Моя навсегда

35

Звонок у внутреннего телефона был противный, дребезжащий. Как будто груду пустых консервных банок волокли по булыжной мостовой. За полгода Ольга к нему так и не привыкла и до сих пор едва не вздрагивала, когда тишину ее крохотного кабинетика взрывал этот полутреск-полудребезг. Но это, конечно, ничтожные мелочи.

Прежде у нее вообще был лишь угол в бухгалтерии, дальний и невозможно тесный. Крохотный закуток за шкафом, в котором хранилась первичка. Но она и этому была несказанно рада.

Когда Ольга два года назад пришла к директору комбината, то даже и не мечтала, что ее вот так сразу, практически с улицы, возьмут бухгалтером на полную ставку с окладом в полтора раза больше прежнего, учительского. С нормальной работой в Кремнегорске последние годы было совсем туго. Рабочим на комбинат еще можно было пробиться, а вот штат конторских служащих был давно и плотно укомплектован.

Ольга и сама не знала, как она тогда отважилась обратиться к Потапову напрямую. Точнее, тогда-то она думала, что идет на поклон к Стрелецкой, но узнала, что буквально на днях та оставила должность и теперь на комбинате новый директор. Ее бывший зам. И если для Стрелецкой у нее имелся аргумент, то с Потаповым они вообще были не знакомы.

Ну, если не считать того, что она занималась математикой с сыном его сестры. Но и то она узнала гораздо позже, что ее бывший ученик — его племянник. А тогда шла к нему просто наобум.

Однако ходили слухи, что Павел Викторович — человек добрый и отзывчивый, особенно под настроение. Вот она и решилась. Хуже, думала она, все равно уже не будет.

Куда уж хуже, если в то же время ходили слухи и про нее. Лживые, гадкие сплетни. Но кому докажешь, что это вранье? Тем более если ее сразу же выперли из школы после того скандала. Считай, публично признали виновной. Не выслушали. Точнее, не поверили. Не дали даже учебный год довести. Выгнали прямо среди четверти. А ей так нравилось работать с детьми…

Еще будучи на четвертом курсе, Ольга отрабатывала в родной школе практику, у бывшей своей математички. Так Мария Ивановна нарадоваться не могла, потому что помимо положенных уроков математики Ольга взвалила на себя всю внеклассную работу: оформляла стенды, репетировала с учениками спектакль, вела классные часы, занималась с отстающими. Маленький Рома как раз привык ходить в детский сад, так что образовалась уйма времени.

После института Ольга сразу устроилась в свою школу. И директриса, Наталья Андреевна Глямжина, приняла ее с распростертыми объятьями.

Первое время Ольга буквально горела работой. Ей дали классное руководство в 6 «Б». Дети были, конечно, разные, но со всеми в общем-то она сумела поладить, даже к самому хулиганистому мальчишке нашла подход. А уж девочки от нее и вовсе не отлипали на переменах.

Одно плохо: отношения с Мишей стремительно портились. Строго говоря, они начали портиться еще давно. Пости сразу после рождения Ромы. Миша не смог его полюбить, не смог стать ему настоящим отцом, как обещал. Может, он и старался, но его сводила с ума то ли ревность, то ли обида.

Нет, поначалу все шло неплохо. Миша был заботливым, работящим, любящим. Про Стрелецкого тогда не задал ни единого вопроса — просто сказал, что все ее прошлое для него осталось в прошлом. И Оля была ему за это благодарна.

Только благодарность — это не любовь. Как она себя не стыдила, не корила, не убеждала, но полюбить мужа не получилось. Она чувствовала вину, старалась хоть как-то ее искупить — хотя бы стать ему хорошей верной женой, но в душе тосковала.

Может, со временем это прошло бы — человек ко всему привыкает. Но маленький Ромка подрастал и становился все больше похожим на своего отца. Особенно глазами — та же пронзительная синева, тот же серьезный взгляд, пробирающий до глубины души.

Миша, конечно, все это чувствовал и видел. Да и мужики ему напели: «Дурак, мало того, что взял девку с прицепом, пользованную. Повесил на себя такой хомут. Так она еще и сына назвала в честь бывшего. Никакого тебе уважения. Опозорила, унизила, а ты, лох, терпишь».

Миша мрачнел, злился, начал потихоньку попивать. На маленького Ромку даже смотреть не мог. Да и с ней стал груб. С комбината уволился, а когда она спросила:

— Миш, почему? Там же стабильность, зарплата хорошая…

Он вдруг ощетинился:

— Почему? Ты еще спрашиваешь почему? Потому что там на меня все пальцем показывают. Надо мной смеются, меня жалеют. Потому что я там посмешище, лошок, рогоносец. Благодаря тебе! Знаешь, как меня называют? Даже повторять не хочу. Зачем ты назвала его… так? — Миша зло кивнул в сторону Ромки, играющего с кубиками. — Других имен нет? Или ты до сих пор любишь этого… бывшего своего?

Ромка, даром что маленький, замер, отложил кубики и очень серьезно, словно все понимал, наблюдал за ними.

— Не кричи, — попросила Ольга. — Ромочку напугаешь.

И увидела, как при имени сына передернулось Мишино лицо.

После увольнения Миша стал пить чаще. А пьяный делался злым и раздражительным. Редкий секс с ним стал унизительно грубым. Никаких прелюдий, никаких ласковых слов, как когда-то, ни грамма нежности. Миша наваливался, брал жестко, иногда даже больно, будто вот так вымещал свою злость. Затем сразу же отворачивался.

Ночи превращались в какую-то пытку, и физическую, и моральную. Но потом, правда, она стала засиживаться допоздна, сначала ссылаясь на подготовку к экзаменам, потом сетовала, что надо писать планы или какие-нибудь отчеты. И когда ложилась, Миша уже крепко спал.

Ее угнетало, конечно, что он так холоден к маленькому Ромке, но уж лучше так, думала она, лучше пусть он сторонится ее сына, чем орет или поднимает на него руку, как делал ее собственный отец. А любить малыша будет она сама. За двоих. За весь свет. Этой любви в ней столько, что сердце разрывается.

Олин отец тоже никакого тепла к внуку не проявлял, а вот Пашка души в племяннике не чаял. Каждый день прибегал к ним после школы, таскал его на руках, играл с ним, водился. И он же единственный, кто поддерживал ее, когда разразился тот скандал. Хотя Пашке тоже тогда досталось, он ведь как раз заканчивал школу. И наслушался всякого, и натерпелся. И даже, отстаивая Олину честь, подрался с физруком, Анатолием Степановичем, из-за которого весь сыр-бор и разгорелся. Правда, это только усугубило ситуацию, и его самого не исключили лишь потому, что до выпуска оставалось полтора месяца.

Анатолий Степанович Глямжин, который не только работал в школе физруком, но и был по совместительству мужем директрисы, Натальи Андреевны, тоже впал в немилость. Но его хотя бы не уволили, а только из дома выгнали.

Впрочем, через месяц Наталья Андреевна его уже простила и пустила назад. Хотя он, сволочь, был сто раз виноват. И все коллеги, ну кроме Глямжиной, видели, что как только Ольга пришла в школу, он вокруг нее сразу начал ужом виться. Руки, разумеется, держал при себе и, в общем-то, ничего явно неприличного не высказывал, но все эти масляные раздевающие взгляды, эта приторная любезность, эти неуемные комплименты выдавали его с потрохами.

Коллеги про себя над ним посмеивались, с любопытством наблюдая за назревающей драмой. Ну а Ольга физрука попросту сторонилась, как препятствие, которое устранить нельзя, а обойти можно. И в учительскую лишний раз не заглядывала, уповая на то, что тот скоро успокоится. Еще ученицей она помнила, как Анатолий Степанович так же пытался ухлестывать за молоденькой учительницей музыки, потом — за новой физручкой. Видимо, натура такая, увлекающаяся.

Возможно, так оно и было бы спустя время, если бы не череда обстоятельств. В конце февраля в школе проходил концерт самодеятельности — поздравляли мужчин и мальчиков. Готовить его поручили Ольге, как самой молодой. Все прошло на ура, а после концерта она осталась убрать в актовом зале все следы представления. Реквизиты, которые использовали в сценке, надо было отнести в подвал, где все это добро и хранилось. Причем спускаться пришлось не раз, потому что сразу унести все эти картонные замки, фигуры, деревья было не под силу.

Она принесла очередную порцию в подсобку, составила декорации между стеллажами и вдруг услышала шорох. Обернулась на звук и увидела в дверях слегка пьяненького Глямжина. Оказывается, мужчины после концерта решила продолжить праздник и вчетвером: физрук, трудовик, ОБЖ-шник и сантехник втихаря собрались в каморке последнего. Хорошо сидели, пока Глямжину не понадобилось справить нужду. Тогда он и заметил Ольгу. И сразу забыл, куда шел.

Вот тут Ольга занервничала. Одно дело, когда этот стареющий ловелас отпускает комплименты на людях, и совсем другое — когда они вдруг оказались наедине, в подвале.

— Оленька, я говорил вам, как вы сегодня чудесно выглядите?

— Говорили, — буркнула Ольга, пытаясь обойти его.

— Ну тогда я повторюсь. Вы очаровательны. Только чего-то вам не хватает, — рассуждал он, загораживая собой проем. — Огонька! Да! Вы ж молодая девушка, вам надо сиять! Чтоб ух!

— Пропустите, пожалуйста, Анатолий Степанович.

— Ну вот, — скис он. — А может, к нам присоединитесь, м?

— Мне некогда. Прошу вас, дайте пройти.

Оля попыталась протиснуться сбоку, где еще оставался зазор между ним и откосом, но вышло только хуже. Когда она шагнула через порог, он вытянул руку, не давая пройти, и тут же сам сдвинулся вбок, практически прижав ее собой к откосу и обдав сивушным дыханием. Она рванула назад, содрогнувшись от отвращения.

— Вы с ума сошли, Анатолий Степанович? Дайте пройти немедленно!

Но Глямжин не двигался с места. А после того, как удалось пусть и на мгновение, прикоснуться к ней, прижаться к ее телу, он совсем рассудок потерял. Взгляд его сделался плотоядным.

— Ну что ты ломаешься, дурочка… — игривые нотки сменились хищной хрипотцой.

И Оля вдруг закричала пронзительно и громко:

— На помощь!

Как ни странно, его это мигом привело в чувства. Да и собутыльники выскочили на крик. Оля в ужасе рванула из подсобки, забыв ее закрыть. Бегом поднялась на третий этаж и сама не своя влетела в кабинет математики, который они делили с Марией Ивановной. Хорошо, что учеников уже не было, и математичка находилась в классе одна.

— Оленька, что с тобой? — спросила она.

Оля не выдержала и разрыдалась. Впрочем, быстро взяла себя в руки.

— Только никому, МарьВанна, пожалуйста… прошу… а то я умру от стыда… это так гадко…

— Да господи! Что случилось-то? — перепугалась пожилая учительница.

— Глямжин… Анатолий Степанович… — заикаясь, произнесла Ольга, — приставал ко мне… только что…

— Анатолий Степанович? — переспросила математичка, часто-часто заморгав. — Какой ужас! Прямо здесь? В школе? В актовом зале?

Оля покачала головой.

— Я относила реквизиты в подвал, а они там… пьют или что, не знаю. И он… полез… чуть не схватил меня… не выпускал, пока я не закричала…

— Какой кошмар, — вздыхала Мария Ивановна. — Бедная девочка, бедная… Вот же старый кобель! Может, лучше рассказать кому?

— Нет! Это же позор такой, — сразу взвилась Оля, но, поколебавшись, добавила: — Хотя… если он еще… то конечно. Обязательно.

— Позорно должно быть ему, а не тебе!

Но Анатолий Степанович на другой день принес ей свои извинения. Естественно, пообещал, что ничего подобного больше не повторится. И попросил об этом случае никому не говорить. Боялся, что дойдет до жены. А к Ольге он и правда перестал подкатывать, прямо как отрезало.

Через неделю после того случая Ольга давала открытый урок, на котором присутствовали не только Мария Ивановна и директриса, но и комиссия из департамента образования. Она ужасно переживала, поэтому тему и даже обычные учительские слова выучила наизусть, как роль в театре. Ее бы среди ночи разбудили — она бы их без запинки повторила.

Но главное было не в этом, а в ее классе. Ее 6 «Б», который прежде дисциплиной и успеваемостью не славился, тут сидел тише воды ниже травы, а стоило ей задать вопрос по теме — как сразу лес рук. Даже хулиган Шапошников пытался не отставать.

Это был настоящий триумф. Глямжина рассыпалась в дифирамбах, а дама из комиссии вообще высказала, что на своем веку впервые видит такую слаженную работу всего класса. В общем, очень много хороших слов ей сказали. Мария Ивановна тоже похвалила Ольгу, но как-то вымученно, как будто не очень искренне.

Тогда Ольга думала, что ей показалось. Это же Мария Ивановна! Ее любимая учительница, ее наставница и покровительница. Конечно, она за нее радуется. Просто, наверное, у нее свои какие-то неурядицы.

Но… оказалось не показалось.

Совсем скоро Наталья Андреевна Глямжина вдруг узнала о «странных взаимоотношениях» между ее мужем и Ольгой. Узнала даже про гадкое происшествие в подсобке. Первым делом она прижала мужа, а тот свалил все на Ольгу: «Она сама заигрывала, кокетничала, любого спроси! А я только проявлял любезность. И там, в подсобке, она сама пришла, сама приставала, а мы с мужиками просто выпивали — ну спроси у них».

Завуч, единственная у кого директриса не постыдилась спросить, так ли это, зачем-то подтвердила слова физрука и Марии Ивановны.

Глямжина вызвала к себе Ольгу, сгоряча всяких ужасных вещей наговорила — наорала, если точнее, так, что пол-этажа слышали. Ну а дальше все завертелось стремительно. Сплетни, Пашкина драка, увольнение… и несколько месяцев без работы. Ах да, еще развод.

Миша не выдержал новой волны такой славы. И даже слушать Олины оправдания не стал. Первый подал на развод, а вскоре уехал из Кремнегорска.

Хотя это Олю меньше всего расстроило. Она никуда не могла устроиться — вот что ее тревожило по-настоящему. Вакансий и без того в городе — кот наплакал. Кризис в стране, места сокращались. А если и находилась какая-то работа, то она натыкалась в лучшем случае на отказ. Ну а в гостинице «Узоры», куда срочно требовался администратор, ей сказали прямым текстом: шлюхи здесь не нужны.

Деньги, что выплатили при увольнении, быстро таяли, как она ни старалась экономить и растягивать. Из хорошей двухкомнатной квартиры, которую еще до свадьбы снял Миша, пришлось переехать в крохотный убогий домик на отшибе. Под конец и вовсе жили впроголодь. Хорошо хоть Ромка в садике питался. Спасалась Ольга лишь тем, что приносила мать. Но часто тайком от отца тоже не наносишь. А отец, с которым она и до того едва общалась, заявил, что знать ее больше не желает. Нет у него больше дочери.

Матери приходилось изворачиваться, лгать, чтобы принести Ольге и внуку немного еды и денег.

«Потерпи немного, скоро пойдут овощи, клубника, на рынке торговать будем», — успокаивала мать доведенную до отчаяния Олю. Еще и Пашка ушел в армию.

Ольга тоже подумывала об отъезде. Что ей тут? Ведь ничего хорошего. Не люди, а звери, подчас казалось ей. Но куда, как ехать без денег и с пятилетним ребенком на руках? Здесь он хоть в садик ходит. Да и мать мало-мальски помогает. И в то же время она понимала, что долго так длиться не может.

Тогда Ольга и отправилась на комбинат. Хотела обратиться к Стрелецкой, с которой больше ни разу не общалась, да и виделась за все время лишь мельком пару раз. Ольга знала, что та ее обязательно унизит, как сделала когда-то, но готова была вытерпеть. Что угодно вытерпеть. Гордость для нее стала теперь непозволительной роскошью.

Так что пусть унижает, оскорбляет, плюет в душу, но она ее выслушает. В конце концов, Ромочка — родной внук Маргариты Сергеевны. И прежде она ни разу ни о чем ее не просила. Если не поверит словам — то пусть сама на него посмотрит и сразу все поймет. Да и просить ведь Ольга собиралась не милостыню, а работу. Любую причем. Хотя в душе втайне надеялась, что узнав про внука, она расскажет потом и Роману…

Но на проходной ее огорошили: уже недели две как директором комбината стал Потапов Павел Викторович. Ну а Маргарита Сергеевна вообще уехала из города.

Первое время в бухгалтерии было, конечно, нелегко. Совсем другая работа, да и в коллективе приняли ее прохладно. Разве что Зинаида Георгиевна, главбух, отнеслась к ней сразу по-доброму. На ляпы в отчетах указывала без раздражения, объясняла, учила. Помогла освоить программу. Ольга старалась. Там, где чего-то не понимала, брала усердием. И как раз это главбух и оценила. Правда, то, что Зинаида Георгиевна так Ольге благоволила, как раз и настраивало остальных против нее.

А уж когда она сделала ее своим замом всего после полутора лет работы, народному возмущению не было предела.

Ольге выделили свой кабинет, маленький, тесный, холодный. Но зато отдельный. В бухгалтерии они друг у друга на голове сидели, а про Олю тетки и вовсе шептались: сидит за шкафом как таракан.

Мужичок из отдела материально-технического снабжения принес ей радиатор, а заодно подогнал чайник. Так что вопрос с холодом решился. Уют она сама навела — принесла из дома цветок в глиняном горшочке и цветную фотографию Ромочки. На голую стену повесила перекидной календарь с репродукциями Ван-Гога и грамоту в рамке. Грамота, правда, к ее нынешней деятельности никакого отношения не имела — ей вручили ее на прежней работе, но так кабинет смотрелся чуть солиднее.

Внутренний телефон надрывался. Ольга услышала его противное дребезжание еще из коридора и забежала в кабинет.

— Да! — ответила она, схватив трубку.

— Ольга Николаевна, — это был Павел Викторович. — Прошу зайдите ко мне срочно.

— Что-то случилось? — беспокойно спросила она. Голос директора выдавал тревогу.

— Пока нет, но может. Жду вас у себя.