Моя Африка

Кенийские очерки

Тут нет никакой литературной игры — в Кении слоны действительно красные…

Когда мы ехали из Найроби в Момбасу, крупнейший порт на берегу Индийского океана, я с первых минут был заряжен на встречу со слонами. Но минуло два предупреждения: «Осторожно — слоны!», а слонов не было и в помине. На дорогах Кении то и дело встречаются призывы к повышенной осторожности ради слонов, носорогов, бегемотов и других животных. Особой осмотрительности требуют носороги, о них чаще всего бьются легковые, да и грузовые машины. Но и слоны, и бегемоты, и жирафы, и хищники тоже не терпят ротозейства. Непуганые звери — в громадных пространствах заповедников не звучат выстрелы — выходят на обочины дорог и с любопытством глазеют на проносящуюся мимо жизнь. Звери доверчивы и неосмотрительны. Трупы даманов, обезьян, гиеновых собак попадаются здесь не реже, чем кошачьи трупы на европейских дорогах.

После третьего предупреждения о слонах мы увидели за кюветом темные кучи слонового помета. Я вспомнил мальчика Савушкина из собственного рассказа «Зимний дуб» — он увлеченно рассказывал учительнице о лесном красавце лосе, но сам видел лишь его катышки — и пожелал себе такого же умения узнавать в частном целое. Тогда свежедымящиеся кучи могли бы наградить меня живым ощущением слона, как это было у Савушкина с лосем.

Слонов меж тем по-прежнему не было видно…

Мы ехали по зеленой равнине, пересеченной параллельно нашему шоссе железной дорогой. За полотном уступами подымались поросшие кустарником холмы. Повсюду торчали красноватые термитники, похожие на макеты готических соборов. Вдруг мне показалось, что у подножия холмов термитники не стоят на месте, а, меняя свое положение относительно друг дружки, медленно продвигаются к расщелине между двумя холмами. Что это — обман зрения, мираж? Лишь исчерпав все предположения, я признал одушевленность красных горушек — то паслось небольшое стадо слонов.

Вскоре нам раскрылся нехитрый смысл этого чуда. Метрах в десяти от шоссе весомо, грубо, зримо стоял уже ничем не напоминающий термитник слон и, неторопливо захватывая хоботом пыль, обсыпался ею, как это положено всем уважающим себя слонам. Но обычно прах земли сер, цветом в слоновую масть, а здесь — яркая киноварь, ибо уж такие здесь почвы.

Хемингуэй утверждал, что Африка вопреки нашему детскому представлению не желтая, а зеленая. И это справедливо для Восточной Африки, чья красная или красно-бурая земля скрыта под густой зеленой растительностью. Но мне довелось видеть и желтую, вернее, изжелта-серую Африку пустынь и жемчужную — нигерийских саванн. Африка разная. Здесь речь пойдет о зеленой Африке, по которой бродят красные слоны…

Не случайно свой рассказ о Кении я начал со слонов. Впрочем, я мог бы начать и с бегемотов, или с жирафов, или с носорогов, ибо первый вопрос, какой я слышу, вернувшись из Кении: «Ну, а звери-то, есть они там?..» В построении вопроса, в тоне, каким он задается, звучит тоска по зверьевому миру, который мы, люди, общими усилиями изрядно истребили. Во время своих первых путешествий по Африке я наивно полагал, что Черный континент битком набит зверями. Это представление было воспитано во мне прелестными книжками Чуковского и марками. Конечно же, там на каждой ветке висит по обезьяне, за каждым кустом или барханом таится кровожадный лев, все реки кишат крокодилами, а воздух напоен щебетом райских птиц.

Но минули Марокко, наградив коротким лицезрением желтого шакала в горах Атласа, Египет, не подаривший ни единой встречи с диким зверем, Судан со стайкой обезьян в роще и птицей китоглавом на пунцовом от заката песчаном бархане, прекрасная, но совершенно пустынная и в джунглях и в саваннах Нигерия (на тысячи верст, проделанных мною по стране, пришлась одна-единственная зеленая мартышка) и вовсе лишенная фауны Дагомея, там даже птиц не слышно, — и я разуверился в сказках.

Оказалось — сказка жива в Кении. Уже на другой день по приезде в окрестностях Найроби я стал свидетелем и участником идиллических картин, изображающих трогательное доверие между зверями и людьми. Наш «лендровер» крутился в полосатой гуще зебр, зарывался в антилопье стадо, останавливался у «подножия» жирафа, продолжавшего спокойно обрывать листья с верхушки акации, нырял в овраги и углублялся в заросли в поисках семьи львов, только что примеченной косильщиками: львы разделывали маленькую антилопу на троих, но мы натыкались лишь на клыкастых кабанов или кротких диких свинок. Мы озадачили, но не вспугнули куду, удостоились недовольного взгляда птицы-секретаря в коротких штанишках, которые положено носить при атласном камзоле. К нам с полным спокойствием, переходящим в обидное равнодушие, чтоб не сказать пренебрежение, относились страусы: серые самки и черные, с белым подбоем оперения и розовыми, будто ошпаренными ногами самцы, полосатые акапи, крошечные газели с острыми рожками чертят, и лишь бородатые самцы гну — полулошади-полубыки — сомкнулись вокруг своих самок и детенышей, пригнув рогатые головы скорее предупреждающе, нежели враждебно.

Мы наблюдали семью бегемотов в неширокой желтоватой речке, а зеленые мартышки швыряли в нас сухими ветками и скорлупой орехов. Большой бегемот лежал в воде, подставив солнцу литую выпуклость спины и положив морду на темный валун, уходящий в береговую тень. Как описать наше потрясение, когда валун вдруг ожил, зашевелился и, с шумом сбрасывая с себя воду, обрисовался неправдоподобной, как в кошмарном сне, громадой какого-то сверхбегемота. То был глава семьи, а покоившая на нем морду бегемотиха умалилась до миниатюрного, грациозного создания. А затем семья во главе с супергиппопотамом поплыла против слабого течения, с поразительной ритмичностью дыхания — погружений и всплытий…

Ну, а когда мы ехали в Момбасу — пятьсот километров по прямой как стрела дороге, — то зверье глазело на нас с обочин, и я даже сфотографировался на фоне красного слона, неуютно ожидая сокрушительного пинка хоботом в зад, пока переводчик Виктор Рамзес наводил на фокус. А еще — дорогу нам переполз питон толщиной в два увесистых кулака, и мы чуть не отдавили ему кончик хвоста. Я уже не говорю о шныряющих взад-вперед даманах, мангустах и всяких прочих крысах. А вот с леопардами и самым быстрым и добрым из всех кошачьих — гепардом нам не повезло, опоздали к их водопою, проскочили место лежки… Зато видели сотни тысяч фламинго — нежно-розовый окоем голубого озера. Когда мы вышли из машины и направились к воде, осторожно ступая по сухому гуано и легкому пуху, устилавшим прибрежный песок, розовая полоса, родив из себя слабое шуршание, тонкое бормотание, подобное музыке сфер, отодвинулась от берега метра на три-четыре, будто стянули поясок на озере. Мы увидели у берега серых цапель, погрузивших в воду длинные носы, и тонконогих куличков. Чуть позже появились пеликаны с запасливыми подклювными мешками и наши подмосковные уточки: кряквы, чирки, красноголовые нырки, и до чего же странно было видеть этих скромняг в столь изысканной компании! А в выси тянули венценосные журавли — ангелы с золотыми нимбами, горящими на солнце.

Я и сам не понимаю, каким образом из этой переумиленности зверьем пришло ко мне понимание и даже приятие жестокой книги Хемингуэя «Зеленые холмы Африки», где он с упоением рассказывает, как охотился на куду, стараясь убить самца с самыми длинными и красивыми рогами. И он убивал их, но самый длиннорогий куду достался его товарищу по охоте, что повергло Хемингуэя в глубокую, хотя и мужественную печаль. Обо всем этом написано так, будто рога растут на дереве, а не на голове. Но такова философия Хемингуэя; в другом своем произведении он прямо говорит, что животные для того и созданы, чтобы на них охотились. Он ставил лишь один предел себе (кроме, разумеется, обязательных для всех охотничьих правил-ограничений): «…я решил, что буду охотиться до тех пор, пока смогу убивать наповал, а как только утеряю эту способность, тогда и охоте конец».

До поездки в Кению я видел антилоп и других африканских зверей лишь в «стойловом содержании» в зоопарках. Видимо, сочувствуя их плену, я невольно романтизировал утраченную ими вольную жизнь. Она рисовалась мне пленительной и многообразной — сказочные пасторали одухотворенных существ. Подспудно во мне ютилось представление, что в своей дали звери наделены человечьими чувствами, рассудком, чуть ли не речью, даром слез и улыбки и вечной любви. Но вот я увидел их в родной стихии, увидел целыми непугаными стадами. До чего же это тупое, механическое существование — целодневная, безостановочная челюстная работа! Их очарование, прелесть — в нас, они же нейтральны к своей сути, ибо не сознают ее. И у них нет страха смерти. В этом смысле они бессмертны и не заслуживают жалости. Лишь человека можно жалеть, ибо он знает…

И если ты не убежденный вегетарианец, если внутренняя честность и последовательность для тебя что-то значат, ты должен относиться к зверям, как Хемингуэй. Причем такое отношение к четвероногим не противоречит идее защиты фауны, напротив, повышает сознательную заботу человека о доверенном ему мире. В Кении я впервые взглянул на животный мир не через очки антропоморфизма…

Мне хочется рассказать о Джозайе Кариуки. Через этого яркого, своеобразного человека и деятеля можно увидеть разные аспекты кенийской жизни. Он приезжал некоторое время назад в Советский Союз по приглашению Союза писателей, гостил в Москве и Тбилиси и до сих пор хранит благоговейное и чуть испуганное воспоминание о грозном грузинском гостеприимстве. Кариуки — автор всего одной книги: «В лагерях для мау-мау», но эта книга переведена на все главные языки мира, кроме почему-то русского. Он и сам принадлежал к лесному партизанскому братству мау-мау, был схвачен англичанами, провел в заключении семь лет и получил свободу в канун того дня, когда при погашенных огнях был спущен «Юнион Джек» и над Найроби зареял черно-красно-зеленый флаг свободной Кении. Кариуки не кичится литературной славой, он прежде всего политик, государственный деятель, а уж потом писатель. Кариуки — депутат парламента от Абердера и заместитель министра туризма и заповедников. Это — сегодня, а Кариуки человек завтрашнего дня.

Наша первая встреча с Кариуки произошла в его кабинете на десятом этаже громадного здания, заполненного разношерстой толпой, штурмующей многочисленные министерства. Дела не должны быть непременно первостепенной важности, чтобы попасть на прием к министру или его замам. Так, при нас Кариуки распорядился выдать лицензию на отстрел куду и ягуара европейскому охотнику, отправляющемуся на сафари. Впрочем, охрана животных является в Кении делом государственного значения.

Кариуки выше среднего роста, спортивного кроя: стройный, широкоплечий, широкогрудый, с литыми мускулами. Он чуть преувеличенно элегантен — перстни с крупными камнями, под стать им запонки и булавка для галстука, часы «Ролекс» на умопомрачительном браслете, но сквозь его броскую наружность проглядывает бывший партизан, боец мау-мау, привыкший к лишениям, умеющий нападать, и скрываться, и бить без промаха, и терпеть на допросах, и не изменять клятве борющихся. Крепкий, сильный, веселый человек, настоящий мужчина.

Приветствуя в Кариуки автора замечательной книги и своего коллегу, мы преподнесли ему скромную памятную медаль с профилем Горького. Вспыхнули блицы фотокорреспондентов, их пишущие коллеги без устали строчили перьями.

— Поскольку это связано со мной, — заметил Кариуки, — есть надежда, что в завтрашних газетах появится строчек пятнадцать. Будь на моем месте кто поменьше, не видать бы ни строчки. Газеты по-прежнему в руках англичан.

Он как в воду смотрел: на другой день в двух газетах появились коротенькие заметки о нашей встрече с Кариуки, даже без фотографий. Зато скромная медаль из какого-то легкого металла была возведена в ранг «чистого золота». Неточность далеко не столь наивная и безобидная, как может показаться. Кариуки — ярый враг англичан. В свою очередь они ненавидят Кариуки и всячески пытаются его дискредитировать. При некоторой ловкости рук скромная памятная медаль, преподнесенная советскими писателями автору книги о кенийских партизанах, превращается в пресловутое «большевистское золото».

Раз уж речь зашла о газетах, то должен сказать, что здесь повторилась недавняя нигерийская история. Как и в Нигерии, газеты замалчивали пребывание советской писательской делегации в стране. Лишь когда умолчание оказывалось невозможным: встреча с Кариуки, с дочерью президента Джомо Кениаты, исполняющей обязанности мэра Найроби, — появлялась сухая информация на последней странице, в остальном — заговор молчания. Репортеры охотились за нами, но для их материалов не оказывалось места в многополосных газетах. В то же время принадлежащие государству радио и телевидение щедро уделяли нам внимание.

Кариуки считает, что дело освобождения страны остановилось на полдороге: мало получить государственную самостоятельность, свой флаг, и гимн, и парламент, и правительство, надо добиться полной экономической независимости, завершить земельную реформу, чтобы вся земля без выкупа перешла к крестьянам, надо коренным образом перестроить систему образования, освободить дух народа от миссионерских, религиозных пут, а для всего этого — окончательно изгнать англичан. Такова радикальная программа Кариуки.

Мы выразили удивление, что, будучи членом правительства, он придерживается взглядов, столь отличных от официального курса.

— Можно спать в одной постели и видеть разные сны, — спокойно отозвался Кариуки.

Он рассказал нам об отчаянии, овладевшем англичанами, когда им пришлось уходить с насиженных мест. Да еще каких мест — рая божьего на земле: изумительный климат, сухой, чистый, ароматный воздух, обилие зелени, плодородные почвы, богатейшая фауна, трудолюбивый и до поры покорный народ. Англичане привезли в Кению свои обычаи, свои камины, мебель, собак, весь свой викторианский уют, свою ханжескую мораль, церковь, школу. Как им не хотелось уходить! Расставаться с землей, виллами, изумрудными пулами, ручными страусами, ласковым солнцем, охотой, рыбалкой, бугенвиллеями и высокими, устойчивыми доходами. В их печали было что-то лирическое — печаль Адама и Евы, изгоняемых из рая. Но в отличие от прародителей они не чувствовали за собой греха: они были так милы и обходительны с милыми туземцами, они построили прекрасные дома, школы, церкви, аэродромы, проложили асфальтовые шоссе и пустили по ним автомобили, а на поля — сельскохозяйственные машины, научили кенийцев множеству восхитительных вещей, будь то изготовление компоста, умение терпеть жесткий воротничок или хлестать пиво галлонами…

Но не так страшен оказался черт. Англичане вскоре оправились от потрясения и вновь — пусть на иной основе — укрепили свои позиции в стране. Начать с того, что кенийским крестьянам приходится выкупать втридорога свою же землю у колонизаторов. В руках англичан — почти вся экономика, школа, церковь, пресса. Система начального обучения дает им возможность влиять на формирование сознания юного поколения.

— В школе наших детей спрашивают: кто открыл озеро Виктория? Это у них называется географией. Открыли, конечно, англичане. Но разве для жителей нашей страны озеро Виктория не существовало до того, как на его берега пришел Джек Спик и присвоил Ньянце имя возлюбленной — только не нами — королевы Виктории? Кто открыл гору Кению? Да никто, она всегда царила над нашей землей. Сходным образом преподается история. Получивший аттестат об окончании школы знает священное писание и все о подвигах королевского пирата Дрейка и лорда Веллингтона и что миссионер Ребман первым увидел вершину Килиманджаро, которую спокон века масаи называли Нгаме-Нчай, но понятия не имеет об электричестве, технике, вообще о практических науках, которые могли бы пригодиться в жизни. Ему накрепко вдолбили в голову, что все в мире открыли, нашли, создали, наградили именами англичане. С затуманенным рассудком и неумелыми руками выходит он в жизнь, чтоб увеличить собой число неприкаянных. К черту такие школы, к черту такое образование! И к черту нынешнюю систему выкупа земли! Нужна земельная реформа — срочно, нужны кооперативы. Мы кое-что сделали в этом направлении, но очень мало, к тому же кооперирование охватывает в основном сбыт. Я в своем избирательном округе создал производственные кооперативы. Хотите взглянуть? В пятницу я езжу к избирателям. Абердер недалеко, миль сто…

Конечно, мы с радостью согласились и в назначенный день отправились на двух машинах в загородную резиденцию Кариуки. Хозяин сам сидел за рулем головной машины — «BMW» последнего выпуска, с ним ехали глава нашей делегации Виталий Михайлович Озеров и переводчик Виктор Рамзес. Мы с корреспондентом «Правды» Владимиром Озеровым составили эскорт. Чтобы не отстать, мы выжимали из нашей «вольво» сто тридцать пять километров в час, — в бесшумной машине что-то задребезжало, потом отвалилась крышка щитка. Возле знаменитого разлома Рифт-Велли мы совсем потеряли из виду «BMW» и продолжали мчаться вперед без надежды добраться до места назначения, ибо адреса Кариуки Владимир Озеров не взял, самоуверенно полагая, что мы «повиснем у них на пятках».

Разворачивались щедрые пейзажи Кении с эвкалиптами и баобабами, зонтичными акациями и кедрами, а в отдалении вся эта растительность приобретала домашний, среднерусский вид, казалось, что там растут наши вязы, дубы, клены. Дорогу перепархивали метерлинковские синие птицы с жарко сверкающими кобальтом грудками. Промелькивали селения с красивыми усадьбами, тонущими в лиловых, синих, алых бугенвиллеях, плантации сезаля и кофейных деревьев, и где-то у границы безнадежности нас поджидал Кариуки.

— Нам направо! — махнул он рукой в белейшей манжете с ослепительной запонкой, и в тот же миг мы увидели желтую стрелу с надписью: «Гилтия. Кариуки-фарм».

Это настоящее поместье, широко раскинувшее свои угодья в изножии скалистой гряды. Тут большая высокопродуктивная молочная ферма, поля с ячменем — весь урожай на корню закупают пивные заводы. Доход от молочного хозяйства, где занято восемьдесят человек, — недавно хозяин отказался от электродоения, чтобы дать работу большему числу земляков, — идет на нужды жителей Абердера, в первую очередь молодым кооперативам.

— Я могу быть смелым и независимым политиком, — откровенно говорит Кариуки, — потому что я состоятельный человек и ни в ком не нуждаюсь. Избиратели меня любят, я строю им дома, покупаю одежду, еду, предоставляю работу. Но моя популярность куда шире, нежели пределы моего избирательного округа. Я не скрываю свои мысли, всегда говорю то, что думаю, и меня любят не только в моем племени — кикуйю, но и другие племена. Они знают, что мне ненавистен трибализм, а равно и непотизм — две стороны одной медали. Кстати, моя жена — из племени камба…

В популярности Кариуки мы вскоре убедились, завернув в Абердер. Большая деревня лежит немного в стороне от шоссейной дороги. Едва мы въехали на деревенскую площадь, как послышались звуки тамтамов и дудок, из глубины деревни в нашу сторону двинулось с пением шествие. Вначале нам показалось, что это девочки-школьницы — на всех были одинаковые светлые платья с короткими рукавчиками и темными поясками. Но вскоре мы обнаружили свою ошибку — то были вполне взрослые женщины разного возраста. Голову молодой, статной предводительницы-капельмейстера украшала высокая фуражка, в сильной руке она сжимала палку и размахивала ею, управляя хором. Остальные демонстрантки, как это принято у женщин-кикуйю, обриты наголо, в обвислых, изуродованных ушах они несли столь непосильный груз металлических колец — десятка три в каждом ухе, — что вынуждены были подвязать украшения еще и тесемкой через голое темя. Обнаженные руки забраны браслетами над локтевым сгибом, на шее две-три ниточки бус. В песне, ритмичной и однообразной, то и дело упоминается имя Кариуки — величальная депутату, сложенная местными поэтами. Подобной же ритмичностью и однообразием, не лишенным завораживающей прелести, отличался и долгий-долгий танец, который женщины исполняли, не нарушая строя. Словно общая судорога враз пронизывала тела танцовщиц. Кариуки успел поговорить с мужчинами, пошутить со старухами, поиграть с детьми, просмотреть какие-то бумаги, а ритмические судороги не прекращались. Мы простились, сели по машинам, тронулись, выехали из деревни, а вслед нам все еще звякали украшения танцующих женщин.

Миновав дома из гофрированного железа, построенные на средства Кариуки для членов кооператива, мы взяли курс к бензоколонке, где он поменялся машинами с женой, очаровательной, тихой, будто дремлющей женщиной, уже подарившей ему шестерых детей. Жена оставалась на ферме, а Кариуки ехал с нами в город.

— Береженого бог бережет, — сказал депутат. — Мою машину, наверное, уже заприметили. А этот «ситроен» я только что приобрел, мы собьем злоумышленников с толку.

Никаких злоумышленников мы не обнаружили, лишь раз на перекрестке возникли четыре статные, долгие фигуры в одеялах, надетых на манер римской тоги — одно плечо и часть груди обнажена. Их волосы пламенели от охры, а при малом пригляде обнаружилось, что охрой покрашены и длинные, узкие ладони, и ногти, и ступни. Каждый держал у бедра то ли короткое копьецо, то ли длинный дротик. Масаи, скотоводы-кочевники, которых иногда называют кенийскими цыганами. Сильное, смелое племя. Их боятся львы. Масаи с детства приучаются бросать копье в цель. К совершеннолетию они делают это молниеносно и без промаха. Увидев льва, они бросают копье не раздумывая. И львы знают это, поколения львов и поколения масаи выяснили отношения, и вековой опыт обрел силу инстинкта. Львы, как и все остальные звери, не нападают первыми на человека (тигр-людоед и медведь-шатун — исключение, лишь подтверждающее правило), но и не удирают от него поджав хвост. На большей части территории Кении охота на львов запрещена, и хищники спокойно продолжают свою трапезу под нацеленными на них объективами фотоаппаратов. Но при виде красноголовых копьеметателей царь зверей обращается в постыдное бегство…

То был насыщенный литературой день. Утром мы побывали в двух крупных издательствах, в «час коктейлей» — у супругов Огот, вечером нас пригласил к себе молодой прозаик, поэт и редактор Джонатан Кариара.

Видный ученый, доктор Аллан Огот, муж талантливой писательницы Грейс Огот, автор трехтомной истории племени луо, к которому и сам принадлежит, рассуждал с комически горестным видом:

— До англичан никого не интересовало, кто ты — луо, кикуйю, камба или масаи. Живи себе на здоровье и давай жить другим. Трибализм — английского производства. Они навязали кенийцам племенную рознь, как и во всех других своих колониях. Племенная вражда ослабляет африканцев, а колонизаторам того и надо. Им ненавистно все, что может способствовать нашему объединению. Они всячески препятствовали — и продолжают это делать сейчас — становлению у нас собственного литературного языка. Таким языком может стать суахили. На суахили говорят кикуйю и большинство других племен, населяющих Кению, Танзанию, Замбию, Конго, Уганду. Правда, на нем не говорят луо. Но вот я — луо, моя жена — луо, и мы твердо уверены, что суахили должен стать общим языком кенийцев, в конце концов луо тоже понимают этот язык. Пора нашим писателям переходить на суахили.

— С чего ты взял, что я тоже так считаю? — послышался голос Грейс Огот. Ее полные красивые губы медленно, словно нехотя, раздвигались над белыми, чуть торчащими вперед, как у всех луо, зубами. — По-моему, писать надо по-английски.

— Это что-то новое! — растерялся ее муж.

— Английский знают все, а суахили?! — она пренебрежительно дернула плечом.

— Боюсь, что в тебе заговорила племенная ограниченность, — улыбнулся муж. — Ты, конечно, понимаешь, что наречие луо не может претендовать на всеобщность, и отвергаешь суахили. Надо быть выше этого. Язык — та же идеология. Мы должны учить детей на языке нашей земли, а не на языке угнетателей. Значит, и писатель должен говорить с народом на этом языке. У нас не так много книг, достойных того, чтобы их читали там, где не говорят на суахили. Но есть немало хороших книг местного значения. А выдающиеся произведения можно перевести и на английский, и на французский, и на какой угодно…

— Ты слишком умный! — прервала Грейс. — Господи, почему мне достался такой умный муж!

Видимо, раздосадованная тем, что превосходство в споре оказалось не на ее стороне, Грейс принялась эпатировать присутствующих. Так, она начисто отрицала общественный характер своего творчества. Тщетно В. М. Озеров пытался убедить очаровательную романистку, что она, конечно же, служит обществу.

— У меня была бабушка, — сказала Грейс, — очень, очень старая и очень, очень добрая. Она собирала своих внучат у костра и рассказывала им сказки, прелестные, наивные, захватывающие сказки нашего племени. Вы полагаете, бабушка сильно задумывалась над тем, служит ли она обществу? Она просто старалась, чтоб внучатам не было скучно. Вот и я, как моя бабушка, болтаю у костра и, надеюсь, не очень скучно.

— Юрий Маркович! — вскричал скандализованный Озеров. — Почему вы молчите? Скажите о себе!

Мне подумалось, что силы будут слишком неравны: трое мужчин против одной женщины, и я принял сторону Грейс:

— Видите ли, я тоже, как бабушка…

Грейс Огот поцеловала меня, обогатив мой жизненный опыт знанием того, как целуют женщины луо. Таким образом, неожиданно оказанную мне милость можно отнести к этнографическому ряду. А на помощь В. М. Озерову пришел Аллан Огот.

— Когда ты писала рассказ о гибели Тома Мбойи, ты тоже просто болтала у костра?

Том Мбойя из племени луо, второй человек в стране, был застрелен днем на центральной улице Найроби. Стрелял в него не англичанин, а местный человек. Все очень темно. И хотя нет ничего тайного, что рано или поздно не стало бы явным, в настоящее время никто не знает правды о гибели Тома Мбойи.

— Мне было смертельно жаль Тома, и я ненавидела его убийц, — смяв яркий рот, сказала Грейс Огот.

— Да, и люди плакали, читая твой рассказ. Значит, его эмоциональный заряд имел общественный характер, не правда ли?

— Боже мой, какой ты умный, просто сил нет! Слушайте, — обратилась Грейс к нам, — вы много ездите по свету, найдите мне дурака, прошу вас!

Мы вынуждены были отказать Грейс: все дураки сейчас стали такими умными, что отыскать настоящего, откровенного дурака — дело непосильное.

У Джонатана Кариары старенький, задышливый «пежо». И я до сих пор не знаю, действительно ли живет он на вершине крутой горы или так трудно дался его машине малый подъем на одной из окраинных улиц Найроби. Мы источали столько голубого бензинового дыма, производили столько надсадного шума — рева, гула, треска, словно форсировали гору Кению. У Кариары небольшой уютный домик, где он живет с крошечной племянницей и стариком поваром — тип кенийского Савельича. Правда, тут нет и следа того социального неравенства, которое хоть изредка заставляло юного дворянского сынка Гринева вспоминать, что он барин, а старик дядька — раб.

Кариара собрал большую, в основном молодую компанию. Если исключить директора издательства «Бюро восточноафриканских литератур», очень элегантного и фундаментального человека, казавшегося много старше своих сорока двух лет, собравшиеся принадлежали к поколению, что вступило в самостоятельную жизнь уже после провозглашения независимости Кении. Эти люди — издательские работники, начинающие писатели, чиновники, журналисты, студенты и молодой парламентарий с женой-англичанкой. Вообще тут собрались дети разных народов: кенийцы, русские, индийцы, две англичанки, канадка, совершающая какое-то турне по Африке. Весь вечер она оказывала преувеличенное внимание известному фельетонисту, который не способен был ни ответить ей взаимностью, ни защититься по причине тяжелого опьянения. Кстати, эти двое выпадали из сдержанно-изящной компании друзей Кариары. Остальные танцевали с обычным для африканцев чувством ритма, иногда освежались глотком вкуснейшего консервированного пива, но в основном эти серьезные, глубоко задумавшиеся о будущем своей страны молодые люди пришли сюда для разговора.

Их многое не устраивает в сегодняшней Кении. Они не дают затуманить себе голову внешними приметами государственной самостоятельности: парламентом — миниатюрной копией английского парламента со спикером в белом нейлоновом парике, из-под которого стекает обильный пот на черное лицо, с мешком овса (а может, ячменя?), служащим ему сиденьем, со скрупулезным подражанием всем утомительным церемониям вестминстерского образчика; они видят, что плодами независимости пользуется элита отечественных богачей и тех, кто согласен служить иностранному капиталу; что англичане «ушли, но остались» и сейчас, вежливые, настырные и неутомимые, вновь набились во все поры делового и общественного бытия Кении. На меня сильнейшее впечатление произвели полные искренности и боли слова Кариары, сказанные на прощание:

— Вы видели нас смеющимися, весело скалящими белые зубы, без устали танцующими. Поверьте, это маска. Мы рыдаем в глубине своей души. Рыдаем черными, как наша кожа, слезами!

Но Кариара и его друзья не только плачут невидимыми миру слезами. Они борются, ибо давно сделали выбор: служить не власть имущим, а народу. Очень точно назвал В. М. Озеров задачу журнала «Зука» («Пробуждение»), редактируемого Джонатаном Кариарой: «Активизировать сознание народа». Да, такова важнейшая и нелегкая цель, которую поставили перед собой передовые кенийские литераторы.

В один из воскресных дней мы совершили путешествие к священному месту в предгорьях Кении, где проживают кикуйю, самый многочисленный из народов Кении. Кикуйю сыграли выдающуюся роль в борьбе за освобождение страны. Движение мау-мау зародилось среди крестьян-кикуйю. Лишь потом к нему примкнули люди других племен.

Предание говорит, что прародители кикуйю были несведущи и бесплодны, подобно библейским Адаму и Еве до того, как змей пришел им на помощь. Откуда произошли они сами — дело темное, похоже, тут не обошлось без участия бога Нгаи. Когда они совсем извелись, Нгаи устроил им плодотворное соединение в дупле старого дерева, с того и пошел могучий, многочисленный народ. Интересно, как совпадает мифология кикуйю с некоторыми библейскими мотивами: тут что-то от истории наших прародителей и мотив бесплодия Сарры, зачавшей уже в глубокой старости, и — уже из Нового завета — двусмысленная причастность бога к тому, что является личным делом супругов. Место, где произошло это волнующее и знаменательное событие, открыто совсем недавно. Иные вольнодумцы утверждают, что с равным основанием можно было канонизировать другое дуплистое дерево. Как бы то ни было, хоть сюда и не потянулись толпы паломников, туристы порой делают крюк, чтобы, поднявшись сотни на две метров, оказаться перед сквозной оградой вокруг нескольких старых деревьев — одно с глубоким темным дуплом, — двух убогих хижин и колоды для пчел. К воротцам прибит плакат: «Вход строжайше запрещен!».

Прочтя вслух грозную надпись, наш проводник — корреспондент ТАСС Сергей Кулик тут же толкнул хилые воротца и дерзновенно ступил на священную землю.

— Что вы делаете?! — вскричали мы. — Это строжайше запрещено!

— Запрещено — бесплатно, а мы готовы заплатить, — хладнокровно отозвался бывалый Кулик, — да и вообще надпись сделана для подогрева интереса.

Он не ошибся. Из-за поворота возникла группа мужчин и женщин, будто поджидавшая, чтобы мы поддались соблазну. Мужчины были молоды, одеты по-европейски — в пиджачные костюмы и свитеры; женщины — стары, бритоголовы, иные в кофтах и юбках, иные завернуты в лоскут материи. На худых руках старух бренчали браслеты, уши, свернутые в трубочку, как пересохший осенний лист, изнемогали от тяжелых украшений. Среди мужчин оказались деревенский староста и учитель школы, среди женщин — бабушка, сторожиха священного места. После краткого, крайне дружелюбного разговора мы в сопровождении всей компании проследовали за ограду. С нас денег не взяли, лишь попросили дать мелочишку симпатичной веселой бабушке, присматривающей за хижинами. Она поминутно совала нам маленькую горячую руку, улыбалась, показывая зеленоватые десны, говорила: «Гуд бай!».

За изгородью стоял дом главы семьи, а по сторонам — дома жен и хранилища кукурузы, ямса. В дом хозяина женщина не имеет доступа. Когда надо, он сам отправляется к одной из жен. Мы познакомились с хозяйством бедняги, имевшего всего одну жену.

Удивительно непритязательное с виду жилище круглой формы (круг под дом вычерчивается деревенским колдуном с великими церемониями) сооружено из жердей и веток деревьев, крыша не пропускает влаги даже во время затяжных дождей, но выпускает дым — топят по-черному. В дом ведет низенькая дверца, посредине сложен очаг, служащий для приготовления пищи и обогрева.

При всей кажущейся примитивности жилище устроено очень разумно. Тут есть закуток для хозяйки с полатями, способными приютить двоих, и «детская». При входе, справа, — кладовая для пищи, слева — ларь, где хранится теплая одежда, далее — запас топлива. Здесь же обитают овцы, куры и петухи, но маленькое жилье так вместительно и складно, что всем хватает места, тепла и даже воздуха — последнее кажется чудом.

Я говорил о женской хижине. Жилище главы семьи просторнее, он живет в гордом одиночестве, у него нет очага, лишь костерок, ибо пищу ему приносят дети мужского пола. Близ изголовья лежака — баклажка для молока, другая — для виноградного вина, миска и чашка.

Жизнь деревенских кикуйю опутана множеством религиозных предрассудков, суеверий, идущих из древности обычаев. Например, обрезание девочек. Но можно ли сказать, что кикуйю религиозны? Пожалуй, нет. Во всяком случае твердости в вопросах веры у них нет. Они довольно охотно посещают англиканскую церковь, но это не значит, что языческие божки разжалованы. Мы видели богослужение в церкви Форт-Хилла, украшенной превосходными фресками Эммо Нджау. Вся история черного Христа и его черной матери при участии черного Иоанна Крестителя, черных ангелов, черных апостолов, черных фарисеев и саддукеев и эбеновой Марии Магдалины воспроизведена на стенах в ультрасовременном храме с огненным темпераментом, заставляющим вспомнить великих мексиканских монументалистов. Белым был во всей этой истории только голубь, навестивший жену плотника Иосифа. Прихожане, только что сосредоточенно внимавшие черному пастору, отвлеклись нашим появлением в храме и никак не могли вернуться к слову божьему. Да и сам молодой проповедник потерял нить…

Некоторое время назад Сергею Кулику пришлось брать интервью у знаменитого бегуна Кипчого Кейно из племени календжин. Дело было незадолго до игр Британского содружества. Когда Кулик приехал в казармы, полицейский лейтенант Кейно находился в церкви на молитве. Кулик терпеливо дождался конца богослужения, но легендарный бегун, всегда расположенный к русским, на этот раз не проявил обычного гостеприимства. Оказалось, он торопился в деревню на небольшое языческое представление: смесь богослужения с сельским празднеством, густо сдобренным эротикой. Он рвался туда не ради нарушения спортивного режима, а чтобы умилостивить языческих божков.

— Не будь соревнования столь ответственными, — объяснил Кейно, — я ограничился бы молитвой в церкви. Но это же игры Британского содружества! Нельзя ударить в грязь лицом. Я дал слово Джомо Кениате привезти золотую медаль. Тут уж надо хорошенько застраховаться.

И он действительно застраховался так удачно, что завоевал две медали: золотую на своей коронной дистанции — полуторке, бронзовую — на пяти тысячах. Он совершил этот спортивный подвиг, несмотря на анонимные письма с угрозами лишить его жизни, если он «не подвяжет одну ногу». Совместные заботы Иисуса Христа и кривого деревянного божка, над которым курил и бормотал сельский колдун, уберегли бравого полицейского от ножа и пули и привели к двойной победе…

Когда заходит разговор об искусстве Кении, первым делом вспоминают о замечательных деревянных масках. Действительно, маски так же характерны для Восточной Африки, как головки из черного и красного дерева — для Западной. Пугающе уродливые маски разной величины: от крошечных, умещающихся на ладони, до тяжеловесных громадин — пялятся на вас щелевой пустотой глаз с витрин магазинов, с лотков уличных торговцев, с прилавков рыночных продавцов; они разложены на драных кошмах возле дверей отелей, гроздьями свешиваются с сучьев акаций в местах людских скоплений, назойливо предлагают свое высокохудожественное безобразие — оскал кровожадных клыков, жесткую лепку злобных морщин, тайнопись зла на каждой черточке. Их ритуальное назначение выражать идею зла.

Лишь поначалу кажется, что многообразие масок безгранично. Потом ты обнаруживаешь, что маски повторяются. Резчики по дереву следуют определенным трафаретам.

В артели под Момбасой, на берегу Индийского океана, я приобрел довольно большую маску дьявола: черную с красным языком, торчащим меж красными клыками. Зловещую и уютную — уж больно не страшен дьявол в наши суровые дни. Артельщики — их там более сотни — работают на корточках в узких длинных землянках с двускатной соломенной крышей. Их орудия производства — стамеска и короткий острый нож с черенком, обернутым изоляционной лентой. Артельщики — народ в большинстве своем молодой, добродушный и веселый, хотя нельзя сказать, чтоб их заработки располагали к большому веселью. Лишь немногие мастера, выполняющие тонкую и замысловатую работу, получают довольно высокую плату (во всяком случае крестьянину такие доходы не снились).

О заработке ремесленников можно судить по запястью левой руки. У подмастерьев там болтается на дешевой браслетке что-то вроде детских часиков без механизма; у более высокооплачиваемых — горят поддельным золотом дешевые броские часы сомнительных швейцарских фирм; у мастеров высокой квалификации можно увидеть даже «Омегу», не последнего, разумеется, выпуска; а вот подвыпивший бригадир, одаривший нас своим вниманием, щеголял в японской «Сейке» на красивом браслете с хитрым замком.

Наше знакомство и началось с часов. Он привязался к Виктору Рамзесу: какие же вы, мол, белые, если у вас порядочных часов нет?

— Вон у нашего друга «Сейка», — кивнул на меня Рамзес.

— Подумаешь, одна «Сейка» на троих!

— Мы люди бедные, — улыбнулся Рамзес.

— Тоже мне англичане! — с глубочайшим презрением сказал бригадир и сплюнул. Его ввело в заблуждение превосходное «лондонское» произношение Рамзеса.

— Мы не англичане, мы из страны рабочих и крестьян.

— Откуда? — не понял бригадир.

— Из Москвы.

Бригадир удивился, присвистнул и сразу перестал дерзить. Он даже разрешил сфотографировать себя за работой. Он взял какую-то доску и принялся обтесывать ее стамеской-молотком, уверенно и ловко, хотя и находился под мухой. Рамзес защелкал затвором «Зоркого», а В. М. Озеров пустил завод кинокамеры.

— Часы видны? — спросил бригадир.

— Видны, видны, — заверили его.

— А чего этот, который с «Сейкой», не снимает? — строго спросил бригадир.

— У него аппарата нет.

— Пусть снимает часами!

Смеялись все кругом, даже маски…

Эти скульптуры можно видеть на витринах и стеллажах художественного салона «Гелери оф Африка» в центре Найроби. Темные и оттого кажущиеся сумрачными фигурки из глины высотой в полтора-два вершка: крестьянин с ножом-панго, похожим на мачете, женщина со скребком для очистки шкур, терпеливый рыболов, торговец коврами, уличный мальчишка. Иногда фигурки образуют нехитрую композицию: на длинной скамье сидят несколько мужчин и женщин. Пожилой мужчина, чуть наклонившись вперед, словно баюкает искалеченную руку в толстых лубках; рядом с ним женщина вытянулась струной, руки зажаты в коленях, ей неможется, что-то тянет внутри, и она тщится принять удобную позу; на руках у ее соседки с больным, измученным лицом безмятежно спит ребенок, экая напасть — захворала, а ребенка оставить не на кого; еще одна, совсем молоденькая, в горестно-нежном порыве прижимает к себе зашедшегося в плаче малыша — какая-то хворь терзает маленький организм; обезумевший от боли мужчина отчаянно схватился за щеку… «Очередь к врачу» — так называется скульптура тридцативосьмилетнего скульптора-самоучки Эдварда Нженги. Он изображает самые простые бытовые сюжеты, уличные сценки: девушка в мини-юбке встревоженно смотрит на часы — кавалер опаздывает; другая — в телефонной будке — прижала к уху трубку и забыла обо всем на свете; подросток удирает от полицейского; усталый каменщик, нищие, побирушка, копающаяся в отбросах. Все скульптуры отмечены острой социальной характеристикой, это не просто случайно примеченные люди толпы, это типы сегодняшней Кении. Скульптуры Нженги хочется рассматривать долго и пристально, в них сила и доброта истинного таланта, любовь и сострадание к малым мира сего, громадная наблюдательность, в них жар социального протеста.

Персональная выставка Нженги имела огромный успех, его слава выплеснулась за пределы страны, работы пошли нарасхват. А Нженги, имеющий жену и троих детей, беден, как церковная мышь, ютится в полутемной комнате и работает лишь по ночам при тусклом свете слабой электрической лампочки. Поэтому он не может заниматься живописью, которую считает главным своим призванием, да и краски дороги, ему не по карману.

Эдвард Нженги служит в Истли, бедняцком пригороде Найроби, где под эгидой пресвитерианской церкви находится «Центр помощи неимущим». Здесь имеется бесплатная школа с одной учительницей, обучающей детей бедняков чтению, письму, счету и закону божьему; консультация, помогающая девушкам приобрести профессию машинистки-секретарши; здесь бесплатно раздают еду, а по воскресеньям устраивают молебен, дабы бедняки могли хорошенько поблагодарить боженьку за все его милости.

Эдвард Нженги носит громкое звание директора этого Центра. Когда-то он работал телефонным техником. То было еще во время господства англичан, и люди племени кикуйю дали клятву борьбы с поработителями. Англичане производили массовые аресты в расчете выловить давших клятву. У кикуйю клятва — святое дело, даже если она дана по принуждению. Нужно очень постараться, чтобы сделать из кикуйю клятвопреступника. Англичанам это порой удавалось. Режим их лагерей отличался крайней жестокостью. Заключенных томили голодом, жаждой, непосильным трудом, избивали за малейшую провинность, бросали в яму, подвергали чудовищным пыткам. Молодой Эдвард Нженги провел два года в лагере Лагата. Он освободился лишь с падением колониального режима. К прежней профессии уже не вернулся. Не мог вернуться. Он насмотрелся на горе, страдания и муки и навеки исполнился глубочайшей жалости к своим братьям во человечестве. Он пошел работать в «Центр помощи неимущим». Церковь не особенно щедра к своим подопечным. Все деньги, заработанные от продажи скульптур, Эдвард Нженги отдает беднякам Истли. Он мог бы жить в просторной, хорошо обставленной квартире, иметь свой автомобиль, а главное — покупать дорогие краски и заниматься живописью. Но, подвижник милосердия, он корпит ночами над терракотовыми скульптурами, чтобы затыкать многочисленные прорехи в скудном бюджете бедняцкого Центра.

Нженги начал лепить по выходе из лагеря, вспомнив, что еще в детстве пробовал создавать из глины фигурки людей и животных. Эти попытки творчества вызывали град насмешек в деревне — из глины надо лепить хозяйственные горшки, а не бесполезную чепуху, и Эдвард Нженги постарался забыть о своем странном даре. Но теперь мучительная память о пережитом не давала ему ни сна, ни покоя, и пальцы сами потянулись к мягкой, податливой глине. Он стал наделять материальным существованием преследующие его образы мук и горя. Без устали лепил он своих товарищей по заключению — в непосильном труде, на больничной койке, на краю могилы. Потом он сделал композицию «Переноска камней» — сгибаются под тяжкой ношей костлявые спины заключенных, на голове одного из них мешок с прорезями для глаз — это доносчик. Лагерное начальство трогательно заботится о предателе, закрыв ему лицо, чтоб заключенные не могли узнать его и отомстить.

Уже в первых работах Нженги проявились особенности его дара: острейшая наблюдательность, вера в подробность, умение обобщать. Он не думал о славе, ни тем более о выгоде, ему нужно было пригасить уголек в груди. И вдруг оказалось, что скульптуры эти имеют значение не только для него самого, к ним тянутся души других людей, а вслед за душами потянулись руки с кошельками. Так Нженги обрел возможность добывать солидный приварок к скудному бедняцкому котлу своих подопечных в Истли.

Эдвард Нженги — праведник, подвижник, такие люди, как он, — надежда Кении…

1970 г.