Моя Африка

Они любили своих детей

Когда незнакомые люди из года в год встречаются на пляже, они начинают улыбаться друг другу, затем здороваться, порой даже обмениваться короткими репликами: «Как вода?», «Ну и жарища сегодня!», «Слышали, акула покусала мальчика?», «Боже мой, только этого нам еще не хватало!». Их взаимному расположению способствовало то, что все они приводили на пляж своих детей, мальчишек и девчонок, от двух до двенадцати лет, и каждый угадывал в другом фанатичного отца. Все же они не были официально знакомы и, встретившись случайно в городе или на базаре, в кафе или казино, не раскланивались, не замечали друг друга, а порой — вполне искренне — даже не узнавали. Им нужен был пляж, шум моря, крики чаек, голоса детей, чтобы мгновенно возникло узнавание — улыбка, кивок, несколько ничего не значащих приветливых слов.

Все эти люди были жителями Суса, но лишь двое принадлежали к коренному населению страны. Остальные же были пришельцами: грек-киприот, черногорец и турок. Разные пути привели их сюда. Грек-киприот из семьи потомственных, хотя и некрупных, судовладельцев, разбогатев в пору послевоенного оживления средиземноморской торговли, перевел свое дело из заштатной Ларнаки в процветающий Сус, турок-капитан оказался здесь по сходной причине — отважные и решительные капитаны ценились тут много выше, нежели у него на родине. Горестно-романтический поворот судьбы навсегда разлучил с берегами Торачи Марко Костича. С отроческих лет крестьянский сын Марко любил соседскую дочь. И когда была сговорена свадьба, девушку отдали за богатого трактирщика. У Марко Костича было доброе сердце, он не хотел убивать ни бывшую свою невесту, ни счастливого соперника. Он бежал — от черных неотвязных мыслей, от самого себя — сперва в Египет, затем дальше, в Сирию, наконец осел в Сусе. В Египте он бродяжил и батрачил, в Сирии, женившись на дочери казачьего подъесаула, бежавшего от Красной Армии, пристал к делу, кое-чему научился, нажил денежки. Перебравшись в Сус, пустил в оборот свой капиталец, да так удачно, что вскоре заделался одним из заправил в торговом мире.

Из коренных жителей один был владельцем страховой конторы, едва ли не солиднейшей в стране. Свою карьеру аль-Бустани сделал в начале пятидесятых годов, застраховав девственность дочери одного из новоявленных магнатов германской промышленности. Девочка отправлялась на учение в Оксфорд. Еще до окончания учебного семестра аль-Бустани безропотно выплатил огорченному отцу громадную сумму страховки. Это поставило его на край разорения и одновременно одарило мировой славой. Блестящий рекламный трюк аль-Бустани оценили сильные мира сего, с тех пор началось его стремительное возвышение. Начав столь рискованно, в дальнейшем он действовал с предельной осмотрительностью, подвергая сомнению и проверке куда более прочные ценности, нежели невинность великовозрастных дочерей промышленных заправил. В деловом мире аль-Бустани называли Королем перестраховки, его девиз был: лучше меньше, но наверняка. И этот девиз полностью себя оправдал.

Другой абориген находился у подножия той лестницы, на вершине которой блаженствовал Марко Костич. Четверть века торговал он с лотка жаренными на оливковом масле лепешками, пока не накопил малую толику денег и не завел собственного чахлого дельца по торговле цитрусовыми.

Как уже говорилось выше, дети способствовали тому, что эти столь разные люди приметили друг дружку в громадной разношерстой пляжной толпе.

Судьба была неодинаково щедра к этим отцам в их ведущей страсти. Судовладельца Каливаса она наградила близнецами обморочного сходства. Казалось, и сам отец не всегда уверен, что на его зов откликнется тот, кто ему в данный момент нужен. Крикнув Никоса, он подозрительно вглядывался в подбежавшего стройного шоколадного мальчика, будто пытаясь — в который раз! — обнаружить на нем неприметный знак, то тщательно упрятанное тавро, что позволяет матери никогда не ошибаться. Затем, вздохнув и как бы признав свое поражение, он тихим, неубедительным голосом делал настоящему или мнимому Никосу замечание, предупреждение, внушение. Впрочем, большой ошибки он совершить не мог: мальчики являли во всем зеркальное отражение друг друга. Если кричал один, то кричал и другой, плакал один — плакал другой, смеялся один — смеялся другой, можно без конца перечислять все виды совпадений эмоций, поступков, намерений, заболеваний у двух братьев, вылупившихся из одного яйца. Они были одним существом, искусственно расщепленным на две особи. Но вообще близнецы не доставляли много хлопот своему отцу: воспитанные, сдержанные, ровно-приветливые, физически сильные и потому уступчивые, снисходительные к более слабым сверстникам, они жили в мире с самими собой и с окружающими.

Аль-Бустани имел трех дочерей-погодков, старшей стукнуло одиннадцать, и, к зависти сестер, она носила лифчик. Когда дул ветер, шелковая ткань сминалась, плоско прилегала к телу, и становилось очевидно, что лифчик вовсе ни к чему, но сестры все равно завидовали ее несозревшей плоти.

У богатого торговца Костича было четверо, поровну мальчиков и девочек. Природа поступила справедливо, подарив двум детям жгучие краски юга, а двум — северную светлую акварель. Материнский лен и незабудки достались старшему мальчику и младшей девочке, а отцовская смола и огонь — младшему мальчику и старшей девочке. Маленькие горны были нежного, мечтательного склада, маленькие славяне отличались резким, взрывчатым темпераментом. Темные глаза первых скрывали в густоте ресниц задумчивую тишину, светлые глаза других горели льдистым пламенем. Столь различные, они ревниво и пристально любили друг друга и все время держали круговую оборону.

Турецкий капитан Балас, с лицом, острым как бритва, тонким, косым носом, смугло-бледный, жесткоглазый и усатый, не был взыскан в потомстве. Он приходил на пляж в сопровождении единственного сына, как две капли воды похожего на него. Было странно, что детская размытость черт может таить в себе столько остроты и выразительности. Причем это сходство вовсе не бросалось в глаза, но потом, вспоминая об отце и сыне, ты с удивлением обнаруживал, что они кажутся на одно косоносое усатое лицо. Капитан был человеком желчным, обиженным, и с лица сына не сходило угрюмое выражение даже во время самых веселых игр. Но товарищи прощали ему мрачный вид и косой опасный нос за бесстрашие, моторность и неистощимую изобретательность.

Торговец Сахель, напротив, мог сетовать, что всемогущий проявил в отношении него чрезмерную щедрость. Жена что ни год дарила ему по ребенку, аккуратно чередуя мальчиков и девочек. Хотя смерть унесла многих в младенчестве, за Сахелем тянулся целый выводок — восемь черных головенок. Старшему шел тринадцатый год, он носил расклешенные брюки, облегающие зад и ляжки, словно вторая кожа, и душные нейлоновые рубашки, меньшой же обходился без всякой одежды — бронзовый голопузый двухлеток, испытывающий непреодолимую тягу к передвижению окарач. Многодетный Сахель пользовался у остальных отцов известным уважением, хотя был им вовсе неровня.

Существует неверное представление, что платье делает людей, а коли человек наг, подобно прародителю нашему Адаму, то нипочем не угадаешь его положение в мире. Вовсе не нужно было видеть, как дородный аль-Бустани в белой фланели выходил у ворот пляжа из своего роскошного, цвета стоялой воды «ягуара», чтобы определить его принадлежность городской элите. То же относится к изысканному Костичу, приезжавшему на море в вороном снаружи и вишневом внутри «мерседесе», и к судовладельцу Каливасу, приверженцу чуть старомодной элегантности, распространившейся и на одежду и на марку машины — он признавал лишь ручной сборки «роллс-ройсы». Гладкие, холеные тела этих хозяев жизни, их неторопливая поступь, именно поступь, а не походка, лишенные мускулов руки (впрочем, у Костича под слоем жирка еще ощущались крепкие мышцы), рассеянный прищур, позволяющий не замечать окружающую мелкоту, говорили сами за себя. Достаточно было взглянуть на сухопарого, прокопченного, в белых шрамах капитана Баласа, не входившего, а вбегавшего в море, или на сгорбленного, костлявого Сахеля с узловатыми руками и кривыми пальцами перетруженных ног, чтобы без ошибки поместить их в должные ячейки социальной структуры.

Имущественное неравенство отцов никак не отражалось на дружбе детей. Они весело играли в разные пляжные игры: в мяч, бадминтон, «пираты-солдаты», чехарду, пятнашки, строили и штурмовали песчаные крепости, рыли каналы, плавали на надувных матрацах, лягушках, крокодилах, искали ракушки и разноцветные камешки. И все папины деньги не давали ни малейшего преимущества чинным Каливасам перед косоносым Кемалем Баласом или старшим отпрыском Сахеля. К чести родителей, они никогда не вмешивались в ребячьи дела. Впрочем, не пляжная идиллия является предметом моего рассказа, а тот роковой случай, когда сплелись деловые интересы отцов.

Начало этому сплетению было положено в старом, обветшалом, но благородном доме, где располагалось пароходство Каливаса. Преуспевающей компании, казалось бы, не пристало ютиться в подобной дыре, но Каливас и помыслить не хотел о переезде в современное здание. Он повидал свет и убедился, что старые респектабельные фирмы никогда не гонятся за внешним лоском, ютятся в дряхлых, прокопченных домах и не меняют ни швейцаров, ни мебели, ни проржавевшей, но известной всему деловому миру вывески. Легкий обман состоял в том, что дом вовсе не был наследственным владением Каливаса. Здесь и раньше помещалась небольшая, давно разорившаяся судоходная компания. Но это помнилось как-то смутно, даже вообще не помнилось, и в рассеянном сознании горожан оба дела слились в одно — стародавнее, потомственное, в высшей степени почтенное.

Так вот, в этом доме, в душном кабинете Каливаса, лишенном не только кондиционированного воздуха, но и сносной вентиляции, заставленном тяжелой пыльной мебелью, увешанном темными картинами в золоченых багетных рамах, старший инженер компании докладывал Каливасу об аварийном состоянии грузового парохода «Хаммамет».

Как и всегда, доклад главного инженера был ясен, прост и неумолимо убедителен. Сомнений не оставалось — пароход надо списывать.

— Все ясно, благодарю вас, — сказал Каливас и, приподнявшись, осторожно пожал потную руку главного инженера.

Тот опрометью кинулся из раскаленного, воняющего мышами сарая в чистый жар улицы, пронизываемый свежим током с моря.

Господин Каливас вызвал своего юриста и имел с ним пятнадцатиминутный разговор, после чего отправился на пляж, по дороге заехав за своими близнецами.

Вечером, когда спадает нестерпимый зной и вновь пробуждается деловая жизнь города, юрист пароходной компании Каливаса поднялся на двенадцатый этаж громадного дома, недавно выросшего напротив рынка. В этом ультрасовременном доме размещалось великое множество всевозможных оффисов. Здание обслуживалось бесшумными скоростными лифтами-автоматами и кондиционными установками, не работавшими в силу своей дороговизны, усугубляемой некоторым застоем в делах.

Юрист был сразу принят главой страхового общества аль-Бустани. Речь шла о страховании парохода «Хаммамет», отправляющегося с грузом в Стамбул.

— Насколько нам известно, «Хаммамет» находится в довольно скверном состоянии? — с вежливой улыбкой сказал аль-Бустани.

— Хуже некуда! — буркнул юрист.

— Виски?.. Джин?.. — спросил аль-Бустани, направляясь к холодильнику в углу просторного кабинета.

— Какой вы молодец, что держите здесь холодильник! — восхитился юрист. — Мы обречены хлестать теплое пойло. Немножко скотча и, ради бога, побольше содовой. Замучила изжога.

— Мне, например, помогает лимон, — заметил аль-Бустани.

— У вас пониженная кислотность, а у меня повышенная. Мне грозит язва, а вам рачок, — любезно пояснил юрист.

— Сумма страховки? — сухо спросил аль-Бустани, наполняя стакан.

Юрист назвал.

Большая пухлая рука аль-Бустани дрогнула, кусочек льда плюхнулся в стакан, кинув брызги.

— С вами мы идем в открытую, — сказал юрист, принимая питье. — Мы не хотим обращаться к другим, это произвело бы дурное впечатление. Как-никак мы больше двадцати лет ведем дела только с вами. И надо полагать, к обоюдной выгоде.

Да, подумал аль-Бустани, вы играете в открытую, даже чересчур. Вы нисколько не стесняетесь меня, ибо слишком хорошо знаете, что я не посмею отказаться. А почему, собственно, не посмею? Возьму и откажусь!.. Да, на ваших клиентов произведет крайне дурное впечатление, когда они узнают подоплеку моего отказа. А в глазах моих клиентов я только выиграю. Но не будет ли выигрыш мнимым? Я двадцать лет сотрудничаю с Каливасом и заработал немало денег. Пусть у него сейчас дела дали трещину, коль он пошел на такую авантюру, все же Каливас остается самым главным морским извозчиком в стране, и потерять его слишком убыточно. Я не имею на это права. Никакая моральная выгода не возместит мне утрату такого клиента. Да и моральная выгода тоже весьма сомнительна. Рано или поздно любое пароходство прибегает к подобному трюку, и, если обнаружится мое чистоплюйство, едва ли оно придется по душе судоходным боссам. Кто из них не знает, что я никогда не остаюсь в накладе, ибо при малейшем сомнении перестраховываюсь у мелюзги. Если говорить серьезно, то у меня есть лишь один истинный моральный долг — перед моими девочками, милыми голубками, такими славными и незащищенными в этом волчьем мире. Единственная их защита — деньги, которые я им оставлю, а чистоплюйство пусть украшает тех, у кого сердце не обременено любовью и смертным страхом за любимых.

Тут он вспомнил о Каливасе. Конечно, можно списать корабль, но ведь, это убыточно, а Каливас — сумасшедший отец. Почему он должен ущемлять интересы своих чудесных близнецов? Кто из судовладельцев поступает иначе? Удивительно, что Каливас держался так долго.

— Хорошо, — медленно проговорил аль-Бустани, — приступим к делу…

…Капитан Балас впервые в жизни переступил порог судоходства Каливаса. Почтенная, респектабельная компания еще ни разу не прибегала к его услугам. Конечно, он не был баловнем судьбы. Ему дьявольски не повезло с самого появления в Сусе: в первом же рейсе он посадил на камни и пустил ко дну грузо-пассажирский пароход «Акбар». Он и сам не мог взять в толк, как это случилось. Виноват был лоцман. Необъяснимым казался грубый просчет старого, опытнейшего моряка. Быть может, лоцман действовал по уговору?.. После этого капитан Балас долго не мог найти работу и совсем обнищал, а когда его вновь пригласили, разговор пошел впрямую: надо ликвидировать старую, отслужившую свой век калошу. Он блестяще справился с заданием, следственная комиссия целый год билась, пытаясь доказать преднамеренность катастрофы, и отступила ни с чем. Компания положила в карман громадную страховку, и ему отвалился немалый куш. С тех пор его амплуа было раз и навсегда установлено. Его вызывали в Грецию, на Кипр и даже в родную Турцию, не оценившую прежде способностей молодого, исполненного отваги и рвения капитана. Но с некоторых пор дела Баласа пошли под гору. Возрастающая из года в год аморальность его коллег сбивала пены. Инфляция совести грозила поставить под угрозу весь бизнес. Было время, когда на него пальцем показывали как на некое чудовище, а ныне он стал вполне банальной фигурой — один из многих, и судоходные компании беспардонно пользовались конкуренцией на морском разбойничьем рынке. И потому, выйдя после короткого делового разговора из дверей судоходства Каливаса и с шумом выдувая из легких затхлый воздух, капитан Балас отправился прямым рейсом в «Лотос», портовый кабачок, и спросил себе двойную порцию яблочной водки.

В обычные дни он не позволял себе ни капли спиртного. Пить могли сколько влезет те благополучные, заплывшие жиром самодовольные капитаны, что бороздили моря ради простого и незамысловатого дела доставить груз к месту назначения. Этим чего не пить! У них отличные, вышколенные помощники, проверенная, трезвая команда, к их услугам лучшие лоцманы. А попробуй во главе деклассированной банды списанных с других кораблей за пьянство, драки, воровство и неподчинение подонков, со старпомом-наркоманом, вторым помощником — головорезом и третьим — уголовником произвести сложный и тонкий маневр потопления парохода, да так, чтобы комар носа не подточил, чтобы ищейки и законники-крючкотворы не могли обнаружить никакой слабины! Для этого нужны ясное сознание, твердая рука, решительное сердце, способность к молниеносному расчету и железная выдержка. Словом, нужны качества космонавта, и тут нельзя позволять себе никаких излишеств. Но сегодня он дьявольски раздражен. Пять тысяч долларов дали ему эти подлецы. Пять жалких тысяч за такой корабль! Акулы! Правы красные — это истинно акулы капитализма!

Капитану Баласу хотелось на баррикады, в бой, в последний смертный бой с беспощадными, циничными, не ведающими ни стыда, ни совести хозяевами мира! Ах, как хорошо, как сладко было бы плюнуть в холодную, с приоткрытым от затрудненного дыхания ртом постную рожу директора судоходства! За кого ты меня принимаешь, падаль? Честному, просоленному морем капитану ты, гадина, предлагаешь такую гнусную сделку? И в морду, в дряблый подбородок, в слабую челюсть, в вонючий рот, по зубам, по зубам!.. Но нельзя, ах, господи, нельзя!.. Дома ждет сынишка, бедный росточек, который так легко затоптать, если ослабнет бдительность отца. Сыночек, сиротинка, так и не узнавший тепла материнских рук, не попивший молока из груди матери, оплатившей жизнью его рождение. За этого мальчика капитан Балас готов был потопить не только грязную посудину «Хаммамет», но и все корабли мира.

— Еще двойной кальвадос! — отрывисто бросил он бармену…

…Аль-Бустани садился в машину, когда к дверям подъехал черный «мерседес» с вишневым нутром, из него выскочил изысканный Костич с цветком в петлице. Красивое, гладкое лицо хранило обычное ласковое, будто внимающее каким-то райским звукам выражение, но смуглоту щек словно пеплом пробило бледностью.

— Господин аль-Бустани? — сильным гортанным голосом произнес Костич. — Прошу извинить, что явился в неурочное время. Лишь крайняя необходимость…

— Мое время принадлежит вам, — с любезной поспешностью перебил аль-Бустани, сопровождая свои слова приглашающим жестом.

Как уже говорилось, связанные деловыми отношениями много лет, они не были знакомы и никогда не встречались в рабочей обстановке. Костич был слишком крупным торговцем, чтобы самому заниматься страховкой. Этим ведал его племянник, курчавый красавец с большими воловьими глазами. Но сегодня, видимо, был особенный случай.

— Как ваша очаровательная четверка? — с милой улыбкой спросил аль-Бустани, провожая гостя в кабинет.

— Хвала богу, все здоровы, все веселы! И надеюсь, всегда будут веселы! — На миг из бархатистых глаз Костича глянул тот молодой горец, что бежал из дома, дабы не зарезать обидчиков.

Подвигая клиенту пепельницу, усаживаясь в кресло, аль-Бустани с удивлением думал, как поразительно поставлена в верхах делового мира служба информации. С какой быстротой успели предупредить Костича о нечистых замыслах Каливаса! За исключением какой-то мелочишки, корабль был зафрахтован торговым домом «Костич и К⁰». И как странно, что эта информация не просачивается в нижние слои делового мира. Видимо, тут действует инстинкт самосохранения, какая-то бессознательная взаимная порука. И мелкая сошка, у которой он уже перестраховал обреченный пароход «Хаммамет», а завтра перестрахует грузы Костича, ни сном ни духом не будет знать об авантюре Каливаса вплоть до самой катастрофы. И он пожалел этих бедных людей, страхующих подержанные машины, набитые рухлядью квартиренки и ничего не стоящие жизни обывателей, но упорно пытающихся «перейти в другой вес», присосаться крошечными жадными ротиками к крупному бизнесу, как уклейка к днищу корабля. Ну и пусть несут последствия своих претензий не по чину. Видно, они для того и существуют, чтобы настоящие люди дела стояли несокрушимо у руля жизни…

…Что-то произошло в таинственной пучине — мелкая прибрежная вода кишела медузами. Никогда еще дети не видели возле пляжа столько медуз. Море было щедрым лишь на лепешки мазута, намертво приклеивающегося к пяткам. Радужные зонты, извлеченные из воды, становились некрасивыми мутными комочками студня, но дети не могли поверить, что это неизбежно.

Им казалось, будь они осторожнее, бережнее, и медузы сохранят переливы своих нежных красок. И они все нежнее подводили ладони под переливчатое чудо и вынимали бесцветную слизь.

— Если б Кемаль был здесь! — со вздохом произнес один из близнецов.

— Если б был!.. — как эхо, отозвался другой. — Он бы что-нибудь изобрел!..

И все дети с грустью подумали о своем косоносом, угрюмом приятеле, вот уже четвертый день не появлявшемся на пляже.

Маленький Кемаль сидел дома под надзором соседки. Ему даже за ворота не разрешалось выходить, не то что на море. Отец люто боялся за него и, отлучаясь из дому, подвергал домашнему аресту. Сейчас капитан находился в плавании, и до его возвращения Кемалю придется довольствоваться обществом кривой сварливой соседки и ее, тоже кривого, злобного петуха и больших прилипчивых летних мух. Он каждый день молил бога, чтобы отец скорее вернулся.

И когда ждать уже не стало сил, отец вернулся, злой как черт. Он клюнул Кемаля в черную теплую голову, совсем как кривой петух, переоделся в легкую чесучу и сразу ушел в город. Вернулся поздно и вопреки обыкновению не пощекотал усами притворяющегося спящим сына. Так было всегда, когда от него пахло яблочной водкой.

Вечером в приморском казино, у синего сукна рулетки, случайно сошлись Каливас, аль-Бустани и Костич. Страховщик и торговец обменялись понимающим рукопожатием, затем легким поклоном и смещением зрачков выразили свое сочувствие судовладельцу, потерявшему у берегов Греции один из самых больших своих пароходов. Предварительное следствие приписывало катастрофу несчастному случаю. Каливас на миг прикрыл глаза коричневыми веками. Выразив столь сдержанно, мужественно свою скорбь и покорность судьбе, он поставил горку фишек на зеро. Он играл крайне редко, лишь когда его резко выбивало из колеи, и всегда ставил только на зеро — четыре, пять раз подряд. Он ни разу не выиграл, но не слишком огорчался, и вовсе не потому, что верил в свой час. Он не брал в рот спиртного, не прикасался даже к слабеньким наркотикам, лишь рулетка давала ему некоторую разрядку, — когда ставишь на зеро, позволительно слегка поволноваться. Не выиграл он и на этот раз. Проследив за лопаточкой крупье, сгребавшей фишки, он улыбнулся, вздохнул с просветленным видом верующего, чье жертвоприношение принято всевышним, и направился к выходу.

Внизу тихо плескалось и фосфоресцировало море. Завтра опять начнется спокойная, размеренная и чистая жизнь с привычной, радостной работой, пляжем, отдыхом в кругу семьи. «Хаммамет» был обречен, но хорошо, что это уже осталось позади…

Аль-Бустани и Костич, сделав несколько ставок и обменяв фишки, — Костич немного выиграл, аль-Бустани проиграл несколько фунтов, — прошли в бар и заказали зауэр-виски. Моду на этот напиток завезли американцы. Виски разбавляют лимонным соком с сахаром, а сверху бросают дольку апельсина, чем напрочь отбивают сивушный запах, присущий и самому лучшему виски. И аль-Бустани, и Костичу не в чем было себя упрекнуть, каждый вовремя отвел удар. Но все же гораздо лучше зарабатывать на пароходе, благополучно прибывающем в порт со всем грузом, нежели отправляющемся на дно морское. Аль-Бустани нет-нет да и вспоминал о тех жалких людишках, у которых он так своевременно перестраховал пароход и товары Костича. Он мысленно произнес тост за их здоровье и успех в будущем и отхлебнул виски…

На следующий день турецкий капитан Балас появился на пляже со своим косоносым сыном. Им все были рады. Но пропал многодетный Сахель. Отцы волновались: что случилось с маленьким торговцем?.. Им невдомек было, что он тоже причастен к судьбе ушедшего на дно парохода.

Судоходство Каливаса пользовалось столь безупречной репутацией, что Сахель решил сэкономить на страховке. Он должен был хоть раз взять весь куш и наконец-то выбиться из нужды. Иначе ему не поставить на ноги ни уже имеющихся детей, ни тех, что еще появятся на свет. Он потерял все и знал, что ему больше не подняться. У него не было на это сил. И не было сил смотреть на голодные рты своих птенцов…

Днем, в разгар жары, на пляж прибежал старший из сахелевых отпрысков — Марун. Дети встретили его восторженно, хотя сразу почувствовали, что он стал какой-то другой: взрослый, чужой. Марун сказал, что его братья и сестры больше не придут на пляж, они помогают матери торговать на базаре целебными травами. А он вырвался на минутку — окунется и сразу назад к хозяину. Он теперь работает подручным у чистильщика сапог.

Гордясь своей взрослостью и жадным любопытством приятелей к переменам, случившимся в его семье, Марун, небрежно перекатывая во рту жвачку, рассказал, что его отец повесился во дворе на суку акации.

— Оригинально повесился! Сук-то низко торчал, так он ноги подогнул, чтобы земли не достать. Полицейский говорит, такого сроду не бывало. Надо жуткую волю иметь, чтобы ноги не разогнуть!..

…Я видел этих детей на пляже. Я говорю о богатых детях и о косоносом Кемале. Они плавали, ныряли, гонялись друг за дружкой, зарывались по горло в песок, неумело, но азартно играли в бадминтон, милые, веселые, приветливые, ни в чем не виноватые дети. И я думал: неужели порча неизбежна, неужели их также ждет в будущем участь благопристойных, не подлежащих суду убийц?

1968 г.