Моя навсегда

20

Мать ее не будила, дала выспаться. Хотя сон никакого отдыха не принес, наоборот, стал продолжением вчерашнего кошмара. Оля и проснулась вся измученная. Даже губы спеклись и потрескались, как от жара. Болело все, а особенно руки. Тонкая светлая кожа, лишь слегка покрытая золотистым загаром, теперь бугрилась жуткими синюшно-красными рубцами-полосами.

Рядом топтался Пашка, глядя на нее с жалостью.

— Больно?

Оля кивнула и заплакала. Больно — полбеды, но как это было страшно, и как унизительно. И, главное, несправедливо!

Пашка рванул бегом из комнаты, но через минуту вернулся, неся в блюдце горку слегка поплывшей малины.

— Это я утром собрал. Для тебя.

Оля выдавила благодарную улыбку и съела пару спелых ягод.

— Вот вырасту скоро, — серьезно сказал Пашка, глядя на сестру, — и заберу тебя отсюда. И маму тоже. А батю брать не буду. Он нам не нужен.

В другой раз она бы его ласково укорила, что нельзя так про папу, он же просто строгий, но желает им добра и все для них делает. Но сейчас язык не поворачивался повторять за матерью эти фальшивые слова. Оля отставила блюдце на прикроватную тумбочку и обняла брата.

За окнами послышался настойчивый гудок клаксона, а через минуту в комнату заглянула мать.

— Доча, — выглядела она хуже обычного. Как будто вчера отец не Олю, а ее избивал. — Там приехали. С комбината. Говорят, к тебе.

Оля вынырнула из-под одеяла. Стала хвататься за вещи, суетливо кружить по комнате.

— Оля, что им надо? — встревоженно спросила мать.

— Я должна дать показания в милиции. Я совсем забыла!

Гудок повторился.

— Пашка, миленький, сбегай скажи им, что через минуту выйду.

Брат помчался во двор.

— Это по поводу Романа? — осторожно спросила мать, наблюдая, как Оля торопливо одевается.

— Да.

— Если папа узнает…

Оля повернулась к ней.

— Ромку вчера чуть не убили на моих глазах. Я что, должна молчать? Покрывать преступников? И он никого не насиловал, чтоб ты знала! Его оклеветали! А если боишься, то ничего не говори отцу. Я долго не буду.

— Не нравится мне все это… — причитала мать, стоя за спиной, пока Оля впопыхах одевалась и собирала волосы.

И семенила следом за ней, все так же вздыхая и охая, когда она на лету подскочила к умывальнику, а потом — и на крыльцо.

— На крутой тачке прокатишься, — улыбнулся Пашка, кивая за ворота. — А можно с тобой? Пожа-а-алуйста! Наши обзавидуются!

Мать тут же подскочила, схватила его за руку, потянула к крыльцу.

— Иди в дом! — и тут же с мольбой: — Оля, может, не надо?

Оля, не слушая мать, выскочила за ограду и устремилась к припаркованному мерседесу. На улице уже припекало, а ей пришлось надеть джинсы и кофту с длинными рукавами, чтобы спрятать следы вчерашних побоев.

Перед тем, как сесть в машину, черную, большую, сияющую на солнце, Оля подумала: отец все узнает. Такая машина на их улице уже привлекла соседское внимание. Тетки, с раннего утра копавшиеся в огороде, аж побросали свои тяпки и встали у калиток, как на наблюдательном посту, зорко следя за ней. Да и пацаны головы свернули, зачарованные «крутой тачкой».

Живот тотчас подвело от страха, но Оля, не давая себе ни о чем подумать, быстро юркнула на заднее сиденье, рядом с Маргаритой Сергеевной. Та сидела по-королевски, неприступная и непроницаемая. Но на этот раз она хотя бы поздоровалась, пусть и холодно.

— Здравствуйте, — пискнула в ответ Оля.

И до самого отделения милиции больше никто не проронил ни звука.

Показания она дала. На этот раз ее допрашивали основательно, не как вчера. Следователь, уже другой, не давил, не насмехался, не ерничал, а будто и действительно очень хотел поскорее найти виновных. Даже показал ей несколько фотографий. Правда, узнала она на них лишь одного, помимо Чепрыгина, но следователь явно остался удовлетворен.

— Можно я навещу Рому? — спросила она Маргариту Сергеевну, когда они вышли из отделения.

Та равнодушно пожала плечами, однако затем, когда водитель спросил ее, на комбинат они сейчас поедут или куда, велела ему сначала сделать круг и завезти Олю в больницу.

— Спасибо, — промолвила Оля.

Маргарита Сергеевна никак не отреагировала.

Но к Ромке Олю не пустили.

— У них сейчас обход, нельзя. Подожди здесь немного, — остановила ее знакомая санитарка.

Противная бабка, даже наглая. На рынке, когда Оля торговала овощами, вечно просила сбавить цену чуть ли не в два раза. Другие отказывали, а Оля не могла. Отдавала ей по дешевке.

— Вообще, посещения с четырех. Но, так и быть, пропущу тебя пораньше. Врачи вот только уйдут, и я тебя позову.

Оля осталась ждать, в тесном коридорчике у дверей травматологии. Стульев и кушеток здесь не было, как в приемном покое. Она привалилась к стене — ноги совсем не держали, а перед глазами плыло. Но это уж скорее из-за жары и духоты. Здесь буквально нечем было дышать. А в джинсах и кофте Оля и вовсе чувствовала себя как в парилке. По спине струился пот, майка противно липла к телу, раны саднило и пекло. И уйти она не могла — вдруг та санитарка ее позовет.

Ждать пришлось долго, под конец Оля просто села на корточки и закрыла глаза. Иначе, чувствовала, она точно грохнется тут в обморок. Попить бы, она облизнула пересохшие губы. И тут дверь травматологии приоткрылась.

Санитарка выглянула, кивком позвала зайти.

— Вон та палата. Только давай быстро.

Сокрушаясь, что ничего для Ромки не взяла, просто не подумала, Оля тихонько проскользнула в палату и остановилась в растерянности, не сразу поняв, какая из шести коек Ромкина.

— Здрасьте, — игриво поприветствовал ее один из мужчин.

Оля кивнула в ответ.

— Я к Роме Стрелецкому.

Он молча указал на койку у окна. Оля повернулась и, охнув, прижала ладошку ко рту. Это ее Ромка? Что же они сволочи с ним сделали? Его лицо отекло и почернело до неузнаваемости, вместо губ, таких красивых и чувственных — разбитая бесформенная щель.

Оля осторожно присела на краешек постели.

— Ромочка, это я.

Он еле слышно промычал, но смог поднять над одеялом руку, коснулся ее, погладил. Она поймала его пальцы, прижала ко рту.

— Хороший мой, любимый мой, — шептала горячо, целуя ранки на костяшках и уливаясь слезами. — Ты поправишься. Все еще хорошо будет. Их поймают и накажут. А ты поправишься.

— Угу, — снова промычал Ромка и даже погладил ее руку.

— Я к тебе завтра приду. Что тебе принести? Что-нибудь хочешь?

Он слегка качнул головой.

— Я все равно что-нибудь принесу…

Когда уходила, санитарка задержала ее в коридоре:

— Ты — девчонка хорошая, добрая, жалеешь всех, но не ходи к нему. Люди уже косятся, говорят и про тебя разное. Запачкаешься — не отмоешься.

— Да как вы можете?! Он ни в чем не виноват!

— Смотри, я предупредила.

Оля возвращалась домой и почти всю дорогу всхлипывала. Мир сошел с ума! Они точно все рехнулись, если поверили в то, что Ромка на такое способен! От такой несправедливости ее трясло, но самое тяжкое было ощущать свою полную беспомощность.

Вечером отец пришел с работы позже обычного. И был он нетрезв. Выпивал отец крайне редко и помалу. Да и сейчас не сказать, что напился, смотрел он цепко, двигался уверенно, говорил твердо, но сивушный тяжелый запах она ощутила и сразу напряглась, предчувствуя неладное.

— Ты знала? — спросил он сразу у матери.

Она испуганно захлопала глазами.

— Знала, что она снова побежит к этому Стрелецкому?

Мать покачала головой, отступая.

— То есть сегодня его мамаша сюда не приезжала? Ольгу не увозила? Бабы врут?

Мать заморгала часто-часто, не зная, что и сказать.

— Я тебе сказал, никуда ее не выпускать! — рявкнул он и отвесил матери пощечину. Она, охнув, прижала к щеке руку.

— Папа, стой! — крикнула Оля. — Мама не отпускала меня. Спроси у Пашки. Я сама!

— А с тобой мы еще поговорим.

После этого отец уселся за стол, а мать принялась суетится, накрывать к ужину, словно ничего не произошло.

— Коля, тебе в борщ столько сметанки хватит? — заискивала она, как обычно.

Как противно, подумала вдруг Оля, глядя, как мать перед ним лебезит и стелется. Особенно сейчас. Но с отцом это работало, он успокаивался. Поев, он подозвал Олю, мрачно кивнул на табурет напротив.

— Теперь ты.

— Сядь. Значит, ты опять бегала к этому подонку. Я тебе что, как-то непонятно вчера объяснил? Или ты плохо усвоила урок? Повторить надо? Или ты совсем отупела? Или тебе плевать на свою семью, на мать, на отца, на брата? Что про меня мужики на работе говорят, а? Что моя родная дочь трется с этим богатеньким извращугой, а я терплю. Меня сегодня спрашивают: «Ты что, Петрович, не можешь собственную дочь в чувство привести? Она сама осрамилась и вас всех позорит». А так и есть! Ты же в это дерьмо ныряешь и нас всех тащишь. Хотя бы о брате подумала бы, бесстыжая. Как он будет в школе? Его сегодня обкидали камнями пацанье. И это еще цветочки. Ты хочешь, чтобы нам всем в спину плевали?

— Рома ни в чем не виноват, — сглотнув ком, тихо возразила Оля, умирая внутри от страха.

Отец был зол, но не взбешен, как накануне. Хотя долго ли ему выйти из себя.

— Был бы не виноват, никто бы его не обвинял.

— Но… его ведь отпустили… признали невиновным…

— Знаем мы, как его признали. Мамаша откупилась и все дела. Значит, так. Если я еще хотя бы раз узнаю, что ты с ним встречалась, что ты к нему хотя бы на пушечный выстрел приблизилась… ты ой как пожалеешь. Я тебя предупредил. Вы все у меня бедные будете. С завтрашнего дня не смеешь и шагу из дома без моего дозволения, поняла? И даже имя этого ублюдка в моем доме не смей произносить. Тебе ясно?

Отец сжимал и разжимал огромные, как кувалды, кулаки, глядя на нее исподлобья так, что внутри все леденело.

Оля кивнула и, развернувшись, пошла в свою комнату, чувствуя себя приговоренной без малейшей надежды на помилование.