Молотов. Наше дело правое [Книга 1]

Против правой оппозиции

«Россия не испытала бы многих постигших ее ужасных несчастий, если бы ее повели правые коммунисты, а не Сталин»[653]. Эти слова меньшевика Николая Валентинова, подавшегося из Москвы в Париж как раз в 1928 году, рефреном повторяют множество авторов. Что ж, очень может быть. Никому не дано знать, что случилось бы с СССР в 1930-1940-е годы, откажись его руководство от ускоренной индустриализации, коллективизации и курса на построение социализма в одной стране в ущерб мировой революции. Исторические альтернативы не проверяемы. Более уместна постановка вопроса: а был ли у бухаринцев шанс повести страну?

Такие знатоки эпохи, как В. Л. Данилов и Е. Н. Гимпельсон, уверены, что «бухаринская альтернатива» изначально была обречена на поражение, поскольку к концу 1920-х годов соотношение сил в руководстве партии, а значит и страны, было полностью в пользу сталинского большинства[654]. Как реальные шансы правых оценивал ведущий биограф Бухарина американец Стивен Коэн: «Весной и ранним летом 1928 г. политическое могущество правых должно было выглядеть вполне внушительным; это опровергает мнение о том, что Сталин уже являлся к тому времени всесильным Генсеком, каким он сделался в последующие годы»[655]. Представляется, в июне 1928 года, когда началась открытая схватка, ничего не было предрешено. Но исход битвы решился очень быстро — уже после июльского пленума ЦК, — хотя сама она еще продолжалась.

Бухаринцы не были беззащитными мальчиками для битья. Они контролировали правительство, центральные наркоматы — Госплан, Наркомфин, Наркомзем, Наркомтруд, Наркомпрос, у них были сильны позиции в спецслужбах. Глава ОГПУ Менжинский поддерживал генсека, но два его первых заместителя — Ягода и Трилиссер склонялись к правым, а сам Бухарин был членом коллегии ОГПУ, причем самым влиятельным. Одиннадцатимиллионные профсоюзы справедливо считались вотчиной Томского. Как-то он, находясь подшофе, шепнул Сталину на ухо: «Скоро наши рабочие начнут стрелять в вас, так будет»[656]. У правых были рычаги воздействия на институты, формирующие общественное мнение, включая высшие учебные заведения (через Наркомпрос) и средства массовой информации: Бухарин и его молодняк держали в руках крупнейшие центральные газеты. На стороне Бухарина стояло руководство Московской партийной организации во главе с Углановым. Были основания рассчитывать на поддержку со стороны Украинской и Северокавказской организаций, где недовольство политикой хлебозаготовок было наивысшим.

Какова была цель правых? Прежде всего завоевать большинство в высших партийных органах. Об этом, как о само собой разумеющемся, скажет Томский на XVI съезде ВКП(б):

— Борьба внутри ЦК, борьба за свою линию внутри партии, независимо от того, какие бы формы эта борьба ни принимала, не могла идти иначе, как за завоевание большинства[657].

О механике и арифметике завоевания большинства Бухарин расскажет Каменеву. В ЦК правые рассчитывали на 30 голосов (общая численность ЦК — 71 человек) и предполагали, что столько же будет у Сталина при нейтралитете остальных. В Оргбюро правые, учитывая позиции москвичей и профсоюзников, имели даже большинство. В Секретариате ЦК у них было авторитетное меньшинство — двое (Угланов и Александр Смирнов) против троих (Сталин, Молотов, Косиор). Что же касается Политбюро, то к голосам Бухарина, Рыкова и Томского, по расчетам правых, должны были присоединиться обещавшие им поддержку Калинин и Ворошилов; предполагалось, что Куйбышев и Рудзутак займут нейтральную позицию или проявят нерешительность. После этого им не составило бы большого труда разобраться с оставшимися — Сталиным и Молотовым. Главной целью было смещение генсека, о чем правые будут говорить не только в кулуарах, но и заявят публично. Было не все ясно относительно преемника. Коэн приходил к выводу: «Очевидно, на эту должность претендовал Томский, хотя, по логике вещей, кандидатом на нее мог быть и Угланов, активно добивавшийся смещения Сталина»[658].

Первым локальным сражением, как считал Молотов, стала полемика вокруг письма замнаркома финансов Моисея Фрумкина, направленного 15 июня в ПБ: экономическое положение страны сильно ухудшилось из-за зимней хлебозаготовительной кампании и зажима середняка. Авторами этой ошибки объявлялись члены сталинской команды, прежде всего Молотов. Здесь Фрумкин и привел его слова о середняках, якобы произнесенные на Урале. Замнаркома предлагал вернуться к решениям XIV и XV съездов, признать кулацкие хозяйства полезными еще на ряд лет, «не вести расширения колхозов в ударном и сверхударном порядке»[659]. Хотя нет свидетельств, что Фрумкин действовал с ведома Бухарина или Рыкова, у команды генсека не было ни тени сомнения, что это так. Молотов смеялся над самим предположением, что один из «коренников» бухаринской группировки мог пойти на столь ответственный и рискованный шаг по собственной инициативе.

Правые же, даже если они письмо не санкционировали, увидели в нем способ поставить перед Политбюро общий вопрос — о правильности реализуемой стратегии. Они предложили Сталину (и он с этим согласился) выработать на ПБ коллективный ответ Фрумкину. Однако генсек предпочел не пускать дело на самотек и подготовил проект ответа самостоятельно. В нем говорилось, что, следуя советам Фрумкина, невозможно было ликвидировать дефицит в 128 миллионов пудов хлеба до весеннего сева, в результате чего «мы имели бы теперь голод среди рабочих, голод в промышленных центрах, срыв нашего строительства, голод в Красной Армии». Да, извращения в хлебозаготовках надо искоренять, а с кулаками бороться экономическими методами. Однако «обвинять в этих извращениях т. Молотова или т. Кубяка, как делает это Фрумкин, и утверждать, что партия не ведет борьбы с подобными извращениями, — значит допускать величайшую несправедливость и впадать в непозволительную запальчивость»[660].

Маневр Сталина вызвал раздраженную реакцию правых. В итоге опросом ПБ 25 июня было принято нечто похожее на «порицание» генсека, ответ которого был признан «правильным, но неполным»[661]. Но в тот же день с осуждением письма Фрумкина выступил Молотов, которого никакие обещания не связывали. Он заявил, что «паника перед трудностями и потеря способности объективной оценки положения — плохие помощники в деле преодоления неизбежных затруднений на пути крепнущего пролетарского государства… Странные “цитаты” потребовались т. Фрумкину, однако не просто для нападок на меня, а явно для того, чтобы атаковать линию ЦК»[662].

При обсуждении проекта резолюции июльского пленума по хлебозаготовкам Бухарин зачитал 20 страниц текста и предложил на слух принять их в качестве решения. Тезисы критикуют, Молотов даже демонстративно хлопает дверью. Создается комиссия по их доработке, где большинство у сталинцев. Предложения Бухарина и Рыкова включаются в проект решения пленума. В итоге на пленум, где планируется решительный бой против сталинской группировки, правые идут без платформы. Всё, за что они хотели бороться, уже записано в проекте решения. Отсюда столь странное течение июльского пленума. В разгар, безусловно, острого внутрипартийного кризиса главные фигуры ограничились крайне расплывчатыми формулировками.

— В чрезвычайных мерах были свои плюсы и свои минусы, — говорил на пленуме Рыков. — Если бы их не применяли, мы имели бы еще худшее положение, потому что невыдача хлеба в рабочих центрах, ясное дело, вызвала бы еще большее осложнение в виде общего кризиса… Что плюсы чрезвычайных мер перевешивают минусы — это несомненно, но это не значит, что нельзя говорить об этих минусах…[663]

Пикировка Бухарина с Молотовым была хотя и симптоматичной, но мимолетной:

— Наша главная решающая задача — как вести наступление на кулака такими методами и так, чтобы от этого середняк не пострадал, — уверял Бухарин.

— Но налог все-таки середняк должен платить, а это составляет не менее чем три четверти всего налога, что немного его «задевает», — возразил Молотов.

— А кто же против этого спорит, что приходится задеть, но повышение ставки, Вячеслав Михайлович, для середняка — одно, а повышение ставки для кулака — другое… Когда аграрная страна ввозит хлеб, а вывозит продукты промышленности, ясно, что эта стоящая дыбом экономика может поставить дыбом и классы[664].

Сталин говорил, как о само собой разумеющемся, об отмене чрезвычайных мер. Однако из-за невозможности осуществить индустриализацию за счет ограбления колоний, побежденных стран или займов извне существуют «ножницы цен». «Это есть нечто вроде “дани”, нечто вроде сверх налога, который мы вынуждены брать временно для того, чтобы сохранить и развить дальше нынешний темп развития индустрии». А «по мере нашего продвижения вперед сопротивление капиталистических элементов будет возрастать, классовая борьба будет обостряться»[665].

Безусловно, и теория «дани», и концепция обострения классовой борьбы были для бухаринцев неприемлемы. Но они не отважились выступить против Сталина — решили отыграться на Молотове. Тот, в отличие от генсека, 10 июля нанес правым ряд чувствительных уколов. Он соглашался, что ответ «должен стоять в решительной ликвидации чрезвычайных мер в деревне и притом ликвидации немедленной». Основа для следующей кампании — «повышение заготовительных цен на хлеб». При этом увеличение оптовых цен неизбежно отразится на повышении цен розничных, «придется кушать не белый, а серый хлеб». Затем Молотов перешел к «ошибочным мнениям и извращениям партийной линии», которые толкали бы к «прямой сдаче на милость кулаку». В этом контексте досталось Осинскому за теорию «размычки между городом и деревней», Угланову — за «ставку на увеличение роли частника». Но наибольшее беспокойство правых вызвал жесткий выпад Молотова против Астрова за статьи в «Правде», где «однобоко говорилось о чрезвычайных мерах и о поддержке индивидуального крестьянского хозяйства»[666]. Всем было известно, что Астров — alter ego Бухарина.

Томский обвинил Молотова в вынесении на пленум сора из избы Политбюро и прошелся и по всему спектру его ошибок (имея в виду, естественно, и генсека):

— Я боюсь вот чего — все мы за нэп, но немножко веет от некоторых речей таким душком: хорошо, если бы этот нэп был, но без нэпманов, без кулаков и без концессионеров. Вот это был бы прекрасный нэп (смех)[667].

До конца пленума оставалась пара дней. Планы правых рушатся на глазах. Ничего похожего на бунт против Сталина со стороны ЦК не происходит. Вот-вот пленум завершится просто принятием очередной резолюции, совершенно безопасной для генсека и его команды. И здесь, похоже, Бухарин запаниковал. Иначе невозможно объяснить, зачем ему потребовалось идти на контакт с Каменевым, которого за хорошее поведение и раскаяние — вместе с Зиновьевым — только что восстановили в партии. Каменев по горячим следам их разговор тщательно записал:

(Открывается дверь и входит Бухарин.) «Вид взволнованный и замученный до крайности. Очень волнуясь, сказал следующее. Говорил час без перерывов… Дело в ЦК и в партии зашло так далеко, что вы (а также, вероятно, и троцкисты) неизбежно будете в него втянуты и будете играть в его решении важную роль… Мы считаем, что линия Сталина губительна для всей революции. С ней мы можем пропасть. Разногласия между нами и Сталиным во много раз серьезней всех бывших у нас разногласий. Я, Рыков и Томский единогласно формулируем положение так: “Было бы гораздо лучше, если бы мы имели сейчас в Политбюро вместо Сталина Зиновьева и Каменева”. Его (Сталина) задача теперь отобрать у нас московскую и ленинградскую “Правду” и сменить Угланова, который целиком с нами. Теперь дело не в “кукушке”, а действительно решаются судьбы революции… Он предлагал ни одного расстрела по Шахтинскому делу (мы голоснули против), во всех переговорах идет на уступки… Линия губительная, но он не дает возможности даже обсуждать. Ловит, пришивает уклоны. Нас он будет резать.

Я: “Каковы же ваши силы?”

Бухарин: “Я, Рыков, Томский, Угланов (абсолютно, питерцы вообще с нами)… Андреев за нас. Украинцев Сталин сейчас купил, убрав с Украины Кагановича. Потенциальные силы наши громадны, но 1) середняк цекист еще не понимает глубины разногласий, 2) страшно боится раскола, поэтому, уступив в чрезвычайных мерах, затруднил наше нападение на него. Мы не хотим выступать раскольниками, ибо тогда нас зарежут. Но Томский в последней речи на пленуме показал явно, что раскольник — Сталин. Ягода и Трилиссер — с нами. Ворошилов и Калинин изменили в последний момент. Я думаю, что Сталин держит их какими-то особыми цепями. Наша задача постепенно разъяснять гибельную роль Сталина и подвести середняка цекиста к его снятию. Оргбюро — наше. В пятницу доклад Рыкова. Там поставим точки над “Г. В “Правде” я буду печатать ряд статей, может быть, нужен еще удар, чтобы партия поняла, куда он ее ведет. Тон — абсолютной ненависти к Сталину и абсолютного разрыва»[668].

Из этого разговора следует, что блицкриг против Сталина не получился, и Бухарин переходил к длительной осаде и поиску влиятельных союзников. Конечно, он не думал, что его разговор с Каменевым станет достоянием гласности — вели же правые много месяцев подобные разговоры в своем кругу. Но здесь снова был просчет. Бухарин почему-то рассчитывал на сочувствие левых. Но симпатий не было. А содержание разговора Каменев тут же изложил в письме Зиновьеву. Тот сделал вывод: «Снятие Сталина этой группой означало бы то, что на место Сталина ставится правый. Уже в самом штабе, в самой сердцевине этой группы сидит прямой враг, классовый враг. Если этот правый “хвост” будет отрезан у Сталина, это, во всяком случае, богоугодное дело»[669].

Крепость позиций правых была протестирована на пленуме по, казалось бы, не имеющему отношения к сути разногласий вопросу. Молотов от имени своей комиссии по образованию нарисовал картину ужасающего неблагополучия: не было плана подготовки специалистов, преподавательский состав плохо оплачивался, не отвечал современным требованиям и «по политическим настроениям в значительной степени далек от нас». Во всех технических вузах страны по всем специальностям обучалось 117 очных аспирантов и 104 — заочных. Даже в самом передовом вузе — Московском высшем техническом училище «библиотека является образцовой на 1835 г. Учебники зарабатываются до дыр, до того, что некоторые страницы, наиболее боевые, читать невозможно. На станках марка тоже 1847 г.». В стране, разворачивавшей индустриализацию, на сто рабочих приходилось 0,98 инженера и столько же техников.

— Если мы поставим перед собой задачу «догнать и затем превзойти» передовые индустриальные страны, то ясно, что это мы можем сделать только и исключительно на основе новейших достижений техники, делая это, во-первых, путем перенесения к нам этих достижений и привлечением значительного слоя специалистов из капиталистических государств и, во-вторых, путем максимального поднятия дела подготовки специалистов из среды рабочего класса и вообще из трудящейся массы в нашей стране[670].

Молотов предлагал кратное повышение расходов на техническое образование. Готовивший заключение правительства замнаркома финансов — не Фрумкин, но тоже правый — Кузнецов представил отрицательное заключение: нет средств[671]. Точку было предложено поставить июльскому пленуму. Так же, как и в другом вопросе — о ведомственной подчиненности технических вузов. Спор, внешне совершенно технократический, тоже стал политическим. Правые добивались сохранения втузов в ведении наркома просвещения Луначарского, а значит, через него — и Рыкова; Молотов тянул их под крыло ВСНХ — Куйбышева и Наркомата путей сообщения, то есть Рудзутака. По обоим вопросам пленум поддержал подход Молотова:

— Общая сумма прибавки против прошлого года составит примерно 55 миллионов рублей. Постановление предусматривает повышение стипендий студентов вообще и особенно учащихся во втузах и промышленных техникумах. Кроме того, предусмотрено повышение зарплаты для преподавателей (в вузах — не менее чем на 15 процентов, во втузах — не меньше чем на 30 процентов). В результате ассигнования на материальные нужды самих втузов увеличатся против прошлого года примерно больше чем в 5 раз.

Не вызвали возражений и предложенные Молотовым организационные мероприятия, которые он объединил в четыре группы: «Во-первых, темп подготовки специалистов; во-вторых, научный уровень подготовляемых специалистов; в-третьих, знание производства и связь с этим производством; и, в-четвертых, чтобы это были, что само собой разумеется, действительно красные специалисты». Под темпами понималось сокращение времени подготовки выпускников втузов с сохранившихся с дореволюционных времен шести-девяти лет до привычных нам пяти лет. Таким образом, сроки обучения в советских вузах — результат деятельности комиссии Молотова 1928 года.

Требовалась ускоренная подготовка молодых специалистов для нужд индустриализации. Изъятие ряда вузов из Наркомпроса и передача их ВСНХ и НКПС осуществлялись для того, «чтобы наладить их связь с производством, добиться быстрейшего усвоения нашими новыми специалистами всех элементов новейшей заграничной техники, с которой имеет теперь много дел именно ВСНХ, а не Наркомпрос»[672]. Между Молотовым и Луначарским возникла перепалка, правые внесли соответствующие поправки в резолюцию. При голосовании по поправкам Луначарского председательствовал Рыков. И после каждого голосования произносил:

— Мало[673].

Мало. Такая оценка числа сторонников правых заставила их отказаться от попытки сбросить Сталина и уйти в тень, сделав вид, что ничего не произошло. Бухарин переключился на площадку Коминтерна, намереваясь мобилизовать, без особого успеха, против Сталина его руководство. «Бухарин мне много врал, — напишет Пятницкий. — Я сказал ему свое мнение о классовой борьбе в деревне и прибавил, что за Рыковым в партии ни одна собака не пойдет»[674]. В преддверии VI конгресса Коминтерна ПБ решило впервые в истории вынести место его проведения за стены Кремля, предложив «всего лишь» Колонный зал Дома союзов. Бухарин пожаловался Каменеву: «Вовне Сталин ведет правую политику: выгон Коминтерна из Кремля провел он… Томский формулировал так: я (Томский) правее тебя (Бухарина) в международных делах на 30 километров. Но я (Томский) левее Сталина на 100 километров»[675].

В кулуарах конгресса поползли слухи, что Бухарин является следующим кандидатом на отправку в Алма-Ату. Чувствуя, что теряет почву под ногами, Бухарин кинулся за помощью в ПБ. То милостиво разрешило «огласить на сеньорен-конвенте за подписями членов Политбюро заявление о вздорности этих слухов и вредности их распространения»[676]. Бухарин сам его написал. Подписались все члены и кандидаты в члены ПБ, включая даже отсутствовавшего в Москве Калинина. Его Молотов позднее информировал: «Дорогой М. Ив.! Посылаю тебе прилагаемое заявление членов ПБ для сеньорен-конвента VI конгресса КИ. Тебе понятно, почему в теперешних условиях это было необходимо… Не обижайся, пожалуйста, за это»[677]. Если у кого-то до этого и были сомнения в отношении драки в ПБ, то теперь они окончательно развеялись.

А 1 августа Политбюро постановило: «Принять предложение тов. Сталина о замене его, ввиду отъезда в отпуск, т. Молотовым в составе Польской и Германской комиссий конгресса КИ»[678]. То есть Молотов не только остался за старшего в Политбюро, но и должен был выполнять роль «смотрящего» за Бухариным на VI конгрессе КИ. 5 августа Сталин давал Молотову наставление «глядеть в оба», чтобы делегаты не попали под влияние правых: «Нельзя пропустить случая “сшибить таких деятелей” с руководящих постов»[679]. Вал работы на VI конгрессе все больше захлестывал, и 16 августа ПБ даже приняло решение: «Освободить Молотова на два-три дня от текущей работы для участия в работах комиссии по выработке текста программы Коминтерна»[680]. Через неделю Микоян делился со Сталиным своими наблюдениями: «Работа идет, в общем, ничего. Молотова безбожно заездили. Бедняга выносит лошадиную нагрузку работы»[681]. Вячеслав Михайлович в эти дни курсировал между Старой площадью и рабочей дачей в Архангельском (по Калужскому шоссе), где готовилась программа Коминтерна.

«Здравствуй, Коба! Пишу из Архангельского (дача), где сижу третий день над поправками к программе (их 960 — всех не читал, но главные прочел)… Некоторые, по-моему, ухудшающие, но громадное большинство — хорошие. Против неудачных, принятых в первой стадии узкой комиссией, буду сегодня еще бороться; Бухарин уступил местами излишне, по мягкости своей… Страшно жаль и прямо неудобно, что тебя здесь сейчас нет: ведь программа есть программа!»[682]

Программу приняли в начале сентября, был сформирован Политсекретариат ИККИ из одиннадцати человек, где ВКП(б) теперь представляли Бухарин, Молотов, Пятницкий и Куусинен. Делегаты конгресса отправились изучать пролетарские традиции в городе на Неве, куда Молотов их тоже сопровождал. «Вчера приехал из Ленинграда, где пробыл 2 дня. Впечатление хорошее. Иностранцев с конгресса, особенно Тельмана, там встречали всюду с необыкновенным энтузиазмом и прямо местами на руках носили… Мне кажется, что 6-й конгресс провел большую работу и дает важный толчок к улучшению дела. Меня включили в Политсекретариат, и я бы хотел известное участие в его работе принять. Надо будет выделить для этого известное время. Но должен сказать, что из аппарата Исполкома иной раз так и прет запахом кислой капусты оппортунизма. Прямо тошнит от этих Пепперов, да и Беннетов в Коминтерне. Того и другого надо отшить от американской и английской компартий, которые они явно портят»[683], - информировал Молотов Сталина 10 сентября. Стоит ли говорить, что в ходе вскоре начавшейся в Коминтерне чистки от правых и заведующий агитпропотделом Пеппер (он же Позер Поганини, он же Джонс) и Беннет (он же Липец, он же Петровский, он же Макс) были изгнаны из коминтерновского аппарата.

Летом 1928 года стали падать оплоты правых в средствах массовой информации. Один из секретарей «Правды» Вениамин Попов-Дубовский нажаловался Молотову: «Никакой редакционной коллегии не существует, существует ответственная, вернее безответственная обособленная группа из части редакторов… В дальней комнате идут непрерывные совещания и шушуканья, и оттуда выносятся готовые решения, оттуда всё направляется и всё исправляется»[684]. Решением ПБ Слепкова уволили из редакции «Правды», а Астрова — из редколлегии «Большевика». Вслед за ними вылетели Марецкий, Зайцев и Цейтлин, замененные Ярославским, Круминым и Савельевым, которых Бухарин и его соратники сразу же нарекли «политкомиссарами» и приняли в штыки. «Меня вы ставите в положение невыносимое политически, — жаловался он Сталину в августе. — Нельзя потерпеть месяц!.. Кончим конгресс, и я буду готов уйти куда угодно без всяких драк, без всякого шума и без всякой борьбы»[685].

Очень ощутимой стала потеря бухаринцами Московской парторганизации. Это был ответ на серию публикаций Угланова, Рютина, ректора Коммунистического университета Мартына Лядова (Мандельштама), где разговоры о правой опасности назывались клеветой и слухами, разногласия в партии рассматривались как нормальное явление и содержались намеки на неадекватность политики генсека. Эти мысли прозвучали и на объединенном пленуме МК и МКК 11 сентября, после чего выступил Молотов:

— Рассуждения о пользе «драчки в ЦК» не имеют ничего общего с большевизмом и с интересами партии. Против оживления троцкистских элементов, представляющих из себя одну из разновидностей мелкобуржуазного влияния на наши ряды, партия вела и будет вести борьбу. Но партия должна вести систематическую борьбу и против всяких других попыток оживления мелкобуржуазных настроений, против всяких оппортунистических шатаний[686].

На следующий день Молотов, не скрывая своего раздражения, отправил письмо Сталину: «Насчет Угланова — главное. Больше нельзя терпеть ни одного дня того, что он допускает»[687].

Оргбюро ЦК занялось проверкой работы районных парторганизаций столицы. 21 сентября Рютин был приглашен в Оргбюро, где Молотов его серьезно пропесочил. Угланов и Рютин ринулись к Бухарину, но застали того в состоянии полной депрессии[688]. «Сталинская расправа над москвичами была тяжким ударом для Бухарина, Рыкова и Томского и, возможно, решающим эпизодом борьбы за власть»[689], - констатировал Стив Коэн.

19 октября на внеочередном пленуме ЦК появился Сталин. В тексте его речи, опубликованной в собрании сочинений, Молотов выделил карандашом только один абзац: «Победа правого уклона в нашей партии означала бы громадное усиление капиталистических элементов в нашей стране. А что значит усиление капиталистических элементов в нашей стране? Это значит ослабление пролетарской диктатуры и усиление шансов на восстановление капитализма»[690].

На очередном, ноябрьском, пленуме в центре внимания вновь были вопросы экономической политики. Повод дала статья Бухарина «Заметки экономиста». Написанная в крайне наукообразной форме, она содержала критику некоторых аспектов «нашей» экономической политики, которую при большом воображении можно было воспринять как критику сталинской политики индустриализации[691]. Сталин раскритиковал ее за «эклектизм» и «несерьезное обращение» с цифрами»[692]. Бухарин, отдыхавший в Кисловодске, молчал и вышел из ступора только тогда, когда узнал, что Рыков при обсуждении бюджета дал согласие на более высокие темпы индустриализации.

Бухарин поспешил в столицу, где рассказал Каменеву: «Потребовал созыва ПБ. Молотов не согласился, ругался, кричал, что я мешаю дружной работе, что мне надо лечиться и т. д. и тому подобное. ПБ было созвано. Мне удалось внести значительные изменения, хотя и после этих изменений резолюция не перестала быть каучуковой. Подвели итоги: Москву разгромили, решили форсировать наступление, составили одиннадцать пунктов требований снятия сталинских людей. Когда показали Сталину эти требования, он заявил: нет ни одного пункта, который нельзя было бы выполнить. Выделили комиссию (Рыков, Бухарин, Сталин, Молотов, Орджоникидзе). Прошел день, другой, третий. Сталин комиссию не созывает. Открылся пленум ЦК. Обсужден первый доклад, на носу второй. Мы в ультимативной форме потребовали созыва комиссии. Сталин на комиссии кричал, что он не допустит, чтобы один человек мешал работе целого пленума, “что это за ультиматумы, почему Крумин должен быть снят?” и т. д. и тому подобное. Я разозлился, наговорил ему резкостей, выбежал из комнаты»[693].

За этим последует заявление тройки о коллективной отставке. Через полгода Молотов вспомнит об этом эпизоде как акте нелояльности:

— Этот коллективный шаг представлял явную попытку нажать на ЦК перед принятием важнейших политических резолюций на ноябрьском пленуме ЦК. Правда, после длительного обсуждения в Политбюро товарищи сняли свое заявление, однако самый факт этого коллективного выступления трех членов Политбюро представлял из себя проявление фракционности[694].

Сталин предложил компромисс, согласившись уменьшить капитальные вложения в тяжелую промышленность. Угланову был предложен пост наркома труда. Это позволило избежать большой драки на пленуме, однако не устроило Бухарина. Тот не только бойкотировал пленум, но и перестал с тех пор появляться в Коминтерне и в «Правде». Впрочем, на заседания Политбюро Бухарин продолжал ходить. Рыков выступил на ноябрьском пленуме с основным докладом, главный смысл которого заключался в следующем: «На первых этапах реконструкции мы не можем обойтись без перекачки средств в промышленность из других отраслей народного хозяйства, и в частности сельского. Но эту перекачку можно и нужно проводить, не задевая чрезмерно основную фигуру крестьянина-середняка».

При этом по настоянию Сталина председатель Совнаркома включил в свое выступление изрядную дозу критики правой опасности[695]. Разоблачение правого уклона содержалось и в содокладах, с которыми выступили Кржижановский и Куйбышев, и в речах четырех десятков членов ЦК. Некоторые усматривали этот уклон у Рыкова, особенно резко его разоблачали Ломинадзе и Шацкин. Сталин выступил, почти не называя имен, если не считать многострадального Фрумкина. Была заявлена главная стратегическая цель (позднее она была подчеркнута Молотовым в 11-м томе собрания сочинений Сталина):

— Мы догнали и перегнали передовые капиталистические страны в смысле установления нового политического строя, Советского строя. Это хорошо. Но этого мало. Для того чтобы добиться окончательной победы социализма в нашей стране, нужно еще догнать и перегнать эти страны также в техникоэкономическом отношении. Либо мы этого добьемся, либо нас затрут[696].

Пленум единогласно осудил правый уклон и постановил: «Основной задачей партии, ее генеральной линией является линия на дальнейшую индустриализацию страны, на возможно более быстрый рост социалистического сектора народного хозяйства, на кооперирование хозяйства, рост коллективных форм сельскохозяйственного производства (колхозы, совхозы) и т. д.»[697].

А что же Молотов? Он взял слово лишь на восьмой день заседаний, 23 ноября, в качестве основного докладчика по, казалось бы, дежурному вопросу «О вербовке рабочих и регулировании роста партии». Посетовав на невыполнение задачи доведения численности рабочих в партии до 50 процентов, на протекционизм, шкурничество, подхалимство в ВКП(б), сокращение числа исключаемых членов, на рост правой прослойки, Молотов сделал вывод:

— Нельзя без конца кричать о язвах, не делая из этого практических выводов в отношении чистки партии от разложившихся элементов. По-моему, генеральная чистка партии стучится к нам в двери[698].

Такая инициатива, поддержанная пленумом, не сулила бухаринцам ничего хорошего. Сразу после его окончания состоялся пленум МК, где Угланов был снят. Первым секретарем Московской организации 27 ноября 1928 года был избран Молотов.

Учитывая, что у него и без того дел было с головой, новое назначение рассматривалось как сугубо временное. Молотов приходил для того, чтобы перетрясти столичную партийную верхушку, сделать ее наконец-то безопасной для ЦК. И новая метла стала мести. Всего он возглавлял МК чуть больше четырех месяцев — 130 дней. За это время бюро горкома было обновлено более чем на 60 процентов, из 157 прежних членов усидели лишь 58. Среди заметных потерь были Бухарин, Рютин, Лядов, среди заметных пополнений — Каганович. Из шести заведующих отделами горкома на своих постах удержалось двое, из шести секретарей районов — тоже двое[699]. Нейтрализовав Москву, Молотов в апреле 1929 года сдал пост первого секретаря МК Карлу Бауману, члену Оргбюро ЦК и опытному партийному аппаратчику.

В конце 1928 года последовали удары по позициям Бухарина в Коминтерне и Томского — в ВЦСПС. После того как Бухарин перестал появляться в штаб-квартире Коминтерна на Моховой, аппарат организации перестал функционировать. 9 декабря на Президиуме ИККИ неожиданно появились Сталин и Молотов. Оии обрушились сначала на правых коммунистов в КПГ, а затем и на их покровителей в ИККИ — Эмбер-Дро, Серра и Клару Цеткин, связанных с бухаринцами. Дорога к чистке Коминтерна от правых была открыта.

10 декабря открылся VIII съезд профсоюзов. Томский с удивлением обнаружил, что уже не вполне контролирует свою вотчину: решением ПБ была создана парткомиссия по руководству съездом, куда, кроме Томского, Бухарина, Угланова и лидеров профсоюзов, вошли также Молотов, Куйбышев, Рудзутак, Каганович и Орджоникидзе.

Томский на съезде в завуалированной форме возражал против форсированной индустриализации, которая измотает рабочий класс и превратит профсоюзы в «арестные дома». Он настаивал на традиционной роли профсоюзов эпохи нэпа — они существуют для обслуживания масс[700]. Парткомиссия минимальным большинством голосов отвергла этот взгляд как «узкую и аполитичную цеховщину», настаивая на выдвижении нового лозунга: «Профсоюзы — лицом к производству». Томскому было предложено в заключительном слове фактически опровергнуть самого себя. Терпение покинуло его в заключительный день съезда, и он сам объяснит почему: «В 4 часа утра, в день закрытия съезда, во время заседания комиссии на маленькой записочке мне пишет тов. Молотов: “А что ты думаешь, если Кагановича ввести в президиум”. Я сразу же ответил, что я против этого. Однако вопрос ставится на голосование, и сразу накаляется атмосфера… Что знаменовало введение тов. Кагановича? Это значило, что все пойдет через голову ВЦСПС»[701]. Томский хлопнул дверью. К руководству профсоюзами он так и не вернулся, хотя и был избран съездом председателем ВЦСПС, а ПБ настаивало на продолжении его работы.

Молотов же после профсоюзного съезда отправился в становившееся уже традиционным новогоднее турне за хлебом. Батрак приводил новые свидетельства его большевистского поведения: «Проездом остановился в Тамбове, где было созвано заседание бюро губкома. Секретарем губкома был в то время Рябинин, товарищ Молотова еще с подпольного времени. На заседании основным стоял вопрос о хлебозаготовках. Причем выяснилось, что губком не предпринял нужных мер, чтобы обеспечить своевременное и успешное проведение хлебозаготовительной кампании. Тогда Молотов, чтобы поднять чувство ответственности губкомовцев перед партией за возложенное дело, предложил вынести выговор секретарю губкома Рябинину»[702]. Вернулся Молотов в Москву накануне еще одного — на сей раз завершающего — раунда борьбы с правой оппозицией, который открыли… троцкисты.

По прибытии в Алма-Ату Троцкий занялся привычным делом — свержением режима. Превратив жену и сына в секретариат, Троцкий, по его собственным словам, в апреле — октябре 1928 года отправил «800 политических писем, в том числе ряд крупных работ. Отправлено было около 550 телеграмм. Получено свыше 1000 политических писем, больших и малых, и около 700 телеграмм, в большинстве коллективных… Сверх того из Москвы получено было 8–9 секретных почт, т. е. конспиративных материалов, пересланных с нарочным; столько же отправлено нами в Москву»[703]. Он был в курсе всего происходящего в Москве и по всей стране. Уже в конце лета на его стол легли запись беседы Бухарина с Каменевым и мысли Зиновьева по этому поводу. Как они к нему попали? Ответ позднее найдут чекисты: Михаил Швальбе (брат бывшего личного секретаря Каменева) предоставил их в 1928 году «в распоряжение представителя центра троцкистского подполья М. Югова»[704]. От того документы попали к секретарю Троцкого Эльцину, была изготовлена масса копий.

Троцкий по достоинству оценил попавший в его руки материал: «Бухарин конспиративно бегает к Каменеву с черного хода и обещает “отдать” Сталина и Молотова за Каменева и Зиновьева. Буквально. Каменев, конечно, согласился бы на эту операцию, но понимает, что бухаринское политическое обещание стоит не дороже его экономических прогнозов. От хорошей жизни вождь Коминтерна, всемогущий Балаболкин не стал бы бегать по вчерашним исключенцам, озираясь на собственную тень»[705]. Но Троцкий не спешил: мастер эффектов ждал эффектного публичного момента или не хотел подставлять своих недавних сподвижников Каменева и Зиновьева.

Но возник новый фактор: Политбюро в октябре 1928 года запретило Троцкому эпистолярную деятельность и пригрозило выслать из страны, если он не прекратит подрывную работу. Тот пообещал сражаться до конца дней, поскольку отказаться от борьбы могут лишь прогнившие бюрократы и презренные ренегаты. В ответ ПБ 7 января 1929 года постановило: «Выслать за границу за антисоветскую работу»[706]. Это была большая ошибка Сталина и Молотова. В места, которые они совершенно не контролировали, уезжал всем сердцем их ненавидевший профессиональный революционер, который имел множество почитателей в СССР и во всем мире, обладал имиджем признанного политического лидера, был талантливым публицистом, оратором и конспиратором. Высылался человек, знавший всю подноготную советской власти, компартии, владевший сенсационной подборкой архивных материалов. И он не видел для себя будущего без борьбы против ненавистного ему режима, не знал другой цели, кроме его свержения.

Приобретя дом на турецком острове Принкипо, он приступил к бурной литературно-политической деятельности. С появлением трудов Троцкого любые противники СССР были избавлены от необходимости искать аргументы для антисоветской пропаганды. Когда начнется холодная война, эти аргументы окажутся еще больше востребованы для глобальной антисоветской кампании. Джордж Оруэлл, работавший в управлении спецпропаганды британского Форин оффис, спишет с Троцкого персонаж Эммануэля Голдстейна — загадочного противника Старшего Брата в романе «1984». И без того сильные ряды троцкистов, как и зиновьевцев, будут крепнуть уже в мировом масштабе.

Но еще до отъезда Троцкий взорвал бомбу. Он дал команду своим сторонникам обнародовать бухаринские откровения Каменеву. Они сразу оказались в руках председателя ЦКК Орджоникидзе. «Мой секретарь тов. Семушкин приносит мне этот самый документ, — расскажет Серго. — Я созвонился с Молотовым, он мне сказал, что есть такой документ и у него. Звоним в ГПУ. Из ГПУ нам говорят, что они перехватили сто таких листовок, а может быть, и больше»[707]. По стране гуляла листовка, написанная Троцким от имени большевиков-ленинцев (оппозиции) под заголовком «Партию с завязанными глазами ведут к катастрофе». В ней делался вывод: «Партия может и должна очиститься от бюрократической мути и возродить подлинное большевистское единство на основе ленинской линии»[708]. Бухарин испытал сильнейший шок, от которого, похоже, не оправится. Юная Анна Ларина, которой предстояло стать супругой Бухарина, вспоминала: «Н. И. побледнел, руки и губы его дрожали. “Значит, Каменев донес, подлец и предатель!” — воскликнул потрясенный Бухарин. Н. И. считал, что его предали, и был совершенно деморализован случившимся»[709]. Рыков был в гневе и орал на Бухарина, заикаясь больше, чем обычно:

— Б-баба ты, а не политик! П-перед кем ты разоткровенничался? Нашел перед кем душу изливать! Мало они терзали?! М-мальчик-бухарчик![710]

Орджоникидзе стремительно вел партийное расследование. Каменев, Зиновьев, Сокольников да и сам Бухарин не сильно отпирались. На заседании, состоявшемся 30 января, Орджоникидзе делал акцент на тайном сколачивании очередной оппозиции. Бухарин резко перевел разговор в политическую плоскость, заявив, что цель «гнусной и провокаторской прокламации» — «подорвать мое партийное имя». Была создана комиссия, в которую, помимо Орджоникидзе, вошли также Сталин, Молотов, Киров, Рудзутак и Ярославский. Удалось уговорить войти в нее и самого Бухарина. 6 февраля в кабинете Сталина Бухарину предложили проект весьма мягкого соглашения: «похоронить» историю с Каменевым при условии признания ошибок, прекратить бойкот работы в «Правде» и Коминтерне, вернуться к «дружной работе в Политбюро». Бухарин отказался, сделав встречное предложение: ему дадут испытательный срок, в течение которого он будет заниматься исключительно теоретическими вопросами. В ответ появился другой проект — не примирение с правыми, а их осуждение[711].

Правые подвергли встречной критике политические ошибки генсека и его стиль руководства. «Тов. Сталину нужно учесть совет (очень мудрый), данный Лениным, и не отступать от коллективности в руководстве». Сталин на объединенном заседании ПБ и Президиума ЦКК впервые поименно перечислил участников «группы правых» — Бухарин, Рыков, Томский — и заявил, что они «ответили на предложение компромисса объявлением войны». Слухи о расколе в Политбюро все активнее просачивались в партию. Скандал начал наносить ущерб и в международном масштабе: «“Запись” т. Каменева… облетела, наконец, целиком или в выдержках все буржуазные газеты. Получилась, таким образом, дискредитация Политбюро ЦК, ЦК нашей партии и ее руководства на радость врагам рабочего класса»[712].

Тезисы по пятилетке на рассмотрение ПБ 15 апреля вынесли генсек и его сторонники. Бухарин, Рыков и Томский при голосовании воздержались. На следующий день стартовал пленум ЦК, предшествовавший XVI партконференции. Сам он длился восемь дней, и на тринадцати заседаниях обсуждался вопрос «О внутрипартийных делах», превратившийся в «дело группы Бухарина». Главный его фигурант много внимания уделил Молотову:

— Смысл этой истории вовсе не в том, что Молотов говорил сначала одно, потом другое, что он шатался, колебался и прочее. Или теперешний Молотов должен исключить из партии Молотова до XV съезда, или Молотов XV съезда должен исключить теперешнего Молотова.

И затем перешел к главному:

— То, что проповедовал тов. Пятаков и вся троцкистская оппозиция, то, что тов. Микоян критиковал как ставку на термидорианство, то, что он называл установкой на капиталистическое развитие, теперь в еще более острой форме проповедуется т. Сталиным, особенно гениально углублено т. Куйбышевым и целым рядом других товарищей. Это есть полная идейная капитуляция перед троцкистами.

И далее — в некотором противоречии с ранее сказанным:

— Сколько раз нужно сказать, что мы за индустриализацию, что мы за взятые темпы, что мы за представленный план?.. Сколько раз нужно сказать, что мы за колхозы, что мы за совхозы, что мы за великую реконструкцию, что мы за решительную борьбу против кулака, чтобы перестали на нас возводить поклепы? Вы новой оппозиции не получите*. Вы ее иметь не будете*. И ни один из нас никакой «новой» и «новейшей» оппозиции возглавлять не будет*.[713]

Молотов выступал на седьмом заседании пленума и был жестким:

— В обвинениях против партийного режима товарищи Бухарин, Рыков и Томский во многом повторили троцкистов, во многом скатились к троцкистской клевете. В критике Коминтерна они совсем скатились в правооппортунистическое болото. Они все дальше уходят по пути оформления своей особой линии, противостоящей политике партии.

Досталось тезисам правых по пятилетке за упор на рыночные принципы:

— Лозунг «нормализации рыночных отношений» может иметь для кулака только одно значение: он может означать лишь требование отмены государственного регулирования цен и отказа государства от борьбы со спекуляцией. Рабочий в городе и бедняк в деревне скорее согласятся на дополнительные меры нажима против кулака и спекулянта, чем оставаться без хлеба[714].

Рыков возражал:

— Представьте себе, если мы систематически на протяжении трех-четырех-пяти лет будем применять чрезвычайные меры, явится ли это осуществлением новой экономической политики? Ни одного документа, ни одного выступления нашего вы не найдете, где бы мы ни защищали индустриализацию, колхозы, максимально возможных темпов строительства нового общества. Разногласия — в том, какими путями обеспечить наиболее быстрый темп социалистического строительства[715].

Затем рекорд поставил Сталин: его выступление длилось на протяжении всего вечернего заседания.

— У нас не семейный кружок, не артель личных друзей, а политическая партия пролетариата. Ежели сказать по совести, ни тов. Бухарин, ни тов. Томский теперь уже не в состоянии работать с пользой для дела на тех постах, на которых они работали до сих пор. Я имею в виду «Правду», Коминтерн и ВЦСПС. Надо снять этих товарищей с занимаемых ими постов, предупредив их, что в случае малейшей попытки неподчинения постановлениям ЦК, — ЦК будет вынужден вывести их из состава Политбюро[716].

Решение это не было опубликовано в печати, но разослано всем организациям партии и роздано делегатам XVI партконференции, на которой о правых говорил не Сталин, а Молотов. Почему? Вспоминал Каганович: «В одной из бесед в Секретариате ЦК товарищ Сталин сказал, что это не случайность, а сделано сознательно, поскольку мы сейчас стараемся сдерживать широкую дискуссию. “Мы, — сказал т. Сталин, — поручим тов. Молотову выступить с информационным докладом о прошедшем апрельском пленуме ЦК и ЦКК, о его решениях. В этом же докладе т. Молотов расскажет и о моем выступлении”. Доклад т. Молотова на XVI конференции имел очень большое значение для делегатов конференции и для всех членов партии»[717]. Вот только в стенограмму конференции он не вошел, и страна о нем не узнала. Она узнала о пятилетием плане, индустриализации и коллективизации.

Томский и Бухарин получили должности в президиуме ВСНХ. Но деятельность правых была под пристальным вниманием ПБ. Выступление Бухарина на Всесоюзном съезде безбожников и опубликованную в «Правде» статью «Теория “организованной бесхозяйственности”» Политбюро признало продолжением «в замаскированной форме борьбы против партии и ее ЦК»[718]. 19 июля партийная верхушка была ознакомлена с откровениями Бухарина в беседах на отдыхе в Теберде с комсомольцем Платоновым, которой положил на бумагу бухаринские оценки — мягко говоря, не лестные — руководства партии и ее курса. Томский писал Рыкову: «Был “приятно” поражен, прочитав ответ комсомольца… тибердинскому мудрецу!.. Впечатление произвело на нашу публику самое неприятное»[719]. 21 августа Сталин соглашается с Молотовым: «Ты прав, говоря, что Бухарин катится вниз. Печально, но факт. Что же, стало быть, “судьба”»[720].

Рыков выступил на московском областном съезде Советов. 30 сентября Сталин пишет Молотову, Ворошилову и Орджоникидзе: «Читали ли вы речь Рыкова? По-моему, она представляет речь беспартийного советского чиновника, подыгрывающегося под тон “лояльного”, “сочувствующего” советам. Ни одного слова о партии! Ни одного слова о правом уклоне! Ни одного слова о том, что достижения партии, которые Рыков жульнически приписывает теперь себе, добыты в борьбе с правыми, в том числе и с Рыковым!.. Как вы можете терпеть (а значит и покрывать) это политическое лицемерие… Я узнал, что Рыков продолжает у вас председательствовать по понедельникам и четвергам. Верно ли это? Если верно, почему вы допускаете эту комедию? Кому и для чего она нужна? Нельзя ли покончить с этой комедией? Не пора ли покончить?» По понедельникам и четвергам заседало Политбюро.

Молотов на полях начертал: «Целиком со всем сказанным согласен. Речь Рыкова не читал, а только пробежал глазами заголовки. Прочту. Видно мне, однако, и теперь, что Сталин прав. Не согласен лишь, что мы “покрываем” Рыкова. Надо, однако, поправить дело так, как предлагает Сталин»[721]. А в ответном письме сообщал, что «Рыкову и Бухарину мы спуску не даем ни в чем. Проводим свое вопреки их меньшевистским жульничествам и вопреки их антипартийному саботажу работы партии в некоторых областях». 5 октября ПБ решило, что на предстоящем пленуме по основному вопросу — о контрольных цифрах на 1929/30 хозяйственный год — выступать будут Кржижановский и Куйбышев, но не Рыков. Ленинская традиция председательствования предсовнаркома на заседаниях Политбюро была нарушена. Во главе стола сел Молотов.

Между тем член ячейки Промакадемии Воробьев, который активно контактировал с правыми и посещал квартиру Угланова, раскаялся и в деталях описал их настроения и высказывания. 7 октября Сталин писал Молотову: «Читал стенограмму ячейки промышленной академии. Придется поставить вопрос на Пленуме ЦК. Надо думать, что Бухарин вылетит из Политбюро»[722]. Главный вопрос ноябрьского пленума обозначил Гамарник:

— Откажутся Бухарин, Рыков и Томский от правого уклона — все мы отнесемся к этому с большой радостью, а не откажутся — будем бить и бить свирепо. Мы должны знать, можем ли мы сохранить в нашем руководящем штабе Бухарина, Рыкова и Томского[723].

Бухаринцы решили не каяться. От их имени пространное, как всегда, заявление зачитал Рыков. Там целиком и полностью признавалась генеральная линия партии. «Мы решительно за индустриализацию и взятые темпы, за строительство колхозов и совхозов и намеченные темпы. Мы за беспощадную борьбу с кулачеством. Мы за опору на бедноту, всемерную ее организацию против кулачества, за прочный союз с середняком. Мы были против чрезвычайных мер “как длительного курса”»[724].

Даже на верную сподвижницу — Крупскую заявление трех не произвело впечатления:

— Надо было просто кратко сказать об отказе от ошибок, а не высчитывать, кто кого обидел, в какой газете что было написано[725].

Молотов взял слово на шестом заседании пленума, 13 ноября:

— Трое лидеров правых не могут отрицать успехов партии. Еще бы Рыков, Бухарин и Томский не признали этих элементарных фактов! Но если и после этого они заявляют, что они стоят за другой, чем у партии «метод» проведения генеральной линии, если и теперь они заявляют, что их «метод» дал бы желательные результаты «менее болезненным путем», — то разве мы не видим, что в этих декламациях лидеры правых продолжают противопоставлять не просто один конкретный метод другому конкретному методу, а в действительности противопоставлять одну политику другой политике, одну линию другой линии. Подойдите же принципиально, по-большевистски к основным проблемам политики партии и откажитесь от того, что вы наговорили полулиберального, полутроцкистского, правоуклонистского, взятого напрокат из чуждого идейного багажа. И тогда действительно разногласия будут сняты, и все мы будем работать на одной позиции[726].

Пленум постановил: Бухарина «как застрельщика и руководителя правых уклонистов вывести из состава Политбюро». Рыков и Томский были предупреждены, что «в случае малейшей попытки с их стороны продолжить борьбу против линии и решений ИККИ и ЦК ВКП(б) партия не замедлит применить к ним соответствующие организационные меры»[727].

Модернизатор

В 1929 году Политбюро решилось на модернизационный рывок, который вошел в историю как курс на форсированную индустриализацию и коллективизацию сельского хозяйства. Это был один из самых противоречивых эпизодов советской истории, сопровождавшийся множеством человеческих трагедий. Так уж ли нужен был этот рывок? Сторонники отрицательного ответа на этот вопрос исходят из того, что нэп был адекватной времени экономической моделью, которая уже обеспечивала модернизацию СССР, поддерживая высокие темпы роста промышленности, сельского хозяйства, внешнеэкономических связей и оборонных возможностей страны. И лишь злая воля Сталина, Молотова и их команды уничтожила эту идиллию.

Как замечают авторитетные современные историки экономики из Института российской истории РАН, «роль личности в формировании и крушении новой экономической политики значительно преувеличена. Многое происходило помимо воли политических и интеллектуальных лидеров»[728]. Нэп изначально представлял собой не какую-то стройную экономическую модель, а систему вынужденных мер, центральной из которых являлась замена продразверстки натуральным продналогом. Возникли лишь отдельные элементы рынка, что не могло позволить проявиться преимуществам рыночной экономики: свободной конкуренции, ценовому саморегулированию, наличию рынка труда, трансграничного перемещения капитала и т. д. Конкуренция была невозможна, поскольку вся крупная промышленность находилась в руках государства, была объединена в сохранившие монопольное положение тресты и синдикаты, имевшие к тому же от власти налоговые и другие привилегии. Цены не были либерализованы, правительство всегда вмешивалось в ценообразование по основной номенклатуре товаров. Рынок труда не возник из-за сохранившейся архаичной системы экономики, общинной организации деревни, отсутствия географической и социальной мобильности. А масштабные внешнеэкономические связи оставались мечтой из-за идеологического железного занавеса, хронической дефицитности советского госбюджета и торгового баланса, непризнания дореволюционных российских долгов, отсутствия доступа к мировым кредитным ресурсам. Нэп был крайне эклектичной экономической моделью, не позволявшей развиться рынку, а внутри правящей партии не было никого, кто настаивал бы на расширении рыночного начала. Споры, в том числе и со стороны правых, шли только о степени его ограничения.

Но, может быть, нэп действительно дал впечатляющий рост? К 1926 году страна действительно вышла на уровень ВВП 1913 года. Но СССР рубежа 1920-1930-х годов ничем не отличался от России начала XX века: неразвитая аграрная страна, без промышленности, подавляющее большинство населения которой жило в деревне. Ее отставание от других ведущих стран росло, а доля в мировой экономике падала. По подсчетам Пола Кеннеди, индекс валового индустриального потенциала Советского Союза в 1928 году (уровень Великобритании в 1900 году принимается за 100) составлял 72, тогда как у США — 533, Англии — 135, Германии — 158. Тот же индекс, пересчитанный в душевых показателях, составил в Советском Союзе 20 процентов от английского уровня начала века. Доля нашей страны в мировом промышленном производстве сократилась с 8,2 процента в 1913 году до 5,3 процента в 1928-м, тогда как доля США достигла 39,3 процента, Германии — 11,6 процента, Англии — 9,9 процента, Франции — 6 процентов[729]. В целом промышленность СССР росла быстро, что нельзя было сказать о производстве средств производства, «темпы индустриализации во второй половине 20-х годов отставали от темпов износа оборудования»[730]. А многих отраслей экономики не существовало и вовсе.

Решения о темпах и масштабах индустриализации и коллективизации были приняты в условиях острого дефицита всех ресурсов. Городам не хватало хлеба, промышленности не хватало квалифицированных рабочих и оборудования. Машины простаивали из-за отсутствия топлива и сырья, поставки которых зависели от деревенской экономики. Транспорт не мог обеспечить растущие промышленные перевозки. Контролируемые цены не имели никакой связи с неконтролируемыми. И ни те ни другие «не имели экономического смысла»[731]. Юрий Жуков замечает: «Россия убирала хлеб косами, которые покупала у Германии. Мы уже строили Турксиб, вторую колею Транссибирской магистрали — а рельсы покупали в Германии. Страна не производила ни электрических лампочек, ни термометров, ни даже красок. То есть по нынешним меркам это было что-то такое африканское»[732]. Не было никакой надежды, что новые отрасли промышленности могли быть созданы с помощью рыночных механизмов, ни у одного нэпмана на это не было и не могло быть средств. Молотов скажет: «Надо чем-то жить государству! Очень трудное положение. Нам же денег никто не давал. Как быть? Вот как Сталин плохо поступал, грубо, некультурно, варварски. А поставить бы этих неварваров в те условия, пусть обеспечат жизнь государства, чтобы оно не лопнуло»[733].

Никакой частный капитал не мог создать военное производство. Это всегда подчеркивал и Молотов, кто бы ни спрашивал его о главных причинах «большого рывка»: «Откладывать нельзя было. Фашизм начинался. Нельзя было опаздывать»[734]. Состояние оборонки в годы нэпа было хуже, чем остальной промышленности, что особенно удручало на фоне масштабных военных приготовлений западных держав. В 1928 году в СССР было произведено 25 танков — типа МС-1 (малый советский), скопированных с французского «Рено»[735]. А потребность в них по любым планам оперативного развертывания исчислялась многими тысячами. Отсюда, кстати, и та исключительная секретность, которая стала окружать всю военную сферу, — нельзя было показать слабость ни собственному населению, ни потенциальному противнику.

Состояние обороны обсуждалось на закрытых заседаниях Политбюро 1 и 8 июня 1929 года. В решении, которое готовила комиссия во главе с Ворошиловым с участием Сталина и Молотова, говорилось об «огромных недостатках» в деле подготовки страны к войне. По всем оценкам, на приведение оборонных возможностей на уровень ведущих держав требовались десятки миллиардов рублей, тогда как весь годовой бюджет страны измерялся единицами миллиардов.

Аграрный сектор был кошмаром для творцов советской плановой экономики, на что обращал внимание Владимир Мау: «Получалось, что в СССР существует многомиллионный слой людей, фактически (экономически) находящихся вне сферы влияния властей: крестьянство может продать зерно государству, а может и не продать. Это выходило за рамки плана, становящегося высшим законом хозяйственной жизни»[736]. Хлебозаготовительная кампания ежегодно превращалась в ужас для всех — и для крестьян, и для власти.

Один из центральных вопросов: возможно ли было увеличение производства товарного зерна и рост за счет этого инвестиций в промышленность на путях нэпа — через повышение закупочных цен на сельхозпродукцию и ослабление хлебозаготовок, как это предлагали Бухарин и другие правые? Напрасными оказались надежды, что в условиях нэпа крестьяне завалят страну хлебом. Динамика валового сбора зерна во второй половине 1920-х годов (в миллионах тонн) выглядела удручающе: 1926 год — 76,8; 1927-й — 72,3; 1928-й — 73,3; 1929-й — 71,7[737]. Особенно плохо обстояло дело именно с товарным хлебом: в 1928 году его производство составило только 48,4 процента от уровня 1913 года, и это привело к заметному сокращению хлебного экспорта. Сказывалось и то, что нишу России после мировой войны на зерновом рынке заняли США, Канада, Аргентина, Австралия. Льноводство так и не воспрянуло из-за нашествия в 1920-е годы хлопчатобумажных тканей. Оборот внешней торговли страны упал по сравнению с 1913 годом на 40 процентов в текущих ценах, а в «золотых» — на 75,8 процента. В 1928 году дефицит торгового баланса составил 153,6 миллиона рублей[738]. Нэповский СССР импортировал товары в долг.

Аграрный сектор не генерировал средства для индустриализации — сказывались его отсталость и малотоварность. К 1929 году в СССР насчитывалось 24–25 миллионов крестьянских хозяйств, в основном мельчайших и чересполосных. Уровень механизации тягловой силы не достигал и 2 процентов. На территории РСФСР 28,3 процента хозяйств не имели никакого рабочего скота, на Украине — 38,3 процента[739]. Но могло ли положение действительно спасти повышение хлебозаготовительных цен? Тоже нет. Как показал историк Юрий Бокарев, из-за низкой производительности хозяйств внутренние закупочные цены на хлеб и так были выше мировых, по которым зерно можно было продать. Рентабельность экспорта была обеспечена только однажды, в 1926–1927 годах, когда правительство резко снизило заготовительные цены[740]. Но это, как мы видели, привело к нерентабельности производства, к массовому недовольству крестьян и чрезвычайщине. После этого закупочные цены вновь были повышены, и тогда нерентабельным вновь стал экспорт. Выхода из этого порочного круга нэп не предлагал. До революции львиную долю товарного зерна давали помещичьи и капиталистические латифундии, уничтоженные в 1917 году. Насытить аграрный рынок могли только крупные хозяйства — это Сталин и Молотов хорошо понимали. Но не было ли выходом развитие кулацких хозяйств? По сравнению с дореволюционными латифундиями они были маленькими и не очень товарными. И, конечно, для роста кулаческих хозяйств у власти должна была находиться другая партия.

Нэп также консервировал архаичную, средневековую в своей основе общинную организацию деревни и социальную структуру общества, не давая развития важнейшим факторам модернизации: перетоку населения из деревни в город, из сельского хозяйства — в промышленность. Было непонятно, откуда брать рабочую силу для индустриализации. Ситуация со временем даже ухудшилась. По оценкам известного демографа Анатолия Вишневского, доля населения, занятого в промышленности и строительстве, составляла в 1913 году 9 процентов, а в 1928-м — 8 процентов. Пятилетки все поменяют. «Как будто включили огромный насос, который безостановочно перекачивал миллионы и миллионы мужчин, женщин и детей из деревни в город, превращал селян в горожан»[741].

На XVI партконференции (организационную комиссию по ее проведению возглавлял Молотов) был утвержден пятилетний план, предусматривавший увеличение продукции промышленности в 2,8 раза, причем группы «А» — в 3,3 раза.

— Осуществление пятилетки означает более чем троекратное увеличение промышленной продукции по сравнению с довоенным временем[742], - информировал Молотов в июне 1929 года руководство Коминтерна.

Главное во всех мероприятиях — темпы и еще раз темпы! Стартовало массовое социалистическое соревнование на фабриках, заводах, транспорте, в строительстве, призванное ускорить темпы индустриализации. Развивалось движение ударных бригад, вошли в практику принятие встречных повышенных планов, переход на сменность, непрерывку и другие начинания[743]. В июне — ноябре 1929 года Политбюро серией решений увеличило плановые задания по ключевым отраслям. Упор был сделан на ускоренное сооружение 50–60 ударных объектов, на которые пришлась почти половина всех капиталовложений, предусмотренных на сооружение полутора тысяч предприятий. Более чем на 40 процентов были увеличены задания по производству чугуна и стали. Было подписано соглашение с Фордом о строительстве автомобильного завода в Нижнем Новгороде. Помимо Сталинградского теперь предусматривалось введение в строй еще двух тракторных заводов — в Челябинске и Харькове.

— В этом году намечено почти удвоение сельскохозяйственного машиностроения, — докладывал Молотов в Коминтерне. — Для будущего года план сельскохозяйственного машиностроения предполагается снова удвоить. Этой осенью на полях СССР появится такое количество тракторов, которое по мощности будет соответствовать почти ста тысячам тракторов типа Фордзона[744].

Для аккумулирования инвестиционных ресурсов пришлось пойти на размещение займов среди населения. Крупнейшим источником доходов стала продажа водки. Помогала и эмиссия: так, в 1930 году денежная масса в обращении увеличивалась в два с лишним раза быстрее, чем продукция промышленности. Возобновился экспорт зерна, наибольшую сумму за его вывоз удалось выручить в 1930 году — 883 миллиона рублей. В тот же год продажа нефтепродуктов и лесоматериалов дала более 1 миллиарда 430 миллионов рублей. Пушнина и лен добавили еще почти полмиллиарда[745]. Накопления предприятий изымались в госбюджет, а значит, пропадала необходимость в тех восьмидесяти шести видах бюджетных платежей, которые использовались в период нэпа. Остались два — отчисления от прибыли и налог с оборота[746].

Вводилась «непрерывная неделя». 10 августа 1929 года Сталин писал Молотову: «Само собой понятно, что это дело надо двинуть вперед, отбрасывая прочь возражения Угланова и прочих нытиков. Это будет одним из величайших достижений нашей производственной политики и практики»[747]. Молотов объяснял: «Особое значение имеет переход предприятий и учреждений на так называемую “непрерывку”, т. е. на 4-дневную рабочую неделю с пятым днем отдыха. В результате этого количество свободных дней отдельного рабочего отнюдь не уменьшается, но работа на предприятиях и учреждениях идет круглый год (кроме пяти дней основных революционных праздников), что увеличивает работу предприятий на 60 дней в году»[748].

В стране наблюдался небывалый размах строительных работ. «Поездами, на подводах, а то и пешком десятки и сотни тысяч людей двинулись в районы, где намечалось возводить гиганты советского машиностроения, металлургии, химии. Газеты заполнились сообщениями о Магнитогорске, Кузнецке, Хибинах, Бобриках, Березниках, Днепрострое»[749]. Естественно, что безработица заметно шла на убыль. Молотов констатировал: «Так, за 1929 год общее количество безработных сократилось на 19 процентов. Увеличение количества безработных продолжается лишь по группе неквалифицированного труда»[750].

Весной была создана комиссия во главе с Янсоном, которая вырабатывала предложения о труде заключенных. 27 июня Политбюро приняло постановление об использовании труда уголовников, осужденных на три года и больше. Концентрационные лагеря ОГПУ были переименованы в исправительно-трудовые, их сеть расширялась. Создавались новые в отдаленных районах — в целях их колонизации и разработки природных богатств. Заключенные становились трудовым ресурсом, причем весьма дефицитным[751]. В Бутырской тюрьме было создано конструкторское бюро «Внутренняя тюрьма» (КБ ВТ) — первая «шарашка», где свои таланты могли использовать осужденные за вредительство специалисты авиапрома[752].

…Продовольственные трудности 1928–1929 годов накалили обстановку и в деревне (даже в печати говорилось о тысячах случаев насилия в отношении хлебозаготовителей и официальных лиц), и в городах, где в феврале 1929 года вновь появились карточки на продукты. Это стало решающим стимулом форсирования социалистической трансформации села. Плановые задания по коллективизации за год выросли в четыре раза. С одной стороны, коллективизация должна была обеспечить хлебозаготовки. При закупочной цене, недостаточно высокой для того, чтобы заинтересовать продавца, государство могло выполнить план хлебозаготовок только с помощью разверстки. Коллективизация создавала тот механизм принуждения, который позволил изымать у деревни излишки по устраивавшей государство цене. С другой стороны, как говорил Молотов, «деревня сразу поднялась к коллективизации. Начался бурный процесс, какого мы и не предполагали. Получилось гораздо лучше, удачнее»[753].

Это не значит, что обходились без принуждения, но оно не было определяющим. Историки проблемы подтверждают, что «темпы коллективизации на практике оказались более быстрыми, чем вначале предполагалось: к июню 1929 г. в колхозах было уже более миллиона крестьянских хозяйств или примерно столько, сколько первоначально планировалось достигнуть к концу пятилетки»[754]. Летом и осенью в основных зерновых районах — на Северном Кавказе, Нижней и Средней Волге, в степной Украине — выносятся решения о выполнении заданий пятилетки по коллективизации в течение одного года.

Ускорению коллективизации способствовало и создание машинно-тракторных станций, которые предоставляли услуги сельхозтехники на условиях аренды исключительно коллективным хозяйствам. 4 апреля Политбюро для рассмотрения вопроса о целесообразности организации общесоюзного центра МТС сформировало комиссию под руководством Молотова, которая 3 мая вынесла на ПБ положительный вердикт[755]. Молотов уверял, что «машинно-тракторные станции быстро приобретают огромный авторитет у крестьянской массы и дают толчок в организации целой сети колхозов вокруг этих станций. Таким путем подготовляется почва для действительно массовой коллективизации крестьянского хозяйства, причем в данном случае на практике получается наивыгоднейшее сочетание работы органов советской власти и крестьянской кооперации»[756]. В июне был учрежден Трактороцентр для организации сети государственных МТС, размах деятельности которых ограничивался лишь количеством тракторов — осенью 1929 года на всю страну их было 35 тысяч, в основном американского производства[757]. 5 сентября Политбюро утвердило Молотова еще и председателем президиума Совета Трактороцентра[758].

27 июня Политбюро решило признать «целесообразным установление порядка доведения плановых заданий по хлебозаготовкам до отдельных сел и деревень». Стало возможным наложение штрафов за их невыполнение — в пятикратном размере «по отношению к наложенной повинности или заданию»; при повторном нарушении — лишение свободы и принудительные работы сроком до года[759]. Ознакомившись с проектом постановления ПБ, Сталин инструктировал Молотова: «При всех его достоинствах оно, по-моему, совершенно недостаточно… Мой совет: дать немедля директиву органам ГПУ открыть немедля репрессии в отношении городских (связанных с городом) спекулянтов хлебных продуктов (т. е. арестовывать и высылать их из хлебных районов), чтобы держатели хлеба почувствовали теперь же (в начале хлебозаготовок), что надежда на спекулянтов плоха, что хлеб можно сдавать без скандала (и без ущерба) лишь государственным и кооперативным организациям»[760]. Соответствующие директивы Политбюро 15 августа выдаст ОГПУ.

Сталин не успокаивался, подстегивая Молотова: «Дело теперь в исполнении решения Политбюро. Нет нужды доказывать, что все заготовительные организации (особенно на Украине) будут обходить это решение… А хлебозаготовки в нынешнем году — основное в нашей практике, если на этом сорвемся, все будет смято. А опасность срыва будет расти, если вы не будете налегать на исполнение решений ЦК со всей жесткостью и неумолимостью»[761]. Именно ОГПУ начнет играть растущую роль в операциях по хлебозаготовкам. 29 августа Сталин писал Молотову: «Хлебозаготовки пошли хорошо. Держитесь твердой политики в отношении Сибири, Казахстана, Башкирии. Никаких уступок Эйхе и другим товарищам, желающим улизнуть от тяжелой обязанности. Мы должны и можем накопить 100 миллионов пудов неприкосновенного запаса, если мы в самом деле большевики, а не пустые болтуны. Если с хлебом выиграем — выиграем во всем, и в области внутренней, и в области внешней политики»[762].

В статье, опубликованной 7 ноября, Сталин провозгласил 1929-й «годом великого перелома на всех фронтах социалистического строительства… Партия сумела целесообразно использовать наше отступление на первых стадиях новой экономической политики для того, чтобы потом, на последних ее стадиях, организовать перелом и повести успешное наступление на капиталистические элементы»[763]. На ноябрьском пленуме ЦК, который исключил Бухарина из ПБ, центральным был вопрос о коллективизации. Молотов выступил в прениях:

— Крестьянин бедняк и середняк в деле коллективизации идет впереди наших организаций во многих отношениях. Какой пятилеткой можно сейчас охватить колхозное движение, когда деревня переворачивается вся вверх дном и действительно превратилась в клокочущее море? Мы можем только радоваться тому, что колхозное движение перехлестывает через некоторые наши бумажные планы. То, что у нас имеется 90 миллионов пудов неприкосновенного запаса, то, что Украина и некоторые другие районы уже закончили хлебозаготовки, то, что в ближайшие месяцы мы заканчиваем хлебозаготовительный план на 100 процентов, определяет перспективы всего нашего социалистического строительства в этом году. Пока на нас не решаются прямо напасть господа империалисты, мы должны использовать момент для решающего сдвига в хозяйственном подъеме и коллективизации миллионов крестьянских хозяйств[764].

По докладу Молотова пленум принял также решение о союзном Наркомземе, его создание обосновывалось необходимостью обеспечения единства в руководстве аграрным сектором «на основе использования опыта руководства советской промышленностью»[765].

После пленума Молотов уехал в отпуск. Сталин писал ему 5 декабря: «Молотштейну привет! Какого черта забрался в берлогу, как медведь, и молчишь? Как у тебя там, хорошо ли, плохо ли? Пиши. У нас дело идет пока что неплохо. 1) Дела с хлебозаготовками идут. Сегодня решили увеличить неприкосновенный фонд продовольственных до 120 миллионов пудов. Поднимаем нормы снабжения в промышленных городах… 2) Бурным потоком растет колхозное движение. Машин и тракторов, конечно, не хватает (куда там!); но уже простое объединение крестьянских орудий дает колоссальное увеличение посевных площадей (“У наших правых от удивления глаза на лоб лезут”»[766]. К 25 декабря было заготовлено зерна в два раза больше, чем годом ранее, и в 2,5 раза больше, чем в 1927 году[767].

В декабре работала комиссия по темпам коллективизации, которую возглавил нарком земледелия Яковлев. Представленный ею 22 декабря на рассмотрение ПБ проект был достаточно осторожным: провести коллективизацию основных зерновых областей в два или три года. Но П декабря — впервые за много месяцев — Сталин выступил с публичной речью на конференции аграрников-марксистов, где сделал ряд существенных дополнений к решениям ноябрьского пленума:

— Теперь мы имеем возможность повести решительное наступление на кулачество, сломить его сопротивление, ликвидировать его как класс и заменить его производство производством колхозов и совхозов.

И предупредил, что когда нэп «перестанет служить делу социализма, мы его отбросим к черту». От политики «ограничения эксплуататорских тенденций кулачества» партия переходила к «политике ликвидации кулачества как класса»[768]. Именно от кулаков ожидалось наибольшее сопротивление политике коллективизации, которое подавлялось на корню. Сталин в письме Молотову говорил о необходимости «пересмотреть темпы, установленные в последнее время плановыми и прочими организациями, и наметить более короткие сроки коллективизации по основным хлебным районам»[769]. Молотов, учитывая важность принимаемых решений, заспешил в Москву. 5 января 1930 года Политбюро приняло постановление, которое в окончательном виде гласило: «В пределах пятилетия вместо коллективизации 20 процентов посевной площади, намеченных пятилетним планом, мы сможем решить задачу коллективизации огромного большинства крестьянских хозяйств, причем коллективизация таких важнейших зерновых районов, как Нижняя Волга, Средняя Волга и Северный Кавказ, может быть закончена в 1–2 года, коллективизация зерновых районов в целом — в 2–3 года, а важнейших районов потребляющей полосы и основных сырьевых районов — в 3–4 года»[770]. Если на 1 октября 1929 года уровень коллективизации составлял 7,5 процента от числа крестьянских хозяйств, то к 20 января он достигнет уже 21,6 процента, к 1 февраля — 32,5 процента, а к 20 февраля — 52,7 процента (13 675,9 тысячи хозяйств)[771].

13 января на совещании представителей зерновых районов Молотов сделал особый упор на инициативу партийных органов и Советов на местах:

— Многие гов орили, что партия очень выпятилась в хозяйственных делах, в частности в деле хлебозаготовок. Но если бы партия не выпятилась, сидели бы мы, как дураки, как жалкие либералишки, без хлеба, без промышленности, с разваленной деревней. Теперь говорят о правах Советов. Это, по-моему, пустые разговоры. Чего о правах заботиться? Если декретов нет, действуй без декретов. Нельзя дожидаться декретов, потому что у нас такие неповоротливые ЦИКи, Совнаркомы и Наркоматы, что нельзя этих декретов дождаться. В тех местах, где нам еще могут встретиться такие «кулацкие советы», то есть советы, в которых все еще сильно прямое или косвенное влияние кулачества, мы должны особенно поработать над сплочением батрацко-бедняцкого ядра и вместе с середняком разгромить кулачество, вышибив кулака и из этих позиций. На организации труда в колхозе, на поднятии производства, на развитии сельского хозяйства должен сосредоточить свое внимание колхоз. Но этим не исчерпываются нужды колхозной массы. Бедняку и середняку, как никогда, теперь нужны школа, больница, библиотека и другие культурные учреждения. Все это нельзя оставить в прежнем положении. Нельзя оставить в прежнем положении дороги, во многих случаях уже теперь нельзя крупному колхозу обойтись без телефона и т. д. Все это — задачи советов[772].

Из выступления Молотова было очевидно, что к тому времени еще не были приняты окончательные решения ни о формах, ни о масштабах раскулачивания.

— Мы наметили комиссию, которая практически должна этот вопрос подработать. Внесем на Политбюро. Словом, тут тройка: т. Каганович, т. Сталин и я. Мы договорились о создании «кулацкой» комиссии (смех). Тут надо решить еще вопрос, куда выселять, сколько, в какие места. Найдем. Очевидно, нам придется репрессивных мер порядочно применять. Надо подумать, на какие работы их выселять, может быть, на лесозаготовки, может быть, можно их послать на новые земли, на поднятие целины. Может быть, нам придется совхоз организовать из кулаков, ничего, поставим во главе этого совхоза парочку коммунистов, а они будут работать, туг борьба будет в эту весну бешеная. Кто еще не догадался об этом, тот на своей шкуре это почувствует[773].

Решение вопроса о судьбе кулачества действительно было поручено комиссии ПБ, которая была создана 15 января во главе с Молотовым. Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 30 января предусматривало: «Отменить в районах сплошной коллективизации в отношении индивидуальных крестьянских хозяйств действие законов об аренде земли и применении наемного труда в сельском хозяйстве… Конфисковать у кулаков этих районов средства производства, скот, хозяйственные и жилые постройки, предприятия по переработке, кормовые и семенные запасы». Кулаки делились на три категории. «Первая категория — контрреволюционный кулацкий актив немедленно ликвидировать путем заключения в концлагеря, не останавливаясь в отношении организаторов террористических актов, контрреволюционных выступлений и повстанческих организаций перед применением высшей меры репрессии; б) вторую категорию должны составить остальные элементы кулацкого актива, особенно из наиболее богатых кулаков и полупомещиков, которые подлежат высылке в отдаленные местности СССР и в пределах данного края в отдаленные районы края; в) в третью категорию входят оставляемые в пределах района кулаки, которые подлежат расселению на новых отводимых им за пределами колхозных хозяйств участках».

Количество ликвидируемых кулацких хозяйств предполагалось дифференцировать по районам и должно было составить 3–5 процентов от фактического числа хозяйств. ОГПУ предложило меры в отношении первой и второй категории провести в течение четырех месяцев (февраль — май) и, исходя из приблизительного расчета, направить в концлагеря 60 тысяч и подвергнуть выселению в отдаленные районы 150 тысяч кулаков. «Районами высылки должны быть необжитые и малообжитые местности с использованием высылаемых на с/х работах или промыслах (лес, рыба и проч.)».

ЦК указывал, что «проведение этих мероприятий должно находиться в органической связи с действительно массовым колхозным движением бедноты и середняков и являться неразрывной составной частью процесса сплошной коллективизации. Решениям о конфискации кулацкого имущества и выселении кулаков должны предшествовать постановления общего собрания членов колхоза и собрания батрачества и бедноты»[774]. В раскулачивании действительно была заинтересована бедняцко-батрацкая часть деревни, поскольку конфискованное у кулаков имущество передавалось в колхозы и самим неимущим. Во многих случаях сводились личные счеты. И, конечно, неудержим был энтузиазм партактива, который впервые за много лет дождался дела по сердцу. С мест требовали доведения до них ускоренных темпов раскулачивания. Тяжесть такой политики усугублялась тем, что на откуп местным властям было дано право решать, кого именно считать кулаком. Арестовывали все кому не лень: и бригады по организации колхозов, и бедняцко-батрацкие группы, и сельские советы, и уполномоченные по коллективизации, и партийные и советские работники, и милиция, и органы ОГПУ.

Вслед за решением ПБ шли директивы парторганизациям об опасности увлечения раскулачиванием в ущерб коллективизации. «ЦК указывает, что политика партии состоит не в голом раскулачивании, а в развитии колхозного движения, результатом и частью которого является раскулачивание». Сталин и Молотов шлют секретарю Среднеазиатского бюро ЦК Зеленскому послание: «Перенесение ускоренных темпов коллективизации из центра СССР в районы Средней Азии считаем необоснованным. Требуется тщательный учет специфических условий этих районов, особенно Таджикистана. Отнеситесь к этому предупреждению серьезно и двигайте дело коллективизации в меру действительного вовлечения масс». 31 января Сталин, Молотов и Каганович отправляют телеграмму секретарю Средне-Волжского обкома партии Хатаевичу: «Ваша торопливость в вопросе о кулаке ничего общего с политикой партии не имеет»[775]. И так далее.

11 февраля прошло совещание руководителей партийных организаций национальных районов.

— Не прямая коллективизация и тем паче не голое раскулачивание, а подготовительные мероприятия и прежде всего по линии развертывания всех видов кооперации, — предупреждал Молотов. — Мы не хотим бумажной коллективизации. А в Азербайджане, есть такой слух, для того, чтобы вовлечь побольше крестьян в колхозы, раздают сахар (смех)[776].

20 февраля Политбюро ЦК ВКП(б) приняло секретное постановление «О коллективизации и борьбе с кулачеством в национальных экономически отсталых районах», в котором осуждалась спешка. Вместе с тем постановление допускало и там наличие районов сплошной коллективизации и осуществление мер по ликвидации кулацких (байских) хозяйств. На следующий день состоялось совещание руководителей потребляющих районов (Ленинградской, Московской, Западной, Иваново-Вознесенской областей, Нижегородского края и Крымской АССР). Молотов выступал с краткой вступительной речью[777]. Эти регионы тоже торопили Центр, требуя предоставить им право приступить к раскулачиванию.

Происходившее в СССР вызвало понятный интерес в мировом комдвижении. Было решено 18–28 февраля созвать расширенное заседание ИККИ «с вызовом всех членов Президиума, дополнив порядок дня докладом Молотова о положении в СССР»[778].

— За последние три декады в колхозы вошло столько крестьянских хозяйств, сколько было объединено в колхозах за предшествующие 12 лет, — докладывал Молотов. — В колхозном движении мы имеем три главных формы. Простейшей формой является товарищество по совместной обработке земли, где обобществлен только труд. Здесь еще не обобществлены даже основные средства производства. Высшей формой колхозного движения является коммуна. В ней обобществлены как сельскохозяйственные машины и скот, так и быт. Преобладающей же и основной формой колхозного движения на данном этапе является сельскохозяйственная артель. В ней проведено обобществление основных средств производства, то есть сельскохозяйственных машин, рабочего скота, хозяйственных построек и предприятий. Закрепить сельскохозяйственную артель означает закрепить основную форму колхозного движения в теперешних условиях[779].

Коминтерну была представлена благостная картина, но уже тогда стало ясно, что ситуация с коллективизацией выходила из-под контроля. В информационных сводках, докладных записках, телеграммах партийных и советских органов, донесениях военных сообщалось о фактически развернувшейся крестьянской войне. Секретно-политический отдел ОГПУ называл цифру массовых крестьянских выступлений — 13 756. Из них на первые три месяца 1930 года приходилось почти три четверти[780]. Подразделения дивизии ОГПУ им. Дзержинского и армейские части с применением артиллерии и авиации вели бои с «кулацкими бандами» в Центрально-Черноземной области, Северном и Нижневолжском краях, на Урале, в Башкирии и Дагестане. Неспокойно было на Северном Кавказе и Украине. Колхозы сталкивались и с пассивным сопротивлением крестьян, сокращавших запашку, трудившихся ровно столько, сколько надо было для обеспечения своей семьи, массово уничтожавших тягловый скот. На XVII съезде ВКП(б) в 1934 году будет заявлено о потере 26,6 миллиона голов крупного рогатого скота (42,6 процента всего поголовья) и 63,4 миллиона овец (65,1 процента поголовья)[781]. В целом поголовье скота по СССР превысит уровень 1928 года лишь в 1958 году.

28 февраля Политбюро принимает экстренное постановление: «Поручить комиссии в составе т. Сырцова, Сталина, Молотова, Калинина, Рыкова, Микояна, Ворошилова, Яковлева и Юркина окончательно решить вопрос об уставе колхозов… Срок работы — 24 часа с тем, чтобы устав 2 марта был опубликован в печати. Поручить т. Сталину в тот же день выступить со статьей в газетах. Поручить той же комиссии в тот же срок определить размер семенной помощи районам, пострадавшим от недорода, а также размер помощи фуражом»[782]. Устав и статья Сталина «Головокружение от успехов» были напечатаны в «Правде». Партия сыграла отбой в деле форсированной коллективизации. 10 марта ПБ приняло постановление о борьбе с искривлениями партийной линии в колхозном движении, в котором звучал протест против «исключительно грубого, безобразного, преступного обращения с населением со стороны ряда низовых работников (мародерство, дележка имущества, аресты середняков и даже бедняков и т. п.), являющихся иногда жертвою провокации со стороны примазавшихся контрреволюционных элементов», против «принудительного обобществления жилых построек, мелкого скота, птицы, нетоварного молочного скота и попытки перескакивания с артельной формы колхоза к коммуне». ЦК обязывал парторганизации «немедленно прекратить в какой бы то ни было форме насильственную коллективизацию»[783].

Если крестьяне в массе своей одобрительно отнеслись к постановлению и статье Сталина, то у низовых партийных и советских работников они вызвали недоумение. Руководство страны разъехалось для разъяснения новой линии партии. Молотов отправился на Северный Кавказ и выступил на заседании партактива в Ростове-на-Дону:

— Есть ли в данный момент твердое большинство на стороне коллективизации? Мне кажется, что мы должны ответить, что такого твердого большинства за коллективизацию в деревне мы еще не создали. Твердых сторонников коллективизации в деревне на Кубани имеется от одной четверти крестьянства до одной трети, не больше. Понятно, что завоевать бедняка без организации середняка невозможно, и без систематической борьбы с кулаком это тоже невозможно. Как же обстоит дело с организацией бедноты? Из рук вон плохо, безобразно. С другой стороны, борьба с кулаком ведется, конечно, во многих случаях не так, как этого требует партия. Мне кажется, что эта борьба с кулаком в таких районах, как Кубань, в большинстве случаев проводится руками ГПУ с надеждой, что ГПУ нас спасет и выручит. Пусть ГПУ куда угодно высылает, а нам бы было легче работать. Аркадия какая-то[784].

Молотов в апреле признавал, что «грубые антисередняцкие ошибки создали угрозу для наших взаимоотношений с середняцкой массой в деревне, но мы имеем уже основание сказать, что принятыми партией мерами в основном эти ошибки мы исправили»[785]. Начался «весенний отлив» — уровень коллективизации снизился с 56 процентов на начало марта до 23,6 процента в мае. Но при выходе из колхозов уже не так просто было вернуть скот, сельхозинвентарь, семена, землю, что опять вызывало массовое недовольство: в марте произошло более 6,5 тысячи массовых выступлений. Участников крестьянских восстаний относили к кулакам первой категории, независимо от их экономического положения. С 15 апреля по 1 октября 1930 года было арестовано по первой категории 142 724 человека, менее трети которых (45 559 человек) являлись кулаками, а две трети — участниками массовых выступлений[786]. Именно они составят наибольшую часть беспощадно репрессированных в 1937–1938 годах.

Политический отчет Центрального комитета XVI съезду ВКП(б) (26 июня — 13 июля) Сталин выдержал в предельно оптимистическом ключе:

— В противоположность капиталистическим странам, где царят теперь экономический кризис и растущая безработица, внутреннее положение нашей страны представляет картину растущего подъема народного хозяйства и прогрессивного сокращения безработицы. Выросла и ускорила темпы своего развития крупная промышленность. Окрепла тяжелая промышленность. Социалистический сектор промышленности продвинулся далеко вперед. Выросла новая сила в сельском хозяйстве — совхозы и колхозы. Если года два назад мы имели кризис зернового производства и опирались в своей хлебозаготовительной работе главным образом на индивидуальное хозяйство, то теперь центр тяжести переместился на колхозы и совхозы, а зерновой кризис можно считать в основном разрешенным. Основные массы крестьянства окончательно повернули в сторону колхозов. Сопротивление кулачества отбито. Внутреннее положение СССР еще более упрочилось[787].

Съезд, осудив перегибы, счел необходимым закрепить «достигнутые успехи» и вновь ориентироваться на более высокие темпы коллективизации. 25 июля Политбюро признало необходимым «исходить из возможного роста коллективизации» и установило такие ориентиры: для основных зерновых районов — 65–75 процентов хозяйств; для остальных зерновых районов — 35–45 процентов; для потребляющих и окраинных районов — 15–20 процентов. С осени был взят курс на организацию «нового колхозного прилива» при выдвижении на первый план экономических и организационных инструментов. Колхозам и колхозникам, в отличие от частников, предоставлялись налоговые льготы. В декабре объединенный пленум ЦК и ЦКК принял решение коллективизировать в целом по СССР не менее половины хозяйств в 1931 году[788].

Прерванное весной раскулачивание продолжилось. Существуют различные оценки количества раскулаченных. Точно известна численность высланных семей: в 1930 году она составила 115 231, в 1931-м — 265 795. Какая-то часть кулацких семей (200–250 тысяч) успела «самораскулачиться», то есть бросить свое имущество и бежать в города, на стройки. Примерно таким же был результат раскулачивания 400–450 тысяч семей третьей категории. В 1932–1936 годах было раскулачено еще порядка 100 тысяч. В сумме эти цифры превышают миллион крестьянских хозяйств (примерно 4–5 процентов от общего числа)[789].

Коллективизация и рекордный урожай позволили заметно поднять хлебозаготовки. СССР вновь стал экспортером зерна. В начале августа Сталин торопит Молотова: «Форсируйте вывоз хлеба вовсю. В этом теперь гвоздь. Если хлеб вывезем, кредиты будут». В конце месяца: «Нам остается еще 1–1½ месяца для экспорта хлеба: с конца октября (а может быть и раньше) начнет поступать на рынок в массовом масштабе американский хлеб, против которого нам трудно будет устоять. Еще раз: надо форсировать вывоз хлеба изо всех сил». 28 августа: «Микоян сообщает, что заготовки растут, и каждый день вывозим хлеба 1–1½ миллиона пудов. Я думаю, что этого мало. Надо бы поднять (теперь же) норму ежедневного вывоза до 3–4 миллионов пудов минимум. Иначе рискуем остаться без наших новых металлургических и машиностроительных (Автозавод, Челябзавод и пр.) заводов»[790].

Молотов налегал. 13 сентября он телеграфировал Сталину и Микояну: «Сегодня состоялось специальное заседание Политбюро с участием вызванных секретарей основных заготовительных областей. Впервые за все годы никто из областников не жаловался на невыполнение данных им планов. Известно, что урожай этого года примерно на один миллиард больше урожая прошлого года. Увеличение же заготовительного плана по сравнению с заготовками прошлого года принято на 483 млн пуд., включая в эту цифру 70 млн гарнца… Политбюро приняло сегодня постановление об увеличении заготовительного плана ориентировочно на 100 млн пуд., предполагается также дать такой темп заготовок, чтобы в конце ноября в основном закончить хлебозаготовки»[791].

Секретари областей, не осмелившиеся возразить против повышения планов заготовок на ПБ, начали спорить на проходившем в тот же день большом совещании под председательством Молотова, который жестко поставил их на место:

— Это будет чистейшим оппортунизмом, если мы будем считать план невыполнимым. Мы 400 миллионов пудов оставляем мужику. Я думаю, учитывая всю нашу обстановку, надо считать план выполнимым[792].

Встал вопрос и о том, что колхоз должен делать с остатками хлеба. Молотов ответил:

— Наша задача заключается в том, чтобы заявить ему, что он ни одного пуда не может продать на частный рынок, а все должен продавать государству, кооперации. В отношении колхозов наша линия состоит из двух элементов: во-первых, единый твердый план, а с другой стороны дополнение — ни пуда хлеба на частный рынок для спекуляции.

К концу 1930 года более половины крестьянских хозяйств основных зерновых районов были коллективизированы, удалось собрать неплохой урожай — по официальным данным, рекордный — 83,5 миллиона тонн, хотя некоторые исследователи называют цифру — не более 78 миллионов[793]. Хлебозаготовки принесли государству 22 миллиона тонн зерна, или в два раза больше, чем в последние годы нэпа.

Глава Коминтерна

Еще 9 апреля 1929 года делегация ВКП(б) решила: «Считать необходимым, чтобы т. Молотов два дня в неделю работал целиком в ИККИ»[794]. Причина была прозрачна: готовилась замена Бухарину как руководителю Коминтерна. 6 июня Политбюро решило информировать Президиум ИККИ «о снятии т. Бухарина с коминтерновской работы». Доклад на X пленуме ИККИ делал уже Молотов. Главная мысль — нарастание в ближайшие годы революционного подъема:

— Грандиозный конфликт (локаут — забастовка) в Руре, всеобщая стачка в Лодзи, боевая забастовка нескольких десятков тысяч текстильщиков в Северной Франции, редкая по своему упорству забастовка сельскохозяйственных рабочих в Чехословакии, всеобщая забастовка текстильщиков Бомбея. Стоит только указать на то, что во Франции в первые месяцы текущего года было больше 100 стачек ежемесячно. Такие события, как майские баррикады в Берлине, как вооруженное сопротивление рабочих полиции в Пабианицах, свидетельствуют о тенденциях к перерастанию экономической борьбы рабочих масс в высшие формы революционной борьбы. В ряде стран — Польша, Балканы — явно растет революционное брожение в крестьянских массах. Теперь нельзя еще говорить о том, что мы стоим накануне пролетарского восстания. Но было бы совершенно непростительной близорукостью, если бы мы не помнили того, что революционный подъем не отделяется китайской стеной от непосредственной революционной ситуации[795].

Особый упор делался на противодействие социал-демократии, особенно ее левому крылу, «потому что социал-демократия перерождается в социал-фашизм. Роль социал-фашизма заключается в том, чтобы через с.-д. организации и через реформистские профсоюзы создать известную массовую подпорку для фашизма, против рабочего класса, против пролетарской революции»[796]. X пленум решил, что Бухарин вместе с Эмбер-Дро, Серра и другими на деле «проводит идейно-политическое основание под политику правых элементов во всем Коммунистическом Интернационале», и вывел Бухарина из президиума ИККИ[797]. Серра был исключен и из компартии Италии, ее возглавил Пальмиро Тольятти.

Распространена точка зрения о том, что Сталин и Молотов, придумав теории социал-фашизма и «класс против класса», обрекли компартии на сектантство и маргинализацию, уничтожили возможность единого фронта с социалистами и тем самым проложили Гитлеру дорогу к власти. Это не совсем так. Сталин и Молотов не изобретали термин «социал-фашисты» — так еще с 1922 года в партийной прессе назывались итальянские социалисты за их роль в приходе к власти Муссолини. Реальность превращения социал-демократии из правого крыла рабочего класса в крыло буржуазии и даже фашизма была отмечена Зиновьевым и по его инициативе отражена в решениях V конгресса Коминтерна в 1924 году. Этот термин стал ходовым в комдвижении. А автором лозунга «класс против класса» был Бухарин. В неспособности создать единый рабочий фронт вина коммунистов никак не больше, чем социал-демократов, которые были их принципиальными противниками. «Антикоммунизм лежал в основе их политики уже с 1918 года, заставив их скорее следовать “меньшему злу” Гинденбурга и Брюнинга, чем объединяться с коммунистами против Гитлера»[798], - замечал Дойчер. Были ли у руководителей СССР основания говорить о социал-фашизме? Они считали, что да. В 1929 году по приказу полицей-президента Берлина социал-демократа Цергибеля расстреляли рабочую демонстрацию, 33 человека были убиты, сотни раненых. В ответ произошли баррикадные бои. Молотов говорил на пленуме ИККИ:

— Уроки кровавых расправ социал-демократической полиции, действовавшей в майские дни в Берлине в союзе и при прямой поддержке всех социал-реформистских организаций, не могут пройти бесследно для широких масс пролетариата. Известно, что на последнем партейтаге вождь социал-демократической партии Вельс прямо провозгласил лозунг фашистской диктатуры для борьбы с революционным пролетариатом[799].

Именно при поддержке социал-демократии в Германии была запрещена рабочая боевая организация «Союз красных фронтовиков» — единственная сила, способная противостоять на улицах нацистским штурмовикам. А когда Гитлер придет к власти и приступит к победоносному маршу по Европе, именно социал-демократы — Марсель Деа во Франции, Анри де Ман в Бельгии, Хокон Мейер в Норвегии — станут опорой многих марионеточных фашистских режимов[800].

Размежевание с социал-демократией не столько диктовалось Москвой, сколько было требованием самих компартий. Они не только не маргинализировались, проводя политику «класс против класса», а, напротив, заметно укрепили свои позиции. Так, численность КПГ со 130 тысяч в 1928 году поднялась до 360 тысяч в конце 1932 года. На выборах в мае 1928 года за нее проголосовали 3,3 миллиона человек, а в ноябре 1932 года — 6 миллионов, или 17 процентов всех избирателей. И дело было не только в идеологии. «Распространение рабочих газет и заводских многотиражек, создание рабочих театров и групп досуга, повышенное внимание женскому и молодежному вопросам, по мнению ряда историков, выгодно отличали коммунистов от их неповоротливых и идеологически инертных социал-демократических соперников»[801]. Росту влияния коммунистов способствовали и предсказанные в Москве завершение стабилизации 1920-х годов и начало кризиса, который получит название Великой депрессии. В 1929–1933 годах падение промышленного производства в развитых странах Запада составит 44 процента, мирового товарооборота — 61 процент. Это происходило на фоне расстройства финансовой системы, что привело к обострению борьбы за рынки сбыта и сферы приложения капитала, к торговым таможенным и валютным войнам.

Революционные лозунги советских руководителей Коминтерна предназначались для собственной — исключительно левой — партии, для мобилизации коммунистов за рубежом. Но, как подчеркивают Макдермотт и Агню, даже «для большинства западных историков не требует доказательства, что главной детерминантой политики Коминтерна в течение всех 30-х гг. был советский raison d’etat… Вера в мировую революцию давно улетучилась из коридоров Кремля; профессиональная дипломатия была признана лучшей гарантией сохранения мира»[802].

В Англии на выборах в мае 1929 года победу одержали лейбористы. В Москве приход к власти социал-соглашателей большого восторга не вызвал. Молотов на Исполкоме Коминтерна говорил, что в условиях подъема рабочего движения «разоблачение истинного классового лица правительства Макдональда будет происходить быстрее, чем обычно»[803]. Но приход лейбористов открывал возможность восстановления дипотношений, условием чего Лондон сделал признание Москвой долгов царского правительства, претензий по собственности английских граждан и прекращения коммунистической пропаганды в Великобритании. 6 июня Политбюро, напротив, решило: «Не вступать ни в какие переговоры с Англией о долгах, кредитах и пропаганде до фактического восстановления нормальных дипломатических отношений»[804]. Полпред в Париже Довгалев-ский отбыл в Лондон с полномочиями вести переговоры не о порядке обсуждения спорных вопросов, но об их существе. Ему предложили не терять время и приступить к переговорам по существу немедленно. 30 июля Молотов на этот счет информировал Сталина[805].

Генсек 9 августа пояснял Молотову, что принять британское предложение «значит: обескуражить Италию, Германию, Францию и т. д., признавших нас без предварительных условий, и толкнуть их к разрыву с нами; усилить те элементы в Америке, которые не хотят нас признать; оправдать образ действий консерваторов, порвавших с нами»[806]. Бухарин, Рыков, а также Литвинов, возглавивший НКИД после ухода Чичерина (по болезни), предлагали начать переговоры по британским претензиям. Сталин внушает Молотову 21 августа: «Литвинов не прав. Литвинов не хочет понять, что Гендерсон подменил вопрос о процедуре вопросом о разрешении (а не только о переговорах) спорных (всех!) вопросов. Пойти на это — значит зачеркнуть наши завоевания по дипломатической части, вооружить врагов против себя и загнать себя в тупик»[807]. ПБ подтвердило, что «обсуждение материальных вопросов (о долгах и пр.) по существу возможно лишь после восстановления нормальных отношений»[808].

9 сентября Сталин вновь шлет инструкции: «Не Гендерсон теперь опасен, который уже прижат нами к стене, а Литвинов, который Уайзу и прочим мерзавцам верит больше, чем логике вещей… Короче: никаких отступлений от нашей позиции… Мы были бы последними людьми, если бы не сумели ответить этим наглецам коротко и ясно: “ни хера вы не получите”»[809]. 5 ноября без каких-либо уступок Москвы палата общин одобрила восстановление дипотношений с СССР. А весь британский эпизод, помимо прочих, будет использован в полемике с правыми. На ноябрьском пленуме ЦК Молотов скажет:

— При проведении той линии, которая обеспечила нам благоприятный итог в виде англо-советского протокола, нам пришлось вести жесточайшую борьбу против тт. Бухарина и Рыкова. В ряде случаев они скользили в ту сторону, куда тянул Гендерсон, — на предварительное обсуждение спорных вопросов по существу. Политбюро не пошло за ними[810].

Но главный международный кризис 1929 года вновь разворачивался на востоке, теперь — в районе КВЖД. Чан Кайши взял курс на вытеснение иностранного присутствия. С западными державами он предпочел путь переговоров, с Советским Союзом, чьи дипломаты были выдворены еще в 1927 году, язык силы. Были заявлены претензии на КВЖД, тем более что там не было ни советских войск, ни даже железнодорожной охраны. За отказом Москвы последовали высылка советского управляющего Емшанова, аресты советских сотрудников, установление явочным порядком маньчжурского управления над железной дорогой, вооруженные столкновения на границе. Советское правительство после тщетных протестов отозвало весь персонал дороги, прекратило железнодорожную связь с Китаем. МНР и Маньчжурия, где проходила КВЖД, в Москве рассматривались и как «буферные зоны безопасности» СССР, и как мосты к контролируемым КПК советским районам Китая.

18 июля Политбюро постановило: «Послать ноту китайскому правительству, поручив ее редактирование комиссии в составе тт. Рудзутака, Ворошилова, Сталина, Молотова, Карахана, Стомонякова. Организовать по всей стране массовые протесты против насилий китвластей… Передвинуть немедля из Сибири в район Благовещенска одну пехдивизию, а другую дивизию держать в состоянии готовности для возможного в случае необходимости передвижения на Дальвосток»[811]. Посреднические функции выполнял германский посол Дирксен, но мирное разрешение конфликта оказалось невозможным из-за возражений китайской стороны против возвращения Емшанова.

ПБ приняло решение о формировании особой Дальневосточной армии во главе с Блюхером. 11 августа Молотов сообщал Сталину и Ворошилову: «Приказ о Блюхере подан 6 августа. Пока опубликовано краткое сообщение о назначении Блюхера в харьковских газетах. Опубликование в центральных газетах задержали для того, чтобы больше заинтриговать через иностранных корреспондентов заграницу харьковскими сообщениями. Видимость некоей секретности, нам казалось, произведет больший эффект». Сталин пишет на телеграмме: «Следует опубликовать приказ о Блюхере полностью и немедля»[812]. На Восток перебрасывались воинские части.

29 августа Молотов информировал: «Передаю главнейшие пункты сегодняшнего постановления Политбюро о Китае: “Дирксену устно сообщается, без передачи китайскому правительству, что мы готовы назначить нового управляющего и нового помощника управляющего КВЖД, если будет назначен новый председатель КВЖД, и что мы нашу поправку о немедленном назначении управляющего и его помощника понимаем в том смысле, что они назначаются одновременно с подписанием текста совместной декларации… Решено в устном разговоре с Дирксеном выдвинуть предложение о ведении переговоров в Москве, начав их 15 сентября”»[813]. Сталин с раздражением отвечал: «Дело не только и даже не столько в том, чтобы ликвидировать так или иначе “конфликт”. Дело также в том, чтобы своей твердой позицией разоблачить до конца и подорвать авторитет правительства Чан Кайши как правительства лакеев империализма, желающих стать образцом “национальных правительств” колониальных и зависимых стран… Этого не видят Литвинов и Карахан (и еще кое-кто). Но тем хуже для них»[814].

Советское командование располагало информацией о скоплении китайских войск для захвата пограничного Имана (Дальнереченск) с целью перерезать железную дорогу между Хабаровском и Владивостоком. Было принято решение об упреждающей атаке в районе Мишаньфу. Боевые действия начались 17 ноября ударами авиации, за которой последовало наступление 9-й кавбригады комбрига Вайнерха. В результате двухдневной Мишаньфуской операции противник потерял около 1,5 тысячи солдат и офицеров[815]. Нанкин после этого пошел за урегулирование на советских условиях: возвращение к статус-кво до начала конфликта, немедленное освобождение всех российских граждан. Говоря на Президиуме ИККИ о переменах в отношениях с Англией и конфликте на КВЖД, Молотов подчеркивал:

— В обоих случаях СССР, как известно, вышел победителем. Восстановление прерванных отношений с СССР по инициативе великобританского правительства нельзя не считать нашим крупнейшим успехом. Известно, что и конфликт на КВЖД разрешился не в пользу инициаторов провокации на Дальнем Востоке. Китайские помещики и капиталисты и стоящие за их спиной империалистические силы, пытавшиеся захватить КВЖД, получили внушительный урок[816].

На XVI съезде ВКП(б) Молотов впервые выступал с отчетом делегации ВКП(б) в Коминтерне, сделав обзор всей мировой ситуации.

— Развертывающийся в странах капитализма экономический кризис ведет к подрыву капиталистической стабилизации. На почве растущего кризиса мирового капитализма обостряются все противоречия капиталистической системы. В области международных отношений теперь все более и более обостряются противоречия между капиталистическими странами. Борьба за мировую гегемонию приобретает невиданное напряжение. Наряду с этим противоречия между странами империализма — с одной стороны, и колониями и зависимыми странами — с другой, также обнажаются и обостряются. Это в особенности относится к Индии и Китаю. В то же время происходит дальнейшее обострение противоречий внутри капиталистических стран. Вместе с тем изменяется и характер классовой борьбы в странах капитала. Борьба пролетариата против буржуазии все больше переходит в контрнаступление. Нарастание элементов нового революционного подъема — бесспорный факт[817].

В решениях съезда отмечалось, что в борьбе против правого и левого оппортунизма секции Коминтерна «добились укрепления единства и большевистской консолидации своих рядов», то есть «очистились» от «уклонистов» и иных инакомыслящих, «обновили свои ряды»[818]. Главной опасностью в мире назывался фашизм. «В результате обострения противоречий капитализма буржуазия для удержания своего господства все более пользуется методом насилия, методом открытой диктатуры… Сюда относятся такие факты, как фашизация Югославии, Австрии, Румынии и Финляндии. Здесь фашистские элементы открыто стали у власти. Рост фашизма за счет буржуазных партий за последнее время особенно ярко проявляется в Германии»[819].

Молотов уделял особое внимание именно Германии. 22 июля 1930 года были подготовлены рекомендации для КПГ «К вопросу о борьбе против национал-фашизма в Германии»: необходимо «сорвать с фашистов маску борцов за национальную независимость и социальное освобождение немецкого народа», разъясняя, что «только социалистическая революция и Советская власть способны разорвать в клочки план Юнга и Версальский договор». 3 августа по заявлению Молотова ПБ постановило: «Выдать ГКП сто тысяч рублей в валюте для специальной задачи»[820]. Деньги пошли на избирательную кампанию по выборам в рейхстаг, назначенные на 14 сентября.

Другим приоритетом был Китай. Молотов на XVI съезде хвалил КПК:

— Несмотря на жесточайшие репрессии правительства Гоминьдана, коммунистическая партия укрепляет свое влияние в рабочих массах. Она имеет до 60 тысяч организованных в профсоюзы членов, увеличивает выпуск революционной литературы, издает несколько коммунистических нелегальных газет. По последним данным, в восьми провинциях из 636 уездов — 241 уезд находится под влиянием революционного движения и Красной армии. Китайская Красная армия состоит из 14 корпусов и насчитывает свыше 60 тысяч бойцов[821].

ЦК КПК взял курс на организацию революционных выступлений. Но «фронтальная атака» на ряд крупных городов закончилась провалом. Особенно тяжелым было поражение в Чанша. 13 августа Сталин телеграфировал Молотову: «Китайцы уже наглупили, поторопившись с захватом Чанша. Теперь они хотят наглупить во всем Китае. Этого нельзя допустить»[822]. В адрес руководства КПК ушла выверенная Молотовым телеграмма: «Тов. Ли Лисян совсем не хочет считаться с фактами, что в советских районах нет еще действительного совпра, нет еще настоящей Красной Армии, а в других частях страны нет еще массовых выступлений пролетариата промышленных центров и нет еще сильного брожения миллионных масс деревни. Зато есть у империалистов в настоящее время в одном только Ханькоу военные силы, равноценные десяти дивизиям, не меньше — в Шанхае. При таких условиях нет еще серьезных шансов захвата крупнейших городов… Наша задача в деле действительной подготовки восстания во всем Китае сейчас заключается в том, чтобы, опираясь на постоянную Красную Армию, хотя бы в одном обеспеченном районе создать и укрепить советское правительство Китая»[823].

После восстановления дипотношений с Англией и завершения конфликта на КВЖД «военная тревога» несколько спала. Но это не отразилось на планах военного строительства. Напротив, 11 января 1930 года Тухачевский написал докладную записку на имя Ворошилова: с учетом внешних вызовов к концу пятилетки РККА должна насчитывать 260 стрелковых и кавалерийских дивизий, 50 дивизий артиллерии и минометов, 40 тысяч танков и 50 тысяч самолетов. Начальник Генштаба Борис Шапошников ответил, что это потребует армии численностью больше 11 миллионов человек, призыва всего мужского населения от 14 до 45 лет, выпуска 1500 пушек в месяц; оборонные ассигнования в объеме почти 60 миллиардов рублей за пятилетку (было запланировано 2,5 миллиарда)[824]. Ворошилов проинформировал Сталина, который заключил: «Осуществить такой “план” — значит наверняка загубить и хозяйство страны, и армию. Это было бы хуже всякой контрреволюции»[825].

Но Сталин не был минималистом в оборонных вопросах. 1 сентября он указывал Молотову: «Поляки наверняка создают (если уже не создали) блок балтийских (Эстония, Латвия, Финляндия) государств, имея в виду войну с СССР… Чтобы обеспечить наш отпор и поляко-румынам, и балтийцам, надо создать себе условия, необходимые для развертывания (в случае войны) не менее 150–160 пехотных дивизий, т. е. дивизий на 40–50 (по крайней мере) больше, чем при нынешней нашей установке… Откуда взять деньги?.. Нужно отбросить ложный стыд и прямо, открыто пойти на максимальное увеличение производства водки на предмет обеспечения действительной и серьезной обороны страны»[826]. Мысль была не оригинальной: русский флот после Цусимы тоже восстанавливался за счет питейного акциза.

Одновременно Кремль занялся крамолой в рядах Красной Армии, реагируя на многочисленные сведения о нелояльности военных. В деле «Генштабисты» фигурировало более 350 человек, включая Тухачевского. Дело «Весна» началось в августе 1930 года, когда в Москве и других городах прошли аресты бывших генералов и офицеров царской армии. Арестованным инкриминировались подготовка вооруженного восстания и шпионаж. 31 человек был приговорен к расстрелу[827]. Всего по стране было арестовано более трех тысяч человек. Обычный приговор — пять лет, иногда десять, с почти обязательным досрочным освобождением. Многие из этих людей, впрочем, будут повторно арестованы во время массовых репрессий.

Ничего удивительного, что повышенное внимание вызвали показания Какурина и Троицкого на Тухачевского. Менжинский известил Сталина: «Я доложил это дело т. Молотову и просил разрешения до получения ваших указаний держаться версии, что Какурин и Троицкий арестованы по шпионскому делу. Арестовывать участников группировки поодиночке — рискованно… Считаю нужным отметить, что сейчас все повстанческие группировки созревают очень быстро». Получив это письмо, Сталин информирует Орджоникидзе: «Материал этот, как видишь, сугубо секретный: о нем знает Молотов, я, а теперь будешь знать и ты. Стало быть, Тухачевский оказался в плену у антисоветских элементов и был сугубо обработан тоже антисоветскими элементами из рядов правых… Видимо, правые готовы идти даже на военную диктатуру». Вместе с Орджоникидзе и Ворошиловым Сталин проверит показания против Тухачевского. 23 октября 1930 года генсек писал Молотову: «Что касается Тухачевского, то он оказался чист на 100 процентов. Это очень хорошо»[828].

Как стать премьером

Подготовку к окончательному решению проблемы правых и смещению Рыкова Сталин начал сразу же после XVI съезда партии. Причиной и поводом стали как накопившиеся претензии к работе Совнаркома и хозяйственных наркоматов, так и раздражение от продолжавшейся активности ряда правых оппозиционеров. Сперва генсек взялся за «совещание замов» — собрание председателя СНК и СТО, его заместителей, ключевых наркомов, несколько раз демонстративно добиваясь отмены его решений.

Затем был конфликт по поводу кризиса разменной монеты: в условиях инфляции и обесценения бумажных денег усилился интерес к монете, которая исчезала из оборота, что превращалось в проблему политическую. Летом, когда Молотов остался на хозяйстве, по инициативе наркома финансов Брюханова совещание замов предложило закупить за границей серебра для чеканки монеты на 4 миллиона рублей. ПБ по требованию Сталина, усмотревшего признаки вредительства, отвергло это предложение и 20 августа поручило чекистам «усилить меры борьбы со спекулянтами и укрывателями разменной монеты, в том числе в советско-кооперативных учреждениях». 2 сентября Сталин инструктирует Молотова: «Придется, по-моему, обновить верхушку Госбанка и Наркомфина за счет ОГПУ и РКИ после того, как эти последние органы проведут там проверочно-мордобойную работу»[829]. Молотов жаловался, что «банки не могли контролировать заводы и фабрики, тресты и союзные объединения, которые получали деньги, а Госбанк не знал положения отдельных предприятий. Оказалось такое положение, что рвачи, или люди с рваческими настроениями, вырвали много личных денег, они программу не выполнили, а денег забрали много»[830]. 15 октября Политбюро освободило от должности председателя Госбанка Пятакова и наркома финансов Брюханова[831].

Потом Сталин поставил перед Молотовым вопрос о руководстве Наркомата торговли: «Либо мы должны сменить Микояна, что нельзя считать доказанным, либо надо его подпереть крупными замами, что, кажется, не вызывает разногласий…» В качестве такого зама он предложил Розенгольца, которого предстояло забрать у Орджоникидзе из Рабкрина[832]. Орджоникидзе вспылил, обвинив ПБ в грабеже его ценных сотрудников. Молотов 29 августа объяснялся с ним, делясь одновременно наболевшим — претензиями к хозяйственным наркоматам: «Как не жаль, а другого выхода, как обидеть РКИ, нет… Дела у нас идут не совсем гладко. Промфинплан, говорят, выполним на 94 процента. Это позорно… Спят наши финорганы насчет борьбы за оздоровление денежного обращения. Конечно, не только спят, но, как это неизбежно при отсутствии борьбы за дело и линию, плывут по течению мелкобуржуазной стихии, мечтая о новой разменной монете, об импорте потребтоваров, о повышении цен на промтовары и т. д. и не ведут по-настоящему борьбу за промфинплан, за ликвидацию кредитной неразберихи (выпущено свыше 700 миллионов рублей за летние месяцы из-за перекредитования), не мобилизуются деньги через имеющиеся у нас каналы и т. д. Стараемся теперь это дело подтянуть»[833].10 сентября ПБ назначило Розенгольца заместителем наркома внешней и внутренней торговли СССР. А 15 ноября был решен вопрос о разделении Наркомторга СССР на два: Наркомат снабжения — Микоян и Наркомат внешней торговли СССР — Розенгольц[834].

В ноябре Молотов резко критиковал практику планирования:

— То, что у нас делается в этой области, это кошмарно. Основа основ у нас плановое хозяйство. А что тут делается? Полная неразбериха. Беспомощность, масса мелкобуржуазных предрассудков в работе всех наших органов, прежде всего хозяйственных. Это мы можем проследить по материалам наших газет, когда читаешь, что завод построили, но нет металла, завод построили не на том месте и т. д.[835]

Не укрепляла позиции Рыкова в правительстве продолжавшаяся активность правых. Так, генсеку стало известно о беседах, которые Рютин, возглавивший Управление кинофотопромышленности, вел с коллегами на отдыхе в Ессентуках: о губительной политике правящего ядра ЦК по главе со Сталиным, которая привела к провалу коллективизации, финансовому краху и т. д. 13 сентября Сталин инструктирует Молотова: «Мне кажется, что в отношении Рютина нельзя будет ограничиться исключением. Его придется, спустя некоторое время после исключения, выслать куда-либо подальше от Москвы. Эту контрреволюционную нечисть надо разоружить до конца»[836]. Президиум ЦКК исключил его из партии «за предательски-двурушническое поведение в отношении партии и за попытку подпольной пропаганды правооппортунистических взглядов». А 13 ноября Рютин был арестован по обвинению в контрреволюционной агитации. Впрочем, коллегия ОГПУ признала это обвинение недоказанным, и Рютин был освобожден.

С лета 1930 года начались аресты крупных специалистов из центральных хозяйственных ведомств, которые обвинялись в принадлежности к «Промпартии» и «Трудовой крестьянской партии». Материалы давала в основном разведка. Павел Судоплатов утверждал, что «оперативные разработки, начиная с 20-х годов и дела “Промпартии”, имеют закордонные первоисточники, включая сигналы от агентуры в российских эмигрантских кругах. Агентура поставляла информацию то об антисоветских высказываниях, то о враждебной болтовне за рубежом советских граждан, имеющих вполне официальные контакты с бывшими соотечественниками, вхожими в эмигрантские организации»[837].

По делу «Промпартии» проходили директор Теплотехнического института Рамзин, заместитель председателя сектора Госплана профессор Иконников, зампред производственного сектора Ларичев, председатель Научно-технического совета ВСНХ Чарновский и др. К «Трудовой крестьянской партии», по версии следствия, принадлежали профессор Кондратьев — бывший эсер, товарищ министра продовольствия во Временном правительстве, возглавлявший Конъюнктурный институт Наркомата финансов, профессора Макаров и Чаянов из Наркомата земледелия РСФСР, Юровский — член коллегии Наркомата финансов, Садырин — бывший член ЦК кадетов, входивший в правление Госбанка СССР, работавшие в Госплане СССР меньшевики Громан и Базаров, известный нам Николай Суханов, трудившийся в 1920-е годы в советских торгпредствах в Берлине и Париже. Они обвинялись в создании разветвленной сети ячеек в наркоматах и органах власти регионов, установлении связей с правительствами западных стран и центрами белой эмиграции.

Сталин писал Молотову: «Я думаю, что следствие по делу Кондратьева — Громана — Садырина нужно вести со всей основательностью, не торопясь. Это дело очень важное. Все документы по этому делу нужно раздать членам ЦК и ЦКК. Не сомневаюсь, что вскоре вскроется прямая связь (через Сокольникова и Теодоровича) между этими господами и правыми (Бухарин, Рыков и Томский). Кондратьева, Громана и пару-другую мерзавцев надо обязательно расстрелять»[838]. Арестованные подтвердили контакты с правыми, которые действительно существовали. Показаниями оказались скомпрометированы Калинин и Рыков. «Очень хорошо, что ПБ открыл атаку против Рыкова и Кº, - ободрял генсек Молотова. — Хотя Бухарина и не видно будто бы в этом деле, но он, несомненно, является главным поджигателем и наускивателем против партии. Понятно, что в партии Суханова — Кондратьева, где он (Бухарин) будет “крайним левым”, он будет чувствовать себя лучше, чем в ВКП, где он может быть лишь прогнившим насквозь пораженцем и дохлым оппортунистом»[839].

Между тем в показаниях арестованных появились сведения о террористических планах. Вернувшись в Москву, генсек прямо сказал по телефону Бухарину, что на руководителей правых падает моральная ответственность за поощрение заговоров с целью устранения Сталина. Тот предложил «переговорить по душам», а когда Сталин отказался, ответил эмоциональным письмом. «Или то, что я не лижу тебе зада и не пишу тебе статей а 1а Пятаков — или это делает меня “проповедником террора”». 20 октября конфликт обсуждался на закрытом заседании Политбюро, которое поддержало Сталина. Бухарин обвинил его в нарушении существовавшего между ними «перемирия» и демонстративно покинул заседание. ПБ в его отсутствие приняло решение: «Обязать т. Сталина немедленно прекратить хождение по городу пешком. Поручить т. Ворошилову ускорить дальнейшую очистку Кремля от ряда живущих там не вполне надежных жильцов»[840].

25 ноября ПБ постановляет: «Для руководства ходом дел на процессе Промпартии создать комиссию в составе тт. Литвинова (с заменой Крестинским), Молотова, Сталина, Ворошилова, Менжинского, Янсона и Крыленко. Созыв за т. Молотовым»[841]. На объединенном пленуме ЦК и ЦКК в декабре 1930 года Молотов рассказывал о трех группировках:

— Первая — откровенно капиталистическая группировка «Промпартии» в лице Рамзина, Ларичева, Осадчего, Шейна и др.; вторая — эсеровско-кулацкая группировка Кондратьева, Садырина, Юровского, Чаянова и Кº и третья — группировка «советских» меньшевиков в лице Громана, Суханова, Шера и им подобных. Ни одна из этих группировок, несмотря на разницу их политических оттенков и влияний в известной среде, не имела каких-либо корней в массах. Однако в известных условиях, в обстановке нападения на СССР, эти контрреволюционные группировки представляли бы несомненную опасность. Известно, что вредители ставили ставку на правых в госаппарате[842].

И новое дело. 21 октября некто Резников написал на имя Мехлиса: председатель правительства РСФСР Сергей Сырцов и его сторонники установили контакты с группой первого секретаря Закавказского крайкома Ломинадзе на почве недовольства руководством. Генсек распорядился вызвать Сырцова. Найти его удалось уже ближе к вечеру: выяснилось, что он проводил собрание с единомышленниками по вопросу смещения Сталина как легальными, пропагандистскими, так и нелегальными методами. Его режиму не отводили и нескольких месяцев[843]. Другие участники это подтвердили. Совместными усилиями ЦКК и ОГПУ у всех, включая Сырцова и Ломинадзе, были получены признания в антипартийной деятельности. 23 октября Сталин писал из Москвы наконец-то выбравшемуся в отпуск Молотову: «Посылаю тебе два сообщения Резникова об антипартийной (по сути дела правоуклонистской) фракционной группировке Сырцова — Ломинадзе. Невообразимая гнусность… Играли в переворот, играли в Политбюро и дошли до полного падения»[844].

4 ноября объединенное заседание Политбюро и Президиума ЦКК рассматривало по докладу Орджоникидзе вопрос «О фракционной работе тт. Сырцова, Ломинадзе, Шацкина и др.». Молотов успел вернуться:

— Выслушав здесь речи товарищей Сырцова, Ломинадзе и Шацкина об их политических взглядах, приходишь к выводу, что нам приходится заниматься воистину жалкой политической группой. Но почему нам все же стоит этой группой заняться? Потому что в активизации этих элементов мы не можем не видеть одного из маневров правых элементов в нашей партии, которые во главе с тт. Бухариным, Рыковым и Томским перешли к тактике отмалчивания — отмалчивания до поры до времени! — а на деле целиком поддерживают, покрывают и вдохновляют борьбу околопартийных элементов с партией. Это мы, члены ЦК, видим даже в самом Политбюро, где т. Рыков, формально не объявляя войны, занимался этим же самым и в последние недели, когда ЦК приходилось усиленно работать над исправлением ряда ошибок хозяйственных, финансово-кредитных и других органов[845].

Было принято решение вывести Сырцова и Ломинадзе из ЦК. Резолюция, подготовленная комиссией с участием Молотова, была утверждена только через месяц. В ней говорилось, что Сырцов и Ломинадзе организовали «лево-правый» блок, платформа которого совпадает с взглядами «правого уклона»[846].

О своем намерении сменить Рыкова Сталин, судя по документам, дал понять Молотову в письме от 13 сентября: «Наша центральная советская верхушка (СТО, СНК, Совещание замов), — писал Сталин, — больна смертельной болезнью. СТО из делового и боевого органа превратили в пустой парламент. СНК парализован водянистыми и по сути дела антипартийными речами Рыкова. Совещание замов… теперь имеет тенденцию превратиться в штаб… противопоставляющий себя Центральному] Комитету партии. Ясно, что так дальше продолжаться не может. Нужны коренные меры. Какие — об этом расскажу по приезде в Москву»[847]. Не последнее место в ряду претензий к Рыкову была его слабость, о которой писал знаток нравов советской элиты Саймон Монтефьоре: «Его пьянство было столь сильным, что в кремлевских кругах водку даже называли “рыковкой”»[848].

22 сентября Сталин полностью раскрыл перед Молотовым свои планы реорганизации правительства: «1) Мне кажется, что нужно к осени разрешить окончательно вопрос о советской верхушке. Это будет вместе с тем разрешением вопроса о руководстве вообще, т. к. партийное и советское переплетены, неотделимы друг от друга. Мое мнение на этот счет: а) нужно освободить Рыкова и Шмидта и разогнать весь их бюрократический консультантско-секретарский аппарат; б) тебе придется заменить Рыкова на посту ПредСНК и ПредСТО. Это необходимо. Иначе — разрыв между советским и партийным руководством. При такой комбинации мы будем иметь полное единство советской и партийной верхушек, что несомненно удвоит наши силы… Все это пока между нами. Подробно поговорим осенью. А пока обдумай это дело в тесном кругу близких друзей и сообщи возражения»[849].

Члены Политбюро обсуждали этот вопрос 7 октября. Ворошилов информировал Сталина о результатах этого обсуждения: решение сместить Рыкова поддержано единогласно. Однако по вопросу о новой кандидатуре многие члены Политбюро не согласились со Сталиным. «Я, Микоян, Молотов, Каганович и отчасти Куйбышев считаем, что самым лучшим выходом из положения было бы унифицирование руководства. Хорошо было бы сесть тебе в СНК и по-настоящему, как ты умеешь, взяться за руководство всей страной»[850]. Молотов думал так же и не сразу дал согласие Сталину. «Он мне написал письмо, что меня надо назначить. Я ему ответил, что я не случайный член Политбюро, конечно. Если я подойду, если народ найдет, что я подхожу, пусть будет так, но было бы лучше, если бы тебя на это место. Так было принято, при Ленине так было. Ленин был фактическим лидером партии и Председателем Совнаркома»[851]. Орджоникидзе в письме Сталину высказался определенно: «Конечно, вместо Рыкова надо посадить Молотова…»[852]

В начале декабря Сталин писал Горькому: «15-го созываем пленум ЦК. Думаем сменить т. Рыкова. Неприятное дело, но ничего не поделаешь: не поспевает за движением, отстает чертовски (несмотря на желание поспеть), путается в ногах. Думаем заменить его Молотовым. Смелый, умный, вполне современный руководитель. Его настоящая фамилия не Молотов, а Скрябин. Он из Вятки. ЦК полностью за него»[853].

В первые два дня работы объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б), открывшегося 17 декабря, шло рутинное обсуждение. Молотов выступил по теме «Перевыборы и перестройка Советов» и позволил себе лишь минимальный намек:

— Мне кажется, что для работы по-большевистски мало одного признания прошлых ошибок, мало одного того, что тот или иной товарищ признал, что в течение, скажем, 2–3 лет он шел по неправильному пути. Для работы по-большевистски необходима еще безусловная солидарность с той работой, которую ведет партия в данный момент, и, следовательно, солидарность с теми перспективами борьбы, которые намечены партией[854].

Утром 19 декабря выступление Рыкова в прениях по докладу Куйбышева о контрольных цифрах на 1931 год несколько раз прерывалось репликами с мест, в которых ему напоминали о прежних прегрешениях. На вечернем заседании с заключительным словом выступил Куйбышев, который заявил, что «товарищ Рыков не стал в ряды активных борцов за генеральную линию»[855]. Затем слово было предоставлено Косиору:

— Я думаю, что мы в настоящее время не имеем в Совете народных комиссаров положения, похожего на тот мощный единый кулак, который должен проводить нашу партийную линию. Положение, которое создалось в Совнаркоме, а вы все знаете это, большинство знает по личному опыту, по наблюдению, — это положение является совершенно нетерпимым: такого единства, которое нам нужно, сейчас товарищ Рыков нам не обеспечивает… Вместо т. Рыкова предлагаю утвердить председателем Совнаркома т. Молотова. (Продолжительные аплодисменты всего зала.)

Косиор предложил также вывести Рыкова из ПБ, заменив его Орджоникидзе, заместителями председателя СНК утвердить Рудзутака, Куйбышева, а также Андреева, который становился руководителем ЦКК.

— Кто против предложения? Кто воздержался? Нет. Принято единогласно. (Продолжительные аплодисменты всего зала.)[856]

Среди самых важных бумаг, которые Молотов хранил дома вдали от чужих глаз, есть три небольших листочка с карандашным текстом:

«Сейчас, ввиду моего нового назначения, не могу не сказать несколько слов и о себе, и о своей работе.

Я рос в большевистской партии и связан с нею многими годами непрерывной работы. У меня как у коммуниста нет и не может быть большего желания, чем быть на деле учеником Ленина. Мне недолго пришлось работать под непосредственным руководством Ленина, но для меня как для коммуниста всегда было и остается главной задачей — усвоение учения Маркса-Ленина и активное участие в деле воплощения в жизнь марксистско-ленинского учения. В течение последних десяти лет в качестве секретаря ЦК мне пришлось проходить школу большевистской работы под руководством лучшего ученика Ленина, под непосредственным руководством тов. Сталина. Я горжусь этим.

До сих пор мне приходилось работать главным образом в качестве партийного работника. Заявляю вам, товарищи, и на работу в Совнарком я иду в качестве партийного работника, в качестве проводника воли партии и ее Центрального Комитета»[857].

Именно эти слова Молотов произнес 19 декабря 1930 года.