Моя Африка

Пуэнт-Нуар

Я только что вернулся из Народной Республики Конго и весь еще там, на берегу великой реки, в джунглях и саванне, на волнах Атлантического океана, в тенистой зелени Браззавиля. Я по-прежнему принимаю делагил от малярии, как всегда разыгравшейся конголезской весной, и вкус горькой пилюли мне сладок, потому что возвращает назад, к тем местам, где мне было так полно, радостно и увлекательно, к полюбившимся людям, к дружественному душе пространству. Мне еще не под силу рассказать о всей стране, слишком остры, свежи и многообразны впечатления, а я не отдышался с дороги, не обрел того спокойствия и чувства расстояния, что необходимы для размышления и творчества.

Но мне хочется, чтобы Народная Республика Конго присутствовала в этой книге, и я попробую рассказать хотя бы о Пуэнт-Нуаре — морских воротах страны.

Мы отправились туда на четвертый день по приезде в Конго, уже очарованные столицей и страной, дружелюбно приоткрывшейся нам и за столь короткий срок. На аэродроме в Пуэнт-Нуаре нас встретили соотечественники из ветеринарной группы, работающей в Конго. Чудесные люди! Они уступили нам — писателю Александру Кулешову и мне — свое жилье в Браззавиле, однокомнатную поместительную квартиру над бензоколонкой «ЭССО», со всеми запасами французских порошковых супов: от лукового до шампиньонового, итальянских макарон и отечественной копченой колбасы, и, судя по всему, решили не оставлять своим покровительством и в Пуэнт-Нуаре. Вот они — ветеринарные врачи Александр Александрович и молодой Дима, обходящийся пока без отчества, коренастый шофер-механик Геннадий Иванович, сухожилистый переводчик Володя, неизменно щеголяющий в обтяжных полосатых трусиках. Все нерослые, крепкие, как кленовая свиль, заряженные неиссякаемой веселой энергией. У таких не забалуешь: они наверняка заставят доиться местных коров и помогут конголезцам создать продуктивное животноводство — коровы малочисленных стад почти не дают молока. Здесь редко встретишь овец, коз и свиней, лишь голенастые куры бродят вокруг крестьянских хижин. Конго ввозит мясо-молочные продукты. В основном из Республики Чад.

С ветеринарами приехал и глава советской колонии в Пуэнт-Нуаре, моложавый, похожий на киногероя твердым абрисом рта и поволокой ласковых карих глаз преподаватель географии Анатолий Иосифович Сиротенко.

Распределившись по машинам, мы двинулись к городу. День шел под уклон — через каких-нибудь полчаса вспыхнет пожарно-багровая заря и сразу сгаснет, и на черном бархате неба загорится звездный рисунок Южного полушария. И все же я попросил свернуть к океану и, ловя последний отблеск дня, сходу разделся и кинулся в крутые, теплые, упругие волны. Они приняли меня отнюдь не бережно, оглушили и отнесли далеко в сторону…

Когда я брел к машине, передо мной по темнеющему нежному песку проскальзывали какие-то призрачные существа, заявляющие о себе лишь дрожанием воздуха, теневым смещением. Я уже склонен был отнести эту странную мельтешню за счет игры воображения, потрясенного океаном, но тут переводчик Володя протянул на ладони крошечного белесого крабика с длинными ножками и выдвинутыми вперед на тонких росточках глазами — будто переносные лампы на шнурах. Он опустил крабика на песок, и тот исчез в мгновенном светотеневом промельке.

Мы въехали в Пуэнт-Нуар — невысокий, белый, типично южный приморский городок, обсаженный пальмами, кокосовыми и веерными, похожими на распахнутый павлиний хвост, банановыми и манговыми деревьями, убранный бугенвиллеями и каким-то вьюнком с бледно-лиловыми цветами. Вмиг наставшая тьма озарилась светом нечастых фонарей, ослепительным — витрин и празднично-ярким — реклам. Город располагал к себе покоем нелюдных улиц, обилием зелени, легким морским воздухом — а мы-то боялись, что здесь нечем будет дышать от испарений, — деловым, укрощенный расстоянием, шумом порта, причастностью мировому пространству.

Сидя в просторной машине Сиротенко и любуясь вечерним городом, мы слушали легенду Пуэнт-Нуара. Впрочем, легенде предшествовал вполне достоверный исторический экскурс.

В пятнадцатом веке первые европейцы — португальские моряки — высадились на землю Конго немного севернее Пуэнт-Нуара. Там находилось небольшое королевство Луанго, процветавшее за счет работорговли. Португальцы оказались выгодными клиентами… Пуэнт-Нуаром, Черным Местом называли рабы клочок суши, куда их сгоняли перед отправкой на невольничьи суда. Таково самое раннее предание о происхождении названия морских ворот Конго.

В девятнадцатом веке сюда пришел французский исследователь Саворьян де Бразза, родом итальянец. Он числился по морскому ведомству, но пришел не морем, а сушей, из Габона, который исследовал и «подарил» Франции. Король Макоко в свою очередь подарил любезному и щедрому на мелкие знаки внимания пришельцу часть своих владений от бухты Луанго в глубь суши.

Окрыленный успехом, де Бразза двинулся дальше, за новыми подарками, а в бухту Пуэнт-Нуар вошла канонерская лодка «Стрелец». Капитан Робер Кардье собрал окрестных вождей и под стволами наведенных орудий заставил их подписать договор о протекторате. Впрочем, вожди не понимали по-французски и ставили племенной знак под документами, смысл которых оставался для них темей. Так началась колонизация Конго…

Первоначально французы думали строить порт в бухте Луанго, но выяснилось, что она непригодна для крупных судов, и тогда остановили выбор на бухте Пуэнт-Нуар, не испугавшись зловещего названия. Впрочем, новые хозяева страны полагали, что это название происходит — вполне безобидно — от обнажений черной земли в красных глинистых почвах.

Но африканцы знали, что это не так. У входа в бухту некогда высилась скала, черная, как кожа африканца, и острая, как копье. Днем она погружалась в воду, но, когда в бухте появлялся вражеский корабль, скала стремительно всплывала и топила непрошеного зашельца. Ночью же с приближением опасности скала вспыхивала яростным пламенем, и ослепленные враги разбивались о ее твердь. И все же настойчивость, алчность, дерзость белых людей осилили дивную скалу, и она навсегда ушла на дно. Нет, не навсегда. Когда вся Африка станет свободной, скала подымется со дна океана и займет свое место у входа в бухту как гордый символ освобождения. Такова поэтичная и трогательная легенда Пуэнт-Нуара, отраженная в гербе города: на фоне волн высится остроконечная скала.

— А мне говорили, — вмешался вдруг переводчик Володя, — что название Пуэнт-Нуар возникло оттого, что место тут низинное и с кораблей кажется, будто за кромкой берега черная пустота.

— Ну вот, еще одна легенда, — заключил Сиротенко, сворачивая к гостинице…

В тот же вечер состоялась наша встреча с советской колонией.

Хорошие люди поехали работать в Народную Республику Конго! Мы недолго пробыли вместе, я не сумел даже запомнить иных по имени-отчеству — военная контузия резко ослабила мою механическую память, но не коснулась памяти душевной, и они все во мне со своими добрыми, внимательными лицами, шутками, дружелюбным смехом, характерными словечками, жестами, с ясным светом человека на каждом челе.

Я отдаю себе отчет, что иной скептически настроенный читатель подумает с усмешкой: ладно уж, люди едут в Африку заработать на кооперативную квартиру и машину, и нечего лирику разводить! Да, если человек добросовестно отработает положенный по контракту срок, если не спасует перед тропиками: жарой, духотой, влажностью, малярией, не падет духом перед бытовыми трудностями — далеко не все попадают в столицу и крупные города, — если сам не удерет от слабости и тоски или его не попросят «выйти вон», то несомненно заработает себе и на квартиру, и на машину, и на всякую радио- и магнитофонную технику. Но в случае, о котором сейчас идет речь, вполне резонный материальный стимул ничего не объясняет.

За редким исключением специалисты, работающие в Пуэнт-Нуаре, уже не впервой в Африке. Многие приехали сюда из Алжира — там условия жизни куда лучше, иные побывали в конголезской глубинке — там нет простейших бытовых удобств, и все давно построили себе квартиру и машиной обзавелись и тем не менее продолжают работать в далекой стране, где дьявольская сушь сменяется ливнями и парной духотой, где малярийные комары издеваются над усилиями фармацевтов, где работа неизмеримо труднее, сложнее, изнурительнее, нежели на родине. Те же специалисты, что приехали сюда впервые, уже обеспечили себе необходимый «житейский набор», но все до одного изъявили желание остаться на второй срок. Нет, как хотите, одними лишь соображениями выгоды этого никак не объяснишь.

Да и о какой выгоде может думать, к примеру, старший преподаватель Валентина Ивановна Куркина, немолодая, одинокая женщина, отсчитывающая свои годы уже не веснами, а зимами? Опытный, уважаемый педагог, она пользовалась в Москве всем заслуженным комфортом, преподавала в Педагогическом институте, ходила в театр и на концерты, принимала друзей. И вот же, бросила удобную, налаженную жизнь и подалась в Конго, в дремучую глухомань, на север страны, в крошечный городишко, где не было ни водопровода, ни канализации, где движок, проработав два дня, замолк на два года, оставив Валентину Ивановну при керосиновой лампе, облепленной мошкарой; где школьницы достигают полного женского расцвета в четырнадцать-пятнадцать лет со всеми неизбежными последствиями, а старшеклассники, которым за двадцать, являются отцами семейств. Легко ли, просто ли с такими учениками? Достаточно ли тут обычного педагогического опыта, твердых знаний и усердия? Нет, тут требуется нечто куда большее — способность жертвовать собой. Сейчас Валентина Ивановна преподает географию в лицее Пуэнт-Нуара, и там не просто: молодежь занозистая, требовательная до дерзости, жадная к знаниям, но с плохой подготовкой, остро чувствительная к малейшей обиде. То, что делает Валентина Ивановна в Конго, называется не службой, а служением. Это слово с полным правом можно применить и к доктору Степаненко, хирургу «за все», которого его многочисленные пациенты считают кудесником, и ко многим, многим другим.

…Новый день начался с огромного и грозного пуэнт-нуарского рынка, раскинувшего свои крытые ряды неподалеку от нашей гостиницы. Издали деловой хозяйственный рынок напоминал праздничную ярмарку — так пестра толпа, так сочны африканские краски, так громка музыка сотен транзисторов. Здесь я наконец воочию узрел зверьевой мир Конго, который тщетно пытался обнаружить в окрестностях Браззавиля. Правда, был этот мир безгласен и бездыханен.

Над мясным, рядом возносился на деревянных шестах вспоротый по осевой бледного брюха и распяленный по всей трехметровой длине питон. Продавец с деловым видом разделывал крокодила, и хозяйка в цветастой кофте — мапуте — и розовой головной повязке озабоченно прикидывала — взять ли ей филе или седло. Рядком на лотке лежали тушки пальмовых крыс в белесой редкой шерстке; с громадной морской черепахи был сорван панцирь, из растерзанной спины черпали мясо для супа; крошечные антилопы свешивали точеные головки с прилавков, их томные, удлиненные, будто плачущие глаза, казалось, еще видели; и жутью веяло от копченых нацельно обезьян, скрючившихся в позе утробного младенца. А еще тут торговали змеями, улитками и живой домашней птицей.

В рыбном ряду застыла такая плотная вонь, что мутилось сознание. Крупная рыба-капитан соседствовала с молоденькими, вершка по два-три, акулятами, морскими окунями, электрическими скатами, камбалой, с речными форелями и так называемой «серой» рыбой, с моллюсками, креветками, всевозможными крабами и рачками. То и дело подкатывали грузовички со свежим уловом морской и речной рыбы.

Немного поодаль торговали тканями, мужской и женской одеждой, самодельной обувью, фигурками из дерева, камня и слоновой кости, ожерельями, кольцами, браслетами из поддельного и настоящего золота, аляповатыми детскими игрушками, различными кустарными изделиями — от мужских ремней с фестонами до куп-купа (род мачете), от темных очков до изящных кошелечков из разноцветных бусинок. В пыли под солнцем дремали разморенные зноем желтые африканские собачки, не обращая внимания на машины, мотоциклы, велосипеды. Они знали, что им ничего не грозит, собак здесь жалеют и берегут…

Прямо от рынка мы взяли путь на Кабинду, провинцию борющейся Анголы. Мыском выходящий к океану, Заир отрезает Кабинду от остальной территории Анголы. Это сослужило добрую службу повстанцам. Кабинда полностью контролируется партизанами, португальским наемникам нелегко сюда добраться.

Мы мчались по неширокому асфальтовому шоссе мимо маленьких опрятных деревень с глиняными или каменными домами под двускатными, чаще всего железными крышами. Нигде в Африке не видел я таких чистеньких, прибранных деревень. И, как всегда, никакой, даже малой скотинки, только куры и петушки. В стране нет ни одной лошади, а ведь лошадей завезли сюда еще во времена де Бразза. Но все они погибли от мухи цеце, ныне ставшей здесь совершенно безвредной.

С ветвей высоких стройных пальм свешивались диковинные плоды — чернели груши на длиннющих стеблях. Но это вовсе не груши, а гнезда птицы неукосы, одной из немногих пернатых обитательниц Конго. Дорога то углублялась в мангровые заросли, в их гнилостное тепло, то вырывалась в пальмовый редняк, она почти не петляла, и мы держали сто двадцать километров в час, снижая скорость лишь в деревнях. И вот мы оказались на берегу неширокой речки, у погранзаставы: шлагбаум, будка, двое автоматчиков в шортах и широкополых шляпах. Впереди перед нами Кабинда, партизанский край.

Когда мы выходили из машины, третий солдат, удивший рыбу в речке, подсек и вытащил на берег какое-то серебристое полено со свиным пятачком. В жизни не видел ничего подобного: толстое, округлое тело — ни дать ни взять батон любительской колбасы в серебряной обертке — и пятачок на коротком рыле. Солдат взял рыбу и тут же выронил, будто обжегся. Рыба забилась на земле, стремясь к воде, и солдат стал ловить ее, обернув руку тряпицей. Эта фантастическая рыба мощно заряжена электричеством. Оказывается, она бьет током, даже когда ее потрошат.

Но рыба рыбой, а на заставе продолжалась тщательная проверка наших документов. До партизанского края было рукой подать. Помните, во время Великой Отечественной войны — партизанская держава на Орловщине, где действовали советские органы власти, издавалась газета, дети ходили в школу, а немцы и носа не казали? Что общего, казалось бы, между Кабиндой и Орловщиной? А общего много: и здесь открыты школы, печатаются бюллетени, процветает самодеятельность, разрабатываются планы дальнейшего развития страны. Партизанское командование осуществляет всю полноту власти. Об этом мы узнали, правда, много позже, встретившись в штабе партизанского движения с заместителем командующего силами анголезского Сопротивления Ларой. На этот раз мы к партизанам не попали — не хватило чьей-то закорючки на пропуске.

Словно желая усугубить нашу неудачу, хлынул дождь, неудержимый, бурный, безустанный. Наконец-то мы узнали, что такое тропический ливень, а то у нас создалось впечатление, будто пресловутый сезон дождей — это скорее некая постоянно несбывающаяся угроза ливня с грозно клубящимися тучами, лезвистым блеском молний, раскатами грома и пригоршней горячих капель, тут же скатывающихся на земле в пыльные шарики. Сейчас не было ни грома, ни молний, но дождь лупил не переставая. Но вот обозначился просвет в той стороне, откуда низом наползала поливающая нас туча. Синева разрастается, вот-вот распахнется во все небо, да не тут-то было. Мгновенно переменившийся ветер гонит с океана другую тучу, как бы вдвигающуюся в первую, — синевы нет и в помине, серые хлопья ползут над землей, цепляясь за верхушки пальм. В довершение всего отказали «дворники» хваленого «пежо». Геннадий Иванович ведет машину вслепую. Мы потеряли наших спутников, потеряли весь окружающий мир за водяной завесой, и я отчетливо представил себе, каково это жителям Атлантиды.

Мы хлюпали сквозь дождь, утратив всякое представление о нашем местонахождении, как вдруг справа, внизу, открылся ширью океан, темный, вспененный; громадные валы пушечно рушились на берег. И щемяще-восторженно прозвучали во мне слова Александра Блока: «Есть еще океан!..»

Я был уверен, что ливень если и кончится, то новым всемирным потопом, но, когда мы достигли устья реки Уилу, что в среднем течении именуется Ниори, а у истока — Ндио, небо разом расчистилось, заиграло солнце на желто-взмученной воде, прорезаемой неуклюжим паромом, а из маленькой пивной высыпали отдыхающие по воскресному дню жители приречного поселка и принялись отплясывать мамбу под звуки радиолы. Наши тут же кинулись фотографировать, а на площадке перед входом в пивную зазвучал гневный голос местного Цицерона. Африканцы — прирожденные ораторы, это общеизвестно. Голос старого плешивого трибуна то утончался до стона флейты, то рокотал горным обвалом, в нем звучали гнев, укоризна, печаль, насмешка, возмущение и жесткая требовательность:

— Фотографируйте, о чужеземцы, нашу природу, — вещал старец, — если это доставляет вам удовольствие, наши джунгли и наш океан, нашу реку и наших птиц. Но оставьте в покое людей, особенно если они веселятся. Не касайтесь наших священных обычаев и наших развлечений, они не для вас. Но уж если вы переступили порог дозволенного, — тут голос его взлетел к горним высям — то платите по крайней мере деньги!..

Платить никому не хотелось, поэтому фото- и кинолюбители быстренько вернулись в машины. Перед тем как тронуться, переводчик Володя купил у какого-то паренька двух колибри, связанных за тонюсенькие лапки, и выпустил птичек на волю. Они мелькнули кобальтово-золотистыми вспышками и вмиг истаяли в воздухе…

Теперь нам предстояла самая волнующая часть программы — конголезский обед в ресторанчике на берегу океана. Но перед этим мы свернули к знаменитому ущелью Луанго, одноименному лежащей внизу бухте. На край этого ущелья век назад вышел де Бразза и обомлел при виде отверстого красного зева земли. Меж кустов по отвесной пади змейкой вилась тропинка, на дне ущелья скрывался в зарослях родник, и женщины спускались с глиняными кувшинами на головах.

К ресторану мы пробирались словно утайкой — низом, по едва приметной в траве и густом кустарнике проселочной дороге. Затем, с ходу одолев крутой подъем, вынеслись на запруженную машинами площадку перед рестораном, к самой кухне, располагавшейся под открытым небом. У жаровни орудовали две аппетитно-толстые, как и полагается поварихам, веселые женщины; одна жарила шашлычки на коротких шампурах, другая опаливала щипаную курицу. Другие куры доверчиво крутились возле стряпух, расклевывая кишки и желудки своих незадачливых товарок.

Под сырным деревом за колченогим столиком устроилась веселая компания: молодые большеглазые женщины в национальной одежде — куски ткани, которыми были обернуты их длинные ноги, напоминали макси-юбки — и элегантные мужчины в костюмах-тропикаль и ярких галстуках. Светло-шоколадный тон лица некоторых женщин выдавал метисок. Женщины громко смеялись и высоко подымали бокалы с розовым вином.

В ресторане, вернее под соломенным навесом, где стояли длинные грубо сколоченные деревянные столы и лавки, было людно, шумно и по-домашнему просто. Тут все были знакомы между собой. Мужчины слонялись от стола к столу, похлопывали друг дружку по плечам, нежно целовали детей и церемонно — пальцы женщин. Я еще раз убедился, что смешанные браки не редкость в Конго, чаще встречается сочетание черного мужа с белой женой. Далеко не все дети брали поровну от отца и матери, нередко верх одерживало африканское начало, но никогда — европейское.

Наш провожатый, молодой ветеринар, учившийся в Советском Союзе, назвал нам собравшихся здесь. Сплошь — нынешние или бывшие президенты, вице-президенты, министры, был даже какой-то посол-министр, красавец двухметрового роста, с такой звучной и плавной французской речью, которой позавидовал бы Лабрюйер. Я никогда еще не попадал в столь изысканное общество. Мне думается, что всякая молодая государственность тяготеет к бюрократическому излишеству, создавая пышные должности и высокие чины в количестве большем, нежели то необходимо. Сказывалось и прошлое Браззавиля, административного центра французской Экваториальной Африки, чиновничьего рая. Стать чиновником было верхом мечтаний каждого честолюбивого конголезца. В дальнейшем я узнал, что сокращение и демократизация управленческого аппарата — одна из насущных задач республиканского правительства. Кстати, многие из знатных людей, сгрудившихся на малом пространстве приморского ресторанчика, похоже, забывали о приставке «экс» к своему званию.

И был обед из десяти смен, с шашлыком, взрывавшимся во рту, с двумя рыбными блюдами, с жареными цыплятами и рагу, с вареной маниокой и мелкотолчеными, заправленными оливковым маслом стеблями маниоки, напоминавшими то ли шпинат, то ли содержимое куриного желудка, с салатом-латуком, помидорами и огурцами, с сыром пяти сортов, с плодами манго, апельсинами, бананами и ананасом, с терпковатым белым и благоуханным розовым вином.

А потом мы купались в океане. Я лежал на заплеске под давно умерившими свой пыл мягкими волнами, вверху синело бездонное небо, в нем растворялись изумрудные верхушки деревьев, а там, за колченогими столиками, были все эти прекрасные женщины и столько разного начальства, и я думал, что это и есть счастье.

Когда уже в сумерках мы возвращались в город, предварительно навестив церковь, где хранился стол, за которым де Бразза снедал и заготовлял липовые документы для обмана доверчивых царьков, а также католическую школу, где отец Годар с самоуверенным смирением служителя божьего рассуждал о любви к чернокожим братьям, в то время как его овчарка, ластясь к белым, оскаливала желть клыков на черных, чем разоблачала лицемерие пастыря, — мы вдруг увидели на дороге в свете фар чудо чудное, диво дивное. Перед нами на велосипеде ехала громадная серебряная рыба, по бокам ее литого тела ритмично двигались, крутя педали, худые черные ноги. Чудо объяснялось совсем просто: рыбак приторочил пойманную сетью рыбину (он называл ее акулой, но у конголезцев всякая большая рыба — акула) к двум жердям, закрепленным на багажнике. Рыба была так велика, что закрывала его со спины, лишь ноги торчали наружу…

На следующее утро мы отправились в порт. У причала — с десяток грузовых пароходов разного водоизмещения. Самые крупные прибыли из ФРГ, под названиями судов более мелким шрифтом выведено: Гамбург. Были суда из Южной Америки, Мавритании, Голландии и малыш из Дании, даже удивительно, как он отважился на столь дальнее путешествие. Светловолосые и заросшие, как хиппи, немецкие матросы в грязно-белых джинсах, повиснув в люльках над пучиной, подмалевывали облупившиеся имена судов.

Основа конголезского экспорта — матиба, красное дерево, действительно багряно-красное по распилу. Можно часами смотреть, как подвижные и с виду неосновательные автокары с платформой-зацепом ловко подхватывают из штабеля десятиметровое бревно — в поперечнике до двух метров, — подвозят к борту судна и сбрасывают наземь. Крановщик тут же подает стрелу крана с железным тросом, запетленным на конце. Грузчик в желтой спецовке накидывает петлю на бревно. Оно угрожающе повисает над причалом, над крошечными фигурками людей, жутковато ворочается в нетугой петле и, кажется, вот-вот рухнет вниз. Но этого никогда не случается, бревно держится в петле собственным чудовищным весом, создающим мертвый сцеп. Затем бревно, совершив полукружный полет и поколебавшись над палубой, исчезает в ненасытном трюме с глухим, похожим на вздох звуком. И все начинается сначала. Кстати, тонна необработанного красного дерева стоит пятнадцать тысяч конголезских франков, или шестьдесят долларов, а весит каждое бревно десять тони.

И грузовой и рудный порт механизированы по последнему слову техники. Здесь работают французские специалисты, но рабочие — и рядовые докеры и высококвалифицированные — как правило, местные. В порту родился и окреп конголезский пролетариат.

Порт играет первостепенную роль в экономике страны. Сейчас конголезцы создают отечественную металлургию, исследуют недра — уже обнаружена нефть на дне морском и запасы подземного газа, — в собственность народа перешли пивные заводы «Примус» и кофейный завод, принадлежавший израильской фирме, строятся новые предприятия. Национализирован и пуэнт-нуарский порт, а также питающая его железная дорога из Браззавиля с веткой на Габон. Но если распределение электроэнергии и воды находится целиком в руках государства, то порт сдается в аренду французским компаниям.

Доходы государства складываются преимущественно из налогов, которыми облагаются компании, владельцы фабрик и заводов, а также из таможенных сборов: через пуэнт-нуарский порт Габон экспортирует марганец, а ЦАР и Республика Чад — хлопок.

На стареньком, но вертком «пежо» мы долго крутились по территории порта, объезжая бесчисленные штабеля могучих бревен, которые в недалеком будущем станут либо честной современной мебелью, либо подделками под Буля, Жакоба, Чиппенделя, что так модны сейчас в Европе и Америке. В этих могучих нагромождениях как-то терялись другие грузы: то же красное дерево, но в разделанном виде, черное дерево, тюки с хлопком…

У нас еще оставалось время до отлета, и мы решили попрощаться с джунглями и океаном. Проехали окраиной города, зацепив лицей, где преподает Валентина Ивановна, но в гости не зашли — сегодня занятия во всех учебных заведениях отменены в связи с выборами в Молодежную организацию. Учащиеся собрались на большом лицейском стадионе для голосования. Достаточно было беглого взгляда на бурлящую, разгоряченную, бешено жестикулирующую толпу парней в желтых брюках, желтых приталенных рубашках навыпуск и девушек — белые кофточки, синие юбки, чтобы понять, как заинтересованы молодые конголезцы в общественной жизни…

Джунгли встретили нас на подступах высокой опаленной травой, вмиг испачкавшей копотью нашу одежду, в чаще — болотной топью, ручьем в глинистом русле, плетением живых и бородами мертвых лиан, духотой, влагой и чарующей тихой музыкой, рождаемой маленькими голосами незримых птичек, насекомьим стрекотом, пилением, сильным ростом зеленой жизни, что-то отстраняющей, отталкивающей, сбрасывающей на своем пути, а также черной многоножкой, деловито и не без изящества переползавшей по коряжкам ручей… Мы выбрались из зарослей и сели в машину. Джунгли остались позади, но океан не отпускал нас, пока мы не въехали в город. Он возник еще раз — всей своей необъятностью — под крылом самолета и скрылся навсегда. Впрочем, почему навсегда? Когда-нибудь, быть может в той же Африке, мы вновь встретимся с ним.

1972 г.