперь нет нужды в этих ограничениях, но зато должны повыситься наши требования в отношении действительных знаний и качественного уровня учебы»[1153].

Сталин, Молотов, Каганович и Ворошилов 29 марта подписали постановление ПБ по показательному делу семнадцатилетней колхозницы из Северо-Кавказского края Обозной, которой отказали в приеме на курсы трактористов, потому что она была дочерью высланного кулака. Политбюро осудило незаконный отказ как «нарушение указаний партии и правительства»[1154]. 20 апреля 1936 года ЦИК СССР постановил снять с казачества ограничения по службе в РККА[1155]. Восстанавливались казачьи части с традиционной формой — с красными для донских и синими для кубанских казаков околышами фуражек, лампасами, папахами, бешметами и кубанками.

Популярность власти была высокой. Корней Чуковский в дневнике описывает появление Сталина на съезде комсомола 22 апреля: «Что сделалось с залом!.. Я оглянулся — у всех были влюбленные, нежные, одухотворенные лица… Видеть его, просто видеть — для всех нас было счастьем… Каждый жест его воспринимали с благоговением. Никогда я даже не считал себя способным на такие чувства… Пастернак шептал мне все время восторженные слова… Домой мы шли вместе с Пастернаком и оба упивались нашей радостью»[1156].

Первоначальный текст Конституции 30 апреля был разослан членам ПБ и Конституционной комиссии, которая собралась на заседание 15 мая. Новая система государственной власти предусматривала двухпалатный Верховный Совет с действующим в промежуток между сессиями Президиумом. СНК выполняет роль исполнительного и распорядительного органа, образуемого Верховным Советом. Верховный суд формируется Верховным Советом СССР, народные суды избираются населением. Всеобщие, равные, прямые и тайные выборы. На пленуме ЦК доклад по Конституции делал Сталин. Молотов спорил с ним по вопросу о главном принципе социализма, напоминая Марксову формулу о том, что на первых стадиях социалистического общества действует еще капиталистический принцип «равной оплаты за равный труд». Предлагавшийся Сталиным принцип «от каждого по способности, каждому по труду» Молотов считал на том этапе утопичным. Но начальник настоял на своем. 12 июля проект Конституции опубликовали все газеты страны.

Традиционалист

— Надо не жалея сил изучать культурное наследство, — скажет Молотов на XVIII съезде ВКП(б). — Надо знать его всерьез и глубоко. Надо использовать все, что дал капитализм и предшествующая история человечества, и из кирпичей, созданных трудом людей на протяжении многих веков, строить новое здание — удобное для жизни народа, просторное, полное света и солнца[1157].

С середины 1930-х годов руководство страны распрощалось с идеями культурного «отречения от старого мира» и попыталось синтезировать социализм и традицию. Наиболее яркая примета: были возвращены права Новому году — празднику, в котором партия видела отголоски религии и даже запретила в 1928 году рубку елок. А в ночь с 31 декабря 1936 года на 1 января впервые за все годы советской власти прошли новогодние балы в московском Доме союзов, ленинградском Александровском дворце, во многих домах культуры[1158]. Была закрыта газета «Безбожник». Накануне Пасхи 1935 года разрешили торговать (сперва на рынках, а затем и в государственных магазинах) продовольственными красителями для яиц, формочками для выпечки куличей.

Возвращалась система персональных званий начальствующего состава армии, привязанных к конкретной должности, — лейтенант, старший лейтенант, капитан, майор, полковник. Это позволяло офицерскому составу предсказуемо рассчитывать на повышение по службе. Не решились пока вернуть звания генералов, зато появилось звание Маршала Советского Союза, присвоенное сразу Ворошилову, Буденному, Блюхеру, Егорову и Тухачевскому. «Мы ввели личные звания для начальствующего состава Красной Армии, чтобы еще больше укрепить и поднять значение руководящих кадров нашей армии»[1159], - разъяснит Молотов. Штаб РККА был переименован в Генеральный штаб, что стало еще одним обращением к российской традиции.

В конце 1935 года Сталин и Молотов подписали постановление, возвращавшее традиции дореволюционного образования: подчеркивалась необходимость соблюдения в школах дисциплины, восстанавливались пятибалльная система оценок, школьная форма, должности директоров школ. Работа на ниве просвещения давала все большие результаты. Предсовнаркома скажет в докладе о двадцатилетии Октября:

— Общее число учащихся во всех учебных заведениях с восьми миллионов в 1914 году возросло до 38 миллионов в прошлом году. В таких республиках, как Узбекская, Таджикская, Туркменская, Киргизская, количество учащихся возросло в десятки раз. Начальной школой охвачены все дети. Количество учащихся в средних школах возросло в 18 раз по сравнению с дореволюционным временем. Количество учащихся в высших учебных заведениях возросло почти в пять раз. Теперь в наших вузах обучается 540 тысяч студентов. Широко развернулись общеобразовательные школы для взрослых, где учится около 9 миллионов человек. Сверх указанных 38 миллионов учащихся на различных специальных курсах для рабочих и колхозников обучалось 6,3 миллиона человек и в дошкольных учреждениях проходили подготовительное обучение 4,3 миллиона детей. За последние 10 лет расходы на просвещение, взятые в целом, увеличились в 33 раза[1160].

Символом отношения к подрастающему поколению стал пионерский лагерь «Артек», созданный в 1936 году по инициативе Молотова. После первой смены пионеров пригласили к нему в Кремль. Детвора читала стихи, танцевала, исполняла артековские песни и частушки, одна из которых звучала: «У “Артека” на носу приютился Суук-Су». Речь шла о дворце императорской фамилии, где размещался дом отдыха Совнаркома. После исполнения частушки Молотов сказал, что понял намек. Суук-Су отошел к лагерю[1161].

Отчитываясь по итогам второй пятилетки, Молотов говорил, что «в вузах у нас учится больше, чем в таких странах, как Германия, Англия, Франция, Италия и Япония, вместе взятых»[1162]. В середине 1930-х годов советское правительство на научные исследования и разработки тратило долю своего ВВП большую, чем США[1163]. На сессии Академии наук в марте 1936 года Иоффе скажет, что отечественная физика заняла четвертое место в мире, а техническая физика, может быть, даже третье. Другое дело, что высокоцентрализованная система принятия решений превращала внедрение инноваций в трудное бюрократическое занятие, особенно когда такое внедрение угрожало выполнению плановых заданий.

В августе 1935 года ПБ утвердило постановление Совнаркома «Об участках для строительства Академии наук СССР», по которому для зданий Президиума, библиотеки и музеев выделялись территории по Крымской набережной — от Крымского моста до 1-го Голутвинского переулка (там сейчас находятся новая Третьяковка и Президент-отель); для жилищного строительства и строительства институтов — по Большой Калужской (Ленинскому проспекту)[1164]. В ноябре 1936 года Молотов направил в ПБ проект постановления: «Существующие ставки зарплаты по Академии наук значительно отстают от ставок зарплаты научных работников ведомственных научно-исследовательских институтов». Совнарком признал необходимым ввести для академиков и членов-корреспондентов основные оклады в размере 1000 и 500 рублей, а для особо выдающихся академиков (десяти — двенадцати человек) — персональные оклады (3 тысячи рублей). Повышалась также зарплата директорам институтов, руководителям лабораторий, отделов и секторов институтов и научным сотрудникам институтов[1165].

В феврале 1936 года ПБ ликвидировало Комакадемию, существование которой приводило «к фактической замкнутости и изоляции узкого круга коммунистических кадров научных работников от всей широкой массы научных работников». Постановлением Совнаркома и ЦК, подписанным Молотовым и Сталиным, ее институты — экономики, аграрный, мирового хозяйства и мировой политики, истории, советского строительства и права, философии — передавались Академии наук[1166].

При Совнаркоме в 1935 году был создан общесоюзный Комитет по делам искусств, призванный руководить деятельностью «театров и других зрелищных предприятий, киноорганизаций, музыкальных, художественно-живописных, скульптурных, других учреждений», а также готовящих для них кадры учебных заведений.

Начала работу Всероссийская Пушкинская комиссия для популяризации творчества поэта. «Народ впервые нашел своего поэта, — писал в эмиграции Георгий Федотов. — Через него он открывает собственную свою историю. Он перестает чувствовать себя голым зачинателем новой жизни. Будущее связывается с прошлым»[1167]. За Пушкиным стали учить стихи Лермонтова, Фета, Тютчева, Майкова, других русских поэтов. Постановлением 1936 года была увековечена память далеких от марксизма «революционных демократов» Виссариона Белинского, Николая Добролюбова, Николая Чернышевского.

Советскую литературу начинают признавать за рубежом. Андре Барбюс писал: «Эта литература еще мало им известна, иногда она еще несовершенна или недостаточно глубока (что относится к писателям, перешедшим из буржуазного лагеря), — но зато, обладая менее утонченным стилем, чем наша литература, она гораздо содержательнее, гораздо богаче мыслями»[1168]. Классиком уже признавался Горький, ушедший из жизни 18 июня 1936 года. Молотов навещал больного вместе со Сталиным и Ворошиловым. Последняя записка Горькому от Сталина, Молотова и Ворошилова: «Алексей Максимович! Были у Вас в два часа ночи. Пульс у Вас, говорят, отличный (82, больше, меньше). Нам запретили эскулапы зайти к Вам. Пришлось подчиниться. Привет от всех нас, большой привет»[1169]. На похоронах Горького Молотов сказал:

— Прощаясь сегодня с Алексеем Максимовичем Горьким, мы, его друзья и бесчисленные читатели-поклонники, переживаем такое чувство, что у каждого из нас какая-то яркая частица своей собственной жизни уходит навсегда в прошлое[1170].

5 сентября 1936 года Молотов и Каганович шлют Сталину предложение установить почетные звания народных артистов СССР, что воскрешало традицию «заслуженных артистов императорских театров». Назывались и первые обладатели высоких титулов: «Присвоить звание народного артиста Союза ССР следующим лицам: народным артистам РСФСР — Станиславскому, Немировичу-Данченко, Качалову, Москвину; народным артисткам РСФСР — Корчагиной-Александровской, Блюменталь-Тамариной, Неждановой; заслуженному артисту РСФСР Щукину (из театра им. Вахтангова), народной артистке УССР Литвиненко-Вольгемут, народному артисту УССР — Саксаганскому, народным артистам Груз. ССР — Васадзе, Хорава и заслуженной артистке КАССР — Байсентовой»[1171]. Оперная певица Нежданова удостаивалась высших для артиста званий и в Российской империи, и в Советском Союзе.

Влияние на репертуарную политику было весьма ощутимым. В январе 1936 года Сталин с Молотовым демонстративно ушли с оперы Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда». Вычурная, фальшивая и антихудожественная — такой вердикт вынесла опере статья «Сумбур вместо музыки», навеянная впечатлениями Сталина. А в ноябре Молотов зашел послушать в Московском камерном театре под руководством Таирова комическую оперу «Богатыри» на классическую музыку Александра Бородина по либретто, вышедшему из-под пера коллеги по дореволюционной «Правде» Демьяна Бедного. Тот представил Илью Муромца и других былинных богатырей как кутил и трусов, осуществивших даже крещение Руси по пьяному делу. После того как Молотов покинул театр, больше эту постановку никто не увидит и не услышит. ПБ разъяснило, что спектакль «чернит богатырей русского былинного эпоса, в то время как главнейшие из богатырей являются в народном представлении носителями героических черт русского народа; он дает антиисторическое и издевательское изображение крещения Руси, являющегося в действительности положительным этапом в истории русского народа, так как оно способствовало сближению славянских народов с народами более высокой культуры»[1172]. Разворот к традиции отразился еще в одном решении Молотова. В начале 1937 года после успешного проведения фестиваля народного творчества был создан Государственный ансамбль народного танца под руководством Игоря Моисеева»[1173].

Восстанавливались прерванные революцией традиции олимпизма, принявшие характер массового движения за здоровый образ жизни, за развитие физкультуры и спорта, призванные воспитывать для Родины физически и духовно крепкое поколение. Наглядным свидетельством перемен стало проведение с 1936 года розыгрыша чемпионатов и кубка страны по футболу. На смену заводским, пролетарским командам, соревновавшимся под эгидой ВЦСПС, пришел полупрофессиональный спорт. Молотов не был большим поклонником футбола и считал «боление» своего внука перед телевизором, даже когда транслировались большие матчи, пустым времяпрепровождением. Но в то же время он понимал, что для миллионов болельщиков футбол был любимым зрелищем. Для страны, стремившейся к первенству во всем, важным был и фактор спортивных побед. 21 января 1936 года Молотов шлет телеграмму: «Ленинград, улица Чайковского, дом 10, квартира 35. Ботвиннику.

В случае, если решите осуществить Ваше намерение вызвать шахматиста Алехина на состязание о первенстве мира, как Вы писали мне в письме от второго января, желаем Вам полного успеха. Все остальное нетрудно обеспечить»[1174].

Приложил премьер руку и к изменению архитектурного облика столицы. План генеральной реконструкции Москвы рассматривался на заседании ПБ 17 июля 1935 года. ЦК и СНК предложили «исходить из сохранения основ исторически сложившегося города, но с коренной перепланировкой его путем решительного упорядочения сети городских улиц и площадей»[1175]. 28 мая 1936 года Сталин и Молотов дали согласие на начало «работы по строительству городских мостов, Северного городского канала и реконструкции Яузы, а также канализационных устройств»[1176]. Наиболее существенный вклад Молотова в советскую скульптуру заключался в следующем: «Я был на выставке Веры Мухиной, когда она сделала свою знаменитую скульптуру “Рабочий и колхозница”. Они у нее были голые. Наверное, не очень здорово, когда стоит голая пара с серпом и молотом в руках… Я попросил их все-таки одеть»[1177].

Сталин и Молотов ковали новую советскую идентичность, причем начинали с создания единых для всего Советского Союза учебников. Важнейшая роль отводилась учебнику истории. 3 марта 1936 года был объявлен открытый конкурс на лучший учебник по истории СССР, пока для начальных классов. Центральным звеном идеологической конструкции образования должен был стать «Краткий курс истории ВКП(б)». Текст в основном готовили Ярославский и Поспелов. В качестве коллективного редактора книги была назначена высокопоставленная комиссия в составе Сталина, Молотова и Жданова. При жизни Сталина «Краткий курс» выдержит 300 изданий на 67 языках общим тиражом 42 816 тысяч экземпляров[1178].

Национальная политика менялась в сторону реабилитации национального, в том числе — русскости, которая ранее считалась проявлением великодержавного шовинизма. «Сталин как грузин, инородец, мог позволить себе такие вещи в защиту русского народа, на какие на его месте русский руководитель не решился бы»[1179], - подтверждал Молотов. Американский специалист по национальным проблемам СССР Терри Мартин назвал главную перемену, которую принесли 1930-е годы: «Русские стали играть ведущую роль в Советском Союзе. Их больше никогда не заставляли стыдиться своего национального прошлого и традиций. Наоборот, они обязаны были ими гордиться… Однако ни при каких обстоятельствах РСФСР не должна была стать силой, направленной на достижение сугубо русских, узко национальных интересов»[1180].

В 1935 году в программы национальных школ РСФСР было включено обязательное изучение русского языка. Максимум, чего удалось добиться на первых порах, это проведения четырех уроков русского в неделю. В январе 1936 года Бухарин поместил в «Известиях» статью под заголовком «Крупные успехи латинизации алфавита», в которой радостно сообщал, что на латиницу успешно перешли 68 национальностей, или 25 миллионов граждан СССР. В этом он видел большое положительное значение для дела мировой пролетарской солидарности. Для развития этого начинания президиум Совета национальностей ЦИК СССР предложил созвать всесоюзное совещание по вопросам языка и письменности советских народов[1181]. Но против засилья латиницы выступили Сталин и Молотов. По их инициативе письменность кабардинцев демонстративно перевели с ранее выработанного для них латинского алфавита на русский. Дальше это станет общей практикой.

Для поднятия роли русского языка большое значение имело введение всеобщей воинской повинности, закрепленной новой Конституцией. Русский был языком команд, уставов и наставлений. На октябрьском (1937 года) пленуме ЦК было решено ввести обязательное изучение русского языка в школах уже всего Советского Союза. Крупская возражала, полагая, что «начинает показывать немного рожки великодержавный шовинизм». Тем не менее Молотов и Сталин подписали постановление СНК и ЦК: «Ввести преподавание русского языка как предмета изучения в школах национальных республик и областей с 1 сентября 1938 г…Изучение русского языка во всех нерусских начальных школах ввести со 2-го класса и во всех неполных средних и средних школах — с 3-го класса обучения»[1182]. Так русский язык впервые обозначил себя как государственный. Не только язык проникал в союзные республики, но и количество живших там русских тоже росло — с 8 процентов в 1926 году до 13,5 процента в 1939 году, причем в Казахстане этот показатель достиг 40,2 процента, а в Киргизии — 20,8 процента[1183].

Реабилитировалась не только русскость. Столицу Украины перенесли из промышленного, пролетарского и преимущественно русского по населению Харькова в Киев, который в прошлом был не только центром Киевской Руси, но и местом пребывания националистических правительств — петлюровской Украинской народной республики, гетманской Украинской державы. Это был жест и в сторону общегосударственного патриотизма, и в сторону украинских национальных чувств, которые в иных случаях третировались как «национал-уклонизм». В начале 1930-х годов в УССР насчитывалось 66 украинских, 12 еврейских и 9 русских театров[1184]. И Украина была не исключением. В 1934 году в СССР издавалось 50 национальных газет тиражом в 10 миллионов экземпляров, что в 4 раза превышало тираж всех российских газет до 1917 года[1185].

4 декабря 1935 года в Кремле состоялось собрание в честь передовых колхозников Таджикистана и Туркменистана, отличившихся на уборке хлопка. Молотов начал свою речь с обращения «Товарищи!», произнесенного на таджикском и туркменском языках. На многочисленных фотографиях с приемов в Кремле их участники, включая Сталина и Молотова, были одеты в национальные халаты и тюбетейки. Сталин заметил, что «есть, товарищи, одна вещь, более ценная, чем хлопок, это дружба народов нашей страны»[1186]. В развитие этой кампании в декабре в Кремль пожаловали передовые колхозники из Узбекистана, Казахстана и Каракалпакии, затем делегация Армении. В январе 1936 года столицу посетили делегации Азербайджана, Бурят-Монголии, в марте — Грузии. С этого времени началось проведение в Москве декад союзных республик, кульминацией которых становились посещения всеми членами Политбюро больших праздничных концертов национального искусства. Стали проводить торжественные мероприятия, посвященные выдающимся деятелям культуры народов СССР: Навои, Руставели, Шевченко, Абовяну, Кунанбаеву. Произведения этих и многих других авторов, переведенные на русский и другие языки, быстро становились достоянием всей страны. Дети читали сказки разных народов СССР.

Красное знамя с красной звездой, серпом и молотом — официальный стяг СССР. Но после принятия Конституции на опоясывающих герб СССР ленточках исчезли надписи на английском, французском, немецком языках. Вместо этого лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» был начертан на языках союзных республик[1187].

В конце 1936 года на высшем уровне была произведена атака на антисемитизм. На Съезде Советов в ноябре 1936 года на эту тему решительно высказался Молотов:

— Наши братские чувства к еврейскому народу определяются тем, что он породил гениального творца идей коммунистического освобождения человечества, научно овладевшего высшими достижениями германской культуры и культуры других народов — Карла Маркса, что еврейский народ, наряду с самыми развитыми нациями, дал многочисленных крупнейших представителей науки, техники и искусства, дал много славных героев революционной борьбы против угнетателей трудящихся и в нашей стране — выдвинул и выдвигает все новых и новых замечательных, талантливых руководителей и организаторов во всех отраслях строительства и защиты дела социализма (продолжительные аплодисменты)[1188].

Активно поддерживался Государственный еврейский театр (ГОСЕТ), который возглавлял Михоэлс. Историк Костырченко пишет: «Большое значение имело тогда для Михоэлса покровительство со стороны П. С. Жемчужиной, жены второго человека в государстве — Молотова»[1189]. Очевидно, что кампания «дружбы народов» имела значение и с точки зрения сплочения советского общества перед военными испытаниями, и для наглядного противопоставления СССР нацистской Германии — с ее подчеркнутым расизмом, государственным антисемитизмом.

— Пусть вожаки национал-социализма и все эти молодые и средних лет люди из отрядов СА и СС, фашистской молодежи и прочей сволочи, с отвагой идущей на штурм мирных еврейских квартир, лавчонок, синагог и сберкассовых счетов, пусть они оглянутся на советский великий народ, строящий свою крепость в идеалах высокой правды и любви к человечеству[1190], -говорил Молотов.

Стахановец

Мария Сванидзе 29 апреля 1935 года записала в дневнике: «Заговорили о метро. Светлана выразила желание прокатиться, и мы тут же условились — я, Женя, няня, она. Вдруг поднялась суматоха. Иосиф тоже решил внезапно прокатиться. Вызвали Молотова. Все страшно волновались, шептались об опасности такой поездки без подготовки. Каганович волновался больше всех… Предлагал поехать в 12 часов, когда прекратится катание публики. Но И. настаивал — сейчас же. В Охотном ряду публика… кинулась приветствовать Вождя. Кричала “Ура!”, бежала следом. Нас всех разъединили, и меня чуть не удушили у одной из колонн. Восторг и овации переходили человеческие меры. И. был весел… Толпа в восторге опрокинула чугунную лампу»[1191].

Ликвидировалась карточная система. 5 августа 1935 года Сталин писал отдыхавшему Молотову: «Насчет полной отмены в этом году промышленных и продовольственных карточек ты, конечно, прав. Это дело надо довести до конца»[1192]. А 20 сентября Молотов и Каганович предложили: «Начиная с 1 октября: а) Снизить цены на печеный хлеб, муку, зерно, крупу, макаронные изделия, рис и низкие сорта кондитерских изделий, б) Одновременно ввести единые цены на мясо и мясопродукты, рыбу, сельди, картофель, ликвидировав пайковое снабжение по этим продуктам»[1193]. Отражением новой ситуации с хлебом стало расширение его экспорта и увеличение запасов, которые очень пригодятся во время войны. Лион Фейхтвангер наблюдал в 1937 году: «Годы голода остались позади, это правда. В многочисленных магазинах можно в любое время и в большом выборе получить продукты питания по ценам, вполне доступным среднему гражданину Союза — рабочему и крестьянину… Но что абсолютно отсутствует — это комфорт»[1194]. В связи с отменой карточной системы ликвидировался Торгсин. При этом закон от 27 марта 1936 года вновь легализовал частную практику в таких сферах, как починка обуви, столярное и плотницкое дело, пошив одежды, парикмахерские услуги, стирка белья, металлоремонт, фотография, сантехнические услуги, ремонт квартир[1195].

Немаловажным фактором экономических успехов стало стахановское движение. Речь не шла о чем-то экстраординарном: отдельные трудящиеся начали выходить на производительность труда, сопоставимую с западной. Андре Жид заметил: «“Стахановское движение” было замечательным изобретением, чтобы встряхнуть народ от спячки (когда-то для этой цели был кнут). В стране, где рабочие привыкли работать, “стахановское движение” было не нужным… Группа французских шахтеров, путешествующая по СССР, по-товарищески заменила на одной из шахт бригаду советских шахтеров и без напряжения, не подозревая даже об этом, выполнила стахановскую норму»[1196]. В Москве в ноябре 1935 года прошло первое Всесоюзное совещание рабочих и работниц — стахановцев промышленности и транспорта, на котором прозвучали сталинские слова: «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее. А когда весело живется, работа спорится». Молотов 16 ноября выступал с докладом, и первым в списке помянутых был, естественно, сам Стаханов:

— Начиная с 30 августа этого года отбойный молоток в Донбассе стал делать чудеса. Работа стахановцев дает среднюю производительность в 3,4, 5 раз больше того, чем давал тот же молоток раньше, а это значит, что стахановцы уже в два раза перекрывают самые высокие нормы работы в капиталистических шахтах Европы. Стандартная выработка американцев — 100 коленчатых валов в час, Бусыгин и его бригада дали уже 127 валов в час. Ткачихи Виноградовы в 1‘А раза перекрыли нормы американской текстильной техники. Трудящиеся Советского Союза не хотят больше стоять в рядах отсталых людей. Считать минуты и секунды своей работы, вносить ритм, соблюдать маршрут, устанавливать порядок во всех процессах производства — значит покончить с беспечностью к позорным простоям и растрате времени, значит вносить культурность в свою работу. Дело, следовательно, не в перенапряжении рабочего, а в культурном его отношении к своему труду.

Поддерживал он и роль материальных стимулов:

— Во многих случаях непосредственным толчком к высокой производительности труда стахановцев является простой интерес к увеличению своего заработка, чтобы признать, что стахановско-бусыгинско-виноградовское движение понятно простому рабочему, понятно любой работнице. Стахановцы — не исключение, стахановцем может стать каждый рабочий»[1197].

14 декабря 1935 года Молотов выступал на большом совещании в ЦК по вопросам строительства и поставил задачу создания строительной индустрии как самостоятельной высокопрофессиональной отрасли. «К пафосу строительства мы должны на стройках добавить теперь пафос освоения машин и механизмов, пафос освоения новой техники». И завершил выпадом против правых:

— Помните, как нам говорили: «Из будущих кирпичей» нельзя построить «настоящие» фабрики. (Смех.) И этих криков партия не испугалась. Вы знаете, что за эти годы мы настроили немало фабрик, заводов и электростанций и не из каких-то «будущих», а из самых настоящих кирпичей. (Продолжительные аплодисменты.)[1198]

По итогам года промышленность увеличила свою продукцию не на 16, а на 20,7 процента. План 1936 года предусматривал увеличение продукции промышленности на 23 процента, затрат на жилищное строительство — на 60 процентов[1199]. В марте пресса рассказала о посещении Молотовым Всесоюзного института экспериментальной медицины в обществе Каминского, который возглавит новый союзный наркомат — здравоохранения. Ему поручалось и исполнение подписанного Молотовым постановления «О защите материнства и детства», которое запрещало аборты иначе как по медицинским показаниям, осложняло разводы, увеличивало штрафы за уклонение от алиментов, устанавливало государственную помощь многодетным семьям и ставило целью увеличение количества роддомов, женских консультаций и детских садов. Новый комиссариат включил в себя сеть санитарных инспекций, а также НИИ, которые несли ответственность за гигиенические мероприятия, вакцинацию, борьбу с эпидемиями и пропаганду здорового образа жизни[1200].

В 1936 году тяжелая промышленность выросла на 30 процентов, производство товаров народного потребления — на 27 процентов, а продукции ВПК — на 60 процентов. Военные расходы быстро росли: 8,2 миллиарда рублей — в 1935-м, 15 миллиардов — в 1936-м и 17,6 миллиарда — в 1937 году. По темпам роста оборонных расходов Советский Союз в годы второй пятилетки опережал всех[1201]. Однако по выпуску реальной продукции планы регулярно недовыполнялись: так, в 1937 году выполнение годовых заданий составило лишь 67,8 процента.

К 1937 году в СССР на 57 авиационных заводах трудилась четверть миллиона человек. Для стимулирования отечественной конструкторской мысли активно закупались новейшие образцы авиационной техники и двигателей. Техпомощью, которую тоже требовали от партнеров, считалась продажа одновременно образца самолета, чертежей конструкции, спецификации материалов, технологии, спецификации станков, приспособлений и инструмента для производства, право приглашать инженеров фирмы в Союз[1202]. По судостроительной программе также шла широкая международная кооперация — с итальянскими, немецкими, швейцарскими, американскими фирмами. С 1936 года стали разрабатываться планы строительства «большого морского и океанского флота». В его составе должны были появиться линейные корабли, тяжелые крейсеры и авианосцы. В конце 1937 года военно-морской флот обретет статус самостоятельного вида вооруженных сил во главе с собственным наркомом[1203]. Всего за годы второй пятилетки были спущены на воду 345 боевых кораблей — один лидер эскадренных миноносцев, 43 сторожевых корабля, 6 тральщиков, 137 подлодок, 8 речных мониторов, 178 торпедных катеров[1204]. Большой была программа по коммерческому и промысловому судостроению — около двадцати пяти типов судов: ледоколы для Северного морского пути, гидрографические суда, рыболовные траулеры, сухогрузы, нефтевозы, лесовозы, буксиры, баржи, катера[1205].

«К концу 1936 года военные заводы освоили производство нескольких новых пушек: 37-мм зенитной автоматической, 76-мм полковой, 45-мм противотанковой, 122-мм корпусной. Делали тяжелую 203-мм гаубицу»[1206], - писал конструктор Грабин, участвовавший в ряде заседаний Комиссии обороны под председательством Молотова. Слабым звеном военной промышленности оставалось производство боеприпасов. В августе 1936 года было решено за три года увеличить мощность снарядных заводов в 2,5 раза, причем не за счет нового строительства, а путем оснащения действовавших предприятий современным оборудованием. Но одерживала рост производства боеприпасов нехватка пороха: СССР производил его на уровне Японии, отставая в 3,5–4 раза от США и в 2,5–3 раза от Германии[1207].

Буксовала танковая программа, в чем нередко усматривали признаки вредительства. В 1937 году на имя Сталина и Молотова поступил отчет о контрольном испытании боевых танков Т-28. Некоторые из них имели поломки после первых двадцати километров по труднопроходимой местности. Оказалось, что все предшествовавшие испытания проходили на асфальте[1208]. Отстающими сферами военного производства в годы второй пятилетки оставались также оптика, связь, транспорт и военно-инженерное имущество. И это при том, что производство продукции оптической промышленности за вторую пятилетку увеличилось на 480 процентов. Решалась задача полной ликвидации зависимости от импорта и максимального совершенствования качества выпускаемой фото- и кинотехники, прицелов для авиации и артиллерии, дальномеров, перископов, биноклей, прожекторных зеркал, микроскопов, лабораторных, контрольно-измерительных, геодезических приборов[1209].

Наибольшие успехи в области телекоммуникаций — как оборонных, так и гражданских — были связаны с освоением новейших американских технологий. 26 августа 1935 года молотовская КО принимает решение: «Утвердить покупку полного комплекта телевизионной мощной стационарной установки (одна передающая станция и 10 приемных) и полного комплекта приемно-передающей самолетной телевизионной установки». Сотрудничество с «Радио корпорейшн», с выдающимся инженером Владимиром Зворыкиным, создавшим в США иконоскоп — первую передающую телевизионную трубку, расширялось. 27 ноября Молотову, Орджоникидзе и Ворошилову приходит на согласование проект договора: «Объектами помощи является все то, что производит и будет производить фирма. Все это передается нам полностью. В частности, мы получаем: телевизию, радиоаппаратуру (приемники и передатчики), радиоцентры, звуковое кино, бильд-аппараты, лампы, фотоэлементы, измерительную аппаратуру и грампластинки». 29 ноября ЦК дал добро на сделку. А в ноябре 1936 года Совет труда и обороны предложил план внедрения достижений американской радиотехники: «В 1937 г. выпустить первые серии радиоприемников Т-6, Т-9, Д-11, приемника для автомобилей американского образца 1937 г.», «первую серию телевизионных приемников и опытную серию самолетных телевизионных станций с комплектами приемников к ним», «первую серию усилителей и кинопередвижек по американским образцам»[1210]. Советский Союз стал телевизионной страной.

Военная тревога

13 января 1935 года Гитлер провел в Саарской области, которая находилась под управлением Лиги Наций, плебисцит, по результатам которого восстановил полный немецкий контроль над этим угольным бассейном[1211]. 3 марта он объявил Германию свободной от обязательств, предусматривающих отказ от авиации, а спустя три дня подписал закон о введении воинской повинности и воссоздании вермахта, что являлось вопиющим нарушением Версальского договора и вызовом Лиге Наций. Все протесты Гитлер отмел. Германия стремительно восстанавливала свою экономическую и военную мощь, чему немало способствовала политика западных держав, позволивших реструктурировать долги Берлина, который стал крупнейшим импортером сырья и военных материалов из США и Англии[1212]. В 1935–1936 годах в Германии вступили в строй 160 крупных военных заводов.

Москва в этих условиях уделила основное внимание отношениям с Францией и Англией как наиболее мощными потенциальными противовесами Германии, олицетворявшими собой и Лигу Наций. В конце марта в Москву по дороге из Берлина (и после встречи с Гитлером) прибыли Антони Иден, занимавший в то время пост лорда-хранителя печати Великобритании, и министр иностранных дел Джон Саймон. Иден делился своими первыми впечатлениями: «Нас пригласили в комнату Молотова в Кремле. Он был президентом Совета комиссаров. Эта встреча — первый случай, когда Сталин встречался с политическим представителем Запада — была центральным опытом моей поездки… Сталин сразу произвел на меня большое впечатление, и мое мнение о его способностях никогда не менялось… Я никогда не знал человека, который бы вел себя лучше на встречах». Содержательно переговоры не принесли ничего сенсационного. «Я сказал Сталину, что советское правительство, как мы верим, намерено строить отношения с нами в духе сотрудничества и невмешательства, вытекающего из нашего совместного членства в Лиге Наций. Молотов ответил, что я точно определил отношение советского правительства к правительству Его Величества. Советское правительство не имеет намерений каким-либо образом вмешиваться во внутренние дела Британской империи… Почти в последнюю минуту мы согласились заявить, что сейчас больше, чем когда-либо, важно строить систему коллективной безопасности в Европе»[1213].

Молотов высоко оценит результаты переговоров с Иденом:

— Значение этого визита видно уже из того, что беседы представителей СССР с Иденом позволили установить, что «в настоящее время нет никакого противоречия интересов между обоими правительствами ни в одном из основных вопросов международной политики»[1214].

Но эта оценка не могла отменить реальность: Англия продолжала свою линию на умиротворение Германии. 11 апреля в Стреза — на острове Изола Белла, что на озере Маджоре в Итальянских Альпах — собрались главы правительств Великобритании, Франции и Италии. Они приняли внешне радикальное решение: оказать сопротивление любым попыткам Германии изменить положения Версальского договора с помощью силы. Но Лиге Наций было предложено ограничиться резолюцией «морального порицания» Германии[1215]. Это могло вызвать у Гитлера только улыбку. Гораздо меньше ему понравился подписанный 2 мая в Париже советско-французский договор, предусматривавший в случае нападения на одну из сторон какого-либо европейского государства оказать друг другу немедленную помощь и поддержку. Правда, договор не сопровождался военным соглашением и ему еще предстояла ратификация во французском парламенте.

Глава французского МИДа Лаваль приехал в Москву, где имел переговоры со Сталиным, Молотовым и Литвиновым. Эти переговоры вошли в историю в основном тем, что именно в их ходе Сталин поинтересовался, сколько дивизий у Ватикана. Но, конечно, Кремль волновала в первую очередь возможность заключения военной конвенции и принятия сторонами конкретных обязательств на случай войны. В коммюнике по итогам встречи ключевыми были слова о том, что Москва выразила «полное понимание и одобрение политики государственной обороны, проводимой Францией в целях поддержания своих вооруженных сил на уровне, соответствующем нуждам ее безопасности». Это был, помимо прочего, сигнал французским коммунистам поддерживать оборонные усилия правительства своей страны, против чего компартии ведущих западных стран с подачи Москвы всегда категорически протестовали.

Вслед за этим приехал президент Чехословакии Бенеш. Опробованная первый раз с Иденом практика — встреча Сталина с зарубежными лидерами в кабинете главы правительства Молотова — была продолжена и с Лавалем, и с Бенешем и будет продолжаться дальше. Ведь формально Сталин не занимал никаких государственных постов. Был подписан договор о взаимной помощи между СССР и ЧСР. Москва обязывалась прийти на помощь Праге в случае нападения на нее, если Франция окажет такую же помощь. Молотов подчеркивал: «Было указано, что представители обеих стран в настоящее время придают исключительное значение “действительному осуществлению всеобъемлющей коллективной организации безопасности на основе неделимости мира”».

Какими бы необязывающими ни были договоры с Францией и Чехословакией, они оставались основным козырем дипломатии Москвы. Но при этом рабочие контакты с генеральными штабами Франции и Чехословакии так и не начинались, прежде всего потому, что французский Генштаб и разведка выступят против этого. В Париже знали о недовольстве Лондона его сближением с СССР, а также о нежелании восточноевропейских государств допустить советские войска на свою территорию. Идея Восточного пакта медленно умирала. 10 января 1936 года Молотов констатирует:

— Ввиду противодействия Германии, а вслед за нею и Польши, Восточноевропейский пакт о взаимопомощи не имел успеха[1216].

А ответом Великобритании на франко-советское сближение стало англо-германское морское соглашение: Германия могла увеличить тоннаж своего военно-морского флота в пять раз, до уровня 35 процентов от тоннажа флота Великобритании. Воинственность Гитлера в глазах британских политиков компенсировалась его безупречным антикоммунизмом и успехами в подъеме немецкой экономики, что открывало новые горизонты для английского бизнеса. Это был тот поворотный пункт, за которым Муссолини, разочарованный в западных демократиях, начал сближение со своим заклятым противником — Германией. Рушился не только Версаль, но и Вашингтонский договор об ограничении морских вооружений, и Япония получила подходящее обоснование для своего решения о выходе из него.

Шокирован был Париж. В шоке была Варшава, где происходили бурные политические события. В апреле в Польше прошла конституционная реформа, которую в советское время характеризовали как «завершение фашизации режима»[1217]. 15 мая скончался Пилсудский. Польша, как Англия и Италия, начинает дрейф в сторону Германии. «Бек приезжает в Берлин 3 июля, и он ослеплен… Гитлер во время этого пребывания Бека в Берлине разговаривает с ним с гитлеровским красноречием и с потоками слов, напоминающими разливы Днепра по весне»[1218]. Сближение многих стран с Германией на фоне усиления агрессивности Гитлера не осталось в Москве без внимания.

Молотов говорил:

— Зарвавшиеся в своих планах господа национал-социалисты ведут подготовку, как всем известно, именно в этом захватническом направлении, хотя и не в одном этом направлении. Находятся уже всякие подголоски германского капитала и в соседней Польше, вроде пана Студницкого и безголовых панов из краковской газеты «Час», которые настолько распоясались, что открыто болтают в печати о захвате некоторых территорий СССР, что в пьяном бреду снилось разным чудакам уже не раз. (Смех. Аплодисменты.) Подобные же бредни не чужды некоторым элементам соседней с нами Финляндии, все больше ориентирующейся на наиболее агрессивные империалистические государства. У всех на глазах германские фашисты превратили попавшую сейчас в их распоряжение страну в военный лагерь, который благодаря своему расположению в самом центре Европы и является угрозой отнюдь не только для Советского Союза[1219].

Новая конфигурация в европейской системе требовала дальнейших кардинальных изменений в политике Коминтерна. Ситуация, при которой его Исполком возглавлял глава советского правительства Молотов, ставила Москву в сложное положение. Поэтому состоявшееся в начале 1935 года решение о том, что его в КИ заменит Георгий Димитров, было вполне логичным. Под влиянием опыта Франции, где компартия вступила в антифашистский фронт не только с социалистами, но и с несоциалистическими партиями, происходил разворот к политике народного фронта. Он был закреплен в докладе Георгия Димитрова на VII конгрессе Коминтерна летом 1935 года. В качестве важнейшей перед компартиями ставилась задача «блокироваться со всеми антифашистскими силами, в том числе и с силами буржуазной демократии», утверждалось, что война против фашизма, кто бы ее ни вел, по своему характеру окажется справедливой. 10 августа Политбюро приняло решение ликвидировать Политсекретариат ИККИ, создать должность Генерального секретаря Исполкома и предложить на нее Димитрова. Молотова в составе новых руководящих органов не было, как и не было никого, кто занимал бы должности в государственных структурах.

Осенью вызов мировому порядку бросил Муссолини. 3 октября 1935 года итальянские войска вторглись на территорию члена Лиги Наций — Абиссинии. 7 октября Совет Лиги Наций по призыву эфиопского лидера Хайле Силассе признал Италию агрессором, проголосовал за финансовые и экономические санкции. Через два дня это решение подтвердила ассамблея Лиги. Молотов говорил:

— Итало-абиссинская война — типичная империалистическая война за колонии. Фашистская Италия выступает в данном случае в качестве застрельщика нового частичного передела мира, что чревато большими событиями и многими неожиданностями для господствующих капиталистических классов в Европе.

Нельзя сказать, что Москва оказалась впереди планеты всей в борьбе за независимость Эфиопии. Сказалось то, что ориентировалась она на Францию, пытавшуюся сохранить с Римом видимость хороших отношений. Британия тоже была склонна к умиротворению итальянского агрессора. Поэтому Молотов имел все основания утверждать, что «только Советский Союз заявил о том, что он исходит из принципа равноправия и независимости Абиссинии, являющейся к тому же членом Лиги Наций, и что он не может поддержать никаких действий Лиги Наций или отдельных капиталистических государств, направленных к нарушению этой независимости и равноправия[1220].

Международные события развивались все стремительнее. 30 января 1936 года во Франции было сформировано новое правительство во главе с Альбером Сарро. 11 февраля во французском парламенте, наконец, начались дебаты о ратификации договора с СССР. 16 февраля в Испании прошли выборы в кортесы, на которых победу одержал Народный фронт с участием коммунистов. Было сформировано первое в истории правительство Народного фронта, как его представляли в Москве. 27 февраля в Бурбонском дворце Парижа после двухнедельной горячей дискуссии палата депутатов большинством в 353 голоса против 164 одобряет пакт с СССР. Гитлер не остается безучастным: 7 марта его войска заняли Ахен, Трир, Саарбрюкен. Фюрер заявил: «На постоянные многочисленные заверения Германии в дружбе и миролюбии Франция ответила альянсом с Советским Союзом, направленным исключительно против Германии, являющимся прямым нарушением соглашений о Рейнской области и открывающим ворота Европы большевизму»[1221]. Франция была готова к войне, но только при поддержке Лиги Наций и другого гаранта Версальских соглашений — Англии. Британский кабинет молчал. 12 марта наконец и верхняя палата — сенат ратифицировал советско-французский договор. Для зондажа советских намерений в Москву отправился главный редактор газеты «Тан» Шастенэ, которому Молотов дал оценку происшедшего:

— Ремилитаризация Рейнской области несомненно усилила угрозу для стран, находящихся к востоку от Германии, и, в частности, для СССР.

— В случае, если бы Германия предприняла нападение на западе, и в случае, если бы Польша осталась нейтральной, какую помощь мог бы СССР практически оказать Франции? — интересовался Шастенэ.

— Для того чтобы ответить на этот вопрос, нужно было бы знать конкретную обстановку, в которой пришлось бы его решать, — осторожничал Молотов. — Вся помощь, необходимая Франции в связи с возможным нападением на нее европейского государства, поскольку она вытекает из франко-советского договора, который не содержит никаких ограничений в этом отношении, Франции была бы оказана со стороны Советского Союза.

— Все ли существующие в настоящее время в Советском Союзе направления считают одинаково невозможным в настоящих условиях сближение Германии с Советским Союзом?

— Среди определенной части советских людей есть направление, относящееся к современной правящей Германии с совершенной непримиримостью, в особенности в связи со все новыми враждебными выступлениями германских правителей против Советского Союза. Однако главное направление, определяющее политику советской власти, считает возможным улучшение отношений между Германией и СССР[1222].

Ключевыми в этом интервью были слова о готовности СССР оказать любую необходимую помощь Франции и продолжать диалог с Германией. 22 марта Литвинов получил из Москвы директиву предложить Германии присоединиться к советско-французскому пакту. Отклика с немецкой стороны не последовало[1223]. В мае на всеобщих выборах во Франции, как и в Испании, побеждает Народный фронт, формирующий правительство во главе с Лионом Блюмом. В западных столицах в успехах народных фронтов увидели скорее свидетельство распространения коммунистических тенденций. В глазах и Муссолини, и Гитлера правительство Народного фронта выглядело олицетворением презренной «еврейско-большевистской» Франции.

Итальянские войска заняли Аддис-Абебу и Хараре. «Когда Муссолини заявил с балкона Пьяцца Венеция в Риме, что Италия провозглашается империей, популярность его режима достигла пика»[1224]. Абиссиния с Эритреей и Итальянским Сомали стали частью колонии, получившей название Итальянская Восточная Африка. Из числа крупных государств захваты Муссолини не признавали только СССР, Китай и США.

Рим и Берлин поддержали военный мятеж против республиканского правительства Испании, который подняли части, расквартированные в Испанском Марокко. 26 июля Геринг приступил к операции «Волшебный огонь». Глава мятежников генерал Франко незамедлительно получил 20 «Юнкерсов-52», а 30 июля 12 итальянских бомбардировщиков «Савойя-81» вылетели из Сардинии в Испанское Марокко. Британия увидела заманчивую перспективу конфликта Москвы с фашистскими странами и падения «красного» правительства Народного фронта. 31 июля она в одностороннем порядке ввела эмбарго на поставку оружия обеим сторонам конфликта. Решающую роль в судьбе Испании могла сыграть Франция. Но правительство Лиона Блюма оказалось расколотым и приняло решение не вмешиваться во «внутренний конфликт» в Испании. Мятежники начали наступление, получая через Португалию немецкую и итальянскую боевую технику и другую помощь.

Закон и репрессии

В начале 1935 года Сталин получил письмо от брата его первой жены Сванидзе, который тогда возглавлял правление Внешторгбанка: комендант Кремля Петерсон, Енукидзе и Корк по причине «полного расхождения со Сталиным по вопросам внутренней и внешней политики» составили заговор. Арест всей сталинской команды должен осуществить кремлевский гарнизон — в рабочих кабинетах, квартирах или в кинозале[1225]. Енукидзе, крестный отец Надежды Аллилуевой, отвечал за жизнеобеспечение Кремля, включая безопасность. Петерсон — один из самых близких к Троцкому людей — с 1920 года был комендантом Кремля. НКВД завел дело «Клубок». В ходе его был задержан племянник Каменева Борис Розенфельд. Он дал показания о «террористических настроениях» на собственного отца, брата Каменева — Н. Б. Розенфельда и мать — Н. А. Розенфельд, урожденную княжну Бебутову, работавшую в кремлевской библиотеке. Каменев на допросе показал: «Контрреволюционные разговоры, которые мы вели с Зиновьевым при Н. Б. Розенфельде, воспитывали из него последнего врага советской власти и партии и разжигали в нем озлобление по отношению к Сталину», и он «мог дойти до террористических намерений»[1226].

«Кремлевское дело» было доведено до суда, который состоялся 27 июля. Главными фигурантами были Каменев, его жена (сестра Троцкого), брат, сотрудники библиотеки Розенфельд и Муханова (они работали и с домашними библиотеками Сталина и Молотова) — всего 30 человек. Двое подсудимых из охраны Кремля были приговорены к расстрелу, Каменев и его брат с женой получили по десять лет, остальные — от двух до семи. Енукидзе, обвиненный в засорении аппарата ЦИКа враждебными элементами, попустительстве созданию на территории Кремля террористических групп, моральном разложении и растратах, был исключен из ЦК и отправлен в Закавказье. Петерсона послали помощником коменданта Киевского военного округа. Обо всех деталях дела знали всего несколько человек: Сталин, Молотов, Ворошилов, Ягода и, может быть, Каганович.

Насколько реальной была вина каждого из подсудимых — бог весть. Но высшее руководство страны восприняло угрозу своей безопасности всерьез. Особенно после убийства Кирова. Из Кремля были выведены разнообразные советские учреждения — приемные и канцелярии ЦИКа, ВЦИКа, Центральной избирательной комиссии, их мастерские и столовые, где ежедневно бывали не только сотрудники, но и куда более многочисленные просители. Был начат вывод из Кремля Школы им. ВЦИК. Руководители Московского военного округа получили должности, не предполагавшие нахождения у них в подчинении воинских частей[1227]. Из библиотек начали убирать труды Троцкого, Зиновьева и Каменева. Арестовывались участники группы Сырцова-Ломинадзе (сам Ломинадзе, не дожидаясь задержания, застрелился). В апреле — мае 1935 года Особым совещанием при НКВД Шляпников, Медведев, Масленников были осуждены по делу «московской контрреволюционной организации» — группы «рабочей оппозиции».

В сообщениях, направляемых руководству страны в конце 1935-го — начале 1936 года спецслужбами, особое внимание обращалось на то, что «троцкисты-двурушники в советских учреждениях и хозорганах нередко покровительствовали явным контрреволюционным элементам, не только брали их под защиту, но и непосредственно участвовали в контрреволюционной работе»[1228]. Оснований для таких обвинений было не меньше, чем всегда. Теперь Троцкий и его сторонники к перечню прегрешений советского руководства — кроме традиционного зажима внутрипартийной демократии, преследования оппозиционеров, отказа от установки на мировую революцию и ставки на социализм в одной стране, — добавили политику единого и народного фронтов, отход от идеи диктатуры пролетариата и обращение к идеям парламентаризма. «После 1935 года, когда стало окончательно ясно, что Сталин намерен повести страну по пути контрреволюции, появились признаки того, что подпольная “вторая партия” начинает обрастать боевыми организациями и собирается перейти к решительным действиям. Об этом говорили разработки НКВД»[1229].

Потоком шла информация о раскрытии террористических групп, готовивших покушения на руководство страны. Состав участников, как и их мотивы, были различными, но у всех были желание и навыки свести счеты с неугодным начальством, которое было источником их бед и притеснений. Фигурантами дел проходили и зиновьевцы, и троцкисты, и царские офицеры, и раскулаченные, и политэмигранты. У большинства обвиняемых был опыт участия в военных действиях, революции, Гражданской войне по разные стороны фронтов, крестьянских восстаниях. Они были бесстрашны, умели обращаться с оружием, и оно у них было. Были ли у Сталина и Молотова основания сомневаться в обоснованности этих обвинений и выводов? Может быть. Но какие? Что такого нового и невероятного, во что невозможно было поверить, узнавали они от Генпрокурора или НКВД? Что, не было недовольных? Что, не готовились теракты? Что, оппозиция не стремилась к консолидации? Или против СССР не работали зарубежные спецслужбы?

25 марта 1936 года Ягода предложил ссыльных троцкистов отправить в отдаленные лагеря, а уличенных в причастности к террору — расстреливать. Нов течение следующих двух месяцев никаких решений на сей счет не было принято. Только 20 мая ПБ опросом приняло решение предложить НКВД направить в отдаленные лагеря на срок от трех до пяти лет троцкистов, находившихся в ссылке и режимных пунктах, и троцкистов, исключенных из ВКП(б), проявлявших враждебную активность. Арестованных троцкистов, уличенных в причастности к террору, было предложено судить Военной коллегией с возможностью применения высшей меры наказания[1230].

Решающее значение для начала громких судебных процессов имела докладная записка Ягоды от 29 июня 1936 года, адресованная Сталину, Молотову и Ежову. В ней содержались показания Е. А. Дрейцера, который являлся в 1920-е годы «начальником нелегально созданной троцкистами охраны Троцкого», а после восстановления в партии работал в Челябинской области, и Р. В. Пикеля, ранее заведовавшего секретариатом Зиновьева и Коминтерна. Чекисты установили, что «в октябре 1934 г. Дрейцер получал в Москве директиву, написанную лично Троцким: “Убрать Сталина и Ворошилова, развернуть работу по организации ячеек в армии” и др… Дрейцер по указанию Мрачковского в 1934 г. приступил к организации боевых групп для подготовки террористических актов над руководителями ВКП(б)… Совершенно очевидно, что Дрейцером и его соучастниками создан в г. Москве ряд боевых групп, участников которых он пока скрывает». На первом листе записки визы об ознакомлении всех членов ПБ и приписка Орджоникидзе: «Ну и сволочи»[1231].

Ягода и Вышинский внесли на утверждение в ПБ список из восьмидесяти двух имен наиболее опасных троцкистов, которым можно было предъявить обвинения в подготовке терактов, а также поставили вопрос о необходимости повторного процесса по делу Зиновьева, Каменева и ряда других бывших руководителей, уже находившихся в заключении. 29 июля ЦК утвердил закрытое письмо, извещавшее членов партии о раскрытии троцкистско-зиновьевского блока, который был создан еще в 1932 году под руководством Зиновьева, Каменева, Бакаева и Евдокимова, с одной стороны, и троцкистов Смирнова, Мрачковского, Тер-Ваганяна — с другой. Они ставили целью организацию терактов против руководителей партии и государства, чтобы самим пробиться к власти. «Всё политическое руководство террористической деятельностью взял на себя Троцкий»[1232].

В связи с процессом троцкистско-зиновьевского центра 1936 года фамилия Молотова упоминается почти исключительно в связи с тем, что она на нем не звучала. Обратил на это внимание перебежчик из разведки Александр Орлов, который писал: «Из официального отчета о процессе “троцкистско-зиновьевского центра” видно, что, перечисляя на суде фамилии руководителей, которых “центр” намеревался убить, никто ни разу не упомянул фамилию Молотова… В СССР принято перечислять фамилии в строго определенном порядке, который показывает место каждого из “вождей” в партийной иерархии; сообразно этому порядку Молотов и был назван в показаниях Рейнгольда сразу после Сталина. Но когда протокол этих признаний был представлен Сталину на утверждение, тот собственноручно вычеркнул Молотова. После этого следователям и было предписано не допускать того, чтобы имя Молотова фигурировало в каких-либо материалах будущего процесса. Этот эпизод вызвал в среде руководителей НКВД понятную сенсацию. Напрашивался вывод, что логически должно последовать распоряжение об аресте Молотова, чтобы посадить его на скамью подсудимых вместе с Зиновьевым и Каменевым как соучастника заговора. Среди следователей стал циркулировать слух, что Молотов уже находится под домашним арестом. В НКВД никто, исключая, быть может, Ягоду, не знал, чем Молотов навлек на себя сталинское недовольство, но, если верить тогдашним упорным слухам, Сталина рассердили попытки Молотова отговорить его устраивать позорное судилище над старыми большевиками.

Вскоре Молотов отправился на юг отдыхать. Его неожиданный отъезд был тоже воспринят верхушкой НКВД как зловещий симптом, более того — как последний акт разворачивающейся драмы… Руководство НКВД со дня на день ожидало распоряжение об аресте Молотова. В “органах” были почти уверены, что его доставят из отпуска не в Кремль, а во внутреннюю тюрьму на Лубянке. Сталин держал Молотова между жизнью и смертью шесть недель и лишь после этого решил “простить” его. К удивлению энкавэдистской верхушки, Молотов вернулся из отпуска к своим обязанностям»[1233].

Конечно, Орлов не принадлежал к числу самых информированных людей в стране и не был вхож в верхние эшелоны власти. Но его версия находила подтверждение уже тогда. Так, наблюдательный Троцкий подмечал, что летом 1936 года в советской прессе не было ни цитат, ни восхвалений, ни портретов Молотова[1234]. В «Письме старого большевика», которое опубликовал в начале 1937 года «Социалистический вестник», говорилось, что подготовка к процессу над Каменевым и Зиновьевым велась втайне от части членов Политбюро, в том числе Молотова и Калинина, которые «уехали в отпуск, не зная, какой сюрприз им готовится»[1235]. Историков этот эпизод тоже заинтересовал. О том, что Молотов предлагал помиловать подсудимых, писал Эдвард Радзинский[1236]. Залесский утверждает, что Молотов выступал против открытого суда над Каменевым и Зиновьевым[1237]. Конквест полагал, что «Молотов не хотел быть замешанным в уничтожении старых большевиков», а потому «с мая 1936 года и до конца процесса находился под страхом ликвидации»[1238]. Монтефьоре серьезным сигналом опалы называет арест няни дочери Молотова Светланы. Няня была немкой из Поволжья. Молотов жаловался Ягоде, но безрезультатно[1239]. Уотсон полагал, что опала была реальной, и вызвана она была недовольством Сталина заявлениями Молотова о возможности сближения с Германией[1240]. Крайне маловероятно: Молотов в те годы не импровизировал с внешнеполитическими заявлениями. Но что-то было. Существенно даже не то, что имя Молотова не звучало на процессе в числе потенциальных жертв террора. Впервые за десять лет в период отпуска — с середины июля до начала сентября — у него не было переписки со Сталиным.

Сам генсек отдыхал с 14 августа по 25 октября, но крайне внимательно следил за процессом антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра, публичность которого была нужна не только для большей убедительности, но и для максимальной международной дискредитации Троцкого и троцкизма. Перед судом предстали 16 человек, из которых 11 были участниками «объединенной оппозиции» во главе с Каменевым и Зиновьевым, а пятеро — молодыми членами германской компартии. После оглашения обвинительного заключения все подсудимые признали себя виновными. «На иностранных корреспондентов признание всех подсудимых произвело ошеломляющее впечатление»[1241], -сообщали Сталину из Москвы Каганович и Ежов. Они обратят внимание и на то, что некоторые подсудимые «подробно говорили о связях с правыми, называя фамилии Рыкова, Томского, Бухарина, Угланова. Многие подсудимые назвали запасной центр в составе Радека, Сокольникова, Пятакова, Серебрякова, называя их убежденными сторонниками троцкистско-зиновьевского блока»[1242]. Обвиняемых на процессе приговорили к расстрелу.

Реакция внешнего мира на первый процесс была довольно сдержанной: приговор показался присутствовавшим дипломатам и корреспондентам убедительным, а казненными оказались главные пропагандисты мировой коммунистической революции. К общему хору гневного осуждения Троцкого и требованиям «беспощадного уничтожения презренных убийц и предателей» присоединились левые круги, в их числе Раковский, Пятаков, Радек, Преображенский. Томский 21 августа на партсобрании возглавляемого им ОГИЗ покаялся в «преступных связях с подсудимыми» и на следующий день застрелился, оставив предсмертное письмо Сталину: «Если ты хочешь знать, кто те люди, которые толкали меня на путь правой оппозиции в мае 1928 года, спроси мою жену лично». Вдова Томского поведала Ежову, что ее покойный супруг имел в виду… Генриха Ягоду. Ежов также написал Сталину, что свидетельства о террористической деятельности троцкистов и зиновьевцев поступали еще в 1933–1934 годах, но на них не обращали внимания[1243].

Молотов возвратился из отпуска в начале сентября и, как раньше, в паре с Кагановичем приступил к переписке со Сталиным по текущей повестке дня. 4 сентября Молотов и Каганович в связи с неудовлетворительным ходом хлебозаготовок в Западной Сибири, Казахстане, Челябинской и Воронежской областях предложили отправить туда ответственных работников. Сталин — само спокойствие: «По-моему, хлебозаготовки идут неплохо. Нельзя требовать, чтобы темпы все время нарастали, если на Волге засуха, а уборка в Сибири отстала от прошлогодней на целых две декады в силу климатических условий»[1244].

Но 6 сентября Сталин возвращает внимание своих заместителей к вопросам, связанным с оппозицией. «“Правда” в своих статьях о процессе зиновьевцев и троцкистов провалилась с треском… Она все свела к личному моменту, к тому, что есть люди злые, желающие захватить власть, и люди добрые, стоящие у власти, и этой мелкотравчатой мешаниной кормила публику. Надо было сказать в статьях, что борьба против Сталина, Ворошилова, Молотова, Жданова, Косиора и других есть борьба против Советов, борьба против коллективизации, против индустриализации, борьба, стало быть, за восстановление капитализма в городах и деревнях СССР»[1245]. Кампания против оппозиционеров активизировалась. От Норвегии потребовали экстрадиции Троцкого, и он был выслан в Мексику.

Был исключен из ЦК и арестован Пятаков. Под арестом оказались также Сокольников, Серебряков. Была проведена очная ставка Рыкова и Бухарина с Сокольниковым, который подтвердил их связь с троцкистско-зиновьевским центром, но Сталин счел аргументы недостаточно доказательными. 10 сентября газеты поместили сообщение Прокуратуры: звучавшие на «процессе 16-ти» обвинения о причастности к преступной деятельности Рыкова и Бухарина не подтвердились. В свете оглашенных на процессе сведений о троцкистском военном подполье были арестованы заместители командующих Ленинградским (Примаков) и Харьковским (Туровский) военными округами, военный атташе в Англии комкор Путна, комдивы Шмидт и Саблин, комбриг Зюк.

Письмо Сталина и Жданова от 25 сентября в адрес Кагановича и Молотова подводило черту под одним этапом борьбы с оппозицией и открывало новый. «Считаем необходимым и срочным делом назначение тов. Ежова на пост наркомвнудела. Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздал в этом деле на 4 года»[1246]. НКВД возглавил человек, писавший в графе образование «незаконченное низшее». Любитель петь, он не попал на сцену из-за низкого роста (151 см) и хлипкого телосложения. Целеустремленный, честолюбивый, настойчивый, исполнительный[1247].

29 сентября ПБ опросом принимает единственное в своем роде постановление: «До последнего времени ЦК ВКП(б) рассматривал троцкистско-зиновьевских мерзавцев как передовой политический и организационный отряд международной буржуазии. Последние факты говорят, что эти господа скатились еще больше вниз и их приходится теперь рассматривать как разведчиков, шпионов, диверсантов и вредителей фашистской буржуазии в Европе. В связи с этим необходима расправа с троцкистско-зиновьевскими мерзавцами»[1248]. Если до середины 1936 года за принадлежность к троцкистам и зиновьевцам были арестованы около пяти тысяч человек, то к концу года — 23 279[1249].

Что такого экстренного произошло 29 сентября 1936 года, что потребовало столь уникального постановления? В тот день ПБ приняло решение, ставившее СССР непосредственно на грань большой войны: начать операцию «X», схватку с фашистскими державами за Испанию. Мятежники при поддержке португальских «добровольцев» 27 сентября взяли Толедо в 70 километрах от Мадрида. Без помощи извне республиканское правительство было обречено. Без преувеличения, весь СССР следил за испанской драмой. «В каждом доме Советского Союза висит карта Испании, и я сам видел, как в районах вокруг Москвы крестьяне оставляли работу и отказывались от еды, чтобы успеть на радиопередачу о событиях в Испании»[1250], - делился впечатлениями Фейхтвангер. На кону была вся новая политическая линия Москвы, связанная с созданием народных фронтов, заключением пактов с Францией и Чехословакией, столь критикуемая троцкистами всего мира. «Оставшись на позиции невмешательства, Сталину, Молотову, Литвинову пришлось бы очень скоро открыто признать: ошибались они, а их идеологические противники — Троцкий, Зиновьев, Каменев — оказались правы… Предавая Испанскую Республику, группа Сталина совершила бы политическое самоубийство»[1251].

Один из лидеров путчистов генерал Эмилио Мола 1 октября, выступая по радио, произнес слова, которые вошли в историю. Он поведал, что наступление на столицу будет вестись четырьмя колоннами, а правительственный центр Мадрида будет атакован пятой колонной. Мола скоро погибнет в авиакатастрофе, но понятие «пятая колонна» закрепится в политическом дискурсе.

Политика невмешательства французского правительства подверглась жесткой критике. Молотов говорил Димитрову: «Мы не свергаем правительство Блюма, но мы критикуем Блюма»[1252]. Париж смягчил контроль на пиренейской границе, но время было потеряно. 11 октября Молотов и Каганович согласуют со Сталиным заявление: «Главное снабжение мятежников оружием идет через Португалию и через португальские порты. Минимальной и притом совершенно неотложной мерой положить конец этому снабжению и нарушению соглашения о невмешательстве должно было явиться немедленное установление контроля над португальскими портами»[1253]. Но Сталин предлагает им гораздо более радикальный текст, который заканчивался фразой: «Не желая оставаться в положении людей, невольно способствующих несправедливому делу, правительство Советского Союза видит лишь один выход из создавшегося положения: вернуть правительству Испании права и возможности закупать оружие вне Испании»[1254].

Советские военные консультанты и военное снаряжение прибыли как раз вовремя, чтобы помочь правительству удержать Мадрид. Присланные из СССР 500 иностранных коммунистов образовали ядро добровольческой интербригады, общая численность которой колебалась от 30 до 50 тысяч бойцов — французов, немцев, итальянцев, поляков, американцев, англичан, бельгийцев, славян из Балканских государств[1255]. Помощь шла по самым разным каналам, и решения принимались мгновенно. 13 октября Ворошилов пишет Молотову и Кагановичу: «По решению Политбюро наша фирма приобрела у технического управления чехословацкой армии для друзей 10 000 винтовок, 10 миллионов патронов и дополнительно 170 пулеметов с 2 миллионами патронов… Аванс и аккредитив на всю сумму гарантирован чешским банком. Пароход предоставляется друзьями. Прошу согласия на всю сделку в целом». Танки и самолеты шли по контрактам с Мексикой. Расчеты осуществлялись во многом за счет депонированного в Госбанке СССР золотого запаса Испании. 4 февраля 1937 года Молотов, Ворошилов и Сталин отправляют послание испанскому премьеру Ларго Кабальеро: «Желаем Вам и испанскому народу победы над внутренними и внешними врагами Испанской республики. Считаем своим долгом и впредь помогать Вам по мере возможности»[1256].

Схватка за Испанию резко обострила отношения с фашистскими державами. 9 октября 1936 года на столы Сталина и Молотова легло донесение разведки, в котором говорилось: «Настроения партийных руководящих кругов во главе с Гитлером за последнее время направлены явно на подготовку к войне в сравнительно недалеком будущем… Никаких сдерживающих элементов, ранее все же влиявших на Гитлера, более не существует»[1257].19 октября в Берлин прибыл министр иностранных дел Италии зять Муссолини граф Чиано. В центре состоявшихся переговоров — сотрудничество в борьбе с большевизмом. 25 октября союзнические отношения между Римом и Берлином были оформлены протоколом. 1 ноября Муссолини дал название новому альянсу: «Ось Берлин — Рим»[1258]. В Москве стало известно также о планах Германии и Японии заключить пакт на антисоветской основе. Затяжка произошла в основном из-за внутрияпонских событий, связанных с попыткой военного переворота. Молотов иронизировал:

— В Японии немало людей, которые решают считать себя свободными от больших внутренних забот, поскольку хотят превратить японские силы в союзника по осуществлению авантюристических планов германского фашизма насчет колоний и всяких захватов. Небольшая кучка разбушевавшихся тогда в Токио фашиствующих офицеров всего лишь на некоторое время, так сказать, «оттеснила» центральную власть в столице государства. Ведь потерявшиеся было на несколько дней министры так или иначе уже нашлись (смех, аплодисменты)[1259].

Но 15 ноября в Берлине Нейрат и его японский коллега Мусякодзи все-таки подписали Антикоминтерновский пакт и секретный протокол к нему. Гитлер заявил, что теперь он способен победить не только большевизм, но и всю Европу, включая Англию. Для СССР с пактом было все ясно.

— Договор является всего лишь ширмой для тайных захватнических и, в частности, антисоветских планов германских и японских империалистов, — говорил Молотов. — Очевидно, германские фашисты считают, что теперь могут вплотную заняться авантюрами внешнего порядка с подбором достойных для этого дела союзничков. У нас нет других чувств к великому германскому народу, кроме чувств дружбы и искреннего уважения (бурные аплодисменты), но господ фашистов лучше бы всего отнести к такой нации, «нации» «высшего» порядка, которая именуется «нацией» современных каннибалов-людоедов (аплодисменты)»[1260].

18 ноября Германия и Италия признали режим Франко. Начались прямые поставки ему оружия, из Гамбурга в Кадис прибыли немецкий авиалегион «Кондор» с тремястами самолетами и танковый корпус. 27 ноября испанское правительство обратилось в Лигу Наций с жалобой на вооруженную интервенцию Германии и Италии. Это был тот фон, на котором собрался VIII съезд Советов для принятия Конституции. Молотов говорил на нем:

— Теперь фашисты не только не терпят никаких демократических остатков в своих странах, где и без того «молчат, бо благоденствуют». Характерно, что фашисты видят для себя опасность в самом факте существования демократизма, даже если дело идет о демократизме в других странах. Поэтому, не считаясь с государственными границами и нарушая все международные права и обычаи, фашисты известных всем государств с мечом в руках, с германскими «Хейнкелями» и итальянскими «Савойя» в воздухе вмешиваются во внутренние дела другого государства, где народ не хочет терпеть подобных им господ… Но если говорить начистоту, то в защите интересов мира и мирного труда для народов СССР мы по-настоящему верим только в свои собственные силы[1261].

На съезде делегатом от Ленинграда присутствовал Алексей Толстой, передавший царившую там атмосферу: «Калинин занимает председательское место у микрофона… Внизу чей-то голос, перекрывая аплодисменты, запевает, и шум хлопков и крики переходят в песню гордости и победы… Совсем по-новому, особенно звучат слова “Интернационала”. И после песни — снова, с еще большей силой, аплодисменты и приветственные крики. М. И. Калинин тщетно будто уминает руками эти овации, — ему еще долго не дают говорить. Он обращается к благоразумию, просит поберечь время… Напрасно. Сталин с трудом смог начать выступление. Перечисляя по пальцам реальные этапы нашей революции от Октября до построения второй пятилетки, он повторяет рефреном: “Это факт, а не обещание…” И, помянув едкий анекдот из Салтыкова-Щедрина, он как бы разводит руками перед залом по поводу германской критики: “Дуракам закон не писан”»[1262].

Молотов выступал в тот же день. (. «Появление тов. Молотова на трибуне встречается бурной овацией всего зла. Все встают. Возгласы: “Тов. Молотову ура!” “Да здравствует тов. Молотов — ближайший соратник товарища Сталина!” Мощное “ура” и долго не смолкающие аплодисменты длятся несколько минут».) Он говорил после Алексея Толстого и не преминул заметить:

— Еще один пример советского демократизма. Передо мной выступал всем известный писатель А. Н. Толстой. Кто не знает, что это бывший граф Толстой. А теперь? Один из лучших и один из самых популярных писателей земли Советской — товарищ Алексей Николаевич Толстой. (Аплодисменты.) В этом виновата история. Но перемена-то произошла в хорошую сторону. С этим согласны все мы вместе с самим А. Н. Толстым.

Молотов подчеркнул, что экономической основой Советского Союза является социалистическая система хозяйства, заметив:

— Указание Конституции на допущение мелкого частного хозяйства единоличных крестьян и кустарей без права эксплуатации чужого труда, как и признание личной собственности граждан на их трудовые доходы и имущество, не только не противоречит господствующему положению социалистических форм хозяйства и социалистической собственности в нашей стране, но является совершенно обязательным дополнением в данных условиях.

Рассказав о существовании во многих странах Запада ценза оседлости, имущественного ценза, об отсутствии гражданства для евреев в Германии, о возможности только для 19 тысяч из 2,2 миллиона негров голосовать в южных штатах США, о лишении права голоса 5,5 миллиона черных в британском ЮжноАфриканском Союзе, об отсутствии у женщин избирательного права во Франции, Бельгии, Италии, Швейцарии, Югославии, Греции, Японии, Аргентине, Молотов сделал вывод, что «советский строй пропитан демократизмом больше, чем любой другой. Через Советы рабочие и крестьяне, иначе говоря, народные массы управляют государством». Об оппозиции он говорил в контексте международных событий:

— Эти люди, как известно, пошли в угоду и по указке буржуазных государств на самые грязные и на самые гнусные контрреволюционные дела. Нам понятна злоба и беспринципность этих на все готовых буржуазных перерожденцев, ненавидящих нашу партию и всех честных строителей социализма с яростью, достойной ренегатов. Известно, что у них есть подпевалы-пособники также из правых отщепенцев. Что же? Мы знаем, как поступать с отбросами революции[1263].

Конституция 1936 года зафиксировала победу социализма как начальной стадии коммунизма. СССР в ней определялся как союзное государство, образованное на основе добровольного объединения одиннадцати равноправных республик. Впервые конституционно (ст. 126) было закреплено правовое положение Коммунистической партии как руководящей силы советского общества, ядра всех общественных и государственных организаций. Съезд Советов и ВЦИК были заменены Верховным Советом, состоящим из двух палат — Совета Союза и Совета национальностей, избираемых каждые четыре года. Устанавливалось право на труд, на отдых, на материальное обеспечение и на образование. Вводились всеобщее избирательное право и прямое тайное голосование. Ограничения в избирательных правах ликвидировались. Были закреплены право выбора места жительства, право обвиняемого на защиту, право на охрану чести и достоинства и т. п. Но реализация гражданских прав регулировалась не только Основным законом, но и актами текущего нормотворчества, которые нередко сводили на нет конституционные положения. Ну а гарантии прав личности выглядели насмешкой в годы массовых репрессий.

Накануне принятия Конституции Съездом Советов, 4 декабря, открылся пленум ЦК, на котором председательствовал Молотов. Главный вопрос повестки дня — утверждение текста Конституции — занял не больше десяти минут. Сразу перешли ко второму вопросу — «О троцкистских и правых антисоветских организациях». Ежов, дебютировавший на пленуме в новом качестве, как начальник НКВД подтвердил факт образования в 1932 году «зиновьевско-троцкистского блока на условиях террора». Молотов предоставил слово Бухарину. Он полностью поддержал Ежова, осудил Зиновьева, троцкистов и покаялся в старых грехах: «Хвосты эти тянутся до сих пор». Но связь с троцкистско-зиновьевским блоком Бухарин отрицал. Рыков тоже солидаризировался с обвинениями в адрес зиновьевско-троцкистского блока и подтвердил, что его намечали в состав правительства СССР после отстранения от власти Сталина. Донецкий секретарь Саркисов, покаявшись в троцкистском прошлом, предложил судить Бухарина и Рыкова. И далее в том же духе. Молотов взял слово ближе к вечеру:

— Товарищи, из всего того, что здесь говорили Бухарин и Рыков, по-моему, правильно только одно: надо дело расследовать, и самым внимательным образом… Почему мы должны были слушать обвинение на процессе в августе месяце и еще оставлять Бухарина в редакции «Известий», а Рыкова в Наркомсвязи? Не хотелось запачкать членов нашего Центрального комитета, вчерашних товарищей. Вы, товарищи, знаете, что по убийству Кирова все нити объективно политически были у нас в руках. Показывали, что Зиновьев и Каменев вели это дело. А мы, производя процесс один за другим, не решались их обвинить. Мы обвиняли их в том, в чем они сами признались, — в том, что они объективно, их разговоры и группировки создавали настроения, которые не могли не повести к этому делу. Вот как мы подошли. Мы были сверхосторожны — только бы поменьше было людей, причастных к этому террору, диверсии и так далее[1264].

Пленум продолжился 7 декабря, когда была устроена очная ставка, на которой Радек, Пятаков, Сосновский и некоторые другие уже арестованные политики обвиняли Бухарина. Решение пленума было коротким: «Принять предложение т. Сталина считать вопрос о Рыкове и Бухарине незаконченным. Продолжить дальнейшую проверку и отложить дело решением до следующего пленума ЦК».

В январе 1937 года обвинявшие Бухарина уже сидели на скамье подсудимых в Колонном зале. 17 фигурантов процесса распались на две группы. Первую составили давние соратники Троцкого — Пятаков, Радек, Серебряков, Мурадов, Дробнис, Богуславский. Вместе с зиновьевцем Сокольниковым они исключались из партии, отправлялись в ссылку, но затем вновь получили партбилеты и заняли заметные должности. В другой были хозяйственные руководители местного масштаба, среди них известные нам Шестов и Арнольд. Тема покушения на Молотова прозвучала в показаниях обвиняемых семь раз. В показаниях Радека 11 раз промелькнула фамилия Тухачевского, тогда не привлекшая большого внимания обвинителя Вышинского.

Присутствовавший на процессе Фейхтвангер писал:

«Сами обвиняемые представляли собой холеных, хорошо одетых мужчин с медленными, непринужденными манерами. Они пили чай, из карманов у них торчали газеты, и они часто посматривали в публику… Если бы этот суд поручили инсценировать режиссеру, то ему, вероятно, понадобилось бы немало лет и немало репетиций, чтобы добиться от обвиняемых такой сыгранности: так добросовестно и старательно не пропускали они ни малейшей неточности друг у друга, и их взволнованность проявлялась с такой сдержанностью… Очень жаль, что в Советском Союзе воспрещается производить в залах суда фотографирование и записи на граммофонных пластинках. Если бы мировому общественному мнению представить не только то, что говорили обвиняемые, но и как они это говорили, их интонации, их лица, то, я думаю, неверящих стало бы гораздо меньше»[1265].

Кампания осуждения троцкистов продлилась не более трех дней, кульминационным пунктом был 200-тысячный митинг москвичей на Красной площади при 27-градусном морозе с ударными выступлениями Хрущева, Шверника и президента Академии наук Комарова. С начала февраля внимание прессы и общественности резко переключилось на юбилейные даты — Пушкина, Балакирева, Глинки, Бородина, архитектора Баженова, ученых Менделеева и Лебедева. 14 февраля вышло подписанное Молотовым и Сталиным постановление «О финансовых льготах колхозам и колхозникам, пострадавшим от недорода»[1266].

17 февраля перед началом заседания Политбюро к Молотову зашел Орджоникидзе, чтобы обсудить текущие дела, и они вместе отправились на ПБ. Рассматривались резолюции предстоявшего пленума по докладам Жданова о выборах, Сталина — о недостатках партийной работы, Ежова — о вредительстве и содокладам Орджоникидзе и Кагановича о вредительстве в тяжелой промышленности. Выступлений Молотова не планировалось. После заседания Орджоникидзе допоздна сидел в своем наркомате, дорабатывая постановление, затем уехал домой и через несколько часов застрелился[1267]. Кто-то говорит, что Орджоникидзе сначала не смог защитить своего брата Папулию, отвести репрессии от наркомата — его первый заместитель Пятаков был только что осужден на процессе. Молотов считал, что история с братом была решающей[1268]. В стране объявили траур, глава правительства первым произносил прощальную речь.

23 февраля собрался пленум ЦК. Молотову надо было не только его открывать и вести, но и делать содоклад о вредительстве в промышленности, пользуясь материалом, подготовленным Орджоникидзе. Пленум продолжался 11 дней. Сначала в течение трех из них обсуждали доклад Ежова о деле Рыкова и Бухарина, которые обвинялись в том, что «как минимум, знали о преступной, террористической, шпионской и диверсионной деятельности троцкистского центра, но скрывали это». Они были арестованы.

Молотов делал содоклад 28 февраля, обильно цитируя показания Пятакова, Дробниса, Тамма, Шестова на январском процессе, и приходил к выводу о том, что именно Пятаков был «главным организатором вредительско-шпионской работы преступной шайки в тяжелой промышленности». Но основной упор глава СНК сделал на необходимости не столько искать виновных, сколько делать правильные выводы, ответить на вызовы извне и изнутри повышением производительности, овладением новой техникой, улучшением подготовки кадров. А в заключение затронул международный аспект проблемы:

— Советский Союз соревнуется с капиталистической системой. Борьба приобретает все более крупный масштаб. Об остроте ее свидетельствуют многие меры, которые капиталистические страны принимают в подготовке новых войн. Вредительские шайки всех этих троцкистов и прочих — один из активнейших отрядов в этой подготовке. Забывать об этом, предаваться беспечности — значит забывать о своем первейшем долге перед народом, перед трудящимися… Пока есть время, мы должны использовать каждый момент для того, чтобы подтянуться на слабых участках, чтобы достичь производительности труда и технических норм наиболее развитых капиталистических стран[1269].

Резолюция, принятая пленумом 2 марта по содокладам Молотова и Кагановича, называлась куда более зловеще, чем звучали сами содоклады: «Уроки вредительства, диверсий и шпионажа японо-немецко-троцкистских агентов». В целях ликвидации последствий этой деятельности наркоматы должны были в месячный срок разработать «методы разоблачения и предупреждения вредительства и шпионажа». От предприятий требовалось соблюдение технологических процессов, регулярный планово-предупредительный и капитальный ремонт оборудования, контроль за соблюдением условий охраны труда, переподготовка кадров[1270]. Сталин в своем выступлении 3 марта говорил в первую очередь о задачах парторганизаций, но тоже не обошел стороной тему бдительности:

— Чтобы построить Днепрострой, надо пустить в ход десятки тысяч рабочих. А чтобы его взорвать, для этого требуется несколько десятков человек, не больше… Стало быть, нельзя утешать себя тем, что нас много, а их, троцкистских вредителей, мало. Надо добиться того, чтобы их, троцкистских вредителей, не было вовсе в наших рядах[1271].

Прения по докладу отразили настрой партийной верхушки на расширение репрессий, и Сталину в заключительном слове пришлось даже охлаждать наиболее горячие головы:

— В речах некоторых товарищей сквозила мысль о том, что давай теперь направо и налево бить всякого, кто когда-либо шел по одной улице с троцкистом или кто когда-либо в одной общественной столовой с Троцким обедал. Это не выйдет, это не годится.

Резолюция, принятая по докладу Сталина, осуждала практику подмены партийными организациями хозяйственных органов, призывала возвратиться к чисто политической работе, отказаться от парадности, восстановить отчетность парторганов перед пленумами, по-новому строить работу с кадрами, провести их переподготовку[1272]. 6 марта страна узнала о прошедшем пленуме. Но немного. Было сообщено лишь об исключении из партии Рыкова и Бухарина, а также напечатана резолюция по докладу Жданова о выборах. Партийная печать наполнилась материалами о подготовке к выборам.

13 марта Политбюро утвердило важный правовой акт — «О прекращении производства дел о лишении избирательных прав граждан СССР по мотивам социального происхождения, имущественного положения и прошлой деятельности». 20 марта принимается решение ПБ: «Воспретить при выборах партийных органов голосовать списком. Голосование производить по отдельным кандидатурам, обеспечив при этом всем членам партии неограниченное право отвода кандидатов и критику последних. Установить при выборах партийных органов закрытое (тайное) голосование»[1273]. 28 апреля совместным постановлением СНК и ЦК «О работе угольной промышленности Донбасса» осудили «практику огульного обвинения хозяйственников, инженеров и техников, а также тактику огульных взысканий и отдачи под суд, применяемую и извращающую действительную борьбу с недостатками в хозорганах»[1274].

1937 год

Репрессии в первые месяцы 1937 года затрагивали преимущественно верхушку Наркомата внутренних дел, которую чистил Ежов. 3 февраля был арестован наркомвнудел Белоруссии Молчанов, ранее возглавлявший секретно-политический отдел НКВД. 11 февраля в Харькове арестовали Енукидзе, который в тот же день признался в заговорщицкой деятельности по делу «Клубок» и назвал соучастников — Тухачевского, Корка, Путну. 2 марта задержан заместитель начальника оперативного отдела НКВД Волович. Сведения о причастности к заговору против первых лиц государства руководителей спецслужб и армии — не шутка. Вот когда ситуация стала кардинально меняться, напоминая спускавшуюся с гор лавину.

Помощник начальника инженерных войск Уральского военного округа Вележев признал участие в троцкистской организации. От него был поручен компромат на командующего Уральским военным округом Гарькавого (брат жены Якира)[1275]. 11 марта Гарькавый был арестован. Из Парижа 17 марта пришла телеграмма от полпреда Потемкина, которую он направил после беседы с премьер-министром Даладье: «Из якобы серьезного французского источника он недавно узнал о расчетах германских кругов подготовить в СССР государственный переворот при содействии враждебных нынешнему советскому строю элементов из командного состава Красной Армии»[1276].28 марта Ежов выписал ордер на арест Ягоды, который признал связь с Енукидзе и Путной.

Пошла череда арестов руководителей НКВД и НКО, на которых давали показания их коллеги как на причастных к «кремлевскому делу» 1935 года. 29 марта арестован бывший секретарь коллегии НКВД Буланов. 1 апреля — Гай (Штоклянд), отвечавший в 1935 году за контрразведку в РККА, 3 апреля — начальник кремлевской Школы им. ВЦИК Егоров, 11 апреля — заместитель Ягоды Прокофьев. Гай и Прокофьев дали показания на Тухачевского, Уборевича, Корка, Шапошникова, Эйдемана, указав на их связь с Ягодой.

Политбюро 14 апреля приняло постановление: «1. В целях подготовки для Политбюро, а в случае особой срочности — и для разрешения вопросов секретного характера, в том числе и вопросов внешней политики, создать при Политбюро ЦК ВКП(б) постоянную комиссию в составе тт. Сталина, Молотова, Ворошилова, Кагановича Л. и Ежова. 2. В целях успешной подготовки для Политбюро срочных текущих вопросов хозяйственного характера создать при Политбюро ЦК ВКП(б) постоянную комиссию в составе тт. Молотова, Сталина, Чубаря, Микояна и Кагановича Л.»[1277]. Объяснение этому решению Сталин в послании остальным членам Политбюро дал скорее бюрократическое[1278]. Но оно не было таковым. Власть концентрировалась в руках узкого круга руководителей, как она сконцентрируется после начала войны в Государственном Комитете Обороны и в Ставке. 21 апреля аж на трех полосах газет была опубликована вторая часть доклада Молотова на февральско-мартовском пленуме.

27 апреля следует еще более многозначительное подтверждение озабоченности ПБ: создается Комитет Обороны СССР при Совнаркоме, который заменил существовавший с ленинских времен Совет труда и обороны СССР и молотовскую Комиссию по обороне. Уотсон обратил внимание на то, что решение ЦИКа об упразднении СТО не было опубликовано ни в прессе, ни в Собрании законов СССР[1279], что само по себе беспрецедентно и свидетельствовало о чрезвычайности принимавшихся тогда решений. Председателем Комитета Обороны назначался Молотов, в ее состав вошли также Сталин, Каганович, Ворошилов, Чубарь, Рухимович, Межлаук. По сравнению с прежней Комиссией по обороне новый Комитет Обороны имел заметно больший аппарат, который готовил к рассмотрению вопросы мобилизационного развертывания и вооружения армии, подготовки народного хозяйства к мобилизации[1280]. С апреля 1937 года управление стало осуществляться по принципам военного времени, хотя сама страна об этом еще не знала. Какие для этого были основания? Внутри страны, без сомнения, то, что в Кремле сочли заговором военных.

…Молотов говорил: «Я считаю Тухачевского. очень опасным военным заговорщиком, которого в последний момент только поймали. Если бы не поймали, было бы очень опасно. Он наиболее авторитетный. Участвовал ли каждый из обвиненных и расстрелянных в том заговоре, который готовил Тухачевский? Я не сомневаюсь, что некоторые из них участвовали, некоторые могли попасть ошибочно. Или сочувствовали. Но что касается Тухачевского и наличия у него группы военных, связанных с троцкистами, правыми, готовящими заговор, тут сомнений нет»[1281].

Существует широко распространенная версия о том, что репрессии против военных были результатом германской провокации. Ее полностью подтверждал, например, глава немецкой разведки Вальтер Шелленберг[1282]. Бенеш в своих мемуарах писал о предупреждении, сделанном им Сталину в середине января 1937 года о заговоре во главе с Тухачевским[1283]. Молотов, человек не менее информированный, эту версию не подтверждал: «Дело в том, что мы без Бенеша знали о заговоре, нам даже была известна дата переворота»[1284].

28 апреля Волович рассказывает о заговоре Ягоды — Тухачевского. 30 апреля задержан и Петерсон, который в тот же день признал свое участие в «кремлевском деле» и назвал соучастников: Енукидзе, Тухачевский, Корк, Путна[1285]. На первомайском параде Ворошилов в первый и последний раз демонстративно стоял на трибуне с личным оружием. 2 мая арестовывают командующего Уральским военным округом Горбачева, ранее служившего заместителем командующего МВО Корка. 3 мая арестован комбриг запаса Медведев, 8 мая он признал свое участие в троцкистской организации, возглавляемой Фельдманом. А затем назвал и других — Тухачевского, как «возможного кандидата в диктаторы», Якира, Пугну, Примакова и Корка[1286].

10 мая Сталин, Молотов, Ворошилов, Каганович, Ежов, Чубарь и Микоян принимают решения о превентивных мерах. 11 мая газеты сообщают о создании при командующих военными округами военных советов (ограничение единоначалия командующих), восстановлении института комиссаров, начиная с полков и выше, и одновременно о серьезной перетасовке, смысл которой — спутать карты заговорщиков. Якир из Киева передвигается на Ленинградский округ, Федько из Приморья — на Киевский, Дыбенко — из Приволжского на Сибирский. Тухачевский освобождается от должности замнаркома и отправляется на место Дыбенко, а его должность получает командовавший войсками Ленинградского округа Шапошников[1287].12 мая арестован Корк, 15 мая — комкор Фельдман. 13 мая Тухачевский просит Сталина о встрече, и такая встреча состоялась. Сталин объяснил, что причина перевода связана с информацией о наличии в окружении маршала лиц, обвиняемых в шпионаже. В тот же день умерла Екатерина Георгиевна — мама Сталина. Он на похороны не едет. Ситуация в Москве напряжена настолько, что он считает опасным покидать столицу хоть на несколько дней[1288].

16 мая начал давать показания Корк: военная организация правых (Путна, Примаков, Туровский) была частью широкой организации, в которую его вовлек Енукидзе. Основной задачей группы был переворот в Кремле, в штаб переворота входили Корк, Тухачевский и Путна. 19 мая Ягода, подтверждая «кремлевский заговор» во главе с Енукидзе и Караханом, назвал группу военных в качестве участников заговора — Корк, Горбачев, Примаков, Путна, Шмидт[1289]. Показания дает Фельдман: в организацию его вовлек Тухачевский, называет имена сорока командиров и политработников, в том числе Шапошникова, Гамарника, Дыбенко. Ежов каждый день докладывает лично Сталину, с материалами следствия знакомятся еще Молотов, Каганович и Ворошилов. После показаний Корка и Фельдмана о подготовке на днях военного переворота они дают санкцию на арест Тухачевского[1290].

22 мая арестовывают Тухачевского и комкора Эйдемана. Первый крупный снаряд упал в ближайшее окружение Молотова: полетела голова его заместителя — Рудзутака. 24 мая принимается постановление Политбюро об исключении из партии Рудзутака и Тухачевского и передаче их дел в НКВД[1291]. Тухачевский 25 мая доставлен в Москву. 26-го после очных ставок с Примаковым, Путной и Фельдманом, знакомства с показаниями он пишет Ежову, что признает «наличие антисоветского военно-троцкистского заговора» и то, что он был во главе его[1292]. К 1 июня Тухачевский напишет обширные признательные показания. Вряд ли Тухачевского, получившего в годы Гражданской войны пять орденов за личное мужество, можно было так быстро чем-то запугать. Он полностью признается в заговоре, но будет отрицать обвинения в шпионаже. 28 мая под арестом оказывается командарм 1-го ранга и кандидат в члены ЦКУборевич.

С 1 июня в течение четырех дней проходило расширенное заседание Военного совета при наркоме обороны, в котором принимал участие и Молотов. У каждого из 120 высших военных при входе в здание на улице Фрунзе (ныне — Знаменка) отбирали оружие и вручали синюю папку с показаниями их недавних коллег. Сталин начал без обиняков:

— Товарищи, в том, что военно-политический заговор существовал против Советской власти, теперь, я надеюсь, никто не сомневается.

Политическими руководителями заговора он назвал Троцкого, Бухарина, Рыкова. «К ним я отношу также Рудзутака, который тоже стоял во главе и очень хитро работал, путал все, а всего-навсего оказался немецким шпионом. Карахан. Енукидзе. Дальше идут: Ягода, Тухачевский — по военной линии, Якир, Уборевич, Корк, Эйдеман, Гамарник — 13 человек…» И затем прозвучала ключевая фраза:

— Хотели из СССР сделать вторую Испанию[1293].

Каждый в Советском Союзе знал, что такое Испания: сочетание внешней интервенции с пятой колонной. 11 июня на закрытом заседании Специального судебного присутствия во главе с Ульрихом подсудимые подтвердили признательные показания, которые давали на следствии. 13 июня читатели узнали из газет о приведении в исполнение смертного приговора в отношении всех обвиняемых. Это стало и новостью номер один в мире. Первым о подтасованности процесса заявил Троцкий. Все осужденные служили под его руководством, многие были его единомышленниками, а потому удостоились самых высоких оценок. Версия самого Троцкого выглядела так: «Весьма возможно, что в этих кругах выдвигали на место Ворошилова кандидатуру Тухачевского»[1294]. Эта версия была с готовностью подхвачена западной прессой, не было ни одной газеты, которая верила бы в обоснованность обвинения.

В СССР же новость о расстреле военных пожила три-четыре дня, когда шли митинги под лозунгами «Смерть шпионам и изменникам Родины». После этого внимание общественности было переключено на поддержку Займа обороны СССР, съезд архитекторов, перелет Чкалова, Белякова и Байдукова через Северный полюс в Америку, а также выборы в парторганизациях, обозначившие первые жертвы чистки партийного руководства. 4 июня потерял работу председатель Дальневосточного крайисполкома Крутов, получивший на областной партконференции 21 голос «за» при 428 «против».

Пленум ЦК открылся 23 июня информацией Ежова о проведенной его ведомством работе, после чего были единогласно приняты решения о выводе ряда коллег из состава ЦК. Из 120 членов, состоявших в нем на 1 мая, потеряли свои посты 36 человек. Юрий Жуков подметил, что никто из них ранее не примыкал ни к каким оппозициям. Но обращало внимание «слишком уж явное пересечение судеб этих партийных и советских работников в годы Гражданской войны с теми военачальниками, которые оказались на скамье подсудимых 11 июня»[1295]. Однако в центре внимания пленума оказались вопросы… сельского хозяйства и выборов. С докладами выступили нарком земледелия Чернов, рассказавший о ведении правильных севооборотов и улучшении работы машинно-тракторных станций, а также Яковлев с новыми идеями об улучшении качества семян зерновых культур. Основной для пленума доклад — о новом избирательном законе — в исполнении того же Яковлева прозвучал 27 июня. В нем говорилось о нормах, подтверждающих включение в избирательный бюллетень всех кандидатов в Верховный Совет, выдвинутых общественными организациями, и альтернативность выборов. Молотов открывал прения и сделал упор на проблемах усиления роли Советов и новых требований кадровой политики. Назвав фамилии нескольких проваливших работу по реализации постановления о защите материнства, строительству детских садов и яслей руководителей, исключенных из ЦК Каминского и Сулимова, Молотов сделал далекоидущий вывод:

— Наши старые критерии старых партийцев теперь во многих отношениях недостаточны. Имеет дореволюционный стаж, потом он имеет хорошее качество, что участвовал в Октябрьской революции, имел заслуги в Гражданской войне, неплохо дрался против троцкистов и против правых. Все это надо понять и учесть как важный элемент в оценке человека. Но это недостаточно. В данное время от нас требуется, чтобы руководители находили известный подход к этим людям и умели на место устаревшего хламья, обюрократившейся или очиновничейся группы работников выдвигать новых людей[1296].

Пленум утвердил текст закона о выборах и постановил созвать на 7 июля сессию ЦИКа для его принятия. А затем в центр внимания ПБ и Совнаркома вернулись вопросы сельского хозяйства: заявки с мест на продовольственную помощь и соответствующие постановления о снижении норм зернопоставок. Если в 1936 году план составлял 735 миллионов пудов (из-за засухи был поставлен только 651 миллион), то в 1937 году — 587 миллионов (получено 671 миллион пудов)[1297].

Но именно в эти летние дни был запущен маховик Большого террора. Полагаю, спусковой крючок следует искать не только внутри страны, но и за ее пределами.

…В 1937 году международная обстановка резко обострилась. В январе в портах южной Испании высадился 50-тысячный итальянский экспедиционный корпус. 30 января Гитлер произнес в рейхстаге знаменитую фразу: «Германия убирает свою подпись с Версальского договора». Европейские соседи дрейфовали в сторону Германии. Полпредство в Праге получило информацию о секретных германо-чешских консультациях[1298]. Разведка сообщила Сталину и Молотову: Гитлер уведомил лидера румынских либералов Братиану о мерах, направленных на то, чтобы «договориться с Францией и разбить франко-советскую дружбу, полностью изолировать Чехословакию, поставить под контроль Рейхсвера турецкую армию и создать Союз Балканских государств по борьбе с коммунизмом»[1299]. 26 марта в Белграде было подписано соглашение между Югославией и Италией. Геринг в Варшаве встретил понимание собеседников, когда заявил: «Опасность представляет не только большевизм, но Россия как таковая, независимо от того, существует ли в ней монархический, либеральный или другой какой-нибудь строй»[1300]. Агентурные сведения из Латвии сообщали: «Германофильские круги правительства, возглавляемые генеральным секретарем Министерства иностранных дел Мунтерсом, не без участия Ульманиса ведут с Германией секретные переговоры о блоке»[1301]. Из Эстонии поступала информация о том, что «разговор идет о предоставлении Германии Эстонией базы для германских подводных лодок и пр. подобных концессий»[1302].

В апреле британским послом в Берлине становится Невиль Гендерсон, широко известный своими прогерманскими настроениями. Американский посол Додд сообщил в Вашингтон: «Гендерсон уверил германское правительство, что Лондон не будет возражать против овладения Гитлером Австрией и Чехословакией»[1303]. В мае в Великобритании пришел к власти новый кабинет — Невилла Чемберлена. Одним из его первых шагов стало письменное послание Муссолини с восхищением личностью дуче и предложением наладить добрые отношения между двумя странами[1304]. 1 июня Гендерсон заявил, что полностью согласен с Гитлером в оценке большевизма как величайшей угрозы для Европы, затмевающей все другие проблемы[1305].

В Испании, где воевали уже 60 тысяч итальянских солдат и 20 тысяч немецких, 26 апреля произошла трагедия Герники. Немецкая авиация почти полностью стерла с лица земли священный для басков город. Северный фронт республиканцев разваливался под натиском войск фашистских держав и Франко. 19 мая испанское правительство вновь обратилось в Лигу Наций с отчаянным призывом сделать хоть что-то для остановки очевидной агрессии. Англичане и французы поддержали республиканцев морально и передали вопрос в Лондонский комитет по невмешательству. Весной 1937 года делом всего Советского Союза стала судьба испанских детей, которые начали прибывать в СССР. Когда Молотов подпишет в сентябре постановление СНК «О руководстве обслуживания и воспитания испанских детей, находящихся в СССР и вновь прибывающих», речь шла уже о тысячах[1306].

— Советский Союз не только не прятал своего сочувственного отношения к республиканской Испании, но открыто заявил, что считает дело Испанской демократической республики близким себе делом, делом всего прогрессивного человечества, — говорил Молотов. — Насколько же далеки от этой честной позиции поддержки испанской демократии правительства тех государств, которые, однако, не прочь выдавать себя за демократические страны[1307].

В июне 1937 года кабинет Блюма пал, и на смену ему пришло правительство во главе с радикалом Шотаном, который принял «британский план» глухого закрытия границы с Испанией. Это и предопределит в конечном счете поражение Республики. Испания показала несовместимость франко-британской политики умиротворения и советских планов коллективной безопасности, на которых был поставлен крест.

Отношения с США буксовали из-за проблемы царских долгов. Новый посол Дэвис приехал в Москву вовсе не мириться. 25 февраля 1937 года он информировал Рузвельта: «В соответствии с протоколом я подал заявку на официальную встречу с Молотовым, председателем кабинета. После обычного обмена любезностями Молотов заявил, что его правительство надеется на развитие отношений между нашими двумя правительствами по линии большего взаимопонимания, что некоторые договоренности еще не были выполнены и проблемы могут быть решены при практическом подходе к ним. Следуя Вашей мысли, я донес до них ощущение, что вопрос гораздо важнее для них, чем для нас, и следующий шаг должен быть с их стороны»[1308].

Для Дальнего Востока Сталин и Молотов предлагали одновременно Тихоокеанский пакт взаимопомощи с участием СССР, США, Японии, Китая, Англии и Франции, региональный пакт о ненападении (инициатива Австралии) и двусторонний договор с Китаем. Однако Лондон проявил к этим инициативам чисто теоретический интерес. Рузвельт 29 июня объяснил Трояновскому: «Америка вступать в союзы или что-либо подобное не может. Во всяком случае, пакт без Японии не имеет смысла»[1309].

Информация о военных провокациях Японии на границе поступала каждый день. А 7 июля японские войска начали войну с Китаем, и в Пекине именно эта дата официально считается днем начала Второй мировой войны. «Высокопоставленные генералы презирали войска Гоминьдана и считали, что стремительная атака быстро поставит Чана на колени, развязав армии руки и позволив ей концентрироваться против Советов»[1310]. Вскоре в Китае окажется миллионная японская армия. СССР в каждую минуту мог стать стороной конфликта, в который его активно вовлекал Чан Кайши. Разведка из Берлина подтвердила Сталину и Молотову: немецкое и итальянское правительства обещали Японии «активную военную помощь в том случае, если СССР окажется в дальневосточном конфликте на стороне Китая»[1311]. Шло балансирование на грани тотальной войны.

Тем не менее Москва приняла решение поддержать Китай. Договор с ним был составлен таким образом, чтобы не возлагать на СССР прямых обязательств в войне против Японии, что не давало Токио формального повода для войны с Советским Союзом.

— Свое сочувствие китайскому народу и отношение к японской агрессии Советский Союз выразил уже заключением советско-китайского пакта о ненападении, — скажет Молотов. — Но еще неизвестно ни одного шага, который бы сделали другие государства для противодействия неслыханной агрессии против китайского народа[1312].

Фейхтвангер заметил в 1937 году, что «в Советском Союзе каждый на все сто процентов уверен в предстоящей в ближайшем будущем войне… Советские люди знают, что у границ их злобные глупцы с нетерпением выжидают момента для нападения на них и что эти границы они должны действенно охранять»[1313]. В Кремле же исходили из того, что война уже идет. Ставка была крайне высока — выживание страны. Гитлер не скрывал стремления завоевать территорию СССР до Урала, уничтожить большую часть населения и поработить оставшуюся. Япония тоже намеревалась завоевать СССР до Урала, только с другой стороны. Японские зверства в отношении мирного населения Китая уже стали легендарными (по жестокости они превзошли нацистские). К тому моменту, когда Германия в 1939 году нападет на Польшу, будут убиты 10 миллионов китайцев.

…В этих условиях летом 1937 года в Советском Союзе начались массовые репрессии. Они шли по трем основным направлениям. Во-первых, в отношении части элиты страны — государственной и партийной номенклатуры, деятелей культуры. Во-вторых, в отношении лиц, ранее с оружием в руках противостоявших советской власти и преступников-рецидивистов. В-третьих, они обрушились на иностранных граждан и представителей ряда национальных меньшинств, преимущественно в пограничных регионах страны. Эти три потока практически не пересекались, хотя логика была общей: поиски пятой колонны. Но принципы причисления к ней были различными.

В первом потоке решающими были картотеки ранее арестовывавшихся оппозиционеров, а также получаемые Ежовым и его сотрудниками показания уже приговоренных судом или подозреваемых в связях с ними. Логика, как замечал Хрущев, была стандартной: «Действительно какой-то арестованный давал показания. А на дававшего показания тоже кто-то дал показания. И таким образом создавалась замкнутая цепь порочной практики руководства, которое становилось тем самым на путь как бы самоистребления»[1314]. Представители разных эшелонов советского руководства признавались в антигосударственных преступлениях и тянули за собой других. Нередко это делали и невиновные. Имело место и сведение счетов с помощью спецслужб, устранение конкурентов. Антон Антонов-Овсеенко давал емкий ответ на вопрос, почему признавались в преступлениях: «Помимо пыток — лишения сна, избиения, электрошока, они подавляли волю, разрушали психику подопечных химическими средствами и газами. К пыткам физическим добавляли пытки моральные, угрожая расправой над родителями, женами, детьми. Самих подсудимых ожидала казнь, причем каждый знал, что в случае отказа сотрудничать… им предстоит уйти из жизни с позорным клеймом врага народа. Над ними довлела партийная дисциплина или наисквернейшие большевистские предрассудки»[1315]. Кого-то пытали, кого-то нет. Кто-то был виновен по законам военного времени, большинство, полагаю, нет. И правые, и виноватые шли по одним статьям и реабилитировались потом на одинаковых основаниях.

Очень многих потянули за собой руководители военных, силовых структур, тесно связанные с партийными и советскими органами на местах. И наоборот. «Причиной арестов начальников управлений НКВД была прежде всего их предшествующая деятельность, а также наличие связей — по работе или дружеских — с репрессированными партийными руководителями краев и областей»[1316]. В разведке, подчеркивал Судоплатов, репрессии «были порождены уходом и бегством на Запад ряда руководящих работников ИНО и Разведупра Красной Армии»[1317].

Вал арестов в союзном и российском совнаркомах прошел в июне 1937 года, когда Сталин получил от Ежова свежие признания Рыкова, который назвал участниками группы правых заговорщиков — зампреда СНК Антипова, наркомов Лобова, Гринько, Комарова, Бубнова, Калмановича. Фамилии совпадали с теми, которые в апреле называл А. П. Смирнов. Сталин дал санкции на арест. В Наркомате иностранных дел репрессии пошли вслед за арестом в июне первого зама — Крестинского. НКИД многие годы был тем ведомством, куда «с глаз долой» отправляли многих видных оппозиционеров. Арестовали полпредов — Карахана, Розенберга, Аренса, Антонова-Овсеенко, Асмуса, Давтяна, Карского, Юренева, Тайкиса, Тихменева, Бекзадяна, Подольского и Бродовского. Приятель Молотова по питерскому политеху и «Правде» Федор Раскольников бежал за границу, где отметился резкими антисталинскими публикациями.

Под каток репрессий попал и друг детства Молотова — Александр Аросев. Его жена Гертруда была арестована, когда семья отдыхала в Сестрорецке. Аросев бросился в Москву. «Он был мрачен. Сразу по приезде позвонил Молотову:

— Веча, я прошу тебя сказать, что мне делать?

Молотов повесил трубку…

На какой-то звонок Молотов, наконец, отозвался. Произнес только два слова:

— Устраивай детей»[1318].

Политики потащили за собой интеллигенцию. Шила Фицпатрик писала: «Между политической и культурной элитами существовали личные и семейные связи: например, Галина Серебрякова была женой одного из обвиняемых по делу Пятакова и бывшей женой другого; журналист-коммунист Леонид Авербах… был другом и шурином Генриха Ягоды; поэтесса Вера Инбер была дочерью двоюродной сестры Троцкого и т. д.». Среди первых «разносчиков чумы» Фицпатрик называет небезызвестного нам Пикеля — писателя и руководителя секретариата Зиновьева[1319]. Кроме того, в научной и творческой среде более чем где-либо прослеживалось сведение счетов, устранение конкурентов.

Второй поток репрессий получил условное название «кулацкого». Начало ему было положено 2 июля после двухдневных совещаний высшего руководства с первыми секретарями. В соответствии с оперативным приказом НКВД № 00447 репрессиям подлежали: бывшие кулаки, продолжавшие вести активную антисоветскую подрывную деятельность, бежавшие из лагерей и трудпоселков, состоявшие в повстанческих, фашистских, террористических, бандитских формированиях и возобновившие свою преступную деятельность; члены антисоветских партий (эсеры, грузмеки, мусаватисты, иттихадисты и дашнаки), бывшие белые, жандармы, чиновники, каратели, бандиты, бандо-пособники, переправщики, реэмигранты, скрывшиеся от репрессий, бежавшие из мест заключения и продолжавшие вести активную антисоветскую деятельность; осужденные за особо опасные преступления уголовники, продолжавшие преступную деятельность и связанные с преступной средой. Наиболее опасные элементы зачислялись в первую категорию, подлежавшую расстрелу, менее опасные — во вторую, которым полагался срок от восьми до десяти лет.

Для каждой республики и области утверждались предельные цифры по каждой категории, которые основывались на данных картотек спецслужб и уже выносившихся судебных приговоров. Обозначенные в приказе цифры были меньше, чем предварительные «заявки» регионов. Всего по стране было разрешено арестовать до 259 450 человек, из них 72 950 — расстрелять[1320]. Но с конца августа в ЦК стали обращаться руководители регионов с настойчивыми просьбами увеличить для них лимиты по репрессиям. С 28 августа по 15 декабря Политбюро санкционировало повысить лимиты по первой категории на 22,5 тысячи человек, а по второй — на 16,8 тысячи человек[1321].

Третий поток репрессий затронул главным образом приграничные районы. В течение июля — октября Политбюро принимает решения об очистке пограничной полосы в Армении, Азербайджане, республиках Средней Азии и Дальневосточного края, которые коснулись курдов, иранцев, афганцев, китайцев и корейцев, переселяемых во внутренние регионы СССР. Наиболее массовым стало перемещение корейцев из районов, граничивших с Маньчжоу-Го, Монголией и Китаем. 29 июля Ежов приказал приступить к аресту всех граждан Германии, «работающих на военных заводах и заводах, имеющих оборонные цеха, железнодорожном транспорте»[1322]. 9 августа Политбюро утвердило приказ НКВД «О ликвидации польских диверсионно-шпионских групп и организаций ПОВ (Польской организации войсковой)».

В чем была логика репрессий? Объяснений много, давал их и Молотов. Среди главных причин репрессий он всегда называл две. Первая — существование реальной оппозиции, готовой прибегнуть к террору и повстанческой деятельности, а также активность зарубежных разведок. Вторая — непосредственная угроза большой войны. Главная цель — подготовка государства к этой войне и предотвращение ситуации, с которой большевики уже сталкивались в годы Гражданской войны и иностранной интервенции, когда против них объединились силы внешних врагов России и внутренних противников советской власти. «Власов, — считал Молотов, — это мелочь по сравнению с тем, что могло быть»[1323].

Пятая колонна для Молотова не была фигурой речи. «При всех ошибках и возможных злоупотреблениях в этом деле, допускавшихся со стороны следственных органов, отрицать участие в контрреволюционном вредительстве предателей из числа людей, обладавших партбилетом, невозможно. Нельзя также отрицать, что имелись случаи прямых политических связей некоторых бывших деятелей партии с иностранными империалистическими правительствами»[1324]. В результате репрессий «пострадали не только ярые какие-то правые или не говоря уже троцкисты, пострадали и многие колебавшиеся, которые нетвердо вели линию и в которых не было уверенности, что в трудную минуту они не выдадут, не пойдут, так сказать, на попятную»[1325].

Молотов не сомневался в виновности большинства главных фигурантов показательных процессов. Он неизменно советовал всем, кто обвинял его в связи с репрессиями, почитать стенограммы процессов, которые, как он утверждал, невозможно было срежиссировать. «Двенадцать дней в присутствии мировой прессы идет открытый процесс, судят двадцать одного человека, все довольно известные лица. И наши враги в зале сидят. Этого никакая организация ГПУ и прочая наша охрана не могла организовать»[1326]. Тем, кто обращал внимание на недостаточность улик против осужденных, Молотов обычно отвечал: «Сталин немного посмеялся над теми, кто, прежде чем согласиться поверить в заговор, требует предъявления большого количества письменных документов: опытные заговорщики, заметил он, редко имеют привычку держать свои документы в открытом месте»[1327].

Молотов обращал внимание на то, что тогда «никто и ни разу не поставил в ЦК или перед ЦК вопроса о политической необоснованности основного курса партии… Можно ли, однако, объяснить отсутствие таких протестов и возражений в ЦК и в партии в целом просто малодушием тех десятков и сотен людей, которые входили в состав ЦК, в состав руководящих центральных и местных органов? Нет, нельзя. Очевидно, были немалые основания, чтобы в активе партии создалось мнение, что для проводимых массовых репрессий были известные основания»[1328]. Покушения на высшее руководство страны готовились. В Германии, где режим был пожестче советского, известно более чем о сотне неудавшихся покушений на Гитлера. Молотову было известно как минимум о десятке попыток убить Сталина.

Были ли репрессии оправданными? Молотов признавал множество ошибок, из-за которых погибло большое количество невиновных людей, и считал совершенно неоправданными масштабы чисток. «Эти беспримерные и, безусловно, во многом необоснованные и несправедливые репрессии превзошли все разумные и допустимые размеры. В огне этих репрессий погибло много не просто невинных людей, погибло немало честнейших революционеров, преданнейших партийцев. Никто и никогда не оправдает этой вакханалии репрессий тридцатых годов, а также второй половины сороковых и первых лет пятидесятых годов»[1329].

Роль Сталина в проведении репрессий для него была очевидной. «Мне, как и другим товарищам из партийного руководства, было и тогда ясно, что при проведении массовых репрессий допускались серьезные ошибки, прямые злоупотребления, — напишет Молотов. — Хотя в те годы соответствующие государственные органы направляли в ЦК многочисленные протоколы следственных дел, в которых были разные “признания” арестованных в контрреволюционных актах, в предательских связях с иностранными капиталистическими государствами и т. п., вынужденный характер этих “признаний” нередко был очевиден. В личных беседах со Сталиным я не один раз предлагал провести основательную партийную проверку работы следственных органов, но это не только не находило поддержки, но и встречало явно отрицательное отношение. Только в отдельных редких случаях давалось согласие на такую проверку» [1330].

Но Молотов не перекладывал всю вину на Сталина. «Особую ответственность несет за это Сталин. Не могут снять с себя ответственности за эти репрессии и ближайшие соратники Сталина — члены Политбюро ЦК, секретари крупнейших парторганизаций, которые знали и не могли не знать о том, что творилось в партии, в стране». Чуеву он сказал: «Я отвечаю за все репрессии как председатель Совнаркома»[1331].

Однако Молотов не соглашался и с преувеличением масштабов репрессий, и с поголовной реабилитацией всех осужденных. «После смерти Сталина, особенно после выступления Хрущева на XX партийном съезде и позже усиленно раздувались разные, во многих случаях сомнительные, добросовестно не проверенные и явно преувеличенные “сведения” о репрессиях в середине 30-х годов. Нашлись в партии люди, которые готовы были взвалить на руководство партии 30-х годов любые обвинения и прямые поклепы самого злостного характера, хотя в свое время отличались излишней “активностью” в проведении репрессий (тот же Хрущев)»[1332].

Молотов никогда не относил себя к инициаторам политики репрессий и отрицал, что когда-либо выступал за ужесточение наказаний. Из книги в книгу кочует такая статистика. В 1937–1938 годах в Политбюро из НКВД были представлены 383 списка на арест, которые включали в себя 44 тысячи имен. Из них 39 тысяч были расстреляны. Из этих 383 списков Сталин подписал 362, Молотов — 373, Ворошилов — 195, Каганович — 191 и Жданов — 177. Из этого делается вывод о Молотове как главном инициаторе террора[1333]. 9 апреля 1964 года Молотов написал в редакцию «Правды» письмо по поводу заявления Суслова о его визах «ВМН» на этих списках: «Суслов хорошо знает, что Молотов не принимал и не мог принимать таких решений. Указанная приписка могла означать только одно, а именно, что в ЦК было принято соответствующее решение»[1334]. Большое количество его подписей объяснялось тем, что именно Молотов председательствовал на заседаниях ПБ. Он неоднократно говорил, что «дело шло на доверии органам». И о непомерном рвении Ежова[1335].

Глава правительства хорошо понимал, что и над ним тучи сгущаются. Слухи о том, что «Молотов исчез», ходили в народе[1336]. Признаков недовольства Сталина председателем Совнаркома — и прямых, и косвенных — было предостаточно. 17 августа 1937 года Политбюро сняло с работы заведующего секретариатом Молотова А. М. Могильного, а 28 августа — помощника М. Р. Хлусера[1337]. Могильный покончил с собой, бросившись в шахту лифта. Молотов терял непосредственных подчиненных одного за другим. Из девятнадцати союзных наркоматов и двух приравненных к ним по статусу комитетов с июля по декабрь 13 лишились руководителей[1338]. Отвечая в 1937 году на вопрос: «А вдруг бы Вам пришлось оказаться за решеткой?» Молотов философски замечал:

— Ну и что такого? О господи! Я смотрю на это дело с точки зрения революционной. Я мог не раз погибнуть за все эти годы — и до революции, и после[1339].

Почему же Молотова не репрессировали в год Большого террора? Смиртюков называл причину: «И кто бы остался на хозяйстве страны? Новым зампредам нужно было время, чтобы освоиться»[1340].

Пишут, что председатель СНК никогда не заступался за тех или иных коллег. Это не так, что подтверждал Каганович: «Возражал я против ареста Косиора. А Сталин отвечает: “Он дал показания”… И другие возражали. Молотов тоже возражал»[1341]. Сам Молотов рассказывал: «Была назначена комиссия по вопросу о Тевосяне, когда его арестовали. В эту комиссию я входил, Микоян, Берия… Мы пришли в ОГПУ, выслушиваем показания. Приходит один инженер, другой, третий. Все говорят, что он вредитель… Тевосян тут же сидит, дает ответы, разоблачает, кроет их вовсю! Мы сопоставили показания и убедились, что все обвинения — чепуха, явная клевета. Его оправдали, он остался членом ЦК, продолжал работать. Сталину доложили — он согласился»[1342]. 17 марта 1938 года Завенягин был освобожден с поста замнаркома тяжелой промышленности, и над ним нависла угроза ареста. Он пишет: «Вячеслав Михайлович, верьте мне, я не заслужил это. Никогда ни на минуту я не сомневался в правоте партии и всегда готов за дело партии отдать жизнь… Прошу Вас, Вячеслав Михайлович, поддержите меня в эту тяжелую для меня минуту и Вы не ошибетесь»[1343]. Завенягин решением ПБ был назначен начальником строительства Норильского никелевого комбината, а затем стал одним из столпов нашей оборонки.

Боролась Полина Семеновна — естественно, при поддержке супруга. В ее будущем следственном деле мы увидим обвинения в заступничестве за десятки «врагов народа», которые писали ей письма о помощи. «Все письма небезответны — Жемчужина обращается к прокурорам, судьям, просит разобраться, устроить дополнительное расследование. Ей отвечают, разбираются»[1344]. Но, уверен, свои усилия, когда они предпринимались, Молотов предпочитал держать в секрете, чтобы не вызывать дополнительных вопросов у НКВД или у Сталина. Смиртюков подтверждал: «Молотов делал то, что мог… Когда решение — наказывать человека или нет — зависело только от него, он не прибегал к репрессивным мерам»[1345].

В целом Молотов полагал, что совсем без репрессий обойтись было нельзя. «Все было напряжено до крайности, и в этот период беспощадно надо было поступать. Я считаю, что это было оправданно, — говорил он на склоне лет. — А теперь это было бы совершенно не оправдано. Или в период войны, когда все почищено и потом подъем, общий подъем, тут уже опасности такой не было. А если бы Тухачевские и Якиры с Рыковыми и Зиновьевыми во время войны начали оппозицию, пошла бы такая острая борьба, были бы колоссальные жертвы. Колоссальные. И та, и другая сторона были бы обречены… А они уже имели пути к Гитлеру»[1346].

На октябрьский (1937 года) пленум ЦК выносился вопрос о предусмотренных Конституцией выборах. И до последнего момента их альтернативность сохранялась. За несколько часов до открытия пленума собралось Политбюро, которое должно было утвердить тезисы доклада Молотова по основному вопросу повестки дня. Похоже, обсуждение было острым. Пленум перенесли на сутки. А альтернативность выборов ушла. На пленуме Молотов выступал лишь с короткой информацией, в которой ключевым было положение:

— Вся работа по выдвижению кандидатов должна быть по-настоящему под контролем и руководством парторганизаций. Те кандидаты, которых мы выдвигаем вместе с беспартийными и проводим через собрания, должны быть должным образом проверены парторганизациями.

Молотов доложил также об обсуждении в ПБ вопроса о том, «какое количество беспартийных надо считать нормальным для введения в состав депутатов в Верховный Совет». Общее мнение Политбюро — до 20 процентов беспартийных. В резолюции, принятой по сообщению Молотова, были заложены принципы того, что затем принято будет называть «нерушимым блоком коммунистов и беспартийных». Ни в выступлении Молотова, ни в резолюции не было ни слова о репрессиях. Но при обсуждении этого вопроса все участники говорили преимущественно о необходимости вести решительную борьбу с врагами народа. Среди первых секретарей нашелся только один, который счел нужным осудить эксцессы репрессий, — руководитель недавно образованной Курской области Пескарев: «Судили по пустякам, судили незаконно, и когда мы, выявив это, поставили вопрос в Центральном комитете, товарищ Сталин и товарищ Молотов крепко нам помогли, направив для пересмотра всех этих дел бригаду из работников Верхсуда и прокуратуры. В результате за три недели работы этой бригады по шестнадцати районам отменено 56 процентов приговоров как незаконно вынесенных». Место Рудзутака в Политбюро решением пленума занял Ежов[1347].

Накануне 20-й годовщины Октябрьской революции Молотов выступал в Большом театре с юбилейным докладом и сделал центральной темой… развитие советской демократии и конституционных прав трудящихся. Репрессиям была посвящена едва ли пара абзацев:

— Всей этой дряни, сколько бы ее ни нанимали на службу иностранные разведки, мы, конечно, прижмем хвост.

Завершался доклад весьма оптимистическими выводами:

— Счастье нашей страны в том, что, не испугавшись трудностей, она вырвалась из капиталистического гниющего общества. И вот двадцать лет, как мы идем своею новой дорогою, идем к коммунизму, сознавая, что на нашу долю выпало счастье проложить верный путь к светлой жизни всего человечества. Ну, а если мир будет нарушен, если собака сорвется с цепи и бросится на нас, на наш дом, что мы скажем на это? Мы ответим: пусть враг попробует испытать моральное и политическое единство социалистического общества![1348]

К нормальности

В конце 1937 года подвели итоги выполнения второго пятилетнего плана и завершения работы по подготовке третьей пятилетки. Были бесспорные достижения и явные провалы. Национальный доход увеличился в 2,2 раза, объем промышленного производства — в 2,6 раза, сельскохозяйственного — в 2 раза. Добыча каменного угля выросла почти вдвое, чугуна — в 2,5 раза, стали — более чем в 3,3 раза, электроэнергии — в 2,8 раза. Объем продукции тяжелой промышленности возрос в 2,4 раза[1349]. Промышленность стала рентабельной. СССР приближался к экономической самообеспеченности: удельный вес импортной продукции в общем потреблении страны снизился до 0,7–1 процента. Торговый баланс был положительным[1350].

«За вторую пятилетку, — отмечал Молотов, — коренным образом обновился производственно-технический аппарат промышленности и сельского хозяйства. В 1937 году с новых предприятий, построенных или целиком реконструированных за первую и вторую пятилетки, получено свыше 80 процентов всей продукции промышленности. Около 90 процентов всех действующих в сельском хозяйстве тракторов и комбайнов произведены советской промышленностью во второй пятилетке. Из наличного парка станков на 1 января 1938 года больше 50 процентов произведено за годы второй пятилетки. По плану второй пятилетки среднегодовой темп был определен в 16,5 процента, а фактически мы добились ежегодного прироста в 17,1 процента.

Выросла и производительность труда, подстегиваемая массовым энтузиазмом — на 82 процента вместо планировавшихся 63-х. Реальная зарплата удвоилась. Вклады в сберкассах выросли с 1 до 4,5 миллиарда рублей»[1351].

Но предсовнаркома признавал, что далеко не все отрасли справились с планом. О масштабах проблем можно судить по докладной записке Кагановича, направленной Молотову: по каменному углю выполнение составило 85,1 процента от плана, нефти — 64,9 процента, чугуну — 89,2 процента, меди — 72 процента, олову — 20 процентов. План капитальных вложений был выполнен на 94 процента[1352]. Сам Молотов добавит: план по производству электроэнергии выполнен на 96 процентов, а по строительству электростанций — только на 55 процентов; по вводу в эксплуатацию нового жилья — на 41,9 процента, по продукции легкой промышленности — 85 процентов.

«Главной причиной этого является то обстоятельство, — обращал внимание Молотов, — что ввиду международной обстановки пришлось поднять намеченный план развития оборонной промышленности. Зато мы заставили наиболее агрессивных империалистов в отношении СССР быть посмирнее»[1353].

Тем не менее по темпам роста Советский Союз по-прежнему далеко оставлял позади страны Запада. Его национальный доход в 1937 году превысил уровень 1913 года в 4,6 раза, в то время как в США — в 1,44 раза, в Англии — в 1,28 раза, во Франции — в 1,17 раза[1354]. Однако в Кремле хорошо понимали, что до выхода на уровень жизни наиболее развитых государств СССР еще далеко. Молотов констатировал, что «в смысле размера промышленного производства на душу населения мы еще стоим позади наиболее развитых капиталистических стран»[1355].

Вторая пятилетка закончилась вместе с 1937 годом. Но план на третью (1938–1942 годы) так и не был утвержден. Более того, третий пятилетний план даже не будет опубликован. Официально его утвердят только в 1939 году по докладу Молотова на XVIII съезде партии. Объяснения следует искать либо в нараставшей чрезвычайности положения, либо в репрессиях в Госплане, которые просто не позволили завершить работу над планом. Во всяком случае, в 1937 году наркоматы стали направлять свои планы напрямую в правительство, минуя Госплан[1356].

… 8 января 1938 года Маленков представил Сталину записку о том, что Куйбышевский обком под руководством Постышева в течение предшествовавших трех месяцев распустил 30 райкомов партии, руководители которых были объявлены врагами народа. Маленков считал «такие действия Куйбышевского обкома ВКП(б) политически вредными и по своим последствиям явно провокационными»[1357]. Сталин предложил вынести вопрос на пленум ЦК. Доклад Маленкова на нем носил говорящее название: «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о формально-бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из ВКП(б) и о мерах по устранению этих недостатков». По сути, прозвучал призыв положить предел разгулу массовых репрессий. Молотов призывал «различать людей ошибающихся от вредителей». У него 13 января состоялся на эту тему диалог с Постышевым, который уверял, что из руководящей головки в области «почти ни одного человека честного не оказалось».

— Не преувеличиваете ли вы, товарищ Постышев? — сомневался премьер.

— Нет, не преувеличиваю. Вот возьмите облисполком. Люди сидят, материалы есть, и они признаются, сами показывают о своей враждебной и шпионской работе.

— Проверять надо материалы, — говорит Молотов.

— Насаждали очень много враждебных кадров и пихали их из центра. Я говорю о руководстве — областное руководство все оказалось вражеским, и советское, и партийное.

— Ни одного человека из руководства не осталось? — удивляется Молотов. — Дискредитация партии получается, товарищ Постышев, при головотяпстве руководителей в обкоме[1358].

Постышев был выведен из числа кандидатов в члены Политбюро. Его место занял Никита Хрущев, правда, тоже отличившийся по части репрессий. «Хрущев, московский лидер, эффективно приказал расстрелять 55 741 должностное лицо, что перевыполнило квоту Политбюро, — пишет Монтефьоре. — Архивы НКВД показывают, что он был инициатором множества документов с предложениями об арестах. К весне 1938 года он санкционировал арест 35-ти из 38-ми районных и городских секретарей, что дает представление об охватившей всех лихорадке. Поскольку он находился в Москве, то приносил расстрельные списки прямо Сталину и Молотову.

— Не может их быть так много! — восклицал Сталин.

— Их на самом деле гораздо больше, — отвечал Хрущев»[1359].

После пленума ЦК 15 января Молотов открывал первую сессию только что избранного Верховного Совета СССР. Бурно встреченный собравшимися, он сначала предложил поправки в недавно принятую Конституцию. Она фиксировала структуру правительства, которая постоянно менялась, а это требовало парламентского утверждения. Молотов предложил «иметь в составе Совета народных комиссаров руководителей 26 наркоматов, комитетов и постоянных комиссий, включая Госплан и Комиссию советского контроля», обосновал решения о выделении из Наркомтяжпрома отдельных наркоматов оборонной промышленности и машиностроения, создании Наркомата Военно-морского флота, Наркомата заготовок, о придании самостоятельности Госбанку с подчинением его непосредственно Совнаркому. Весьма недвусмысленной была внесенная Молотовым поправка, дополнявшая Конституцию правом «Президиума Верховного Совета решать вопрос о введении военного положения там, где это будет нужно», намекнув на необходимость «предвидеть кое-что насчет возможных осложнений»[1360]. Ситуация могла обернуться в любой момент таким образом, что всех депутатов Верховного Совета и собрать не успеешь.

На заседании 19 января Молотов представил на утверждение Верховного Совета новый состав Совнаркома. У него стало три освобожденных от наркомовских постов заместителя — Чубарь, Косиор и Микоян. Госплан возглавил Вознесенский, Наркоминдел — Литвинов. Бурными и продолжительными аплодисментами встретили назначение Ворошилова на Наркомат обороны и Кагановича — на Наркомат тяжелой промышленности, просто продолжительными — Ежова на НКВД. Имена большинства других наркомов мало что говорили собравшимся. Но вскоре СНК вновь понесет потери — после завершающего в цепи показательных процессов в отношении высших руководителей.

В марте по делу правотроцкистского блока главными фигурантами выступали Бухарин, Рыков, Ягода, Крестинский, Раковский, обвиненные в том, что поставили своей целью «свержение в СССР существующего социалистического общественного и государственного строя»[1361]. Врачи Левин, Казаков, секретари М. Горького Крючков и Буланов обвинялись в причастности к терактам — через отравление и неправильное лечение Менжинского, Куйбышева и Горького. Американский посол Дэвис писал 1 апреля: «Мнение как дипломатического корпуса, так и журналистов, присутствовавших на суде, в настоящее время практически пришло к общему заключению, что хотя многое из того, что было показано, было неверным и много приписанных преступлений не было доказано, однако было установлено вне всякого сомнения, что в самом правительстве существовала сильная группа людей, которая в течение последних пяти или шести лет позволила себе перейти с позиции легальной оппозиции или дала себя поставить к позиции незаконной, изменнической деятельности… Совершенно ясно, что Кремль думал последней весной, что налицо была реальная необходимость для защиты самого себя как против дворцовой революции, так и против деятельности иностранных врагов внутри СССР. Сталин и его сотрудники были действительно встревожены и действовали с большой силой и скоростью»[1362].

В апреле был арестован Эйхе, хотя формально его даже не выводили из состава кандидатов в члены Политбюро. Косиор был арестован и расстрелян тоже без формального выведения из состава ПБ. Затем настала очередь Чубаря. «На него показал арестованный Антипов, тоже мой зам, — пояснял Молотов. — … Сталин не мог на Чубаря положиться, никто из нас не мог»[1363]. Чубаря назначат начальником строительства целлюлозного комбината в Соликамске, где его вскоре арестуют и расстреляют[1364]. Эйхе, Косиор и Чубарь были последними представителями высшего руководства страны, чьи имена фигурировали на показательных процессах[1365]. В апреле за хроническое невыполнение плановых заданий арестовали наркомов путей сообщения Бакулина и водного транспорта Пахомова. Летом арестовали наркома заготовок Попова, машиностроения — Брускина, пищевой промышленности — Гилинского, наркома связи Бермана, торговли — Смирнова, здравоохранения — Болдырева, легкой промышленности — Шестакова. От утвержденного в январе СНК мало что осталось. И это был уже не тот Совнарком, что в первой половине 1930-х годов. Молотов остался без сильной команды единомышленников, не говоря уже о друзьях, таких, каким был Куйбышев. «Новые зампреды Совнаркома — Булганин, Каганович, Вознесенский, Микоян — были верными соратниками Сталина, — говорил Смиртюков. — И я точно знаю, что люди из аппарата Кагановича следили за каждым шагом Молотова и его помощников. Те, правда, вскоре начали отвечать им тем же»[1366].

И тем не менее все же шло постепенное возвращение к нормальности. В начале 1938 года лимиты массовых репрессий по приказу № 00447 были превышены уже в три раза. Дополнительный лимит, установленный ПБ 31 января, был предоставлен уже не всем, а только приграничным республикам и областям[1367]. 29 марта ЦК утвердил текст постановления «О проведении выборов руководящих партийных органов», предусматривавшего возвращение к уставным нормам в парторганизациях. Перевыборы служили репетицией назначенных на лето и осень выборов в Верховные Советы союзных республик и на намеченный на начало 1939 года съезд ВКП(б). 8 апреля прозвучал первый звонок для Ежова, которого по совместительству назначили наркомом водного транспорта. Как полагает Юрий Жуков, «та часть высшего партийно-государственного руководства (среди них, вне всякого сомнения, Сталин, Молотов, Маленков), которая, наконец, осознала всю гибельность продолжения массовых репрессий, попыталась ограничить полномочия чувствовавшего себя всесильным Н. И. Ежова».

20 августа у Сталина и Молотова состоялась встреча с Ежовым. На ней сопротивлявшегося и сразу понявшего последствия Ежова заставили согласиться с заменой Фриновского на посту первого заместителя наркома на человека со стороны — Лаврентия Берию. Это был выбор Сталина, Молотов Берию тогда знал не очень хорошо. Ежов стал активно собирать на Берию компромат, но Берия копал еще быстрее. Ежова стали обкладывать со всех сторон. Его заместителями стали привезенные Берией из Закавказья Меркулов и Деканозов[1368].15 сентября Политбюро приняло решение о сворачивании операций по «инонациональностям». Представление новых дел в Центр отменялось. В сентябре завершилось представление Ежовым в ПБ списков на арест[1369].

6 ноября Молотов выступал с очередным жизнеутверждающим Октябрьским докладом. Акцент теперь делался не столько на врагах внутри страны, сколько на происках внешних сил:

— Внутренние силы классового врага в нашей стране сломлены и разбиты, но нельзя забывать, что другой конец происходящей еще в нашей стране классовой борьбы протягивается в пределы окружающих нас буржуазных государств[1370].

14 ноября в партийные органы ушла подписанная Сталиным директива об учете и проверке партийными органами руководящих сотрудников НКВД СССР. В тот день, чувствуя неладное, скрылся и перешел на нелегальное положение нарком внутренних дел Украины Успенский. Сталин, по свидетельству Хрущева, был уверен, что Успенского предупредил Ежов, и это ускорило его падение[1371].

15 ноября Политбюро приняло подписанную Молотовым и Сталиным директиву: «Приостановить с 16 ноября сего года впредь до распоряжения рассмотрение всех дел на тройках, в военных трибуналах и в Военной Коллегии Верховного Суда СССР, направленных на их рассмотрение в порядке особых приказов или в ином, упрощенном порядке».

17 ноября ПБ утвердило постановление СНК и ЦК «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия». В нем отмечалось: «Задача теперь заключается в том, чтобы, продолжая и впредь беспощадную борьбу со всеми врагами СССР, организовать эту борьбу при помощи более совершенных и надежных методов. Это тем более необходимо, что массовые операции по разгрому и выкорчевыванию вражеских элементов, проведенные органами НКВД в 1937–1938 гг., при упрощенном ведении следствия и суда не могли не привести к ряду крупнейших недостатков и извращений в работе органов НКВД и Прокуратуры». Было решено: «1. Запретить органам НКВД и Прокуратуры производство каких-либо массовых операций по арестам и выселению. В соответствии со ст. 127 Конституции СССР аресты производить только по постановлению суда или с санкции прокурора… 2. Ликвидировать судебные тройки». Устанавливался прокурорский контроль над следствием[1372].

В ночь на 23 ноября Сталин, Молотов и Ворошилов заставили Ежова написать заявление об отставке из НКВД, на время сохранив за ним должности секретаря ЦК, председателя КПК и наркома водного транспорта. На вакантный пост Сталин и Молотов назначили Берию, с чем позднее опросом согласились и остальные члены ПБ. 26 ноября Берия подписал приказ о порядке осуществления недавних постановлений Политбюро, людей начали освобождать из тюрем и лагерей. 1 декабря Молотов и Сталин подписывают постановление ПБ «О порядке согласования арестов», максимально сужавшее возможность самостоятельной деятельности НКВД: «Разрешения на аресты руководящих работников наркоматов Союза и союзных республик и приравненных к ним центральных учреждений… а также состоящих на службе в отдельных учреждениях инженеров, агрономов, профессоров, врачей, ученых, руководителей учебных и научно-исследовательских учреждений — даются по согласованию с соответствующими народными комиссарами Союза ССР или союзных республик». Рядовых членов партии могли арестовывать с согласия должностного лица не ниже первого секретаря райкома, а руководящих работников — Секретариата ЦК[1373]. Защищенными оказались те, кто в течение года были наиболее уязвимыми — члены партии на руководящих должностях.

Каковы были масштабы репрессий?

По статистике НКВД, по политическим следственным делам в 1937 году было привлечено 936 750 человек, в 1938 году — 638 509 человек. Из них к высшей мере приговорены в 1937 году — 353 074, в 1938-м — 328 618, всего 681 692. Более трети всех осужденных в 1937 году составляют лица категории «бывшие кулаки» — 370 422 человека, далее так называемые «бывшие» (белогвардейцы, дворяне, жандармы) — 114 674 человека, «деклассированный элемент» — 129 957, «служители религиозного культа» — 33 382 человека. По всем делам, не связанным с этими «массовыми» операциями, за два года было расстреляно 47 737 человек и отправлено в лагеря и тюрьмы 413 412 человек. Количество заключенных в лагеря, колонии и тюрьмы составило в 1936 году — 219 418 человек, в 1937-м — 429 311, в 1938-м — 205 509, в 1939 году — 54 666 человек[1374]. Из числа осужденных бывшие коммунисты и комсомольцы (все арестованные исключались из партии и комсомола) составили 7 процентов. Партия потеряла около 6 процентов членов. Старые большевики — соратники Ленина в возрасте за 60 — Крупская, Кржижановский, Бонч-Бруевич, Семашко, Муранов, Бадаев, Стасова, Лепешинский, Литвинов, Коллонтай, Землячка и другие не пострадали. Количество репрессированных военных точно не известно. В различных исследованиях общее число уволенных из РККА офицеров оценивается в 24–45 тысяч, из них 11–14 тысяч были восстановлены на службе. Число арестованных — 6–9,5 тысячи. Новейшие исследования дают цифры: 1638 погибших и 3682 офицера, осужденные военными трибуналами в 1936–1941 годах за контрреволюционные преступления[1375]. Кровавое колесо…

В тени Мюнхена

Ужесточение государственных режимов было явлением не только советским. Если в 1920 году на всем Европейском континенте западнее Советской России существовали избираемые представительные органы, то к началу Второй мировой войны они были распущены или лишены реальных полномочий в 17 из 27 европейских государств, а еще в пяти они прекратили полномочия, когда война началась. Во многих странах к власти пришли фашисты. Лишь Британия и Финляндия, а также остававшиеся нейтральными Ирландия, Швеция и Швейцария сохраняли демократические институты[1376].

Мир продолжал движение к катастрофе. Полыхало пламя японо-китайской войны. Москва приступила к реализации «операции Игрек». СССР и Китай 14 сентября 1937 года пришли к соглашению о поставках гоминьдановцам советской военной техники, боеприпасов и снаряжения в счет предоставленного Москвой же льготного кредита. СССР направил оружия и техники в количестве, достаточном для вооружения двадцати дивизий. С сентября 1937 года по июнь 1941-го Советский Союз поставит в Китай 1235 самолетов (китайские ВВС состояли исключительно из советских самолетов, и летчиками зачастую были вовсе не китайцы), 1600 артиллерийских орудий, больше 14 тысяч пулеметов, 50 тысяч винтовок, 180 миллионов патронов, 31,6 тысячи авиабомб, 2 миллиона снарядов[1377].

В Атлантике и Средиземноморье фашисты и франкисты развернули активные пиратские действия, в которых наибольшую опасность представляли итальянские подводные лодки. Молотов справедливо возмущался, что «Италия теперь претендует на то, чтобы бесконтрольно хозяйничать во всем Средиземном море, что не может не затрагивать крупнейших интересов Советского Союза»[1378]. В сентябре 1937 года по итогам прошедшей в швейцарском Нионе конференции девяти держав — Великобритании, Франции, СССР, Турции, Греции, Югославии, Румынии, Болгарии, Египта — англо-французский флот взял на себя патрулирование Средиземного моря[1379].

Но в ноябре Чемберлен фактически признал мятежников правительством Испании, обменявшись представительствами. По приглашению Геринга (на охотничью выставку) в Германию прибыл лорд Галифакс. Встретившись с Гитлером в Оберзальцберге, Галифакс от имени своего правительства озвучил идею блока четырех держав — Германии, Италии, Франции и Великобритании и подтвердил готовность Лондона дать добро на изменение статус-кво в Европе. Гитлер заявил о своем намерении аннексировать Чехословакию и Австрию. Рим официально оформил присоединение к Антикоминтерновскому пакту, одновременно сняв неофициально свои возражения против аншлюса Австрии[1380]. 11 декабря Муссолини вывел Италию из Лиги Наций.

11 марта 1938 года части вермахта устремились в Вену. В это время Чемберлен на Даунинг-стрит, 10, давал большой обед в честь уже назначенного министром иностранных дел Германии Иоахима фон Риббентропа[1381]. Австрия, чей суверенитет гарантировался Лигой Наций, превратилась в германскую провинцию. Москва осудила насилие в центре Европы, создающее угрозу всем европейским странам, прежде всего Чехословакии, и подтвердила свою готовность «участвовать в коллективных действиях, которые были бы решены совместно с ними и которые имели бы целью приостановить дальнейшее развитие агрессии и устранение усилившейся опасности новой мировой бойни»[1382].

14 апреля Лондон заключил соглашение с Италией, которым признавал захват ею Эфиопии и право помогать режиму Франко. 20 апреля Гитлер после грандиозного парада в Берлине по случаю его дня рождения поручил фельдмаршалу Кейтелю «организовать предварительную проработку Генеральным штабом конфликта с Чехословакией»[1383]. СССР довел до Праги готовность выполнить договорные обязательства и оказать любую помощь, в том числе и военную. А Чемберлен предложил Бенешу пойти на максимальные уступки Германии: «Было бы несчастьем, если бы Чехословакия спаслась благодаря советской помощи»[1384].

Летом 1938 года острейший кризис вспыхнул на Дальнем Востоке. Японские войска вторглись на советскую территорию, захватив стратегические высоты — сопки Заозерную (Чанкуфын) и Безымянную. В полную боевую готовность были приведены войска Дальневосточного фронта и Забайкальского военного округа. «Бои у озера Хасан были первым после Гражданской войны вооруженным столкновением с достаточно мощной и искушенной в боях кадровой армией империалистов, — напишет будущий маршал Матвей Захаров. — 31 августа состоялось заседание Главного военного совета с участием Сталина и Молотова. Создавались две армии — под командованием Штерна и Конева — с непосредственным подчинением наркому обороны. Численность войск на востоке возрастала с 250 тысяч на начало 1938 года до 479 тысяч — к концу»[1385]. Молотов анализировал события в районе озера Хасан в Октябрьском докладе:

— Как говорится, среди белого дня японская военщина сделала попытку оторвать кусок советской территории на Дальнем Востоке. Вопреки очевидным фактам, вопреки международным договорам они объявили было часть советской территории в районе озера Хасан территорией Маньчжоу-Го, иначе говоря, японской территорией, а после этого пустили в ход не только свою «испытанную» в таких делах дипломатию, но и японские войска. Разумеется, этот захват советской территории им не удался и не мог удасться. Они просто не поняли, с кем имеют дело. (Аплодисменты.) Пришлось убеждать доступными для них аргументами. Нам теперь точно известно, что вопрос о захвате горы Заозерной (Чанкуфын) и, значит, весь вопрос о событиях в районе озера Хасан решался, собственно, не в Токио, а в другом месте — где-то в Европе, а скорее всего в Берлине. Если господа японские и германские фашисты хотели испытать, во-первых, твердость нашей внешней политики и, во-вторых, боевые качества Красной Армии, то по обоим этим вопросам они получили ясный и вразумительный ответ. (Бурные аплодисменты.)

В ответ была увеличена помощь Китаю. В начале октября СССР предпринял рейды дальней авиации на японскую авиабазу в Ханькоу: было сожжено не менее 140 самолетов, советские потери составили три машины[1386]. К концу года в Китае работало уже пять тысяч советских военных специалистов, включая летчиков-добровольцев (11 из них получат звание героев Советского Союза, свыше двухсот погибнут). В распоряжение Чан Кайши была командирована специальная группа высших военных советников, среди которых были будущие легендарные полководцы Чуйков, Рыбалко, Батицкий, Черепанов[1387].

Москва была готова помочь и Чехословакии, на Судетскую область которой заявил претензии Гитлер. Бенеш готов был сопротивляться. Но Чемберлену мерещилась тень лета 1914 года. 15 сентября английский премьер, которому было под семьдесят, впервые в жизни сел в самолет и полетел к Гитлеру. Тот был лаконичен: «Три миллиона немцев, проживающих в Чехословакии, должны вернуться в лоно рейха»[1388]. Праге англо-французской нотой было предложено немедленно передать рейху Судеты. Бенеш ультиматум не принял, и 19 сентября Прага официально обратилась с запросом к советскому правительству: окажет ли СССР «немедленную и действенную помощь» Чехословакии, «если Франция останется ей верной и также окажет помощь» и если ЧСР обратится за помощью в Совет Лиги Наций. В тот же день Сталин и Молотов обсуждали этот вопрос на Политбюро. По обоим пунктам был дан утвердительный ответ[1389].

Серьезной проблемой было то, что у двух стран не было общей границы. Требовалось согласие на проход войск со стороны Польши или Румынии. Польша, которая сама уже готовилась в захвату Тешинской области Чехословакии, была категорически против. Румынская позиция полностью зависела от слова Парижа, а Жорж Бонне, кивая на «пассивность СССР», разводил руками. Между тем на западной границе СССР к концу сентября ждали приказа танковый корпус, 30 стрелковых и 10 кавалерийских дивизий, 7 танковых, мотострелковая и 12 авиационных бригад. Армия самой Чехословакии в тот момент мало чем уступала немецкой[1390].

Но судьбу ЧСР решили в Мюнхене Чемберлен, Даладье, Гитлер и Муссолини, договорившиеся передать Судетскую область Германии и в трехмесячный срок удовлетворить территориальные претензии Польши и Венгрии. Бенеш принял мюнхенский приговор. Рузвельт прислал британскому премьеру поздравительную телеграмму. Чемберлен рапортовал возрадовавшимся соотечественникам, что привез им вечный мир. В тот же день была подписана англо-германская декларация с обязательством сторон «никогда больше не воевать друг с другом»[1391]. В Англии только Уинстон Черчилль заявлял о «полном и абсолютном поражении» Великобритании. Молотов такому развитию событий дал жесткую оценку:

— Руководители английского и французского правительств охотно изображают Мюнхенское соглашение Англии, Германии, Франции и Италии как большую победу дела мира, а себя — великими миротворцами. Первым решающим событием в чехословацком вопросе надо признать «победу», одержанную совместными усилиями правительств Англии и Германии не над кем-либо, а над правительством Франции. Два правительства — правительство Англии и правительство Германии — «победили» правительство Франции, добившись отказа Франции от договора о поддержке Чехословакии. Оставалось нетрудное дело, оставалось правительствам четырех государств — Англии, Германии, Франции и Италии — сговориться и «победить» правительство Чехословакии. Сговор фашистских и так называемых «демократических» держав Европы в Мюнхене состоялся, и «победа» над Чехословакией была одержана полная.

Все остальное пошло как по маслу. Германский империализм отхватил от Чехословакии больше, чем он сам мог рассчитывать. Поживилась Польша, как союзник германского фашизма по расчленению Чехословакии. С жадностью откусила солидный кусок Венгрия. Это не значит, что аппетиты малых и больших хищников Европы были удовлетворены. Напротив, их аппетиты только разгорелись и возбудили усиленную борьбу вокруг новых разделов не только Чехословакии, но и некоторых других европейских стран. Советский Союз, напротив, демонстрировал перед всеми странами свою верность заключенным договорам и международным обязательствам и свою готовность к борьбе против агрессии (бурные аплодисменты)[1392].

Запад сдавал Восточную Европу Гитлеру, чтобы направить его натиск на Советский Союз. Все договоры рухнули. В соответствии с планом, разработанным начальником Генштаба Шапошниковым и утвержденным Сталиным в ноябре 1938 года, ожидалось вторжение совместной немецко-польской группировки, насчитывающей около 90 дивизий. Японское нападение рассматривалось как менее серьезная угроза, к которому тем не менее тоже серьезно готовились[1393]. Оперативные планы первой половины 1939 года открывали возможность присоединения к немецко-польскому альянсу также Финляндии и балтийских государств.

Тень Мюнхена легла на отношениях СССР с Англией и Францией — они отозвали своих послов из Москвы. 6 декабря в Париже Риббентроп и Жорж Бонне подписали декларацию о стремлении к мирным и добрососедским отношениям, а на следующее утро возложили венок со свастикой к могиле Неизвестного солдата и отправились на завтрак в Комитет Франция — Германия. Бонне уверял, что «германская политика отныне ориентируется на борьбу против большевизма. Германия проявляет свою волю к экспансии на восток»[1394].

Список возможных западных партнеров сузился. В нем, по сути, остались лишь США, где японская агрессия в Китае и еврейские погромы в Германии вызывали все большее возмущение. Посол Дэвис, возвращавшийся на родину, вспоминал: «В воскресенье 5 июня мне был назначен прощальный визит к Президенту мистеру Калинину и премьеру мистеру Молотову… Я был очень тронут их словами сожаления. Суть заключалась в том, что на них произвела большое впечатление та серьезность, с которой работал американский посол»[1395]. И тут в кабинете Молотова появился Сталин. На полные восхищения слова Дэвиса о том, что Сталин войдет в историю «более великим созидателем, чем Петр Первый и Екатерина», он ответил, что заслуги принадлежат Ленину, трем тысячам способных плановиков и русскому народу. Сталин назвал две проблемы: контракт на постройку линкора, которого безуспешно добивался Карп, и кредит американского правительства, с помощью которого можно было бы начать гасить долги Временного правительства[1396]. Вдохновленный Дэвис попросил еще раз встретиться с Молотовым, и 8 июня тот передал письменное предложение по долгу[1397]. Москва признавала задолженность Временного правительства в 50 миллионов долларов, выплату которых обязывалась начать после того, как «правительство США гарантирует правительству СССР кредит на закупку в США американских товаров в 200 милл. долларов сроком на 10 лет из обычного на денежном рынке процента»[1398].

Рузвельт было согласился положительно решить вопрос с линкором, признавая полезность для США присутствия советского флота в Тихом океане, но идея вновь встретила сопротивление, особенно со стороны адмирала Леги, ссылавшегося на недопустимости попадания в СССР военных секретов[1399]. После этого Москве начали морочить голову. Похожая история произошла и с долгами Керенского. Руководитель Амторга Розов писал Молотову: «Дэвис после вторичного свидания с Рузвельтом сообщил: 1) Рузвельт признателен за добрую волю и дружественное отношение, проявленные товарищем Сталиным и Вами как при свидании с Дэвисом, так и в Вашем меморандуме. 2) Учитывая, однако, внутреннюю политику, Рузвельт согласился с предложением Хэлла и его заместителя Уэллеса оставить наш вопрос временно открытым»[1400].

Для подозрений Вашингтона в охоте Москвы за американскими секретами были все основания. «Помимо “традиционных” специальных служб — РУ, ИНО НКВД и Службы связи Коминтерна… в Соединенных Штатах стали действовать резидентуры созданной в январе 1938 г. военно-морской разведки (Первого главного управления Наркомата ВМФ) и созданное по распоряжению В. М. Молотова Бюро технической информации при постпредстве СССР, о работе которого знали лишь немногие из советских дипломатов, аккредитованных в Вашингтоне»[1401].

Постмюнхенская стратегия Гитлера заключалась в том, чтобы разгромить своих главных соперников поодиночке, избегая войны на два фронта. Планировалось в марте покончить с Чехословакией, до осенней распутицы — с Польшей, в 1940 году — разгромить Францию и, по возможности, Англию и уже в 1941 году осуществить «главную цель» — уничтожить СССР. В этой стратегии на первом этапе важно было добиться нейтрализации Советского Союза. Именно поэтому появились первые сигналы о возобновлении советско-германских отношений. 22 декабря из Берлина последовало предложение начать кредитные и торговые переговоры. 12 января 1939 года на новогоднем приеме для дипкорпуса полпред Мерекалов стал соавтором политической сенсации: «Обходя послов, Гитлер подошел ко мне, поздоровался, спросил о житье в Берлине, о семье, о моей поездке в Москву, подчеркнув, что ему известно о моем визите к Шулленбургу в Москве, пожелал успеха и распрощался. За ним подходили по очереди: Риббентроп, Ламерс, ген. Кейтель и Майснер»[1402].

Немецкие жесты в сторону Москвы и антизападный настрой Гитлера не остались без внимания в Лондоне и Париже. 26 января Бонне заявил о сохранении в силе договора с СССР. В Москву в срочном порядке прибыли новые послы Великобритании и Франции. Но их встречи с советским руководством не добавили определенности в отношениях.

Муссолини меж тем дал согласие на предложение Гитлера превратить Антикоминтерновский пакт в трехсторонний военный альянс. Участником пакта, несмотря на недвусмысленное предупреждение Москвы, стала Венгрия, что привело к разрыву с ней дипломатических отношений. Усилилась помощь «антикоминтерновцев» генералу Франко, что сделало положение республиканского правительства катастрофическим. Хуан Негрин и Мендес-Аспе писали Молотову: «Продолжающаяся уже более 29 месяцев война против вторжения тоталитарных стран исчерпала непосредственные, имевшиеся в распоряжении Испании экономические ресурсы». Умоляли предоставить заем на 100 миллионов долларов. Основания сомневаться в способности республиканцев сопротивляться были, Микоян наложил на письмо отрицательную резолюцию. К ней добавилось не менее решительное: «Вопрос решен. Молотов»[1403]. 21 января поверенный в делах Сергей Марченко передает крик отчаяния испанского правительства: «В письме на имя Молотова Негрин просит о самом срочном отпуске двухсот тысяч винтовок, трех тысяч легких пулеметов… Если не будет принято немедленных мер, то может наступить непоправимая катастрофа. Негрин уверен, что противник играет последнюю карту, если удастся остановить его, французское и английское правительства… вынуждены будут под нажимом общественного мнения оказать Испании существенную и решающую помощь»[1404]. Наивные надежды! Англия и Франция сдали Испанию с еще большей легкостью, чем Чехословакию. Гражданская война закончится в апреле полным поражением республиканцев.

На столь тревожном международном фоне прошел XVIII съезд ВКП(б). 10 марта Сталин в самой резкой форме осудил страны-агрессоры — Германию, Японию и Италию, которые развязали «новую империалистическую войну». Но при этом он жестко критиковал «неагрессивные страны» за отступление перед агрессорами:

— В политике невмешательства сквозит стремление, желание не мешать агрессорам творить свое черное дело, не мешать, скажем, Японии впутаться в войну с Китаем, не мешать, скажем, Германии увязнуть в европейских делах, впутаться в войну с Советским Союзом, дать всем участниками войны увязнуть глубоко в тину войны, поощрять их в этом втихомолку, дать им ослабить и истощить друг друга. И дешево, и мило»[1405].

Главный вывод, который сделал Сталин и который услышал остальной мир: «Соблюдать осторожность и не давать втянуть в конфликты нашу страну провокаторам войны, привыкшим загребать жар чужими руками». На Западе перевели последнюю фразу как «таскать каштаны из огня» — под таким названием выступление станет известно миру. Сталин сказал также о возможности победы коммунизма в отдельно взятой стране. Закладывалась основа для расхождения Молотова с партийной ортодоксией. Позднее он напишет: «Можно ли считать случайным, что Ленин говорил о возможности победы социализма в одной стране, но нигде, ни одного раза не говорил о возможности победы коммунизма в одной, отдельно взятой стране?»[1406] Молотов не мог себе представить, как коммунистическое общество (социалистическое — куда ни шло) может существовать в капиталистическом окружении. На съезде же Молотов докладывал пятилетний план и поставил амбициозную цель:

— Пришло время практически взяться за решение основной экономической задачи СССР: догнать и перегнать также в экономическом отношении наиболее развитые капиталистические страны Европы и Соединенные Штаты Америки, решить эту задачу окончательно в течение ближайшего периода времени. Решив эту задачу, мы сделаем СССР самой передовой страной в мире во всех отношениях.

Доклад Молотова на съезде оказался главным источником информации о планах на третью пятилетку. Вскоре все плановые корректировки засекретят по соображениям национальной безопасности:

— По плану третьей пятилетки народный доход страны возрастет (в ценах 1926–1927 годов) с 96 миллиардов до 174 миллиардов рублей, то есть в 1,8 раза. Прирост народного дохода должен составить 78 миллиардов рублей, то есть больше, чем за обе первые пятилетки, вместе взятые. Объем продукции по промышленности СССР на 1942 год, на последний год третьей пятилетки, устанавливается в 180 миллиардов рублей (в ценах 1926–1927 годов) против 95,5 миллиарда рублей в 1937 году, то есть рост на 88 процентов. Среднегодовой темп роста промышленной продукции устанавливается в 13,5 процента, то есть несколько меньший, чем во вторую пятилетку. Надо, однако, учесть, что каждый процент прироста промышленной продукции к концу третьей пятилетки будет составлять 1,8 миллиарда рублей против 950 миллионов рублей в конце второй пятилетки.

Выше среднего темпа должны были расти машиностроение, электроэнергетика, химическая промышленность, производство качественных сталей, «большевистскими темпами» предлагалось увеличивать добычу угля, нефти и газа. Из крупных промышленных строек Молотов выделил «Второе Баку» между Волгой и Уралом, две величайшие в мире гидроэлектростанции в районе Куйбышева, завершение строительства Московского и Горьковского автозаводов, Магнитогорского металлургического комбината, Криворожский и Запорожский металлургический заводы, БелГРЭС, Мингечаурскую ГЭС. Вместе с тем план требовал «решительного отказа от гигантомании в строительстве, которая стала болячкой некоторых хозяйственников», большего упора на скоростное строительство средних и малых предприятий. Основные управленческие резервы виделись в усилении борьбы с бесхозяйственностью, освоении и использовании новой техники, дальнейшем повышении производительности труда, усилении критики недостатков. Рост продукции сельского хозяйства должен был составить 52 процента. Ставилась задача «повысить народное потребление в полтора-два раза, увеличить среднюю зарплату рабочих и служащих на 35 процентов. Расходы на социальное страхование, просвещение, здравоохранение, пособия многодетным матерям должны были вырасти больше чем в 1,7 раза. В конце выступления Молотов вновь вернулся к теме соревнования двух систем:

— Надо признать, что нас на соревнование никто не вызывает. (Общий смех, аплодисменты.) Можно даже сказать, что мы вообще непрошеными на свет явились. Но, явившись на свет, мы хотим постоять и постоим за дело Октября. (Аплодисменты.)… Мы идем в это соревнование, уверенные в своих внутренних силах, уверенные в нашей победе[1407].

Как знать, где была бы советская экономика, если бы не война. По оценке знатока военной экономики М. Харрисона, в 1939 году по размеру ВВП (он считал в миллиардах международных долларов в ценах 1985 года) советская экономика была второй в мире. Ее ВВП составил 308 миллиардов долларов, уступив Соединенным Штатам — 788 миллиардов, но опередив Германию — 273 миллиарда, Великобританию — 215 миллиардов, Японию — 135 миллиардов и Италию — 114 миллиардов[1408].

Отзвучали аплодисменты в адрес Молотова. И — небывалый случай — ПБ по настоянию Сталина принимает постановление: «1. Признать неправильным, что т. Молотов в своем докладе… не остановился на итогах дискуссии и на анализе основных поправок и дополнений к тезисам. 2) Предложить т. Молотову исправить это положение»[1409]. Тому, чтобы «исправить сделанное в докладе упущение», Молотов посвятил заключительное слово, в котором остановился и на предсъездовской дискуссии. Глава правительства выделил четыре проблемы, которые считал ключевыми: переселение на Дальний Восток, создание металлургической базы в районе Курской магнитной аномалии, начало строительства Волго-Донского канала и развитие нефтяной промышленности в Приуральском регионе[1410].

Но вот о чем Молотов действительно не говорил, представляя на съезде пятилетний план, так это о ВПК. Оборонная промышленность, согласно первоначальным наметкам, должна была удвоить производство. Реально план постоянно пересматривался в сторону повышения. Еще 5 июля 1938 года Молотов подписал постановление СНК СССР «О росте продукции промышленных наркоматов», которым устанавливалось повышение годового роста до 21 процента, причем для Наркомтяжпрома рост составлял 16 процентов, а для Наркомата оборонной промышленности — 56 процентов[1411]. В феврале 1939 года в ЦК состоялось большое совещание, одобрившее ускоренную программу создания военной техники. 2 марта 1939 года Молотов и Сталин подписали постановление о дополнительном многомиллиардном плане капитальных работ для оборонных наркоматов[1412].

По завершении XVIII съезда состоялся пленум ЦК нового созыва. 22 марта Политбюро, с которым СССР вступит в войну, было утверждено в составе: Андреев, Ворошилов, Жданов, Каганович, Калинин, Микоян, Молотов, Сталин и Хрущев. Кандидатами стали Берия и профсоюзный руководитель Шверник. Из Секретариата ЦК вывели Кагановича, который сосредоточился теперь на хозяйственной работе в СНК, зато ввели Маленкова, избранного также и в Оргбюро.

Продолжились изменения в молотовском Совнаркоме, на сей раз по большей части структурные. В конце 1938 года заместителем Молотова стал Николай Булганин, ранее занимавший пост председателя СНК РСФСР, а затем ставший председателем правления Госбанка. Совнарком продолжал расти как на дрожжах. 11 января Наркомоборонпром, который возглавлял М. Каганович, был разделен на четыре наркомата: авиационной (НКАП — нарком М. Каганович), судостроительной промышленности (НКСП — Тевосян), боеприпасов (НКБ — И. П. Смирнов) и вооружений (НКВ — Ванников). 24 ноября произошло уже даже не разукрупнение, а упразднение вотчины Лазаря Кагановича — Наркомтяжпрома. На его основе возникли наркоматы топливной промышленности (Л. Каганович), электростанций и электропромышленности (Первухин), черной металлургии (Меркулов), цветной металлургии (Самохвалов), химической промышленности (Денисов). 5 февраля настала очередь Наркоммаша, который был разделен на наркоматы тяжелого (Малышев), общего (Паршин) и среднего машиностроения (Лихачев).

Весной 1939 года комитеты промышленности стройматериалов (Соснин) и по строительству (Гинзбург) были преобразованы в наркоматы. Возник совершенно новый комитет — по геологии, который возглавил Малышев. Наркомат легкой промышленности был разделен на два — легкой (Лукин) и текстильной (Косыгин) промышленности. Наркомат водного транспорта, от руководства которым освободят Ежова, тоже на два — морского (Дукельский) и речного флота (Шашков). Вместо Наркомата пищевой промышленности возникли три новых — пищевой промышленности (Зотов), мясной и молочной (Смирнов) и рыбной (Жемчужина)[1413]. Да-да. Несмотря на отчаянное сопротивление самого Молотова, его супруга стала первой женщиной-наркомом в его правительстве. На XVIII съезде она стала и кандидатом в члены ЦК ВКП(б). Вскоре «за образцовую стахановскую работу, успешное освоение рыбного лова и высокие показатели по обработке рыбы» Полина получила орден «Знак Почета».

29 марта без какой-либо огласки был арестован, а затем освобожден от должности Ежов. Это был последний отзвук отбушевавшего урагана. После этого до конца премьерства Молотова в Совнаркоме произойдет немало перемен, но они будут связаны с повышениями, понижениями или освобождениями от работы в связи с провалами отрасли, выходом на пенсию и т. д. А единственным наркомом, которого снимут и понизят после предъявления политических обвинений, окажется Полина Жемчужина.

Молодые наркомы требовали к себе большего внимания, что порой вызывало раздражение Молотова. Так, Смиртюков рассказывал о конфликте премьера с Косыгиным. «У Алексея Николаевича возникли проблемы, связанные с перевозкой сырья для промышленных предприятий по железным дорогам, и, придя на прием к В. М. Молотову, он попросил его оказать содействие в переговорах с Наркоматом путей сообщения. Молотов встал из-за стола, подошел к Косыгину и, слегка заикаясь, спросил, кто он такой и какую должность занимает. Косыгин ответил, как говорится, по всей форме. Тогда Вячеслав Михайлович сказал:

— Вы для того и нарком, чтобы самому выполнять свои обязанности. А я у вас толкачом не намерен быть.

После этого протянул руку Косыгину и попрощался с ним. Как потом мне и некоторым другим нашим сотрудникам рассказывал Косыгин, он вышел от Молотова недовольным. Но спустя некоторое время, уже в процессе своей дальнейшей работы, понял, что Молотов был прав»[1414].

Сформировался новый пласт власти, который продемонстрирует исключительную стабильность на ближайшие десятилетия. Особенно по сравнению с предшествовавшим периодом. Причем это касалось и партийных, и государственных структур. Леонид Брежнев весной 1937 года стал заместителем председателя Днепродзержинского горисполкома, через год — заведующим отделом в обкоме, а еще через год — секретарем обкома. В 1939 году в партию вступил Юрий Андропов, через год в возрасте двадцати шести лет возглавивший комсомольскую организацию Карело-Финской ССР. Константин Черненко, которому к началу войны исполнится 30 лет, уже работал секретарем Красноярского обкома ВКП(б).

… Мюнхенская политика невмешательства рухнула в один день. 15 марта 1939 года части вермахта вступили в Прагу. Чехия и Моравия были включены в состав рейха как «протекторат Богемия и Моравия». Словакию объявили независимым государством, отдавшимся под покровительство Германии, которая тут же его оккупировала. Часть территории Словакии, включая Подкарпатскую Украину, была передана Гитлером верной Венгрии. Оккупация Чехословакии стала важным фактором прочищения мозгов в западных столицах. Полпред Майский сообщал из британской столицы: «Разочарование в Мюнхене и негодование против Германии всеобщее. Политика “умиротворения” в сознании широчайших масс мертва… Мы здесь сейчас в большой моде»[1415]. Суриц писал из Парижа, что «со времени великой войны не было еще момента, когда эта вражда к немцам прорывалась бы с такой силой, как сейчас»[1416]. Москва, не признав происшедшие события «правомерными и отвечающими общепризнанным нормам международного права и справедливости или принципу самоопределения народов»[1417], предложила созвать конференцию наиболее заинтересованных стран — Великобритании, Франции, СССР, Румынии, Польши, к которым днем позже была добавлена и Турция, — для выработки общей позиции, соответствующей условиям, сложившимся в Европе[1418]. Лондон поспешил назвать инициативу преждевременной. Но 18 марта Галифакс пригласил Майского, чтобы проинформировать о миссии в Москву министра по делам заморской торговли Хадсона с полномочиями обсуждать любые вопросы — экономические и политические. Свидетельством серьезности, которую Москва придавала этим переговорам, явился факт встречи Хадсона не только с Литвиновым и Микояном, но и Молотовым.

Германия не останавливалась. Последовало соглашение Берлина с Румынией, ставившее ее экономику под полный немецкий контроль. 22 марта Берлин заставил Литву передать Германии порт Клайпеды, куда вошли немецкие войска. 23 марта Литвинов проинформировал Кремль: «Между Германией, Италией, Японией и Испанией согласован текст протокола о присоединении последней к антикоминтерновскому пакту»[1419]. 24 марта Берлин в ультимативной форме потребовал от польского правительства отказаться от политического контроля над Данцигом.

31 марта Чемберлен в парламенте заявил, что Англия поддержит Польшу в случае нападения на нее Германии. Бек приехал в Лондон, и 6 апреля было опубликовано коммюнике об англо-польской договоренности о взаимопомощи «в случае любой угрозы, прямой или косвенной, независимости одной из сторон». Англо-французские гарантии были распространены на Румынию, а затем также на Грецию и Турцию. От СССР стали добиваться аналогичных гарантий. Но здесь был принципиальный нюанс: «В случае нападения Германии на Польшу и Румынию Англия не только не собиралась, но и не могла ничего сделать для их защиты. Советский Союз, напротив, был в состоянии оказать им огромную помощь. Однако такая помощь означала бы вступление Советского Союза в ожесточенную кровопролитную войну с Германией, главная тяжесть которой легла бы именно на него»[1420].

Британские и французские гарантии безопасности Польши не произвели большого впечатления на Гитлера, который хорошо знал им цену. 11 апреля он одобрил план «Вайс», который предусматривал, что если Польша займет угрожающую Германии позицию, «то с ней необходимо будет свести окончательные счеты, несмотря на действующий договор»[1421]. 24 апреля Гитлер уведомил римского папу, что покончит с Польшей, попросив Ватикан усилить давление на Варшаву, что он и сделал. 28 апреля Гитлер объявил об отказе от англо-германского морского соглашения и денонсации германо-польского договора о ненападении[1422]. Молотов подведет дипломатические итоги первых месяцев 1939 года:

— Остановило ли агрессию мюнхенское соглашение? Нисколько. Напротив, Германия не ограничилась полученными в Мюнхене уступками, то есть получением Судетских районов, населенных немцами. Германия пошла дальше, просто-напросто ликвидировав одно из больших славянских государств — Чехословакию… Между тем страны-агрессоры продолжали придерживаться своей политики. Германия отняла у Литовской республики Мемель и Мемельскую область. В апреле месяце Италия покончила с независимым государством — Албанией. После этого нет ничего удивительного в том, что в конце апреля одной своею речью глава германского государства уничтожил два важных международных договора: морское соглашение Германии с Англией и пакт о ненападении между Германией и Польшей. Однако Германия очень просто разделалась с этими договорами, не считаясь ни с какими формальностями[1423].

17 апреля СССР выступил с предложением, которое содержало в себе, по сути, формулу возрождения Антанты: заключить «соглашение сроком на 5-10 лет о взаимном обязательстве оказывать друг другу немедленно всяческую помощь, включая военную, в случае агрессии в Европе против любого из договаривающихся государств», оказывать всевозможную помощь восточноевропейским государствам, «в кратчайший срок обсудить и установить размеры и формы военной помощи»[1424]. Черчилль замечал: «Если бы, например, по получении русского предложения Чемберлен ответил: “Хорошо. Давайте втроем объединимся и сломаем Гитлеру шею” или что-нибудь в этом роде, парламент бы это одобрил. Сталин бы понял, а история могла бы пойти по иному пути. Во всяком случае, по худшему пути она пойти не могла»[1425]. Но 3 мая на заседании кабинета было решено — в целях предотвращения советско-германской нормализации — «в течение какого-то времени продолжать поддерживать переговоры с СССР». Чемберлен в парламенте заявил, что советское предложение о союзе трех держав для Англии неприемлемо[1426].

Сталин подписывает телеграмму постпредам во всех ключевых странах: «Ввиду серьезного конфликта между председателем СНК т. Молотовым и наркоминделом т. Литвиновым, возникшего на почве нелояльного отношения т. Литвинова к Совнаркому Союза ССР, т. Литвинов обратился в ЦК с просьбой освободить его от обязанностей наркоминдела. ЦК ВКП(б) удовлетворил просьбу т. Литвинова и освободил его от обязанностей наркома. Наркоминделом назначен по совместительству Председатель СНК Союза ССР т. Молотов»[1427]. Тем же числом вышел указ Президиума Верховного Совета «О назначении тов. Молотова В. М. народным комиссаром иностранных дел СССР» — по совместительству.