Мюрат или Пробуждение нации

Старинная мечта об итальянском единстве никогда не оставляла просвещенных людей полуострова, с тех пор как еще Макиавелли показалось, что в Чезаре Борджа соотечественники обретут того, кто возродит свободную и единую державу. Свобода и единство — эти понятия вдохновляли образованную и динамичную буржуазию Италии XVIII века, несмотря на то что неравенство социального развития Севера и Юга приводило к противостоянию, делая соперниками тех, кто составлял экономически более сильное население равнины По, и обитателей отсталого Неаполитанского королевства. Историк Муратори, философ Карли, экономист Дженовези, поэт Альфиери, как и многие другие, поубедительнее прочих провозглашали: если Италия желает быть сильной европейской державой, ей необходимо стать единым государством. Но было ли это осуществимо?

Разразившаяся во Франции революция показалась многим сигналом к обновлению, долгожданным поводом добиться чаемого единства. Пример французов вдохновлял, взоры итальянских патриотов, как их стали называть, с надеждой устремлялись на Париж. По ту сторону Альп они жаждали обрести необходимую поддержку. Здесь пришлось бы назвать множество имен: Маттео Гальди, чей отец умер в тюрьме за то, что отстаивал либеральные воззрения, уроженец Генуи Серра, римлянин Энрико Лаурора — все это якобинцы-унитарии. Некоторые из патриотов бежали во Францию и там пытались склонить революционно настроенные круги оказать помощь Италии. В «Великой нации» Жак Годешо воспроизвел весьма характерное письмо Буонарроти к Директории от 10 марта 1796 года: «Да свершится справедливость: пусть навсегда исчезнут оскорбляющие нравственность привилегии считаться по рождению неаполитанцем, миланцем, генуэзцем, туринцем! Эти различия должны изгладиться из памяти патриотов. Мы все — граждане одной страны, единой родины. Все итальянцы — братья. А значит, им следует объединиться и преследовать одну цель».

В сущности, правители Франции и в Комитете общественного спасения, и при Директории лишь с вежливым равнодушием выслушивали просьбы итальянских патриотов. По правде говоря, ни Робеспьер, ни Сен-Жюст, ни Карно, ни Ребель, ни даже Баррас не знали Италии. Для них она была лишь полем скрещения сил и влияний Франции и Австрии. Важно было лишь одно: чтобы профранцузская направленность одерживала верх. Прочее их не занимало.

Кроме того, эти правители не могли не думать об опасности, какую представляло для Франции итальянское объединение. «Зачем нам создавать гиганта, чьи колоссальные размеры еще могут нам повредить?» — восклицал Баррас в ответ на доводы одного из представителей Цизальпинской республики, пытавшегося внушить ему сочувствие к воззрениям патриотов. Члены Директории стремились ограбить Италию, чтобы укрепить финансы своей страны, и изгнать немцев, чтобы в дальнейшем пользоваться ею как разменной монетой. Заговор Равных, в котором был замешан такой итальянский патриот, как Буонарроти, не способствовал укреплению их симпатии к якобинцам полуострова, главным провозвестникам объединенной Италии.

Напротив, Бонапарт повел политику, более благоприятную для этого движения. Он первым употребил слово «независимость», создал Цизальпинскую республику, дал ей зелено-бело-красное знамя, ставшее, как напоминает нам Жак Годешо, «знаком объединения итальянских областей, а позже — символом единой Италии». Наполеон даже способствовал публикации различных трудов, в частности направленных против папства, почитаемого главным препятствием на пути к возрождению страны. С тех пор в глазах многих он стал кузнецом итальянского объединения, пока Кампоформийский мир не продемонстрировал несовершенства его унитаристской политики.

При всем том к марту 1799 года вся Италия, кроме Венеции, была оккупирована французами. Конечно, весь полуостров был поделен на схожие друг с другом республики, но никогда еще до объединения не было так близко. Поражения под Кассано, при Требии, а затем — катастрофа при Нови (15 августа 1799 года) сделали очевидными и хрупкость французского владычества, и, что важнее, — опасения всей Европы, не желавшей французского преобладания на полуострове и объединения Италии с помощью Парижа. В быстром крахе Французской Италии есть и доля ответственности итальянских патриотов. Им бы следовало более ревностно добиваться народной поддержки, необходимой прежде всего для победы их собственных идеалов. Пока что единство оставалось мечтой интеллектуалов. Не было установлено никакой связи между политическими и социальными реформами. Народные массы оставались в неведении относительно самых дерзких воззрений на будущее Италии. Просвещение считалось лишь уделом избранных. Так, в Неаполе именно крестьяне, которых поднял против властей кардинал Руффо, ускорили падение Партенопейской республики. Подобное положение наблюдалось и в Риме, и в Северной Италии.

Однако интеллектуалов было трудно смутить. Они продолжали считать, что объединение придет сверху. Рождение Итальянской республики наполняет жаром сердца, придает энергии борцам.

В своей «Оде Бонапарту-освободителю» Фосколо в пламенных стихах восхваляет новоявленного спасителя. По мере того как президент, превратившись в короля и императора, распространяет свое влияние в Италии, разочарование растет. Позже, на острове Святой Елены, Наполеон в беседе с Лас-Казом станет утверждать: «Присоединение Пьемонта к Франции, а также подчинение Пармы, Тосканы, Рима, по моему убеждению, было лишь временной мерой, единственной моей целью при этом было поддерживать, укреплять и взращивать национальные устремления итальянцев». В действительности Наполеон оставался весьма осторожным. В 1808 году, в тот момент, когда его влияние распространяется на весь полуостров, он отнюдь не спешит перейти от слов к делу.

Патриоты попытались склонить на свою сторону Жозефа Бонапарта, но тот, руководствуясь советами Рёдерера, взывавшего к умеренности, уклонился. К тому же он пробыл там лишь немногим более двух лет. Пришедший ему на смену Мюрат — дитя Революции. Ему приписывают якобинское прошлое; неаполитанцам он уже известен: они видели его в деле в 1800 году. Патриоты быстро находят к нему доступ и склоняют на свою сторону. Национальные проблемы ему не вовсе чужды. Он сам присутствовал при рождении французской нации 14 июля 1790 года. Он видел в Германии и Польше, как общественные движения приобретают национально-освободительную окраску. В мае 1808-го он наблюдал народное восстание в Испании. Мало того, он участвовал в двух итальянских кампаниях не только как солдат, но еще и как дипломат. Как же ему не внять призывам патриотов, жаждущих объединения? Как член наполеоновского семейства, Мюрат хочет царствовать полновластно. Будучи французом, этот неаполитанец по милости императора открывает в себе итальянца. И вот он уже герой трагедии, которая в конце концов поглотит его.

I Неаполь

Неаполитанское королевство — прекрасное владение, даже без Сицилии, не примкнувшей к нему, оставшейся верной Бурбонам: одиннадцатая часть Франции (вместе с принадлежащими ему островами), пятая часть Великобритании, не говоря уже о 2000 километров побережья.

В нем проживает 4 800 000 подданных, шестая часть населения, находящегося под непосредственной властью императора. Один житель из 14 живет в столице; Неаполь со своим 350-тысячным населением немногим уступает Парижу. В социальном плане все путешественники замечают могущество земельной аристократии, чьи феодальные владения состоят из больших доменов или латифундий, и влияние клира, насчитывающего 60 000 священнослужителей. Дворянство и церковь властвуют над классом сельских тружеников, самых нищих и забитых в Европе. Это неистощимый источник, пополняющий шайки грабителей. Средний класс слаб, состоит из судейских, ремесленников, но прежде всего — из торговцев, обогатившихся на морской коммерции, сосредоточенной в порту Неаполя и чувствительной к английскому давлению.

Король Фердинанд IV неосторожно присоединился в 1805 году к третьей антифранцузской коалиции. Неосторожно, потому что забыл, что его владения уже были однажды захвачены французами в 1799 году. По существу, начиная с 1803 года, двор Обеих Сицилий снова склонялся к союзу с Англией и по секретному договору получил от Лондона 170 000 фунтов стерлингов для восстановления собственной армии[208]. Переговоры с Россией открылись в мае 1805 года. Царский посланник Татищев, даже не скрываясь, приехал в Неаполь, чтобы обсудить союзный договор, который и был подписан 10 сентября. Русские должны были прислать экспедиционный корпус, содержание которого брал на себя Неаполь. В свою очередь, царь гарантировал целостность королевства. В то же время под воздействием Марии-Каролины, супруги Фердинанда IV и истинной вдохновительницы неаполитанской внешней политики, Неаполь заключил договор о нейтралитете, предложенный Наполеоном при посредничестве Талейрана; этот договор был подписан 21 сентября, через десять дней после заключения союза с Россией. Взамен на обещание закрыть порты для англичан французы обязались в течение месяца вывести свои войска, что, по мысли Каролины, облегчало будущую высадку русских. Как видим, Бурбонам было бы трудно избежать упрека в двуличии, за которое они дорого заплатили.

Когда Наполеон узнал, что, нарушая соглашения, заключенные Фердинандом IV в ноябре, коалиционный флот бросил якорь в Неаполе, он впал в сильную ярость, причем совершенно не наигранную. Но ему нужно было сначала победить русских и австрийцев. Известие о победе при Аустерлице как громом поразило неаполитанский двор. Советники попытались изобрести самые неожиданные дипломатические лекарства: в Рим посылают кардинала Руффо с поручением вступить в переговоры с послом и дядей императора, кардиналом Фешем, обещая возможное отречение короля в пользу сына; умоляющие письма направляются бывшему с 1801 года послом в Париже маркизу де Галло, в которых его просят вступиться за короля перед императором. «Я возлагаю на вас все мои надежды, — писала ему Мария-Каролина; ненавидевшая его настолько же, насколько его уважал Наполеон. — Спасите нас от краха! Потрудитесь, заклинаю вас, попытайтесь, поломайте голову, прибегните к вашему таланту и знаниям, наконец, сыщите любые средства, чтобы спасти нас...»[209] Королева дошла даже до такого унижения, что в письме, адресованном непосредственно Наполеону, взывала к «его милосердию».

Ответ Наполеона известен: знаменитое Шенбруннское воззвание от 27 декабря: «Солдаты! Царствованию Неаполитанский династии пришел конец. Ее существование несовместимо с миром в Европе и честью моей короны. Ступайте, сбросьте в море эти прогнившие батальоны морских разбойников, если только они осмелятся вас дождаться. Не медлите доложить мне, что вся Италия подчинена законам Империи и ее союзников»[210].

Чтобы вытеснить Бурбонов из Неаполя, Наполеон отверг передачу власти инфанту как меру недостаточную. Неловкая дипломатическая игра Марии-Каролины давала ожидаемый повод спуститься до самой пятки итальянского сапога, перекрыть для Англии Средиземное море и занять стратегические точки, необходимые для будущего повторного завоевания Египта. Да и в Неаполе должен был править верный Наполеону человек. Идеальным монархом ему представлялся брат Жозеф: преданный, умный, скромный, лишенный личной инициативы. Но разве не отказался он от итальянской короны? Чтобы не задеть честолюбия ни неаполитанцев, ни Жозефа, Наполеон сначала объявил брата «наместником императора, главнокомандующим неаполитанской армией с чином дивизионного генерала и правом командовать маршалами».

В феврале 1806 года армия Жозефа, в менторы которому определен Массена, вступает в Неаполитанское королевство, вот уже месяц как покинутое русскими и англичанами. 11 февраля осаждена Гаэта, 13-го капитулирует Капуя, 14-го — сдан Неаполь. Жозеф торжественно вступит в город 11 марта, «приветствуемый оркестрами, колоколами и пушками форта»[211]. Несколькими днями позже Ренье достиг Мессинского пролива. Бурбоны бежали в Сицилию: Фердинанд IV уже 23 января, королева — 11 февраля. Королевская армия перестала что-либо значить; только партизаны, трудно отличимые от бандитов, продолжали борьбу.

«Я хочу, чтобы мое потомство царствовало в Неаполе так же долго, как и во Франции», — объявляет Наполеон. Император шлет к Жозефу Мио де Мелито, бывшего полномочного министра Директории при великом герцоге Тосканском, комиссара в Риме и посла в Турине: «Вы передадите ему, что я делаю его неаполитанским королем. <...> Не то малейшее колебание, какая бы то ни было неуверенность его совершенно погубит. <...> Все чувства и привязанности сегодня уступают перед государственной необходимостью. Я признаю родственниками лишь тех, кто мне служит. Я более не могу иметь родственников на незавидных амплуа. Те, кто не поднимутся вместе со мной, перестанут быть членами моего семейства. Я из всех сделаю семейство королей, вернее, — вице-королей»[212]. Жозеф принимает корону, которую ему вручают по декрету от 30 марта 1806 года. Это особого рода легитимность — вполне в наполеоновском духе. После этого в Европе остается только два Бурбона: один с недавних пор правит Тосканой, другой может считать свой испанский трон еще достаточно крепким.

Надо признать: этот назначенный декретом суверен оказался прекрасным королем. Жозеф любил Италию и итальянский язык, на котором бегло говорил. Он умел вести роскошный образ жизни, что лишь льстило неаполитанцам: блеск его приемов в Неаполе, Каподимонте или Казерте надолго остался в памяти.

Аристократия, выдержав некоторый период колебаний, продиктованных скорее всего соображениями о приличии, вновь нашла дорогу ко двору. Самым решительным аргументом были деньги. Жозеф снял секвестр с имуществ тех, кто признал новый порядок, раздавал доходные должности, множил празднества. Никакого сравнения со скаредностью Фердинанда IV.

Окружение нового короля было прекрасно подобрано: тонкий дипломат Мио де Мелито, Саличети, сильная личность — на нем лежали заботы о полиции, вдобавок серое преосвященство в лице Рёдерера, чья роль в начале Революции и во время Консульства была немаловажной, хотя и не бросающейся в глаза. С самого начала Жозеф не позволил себе отстранить от власти важных неаполитанцев: Галло получил управление иностранными делами, а Чианкули — правосудием. В нижнем эшелоне была соблюдена удачная пропорция между чиновниками-практиками из французов и администраторами-неаполитанцами. При реформе управления королевство получило новый тип администрации, который сочли более удачным, чем прежний. «Король-философ», Жозеф без труда завоевал симпатию просвещенных кругов, дав новую жизнь академиям. А вот экономическая политика, напротив, пострадала от присоединения к континентальной блокаде, парализовавшей торговлю. Много разговоров шло о лихоимстве и грабежах. Тем не менее итог правления Жозефа выглядел в общих чертах скорее положительным[213].

Одним декретом Жозеф был назначен королем, другим так же посадили на престол его преемника. 15 июля 1808 года Мюрат под именем Иоахима-Наполеона назначен императором королем Неаполя и Сицилии с 1 августа. Своеобразный способ дарить народам их монархов в эпоху, когда столько слов произносится об их праве распоряжаться собственным достоянием. Впоследствии Шатобриан будет иронизировать над чехардой тронов, скачущих из Неаполя в Мадрид и обратно: «Император ударом кулака надвинул драгоценные венцы на чело двум новым королям, и они разошлись в разные стороны, как два рекрута, поменявшиеся киверами»[214].

Таким образом, королевская власть Мюрата сразу же оказывается как бы отданной под залог: он обязан своей короной Наполеону и только Наполеону. Его легитимность гарантирована лишь браком с Каролиной Бонапарт, сестрой императора.

К тому же свобода его действий весьма ограничена. Договор о передаче престолонаследия содержит очень строгие условия. Мюрат должен поставлять Наполеону военный контингент в 21 000 человек, 25 орудий, 6 линейных кораблей, 6 фрегатов и 6 бригов. Он обязан сам содержать свои войска, когда военные действия призывают их за пределы Италии. Его торговая и морская политика, естественно ориентированная на морские перевозки, сильно осложнена необходимостью поддерживать континентальную блокаду. А это приводит в упадок порт Неаполя.

Но существуют и иные пункты, весьма оскорбительные для Мюрата. Что он должен уступить Великое герцогство Бергское — это еще понятно. Но трудно не счесть чрезмерным отказ от многочисленных владений во Франции, навязанный ему Наполеоном: он принужден отдать Елисейский дворец, Нейи, Виллье, Ла Мотт-Сент-Эрэ, притом не только недвижимость, но и произведения искусства, мебель, картины и скульптуры, украшавшие его покои. Претензии императора далеко не бескорыстны: общая стоимость отбираемой собственности определена в 10 миллионов, причем возмещает Наполеон неаполитанскими имениями, не стоившими ему ни гроша[215].

Итак, разочарованный тем, что Испания выскользнула из рук, Мюрат стенает: он хотел бы возвратиться «в глушь провинции, где появился на свет». «Я вернусь, — добавляет он, — в лоно почтенного семейства и там окончу свои дни, продолжая Вас любить и принося молитвы о Вашем здравии и о процветании отечества». Наполеон непреклонен.

Мюрат ищет утешения на водах в Бареже, где проводит время в компании Нея и Ланна. Обрел ли он утешение? 18 июля он подтверждает получение декрета (от 15-го числа) в довольно тусклом послании. Но как поступить иначе? «Корона, дарованная мне Его Величеством, без сомнения, большое благодеяние, но да соблаговолит Его Величество позволить мне считать гораздо большей милостью разрешение носить его имя»[216]. Действительно, разве отныне он не зовется Иоахим-Наполеон? «Я оценил эту бесценную милость; мне известно, к чему она обязывает, как непросто заслужить право носить столь славное имя; Вашему Величеству не придется раскаиваться в том, что я облечен честью двойной принадлежности к императорскому семейству». В награду за покорность он добивается от императора ратификации своих дарений в Берге, в том числе закрепления земель за Агаром, ставшим графом Мосбургским.

В тот же день Мюрат выражает свою благодарность маркизу де Галло, утверждая, что осчастливлен пунктами Байоннского договора; при этом он выказывает явную неискренность, поскольку от выработки его пунктов он сам был отстранен: «Я как нельзя более доволен договором в целом. Я испытываю глубочайшее наслаждение засвидетельствовать вам свое удовлетворение преданностью и тщательным соблюдением моих интересов, выказанными вами в этих обстоятельствах». Зато продолжение отнюдь не так льстиво: «Мне давно пора оставить попечение о прочих делах и пуститься в путь, ибо я чувствую, насколько присутствие монарха необходимо в его королевстве»[217].

Остается распроститься с обитателями Берга, которым придется стать подданными Наполеона в ожидании воцарения старшего сына голландского монарха: «Сообщаем нашим возлюбленным и верным подданным, что мы освобождаем их от присяги на верность и всех обязательств, кои они столь законопослушно исполняли по отношению к нам с тех самых пор, как божественное Провидение призвало нас к управлению их землями». Под божественным Провидением подразумевается Наполеон, каковому воздается трогательная хвала в заключительной части послания, прославляющей его гений и мощь «арбитра, привыкшего изливать на все племена, подвластные ему, столько даров и толикую славу»[218].

Другая прокламация отправлена в Неаполь, где так же узнают, что новый король дарован народу «божественным Провидением». В ней возносятся хвалы «нации, наделенной всеми счастливыми свойствами, призванными вновь завоевывать славу, равную той, что осеняла античных предков и донесла их имена до наших дней»[219].

Мюрат не торопится. Не будучи особенно усердным в Берге (хотя надо учесть нужды войны, поскольку Наполеон не освободил его от воинской службы), он, как кажется, не горит желанием ближе познакомиться с новым королевством, чьими делами он уже однажды занимался во время переговоров 1801 года с двором Обеих Сицилий.

После лечения на водах он занят заботами о своем здоровье в Котре, затем в замке де Буй в гостях у маршала Ланна. 4 августа он в Париже; Наполеон прибывает в Сен-Клу лишь 14 августа. Новая отсрочка. Мюрат ожидает инструкций, не очень-то их добиваясь. Он высказывает несколько замечаний, задает вопросы, предлагает маршрут. На вопросы Наполеон не отвечает, разрешает отправиться через Милан, но не советует по какому бы то ни было поводу посещать папу, поскольку тот так и не смирился с воцарением Жозефа в Неаполе. Мюрат пользуется этим как поводом еще оттянуть час отъезда. На этот раз Наполеон проявляет нетерпение: «Я бы с удовольствием узнал, что вы отправляетесь в самое скорое время». И снимает его с довольствия, отменив выплату ему маршальского жалования.

Больше медлить нельзя. 22 августа, посетив бал в Ратуше, Иоахим и Каролина выезжают на лионскую дорогу. 29-го они перебираются через Альпы, делают остановку в Турине, куда явилась их приветствовать делегация неаполитанцев во главе с архиепископом Неапольским. В нее входят представители разных сословий: священнослужители, дворяне, торговцы. Мюрат произносит речь, полную лести по отношению к «великому человеку, в руки которого божественное Провидение (снова оно!) вложило судьбы всего мироздания, чтобы улучшить его и возродить». Через Реджио и Анкону Мюрат достигает Рима, где его встречают без большой помпы. Мюрат беседует с Миоллисом, но избегает папы, находящегося в прохладных отношениях с императором. Затем он медленно проезжает по своим землям. На его пути Портелла, приграничное местечко, где он встречается с генералом Ренье и Валентеном, затем Фонди, где прием растопил сердце нового монарха. Затем следуют Итри, родина Фра-Дьяволо, вилла Цицерона, наконец, Гаэта, где он на фелуке обследует порт. Солнце, море, молодая листва — все позволяет угадать, что Мюрат ослеплен, очарован, пленен. Он открывает для себя юг Италии, страну совсем не похожую на те, где он, бывало, сражался. Ничего общего с землями у мрачных рейнских берегов, с хмурыми равнинами Центральной Европы или в суровой Испании. Это любовь с первого взгляда. Перед ним Капуя и ее «красоты», и Аверса, и вступление в Неаполь (6 сентября 1808 года)... Дадим здесь слово не свидетелю, а историку, послу Жан-Полю Гарнье, описавшему прибытие Мюрата. «На подходах к городу высились две арки, покрытые латинскими изречениями и трофеями, говорившими о его подвигах. Справа крытый проход соединялся с обширным павильоном, откуда появился маршал Периньон, бывший главнокомандующим в отсутствие Иоахима, за ним — все без изъятия офицеры его ставки, представители сословий, муниципальные чиновники и мэр, разумеется, не забывший принести традиционные ключи от города.

По виа де Фориа кортеж вступил на площадь Меркателло, где высилась большая конная статуя Наполеона, замысел которой навеян капитолийским Марком Аврелием. Между площадью Меркателло и улицей Толедо стоял еще один памятник в романском стиле: внушительная триумфальная арка, копия арки Константина, богато украшенная трофеями и барельефами. Один из них изображал Иоахима, гарцующего на великолепном боевом коне, и шествующую перед ним Партенону в окружении представителей разных сословий и ремесел. На другом Каролина в облике Юноны была окружена женщинами, символизирующими разные провинции королевства. <...> Все это по моде того времени увенчивали латинские изречения, напыщенные, полные аллегорий и призванные придать больше величия этому шедевру из папье-маше, дерева, поддельного мрамора, бумажных обоев»[220]. В церкви Санто-Спирито отслужили благодарственный молебен. Затем кавалькада проследовала по городским улицам под рукоплескания народа. Французский полномочный министр в Неаполе, г-н д'Обюссон-Лафёйад впоследствии напишет своему начальнику, Шампаньи, что «балконы были полны женщин, выражавших свою радость более пылко, нежели мужчины...». Как видим, встреча была очень горячей. Мюрату легче, чем Жозефу, удалось снискать расположение простонародных кварталов Неаполя. Его выправка, склонность к театрализованным жестам, кавалерийская удаль, своего рода преувеличенность во всем, свойственная южанам, — все способствовало обольщению подданных, а те ничего иного и не желали. Фердинанд IV был непопулярен, и его правление было не более легитимным, чем интронизация Иоахима-Наполеона. В Неаполе успели повидать слишком много династий и коронованных ставленников, чтобы упорствовать в верности какой-то определенной династии, как случалось в иных частях Италии. Сдается, что Мюрата приняли охотно, охотнее даже, нежели Жозефа. Но справедлив и обратный ход размышлений. Мюрат не стал хорошим монархом в Берге, хотя и попытался защитить экономические интересы своего великого княжества. Не заглядывая в свои владения, он оставался равнодушен к судьбе подданных. Германия не подходила ему. Напротив, в Неаполе этот южанин чувствовал себя как дома. Он близко к сердцу принимает вопросы защиты своего королевства. Он даже забывает о своем происхождении и о декрете, сделавшем его королем. Отныне и впредь Мюрат хочет быть неаполитанцем; скоро он станет даже более чем неаполитанцем. Жители этой страны не обманулись в ожиданиях: отсюда его популярность, следы которой сохранились и по сей день. Из-за своей холодности Жозеф потерпел поражение в Мадриде, несмотря на проявленную добрую волю; Луи оказался посредственным монархом в Голландии; будучи прожигателем жизни и оставаясь только им, Жером ограничился тем, что за время своего правления в Вестфалии обогатил наш язык словом «loustic» (шутник, балагур); а вот Мюрат действительно был королем. Быть может, неаполитанский скептицизм лучше согласовывался с иноземным владычеством, нежели голландская щепетильность или строгое, серьезное отношение к жизни германцев. Как бы то ни было, Мюрат более, чем кто-либо из Бонапартов, смог предугадать чаяния своего народа.

II Реформы

Мюрату предстояло продолжить дело обновления королевства, начатое Жозефом, придерживавшимся французского образца.

Прежде всего брат Наполеона привез с собой главных советников и министров. На своем месте удержался лишь один из бывших: Кристофоро Саличети, бывший член Конвента, корсиканец, которого Директория в свое время послала правительственным комиссаром в Италию, сначала покровитель Бонапарта, затем, во время брюмера, его противник. Жозеф остановил на нем свой выбор, учитывая его глубокие знания всего, что касалось итальянских проблем; он доверил ему военное ведомство и полицию. Один из сильных людей нового режима, крепко укоренившийся в Неаполе, где его дочь вышла замуж за высокородного либерала герцога Лавелло, он очень импонировал патриотам. Для Наполеона это добавочный резон не доверять ему. Мюрат сразу же берет на себя защиту единственного министра, оставленного ему в наследство Жозефом; его стараниям он приписывает «спокойствие и здравомыслие, царящие в государстве». Наполеон неумолим: Саличети должен уйти в отставку. Однако «корсиканский Фуше» спешит в Тюильри, чтобы снять с себя обвинения в пособничестве контрабанде, выдвинутые против него императором. В конце концов он сохранит портфель министра полиции. Для управления финансами Мюрат призывает своего верного Агара, которого Наполеон тоже не любит. Однако Агар оказал слишком большие услуги в Берге, чтобы теперь его возможно было отстранить. Мюрат очень хотел, чтобы военное ведомство возглавил Беллиар, но он вынужден примириться с тем, что этот портфель остался у генерала Ренье[221], чьи военные таланты он оценивает не слишком высоко. Вскоре его заменит Дор, бывший кригскомиссар, связанный с Мюратом еще по египетской экспедиции; таким образом объединятся военное, морское и полицейское министерства и восстановится бывшая вотчина Саличети. Есть и другие французы в кабинете министров: театральный сюринтендант Лоншан и Аркамбаль, управляющий королевским домом. Компатриоты Мюрата здесь довольно немногочисленны. С итальянской стороны отметим сильную личность, Дзурло, уже служившего при Фердинанде IV. Министр юстиции Дзурло покусится на привилегии дворянства и начнет эту работу, прежде чем сменить на посту министра внутренних дел монсеньора Капечилано, архиепископа Тарентского, престарелого и довольно мягкого человека. После ухода Дзурло пост министра юстиции займет Риччарди. Натура решительная, Дзурло быстро становится одним из влиятельных членов кабинета. Одно время морское министерство доверяют принцу Пиньятелли Стронголи, родовитому гранду, мало сведущему в этих делах, но весьма представительному. Что касается внутренних дел, то как им не быть в ведении маркиза де Калло? Этот посланник Бурбонов в Вене, затем в Париже сделал блестящую карьеру. Он знавал Иосифа II и императрицу Екатерину, блестяще проявил свой дипломатический дар в Кампо-Формио, затем с той же легкостью перешел от Фердинанда IV на службу к Жозефу Бонапарту. Как мы уже видели, Наполеон его особенно ценил. Мюрат сохранил к нему доверие, но не столь крепкое; их отношения остались несколько прохладными. Наконец, нельзя забывать и о сером преосвященстве, уроженце Генуи Антонио Магелле, возглавившем префектуру полиции в Неаполе. Человек без принципов, всегда добивающийся своего, Магелла наводнил своими шпионами все городские закоулки, вплоть до дворцовых покоев, и прослыл одним из самых энтузиастических патриотов в окружении Мюрата. Подобная пылкость вынудит его покинуть Неаполь по приказу из Тюильри, отданному 2 марта 1812 года.

Напомним еще о роли Пьетро Коллетта, директора путей сообщения, интенданта в Калабрии, затем члена Государственного совета; советниками были и адвокат Маттео Гальди, историк Куоко и Мельхиоре Дельфико.

Такова была команда, с которой Мюрат вознамерился продолжить реформы, начатые в правление Жозефа.

Мюрат не был инициатором реформ, призванных разрушить социальные структуры Неаполитанского королевства. Чаще всего он возвращался к планам и проектам, разработанным еще советниками Жозефа. Последний, прибыв к своим подданным, увидел глубокую неприязнь к Бурбонам, явившуюся, кроме всего прочего, основным подспорьем быстрых побед французского оружия на этой земле. Крестьяне все более открыто выражали недовольство ярмом феодальных повинностей, ставших нестерпимыми, в то время как в других странах они почти повсюду были отменены. Дворяне, напротив, опасались подобной отмены привилегий со стороны правящей династии и не связывали с ней свои надежды.

Сначала Жозеф мог рассчитывать только на буржуазию, уже проникнутую духом Просвещения, но сильно поредевшую после 1799 года, когда пала Партенопейская республика, основанная при поддержке Директории. Жозефу было необходимо провести успешную аграрную реформу, удовлетворяющую крестьян, но при этом не слишком раздражающую дворянство. Здесь на кон ставилась судьба его правления.

Он не торопился, путешествовал, собирал сведения. Закон, отменяющий феодальные привилегии, был подготовлен Рёдерером, бывшим депутатом Законодательного собрания, ставшим при Наполеоне государственным советником и прикомандированным к Жозефу в качестве министра финансов, чтобы направлять монарха на пути реформ. Рёдерер был достаточно мудр, он окружил себя неаполитанцами вроде Дзурло, способного помочь ему разобраться в хитросплетениях неаполитанского феодального права. Работа была закончена в июле 1806 года, и закон обнародован 2 августа. Феодальное правление было введено в Неаполе еще норманнами в XI веке[222]. Бароны получили наследные феоды и в дальнейшем продолжали расширять свои владения, а в XIII веке даже добились от Карла Анжуйского права вершить на своих землях правосудие. При испанском владычестве феодальные злоупотребления умножились, а королевская власть не пыталась их ограничить. Эти злоупотребления стали столь вопиющими, что в 1735 году Карл Бурбон выражал свое негодование по этому поводу.

В конце XVIII века здесь насчитывалось 31 000 дворян и 650 феодов. Земли светской знати составляли 30% территории против 20%, принадлежавших церкви. Остальное было предоставлено крестьянам в личное пользование или земледельческим общинам. Буржуазная собственность оставалась весьма незначительной.

Именно в этом обществе еще в 1799 году главным лицом был барон, обычно носивший другой титул — герцога, графа или маркиза, ибо само понятие «барон» имело лишь одно обобщающее значение: владетельный синьор.

Обычно барон пользовался значительными привилегиями: неотчуждаемыми и неделимыми наследственными владениями, особыми налогами, такими, как adoa — невысокая подать, которой некогда откупались от несения военной службы у сюзерена, и relief — такса за передачу феода в другие руки, равная годовому доходу от него, а также право верховной и нижней расправы[223] над общинами, зависимыми от феода; право быть судимым специальным составом суда, camera della sommaria[224], право располагать собственной вооруженной силой...

Однако основные дебаты развернулись прежде всего вокруг сеньориальных прав: личных прав, т. е. связанных с барщиной, и монопольных прав пользования мельницами, печами, давильнями, дорожными пошлинами и акцизами; реальных (вещных) прав, тяготеющих над жителями феодальных владений (поземельная подать, поземельная хлебная подать и хлебный оброк) или членами сельских общин. Сопротивление общин (после общего собрания членов, избиравших из своей среды двух человек и назначавших одного синдика) постепенно уменьшалось: в XVIII веке синдик и избранники — это обычно люди барона, который пользуется ими, чтобы после первого укоса распространить свои права выпаса скота на общинные земли.

Гнет феодальных законов еще тяжелее оттого, что общинное землевладение обеднело, поскольку запрещены все улучшения в использовании земли. Сюда же надо прибавить церковную десятину, а это приводит к выводу, что крестьянин оставляет себе едва ли половину урожая, и из этой-то половины он должен еще выделить часть для будущего посева. И вот в такой и так весьма тяжелой обстановке к 1760-м годам, как и во Франции, разворачивается феодальная реакция. Епропа охвачена инфляцией, учитывая рост расходов на предметы роскоши, бароны усиливают давление на деревню через посредство своих управляющих. Все это новым бременем ложится на плечи крестьян, и так уже согнутых в три погибели. Отсюда ревизия действующих прав с целью усиления привилегий, восстановление старых, но пребывавших в забвении прав... Результат — всеобщее недовольство, побуждающее философов подать свой голос. Филанжиери в «Лекциях о торговле» (1768), затем Галанти и Руссо обличают феодальную систему как главную причину экономического отставания королевства и обнищания страны. Они требуют отмены привилегий и освобождения земли. Пусть государство, предлагает Галанти, подаст пример, лишив феодальных прав и привилегий феоды, попадающие к нему в собственность после пресечения рода из-за отсутствия наследников.

Философы пытаются также убедить баронов, что в их собственных интересах развивать промышленность — основу благосостояния нации: для этого надо «освободить» крестьян и вкладывать деньги в производство. Баронам также предлагают усовершенствовать ведение сельского хозяйства, развивая вместо архаичного феодального землепользования капиталистический тип земельных отношений.

Новая позиция государства под влиянием французской революции начала формироваться в 1791 году, когда несколько феодов, переданных в казну, были проданы в качестве свободных земель, как того требовал Галанти. Было начато составление кадастра, призванного положить конец захвату баронами общинных земель. Но монархия не могла заходить далеко в то время, когда повсюду зашатались троны; совсем порывать с баронами казалось опасным.

В 1799 году после интервенции французских войск была провозглашена Партенопейская республика. Как тут не покончить с феодальным режимом? Дискуссии длились три месяца. Сторонники полного, немедленного и безвозмездного упразднения привилегий столкнулись с теми, кто требовал выкупа земель. Остановились на компромиссе: отмене личных привилегий, таких, как барщина, и выкупе реальных (сервитутных и залоговых) прав по предъявлении документов, удостоверяющих собственность. Так же решили в 1792 году во Франции. Закон был принят голосованием 25 апреля 1799 года. Слишком поздно. Движение санфедистов, воодушевляемое кардиналом Руффо, уже овладело частью территории. Во время реставрации и возвращения на трон Фердинанда IV поддержавшие его крестьяне стали требовать — с легкой руки того же Руффо — подтверждения отмены феодальных привилегий. Бароны же дали понять, что будут сопротивляться. Был найден новый компромисс. Умеренный политик Дзурло, сознавая необходимость подобной меры, решил действовать поэтапно. 20 сентября он поставил на голосование сам принцип поземельного налогообложения, осуществлявший — хотя и не слишком заметно, — нажим на обладателей феодальных доменов и владельцев аллодов. Это была первая брешь в привилегиях баронов.

Несколькими месяцами позже Жозеф, придя на смену Фердинанду IV, оставил Дзурло, который стал вдохновителем нового закона от 2 августа 1806 года.

Этот закон возвращался к мерам, предусмотренным во времена Партенопейской республики. Феодальный режим сходил со сцены: налоговые привилегии дворянства упразднялись; личные сеньориальные права (в частности, барщина) отменялись; напротив, реальные права и монополии объявлялись выкупными. Домены, бывшие частью упраздненных феодов, становились частной собственностью; тем не менее на их территории сохранялись права и привилегии пользования с обещанием в дальнейшем разработать условия и формы раздела этих прав.

На этот раз феодальный режим был окончательно повержен. Но слишком многие проблемы еще ждали своего решения; не была уточнена природа личных прав, еще сложнее обстояло с условиями их выкупа. С другой стороны, наследственное дворянство не было упразднено, и сохранилась законная передача титулов. Престиж барона остался весьма значительным. К тому же это не был закон прямого действия. Лишь 9 ноября 1807 года учредили комиссию, призванную рассмотреть законность наследственных притязаний баронов. Пришлось дожидаться 11 ноября, чтобы присутствовать на создании феодальной комиссии, призванной решать спорные вопросы. И Жозеф только в Байонне, когда пришло время вступить на испанский трон, решился подписать декрет, регламентирующий выкуп реальных прав.

Таким образом, хотя к приходу Мюрата принципы реформы были заложены, но еще ничего не было отлажено.

В отличие от Жозефа Мюрат со своими крестьянскими корнями был более чувствителен к проблемам феодальных владений, которые коснулись непосредственно, его отца. Он понимал, какую популярность в крестьянской среде обеспечит ему реформа статута земельных владений. Он сразу же отнесся к ней как к своему личному делу, придав новый импульс решениям, уже принятым его шурином.

Он взялся за это, сперва, как и Жозеф, собрав вокруг себя испытанных профессионалов, враждебных старому порядку: Дзурло, а вместе с ним и Куоко, ученого-историка, автора труда «Опыт истории неаполитанской революции 1799 года», Давида Винспера, члена феодальной комиссии, занятой разрешением споров по поводу имущественных прав и претензий, Дельфико... Декрет от 17 февраля 1809 года уточнил формы применения законов об упразднении феодального строя. На этот раз любой поворот вспять оказывался невозможным. В каждой провинции интендантам было поручено пересмотреть имущественные права собственников и бдительно наблюдать за полным упразднением того, что должно быть упразднено. Любые нарушения закона тотчас карались. Чтобы разрешать споры, Мюрат продлил действие комиссии, где главным действующим лицом был Винспер. В большинстве случаев комиссия высказывалась за безвозмездное лишение прав, когда речь шла о вопросах, связанных с личными правами. Когда же дело касалось реальных прав, их объявляли выкупными при условии, что синьор демонстрировал первичный документ, подтверждающий владение. Размер выкупа устанавливался экспертизой. В спорных случаях комиссия часто становилась на сторону сельской общины.

Крупная собственность была затронута тем чувствительнее, что Жозеф с 15 марта 1807 года упразднил назначение наследства душеприказчикам, обычай, при котором завещатель обязывал своего наследника сохранять в целости наследуемое имущество и завещать его собственному наследнику[225].

В 1809 году Мюрат нанес второй удар крупной собственности, обнародовав Гражданский кодекс. Хотя он учел в нем интересы церкви и исключил развод, но зато не стал слушать Риччарди, ратовавшего за сохранение местных обычаев передачи наследства и применения родительской власти. Наполеон желал, чтобы его кодекс применялся без изъятий: он видел в нем средство раздробить родовую знать, прибегнув к единому порядку наследования. Мюрат не мог не симпатизировать жалобам баронов, но вынужден был склониться перед императорской волей.

Уступка дворянству: декрет от 3 декабря 1810 года позволил собственникам огораживать свои владения и отменил право свободного выпаса после первого укоса, продолжая призывать к разделу общинных землевладений. Эта мера давала преимущество крупным собственникам. Таким образом, политика Мюрата и его советников преследовала две цели: удовлетворить крестьянскую массу, отменив личные привилегии; стимулировать сельское производство, расчленяя крупные владения, чем сможет воспользоваться мелкая сельская буржуазия, подобно той, что процветала в Керси, откуда был родом Мюрат.

Эти цели были достигнуты лишь частично. С одной стороны, буржуазная собственность значительно выросла из-за продаж — причем многочисленных — латифундий баронами (эти земли у баронов чаще всего покупали интенданты или городские буржуа); таким образом, образовался слой буржуазии, владеющей крупной земельной собственностью: galantuomini[226], заступивших на место баронов. Несмотря на более динамичное ведение хозяйства, они не слишком разительно изменили условия землепользования, ибо им пришлось постоянно сталкиваться с проблемой управления непомерно большими владениями. С другой стороны, крестьяне, хотя и освободились от феодальных повинностей, столкнулись с необходимостью выкупа реальных прав. Кроме того, потеря права пользования чувствительно ударила по их интересам. Продажа баронских земель весьма редко могла что-то дать этим нищим земледельцам откуда-нибудь из-под Эболи, уже не способным выкупить собственную землю, не говоря о том, чтобы прикупить чужую. При разделе общинных земель им доставались слишком малые или бесплодные участки, которые они нередко вынуждены были забрасывать или продавать. В результате упразднение феодальных пережитков не стало преградой ни экспансии латифундий, ни пауперизации.

Отчет интенданта из Фоджи от 4 апреля 1812 года демонстрирует ограниченность и слабость реформы: «Есть общины, где слой бедных людей находит свое положение столь безнадежным, что не имеет смелости стать собственниками с условием выплаты поземельной подати, общинных платежей и взять на себя обязанности, налагаемые собственностью. Достаточно и тех жителей, чьи наделы не слишком удобны для возделывания, а пригодны только для выпаса скота. Есть также много общин, в коих обитатели привыкли заниматься только скотоводством и не могут сеять и обрабатывать почву. Кроме того, во многих общинах зажиточные хозяева занимаются всем, что связано со скотоводством, и мешают разделу земли, побуждая богатых людей покупать общие наделы целиком. Одно препятствие присутствует везде: если дать землю тем, кто ее не имеет, у них никогда не хватит ни средств, ни сил ее обработать. Общинные земли останутся необработанными, годы и столетия они будут зарастать кустарниками, деревьями и травами, которые не дают возможности засевать эти земли»[227].

Тем не менее значительная реформа все же произошла. Она упразднила феодальные привилегии землевладения, упрочила положение сельской и городской буржуазии, призванной в скором времени сделаться главной опорой нового режима.

Мало того, что инициатива социальных реформ принадлежала не Мюрату, а его предшественникам, Наполеон еще навязал ему в готовом виде Гражданский кодекс и потребовал его применять без учета местных условий. В результате возникло отчуждение дворянства и духовенства от новой власти. Как бы то ни было, Мюрат был вынужден управлять королевством по образцу, жестко навязанному императором.

Байоннская конституция, введенная декретом Наполеона, предполагала наличие парламента, хотя и без реальной власти, Государственного совета и локальной администрации, подобно французским.

Государственный совет уже был сформирован при Жозефе. Мюрату пришлось его поддерживать, но он усилил в нем клан бывших патриотов 1799 года. Точно так же он сохранил разделение королевства на провинции, соответствующие нашим департаментам; во главе провинции стоял интендант, сходный с французским префектом. Большинство из них были итальянцами, как Коллетта в Калабрии или Гальди. Было среди них и несколько французов, к примеру Брио, интендант в Абруцци, сыгравший важную роль в распространении франкмасонства в Италии[228]. При этих интендантах действовали провинциальные советы, аналогичные французским генеральным советам. В дистриктах распоряжались субинтенданты; существовали также советы дистриктов. Та же модель действовала и в муниципиях, где избирались почетные граждане, ведавшие главным образом рекрутским набором. Как и Париж, Неаполь имел особый статус и своего префекта полиции.

Невзирая на эти строгие ограничения, Мюрат пытался вести самостоятельную политику. Вопреки конституции он ни разу не собрал парламента. В таком решении он нашел поддержку у патриотов. Те находили Байоннскую конституцию недостаточно либеральной и считали, что избирательная основа парламента слишком узка.

Мало-помалу Мюрат убрал французов с министерских постов. Конечно, Дор занимался военными делами с 1809 по 1811 год; Агар — ведал финансами, а Саличети — полицией. Но в основном Неаполитанским королевством управляли итальянцы: Дзурло, Риччарди, Магелла, Пиньятелли Стронголи... Это преобладание итальянцев, наблюдавшееся также и в Государственном совете, в немалой степени способствовало популярности Мюрата. Таким образом он избежал впечатления, будто Неаполь действительно оккупирован французами, что бы превратило короля в иностранца, чуждого своим подданным. Благодаря этим предосторожностям Мюрат как бы натурализовался в собственном королевстве.

Как и его прославленный шурин, Иоахим-Наполеон уразумел значение больших строительных предприятий для прославления царствования. Не упуская из виду деревню, условия жизни в которой он улучшает введением (хотя и ограниченным) вакцинации, оздоровлением некоторых болотистых регионов, где распространена малярия, и развитием народного просвещения, он прилагает много усилий для украшения столицы: расширяет главную площадь, примыкающую к королевскому дворцу, прокладывает новые проспекты, как тот, что ведет к Капо ди Монти, или связывает Капуанские ворота с улицей Толедо, а также занимается реставрацией памятников... Потом неаполитанцы не без благодарности вспомнят об этом.

Даже в военной области Мюрат связан Байоннским трактатом, все его действия ограничены путами, наложенными императором.

До Жозефа армия была предметом всеобщего и, вероятно, не совсем заслуженного порицания[229]. «Неаполитанская армия — ничто, всегда была ничем и сможет стать чем-то лишь с течением времени и после многих усилий...»[230] — заявлял Наполеон в 1806 году. Напротив, флот, закалившийся в борьбе с берберами, хорошо снабжаемый деревом и пенькой, располагающий экипажами, вышколенными по английской методе, пользовался превосходной репутацией.

На Жозефа сначала возложили миссию набрать неаполитанский легион, верный трону, а для завоевания Сицилии Наполеон полагался на французские войска, захватившие континентальную часть королевства. Все неаполитанские офицеры, служившие в Париже или Милане, отсылались в Неаполь для службы в этом легионе. Офицеры, ранее служившие Бурбонам, чье положение ухудшилось во времена реакции, последовавшей после падения Партенопейской республики, были приглашены новым королем, но призыв Жозефа не был услышан. Меж тем морской флот оказался сильно ослаблен эмиграцией. Большая часть кораблей присоединилась к англичанам в Сицилии.

Единственный источник содержания неаполитанской армии, в том числе и набранной Жозефом, — государственная казна. А посему ни Мио де Мелито, ни Матьё Дюма не совершали чудес. Разница в статусе обеих армий не способствовала упрощению задач администрации, которая не имела никакой власти над французами. Ко всему прочему, Наполеон был очень недоверчив: «Наберите малочисленную неаполитанскую армию, так как сначала на нее ни в чем рассчитывать не приходится. Можете составить полк и послать его во Францию, тогда я возьму его на свое содержание; он пригодится для службы в Пиренеях»[231]. Здесь Наполеон выдает свои истинные намерения: желание беспрепятственно черпать людские резервы для собственных военных нужд.

При всем том Жозеф попытался создать национальную армию, учредив личную гвардию из элитных частей под командой Станислава де Жирардена[232]. К ней прибавились провинциальные отряды гвардии и вновь образованная неаполитанская жандармерия.

Итог этих усилий оказался весьма своеобразным. Мио, Жирарден, Гюго и Девернуа утверждают, что Жозеф поставил под ружье маленькую, но весьма действенную неаполитанскую армию, достоинства которой Мюрат, его преемник, не хотел признавать. Голландец Дедем, полномочный посол в Неаполе, еще более суров: «Для начала король дезорганизовал гвардию и вывел из нее все, что было стоящего, по крайней мере из военных людей». И уточняет, что, если принять в расчет полки, посланные в Испанию, «неаполитанская армия вообще не была сформирована»[233].

Утверждения полковника Карла позволяют несколько лучше разобраться в этом предмете. Жозеф оставил своему преемнику 31 120 человек под ружьем и 2019 лошадей, но около 5000 неаполитанцев служили вне границ королевства. Флот насчитывал 59 единиц различных «судов», из коих 51 — на плаву, 2 — на довооружении и 6 — в ремонте[234]. Действительно, чего стоила бы защита Неаполя, если бы здесь не было французских солдат? С точки зрения маршалов, неаполитанская армия не представляла ценности. Периньон без околичностей писал военному министру, что она «пока не приобрела ни нужного состава, ни силы, как можно было надеяться, но хотя, вероятно, приобретет в будущем и то и другое. Но сейчас на нее рассчитывать не приходится»[235].

С появлением Мюрата тон изменяется. В отличие от Жозефа это солдат, и можно догадаться, что его преимущественно занимают военные вопросы. Но Байоннский договор не оставляет ему свободы действий. Секретные пункты документа оговаривают, что ему придется отдать в распоряжение императора 18 000 пехотинцев, 2500 кавалеристов, 25 орудий, 6 линейных кораблей и 6 корветов. Сюда нужно прибавить еще контингенты, необходимые для поддержания внутренней и внешней безопасности государства. Ибо неаполитанские части призваны постепенно заменить французские, расквартированные в королевстве.

Чтобы добиться всего этого, нужны деньги, а казна пуста. Неаполь должен от 4 до 5 миллионов франков французскому казначейству. Но существуют и возможности: густонаселенная страна, хорошие лошади, жители, постепенно выходящие из состояния апатии.

Прежде чем выехать в Неаполь, Мюрат задал несколько вопросов императору: «Должен ли я серьезно помышлять об экспедиции в Сицилию, ежели представится случай? Если я увижу возможность возвратить острова Капри и Понца, следует ли попытаться это сделать? Следует ли воспользоваться тем счастливым обстоятельством, что неаполитанцы будут обрадованы моему приезду, и создать несколько новых полков, а также пополнить гвардию, в которой сейчас под ружьем не более 900 человек? И наконец, должен ли я заняться флотом прежде, нежели сухопутной армией? Позволит ли Ваше Величество снарядить албанский полк, подобный тем, что некогда были на службе у Неаполя?»[236] Наполеон отвечал уклончиво, ссылаясь на нехватку средств.

Самое насущное для Мюрата — восстановить королевскую гвардию, обеспечивающую его личную безопасность и служащую резервом неаполитанской армии. Он нашел выход из экономического тупика: призвать сыновей зажиточных семейств королевства, способных самостоятельно оплатить экипировку. Но подобная «неаполитанизация» элитных частей не встретила должного отклика. Понадобилось прибегнуть к принуждению, чтобы сформировать эту гвардию, которой стал командовать полковник Компер.

Затем настал черед реорганизации армии. Были созданы провинциальные легионы, где обязаны служить «собственники, платящие более шести дукатов ежегодного налога», цеховые начальники и представители свободных профессий. Задача этих легионов: «охрана личности и собственности и поддержание внутреннего порядка». По сути, Мюрат открывает Наполеону свои истинные намерения: эта система — «не что иное, как рекрутский набор, но хорошо замаскированный»[237].

При всем том новый монарх действует не торопясь. Зачем раздувать воинские штаты, если нечем платить? Здесь им повелевает осторожность. Импульсивный на поле битвы, во внутренних делах Мюрат умудряется действовать методически. Кажется, все источники единогласны в утверждении, что по приезде в Неаполь Мюрат со всей серьезностью занялся проблемами королевства. А поэтому, как ни торопился он укрепить армию, он был слишком опытным генералом, чтобы не понимать, что сначала надобно заложить основания, а лишь затем перейти к увеличению численности и оснащению войска»[238].

Той же политики он придерживался и в отношении флота, пополнение которого было закреплено 2 марта 1808 года (законом о записи во флот). В начале 1809 года оказались сведены воедино все элементы, необходимые для того, чтобы создать в Неаполитанском королевстве армию, достойную его политического влияния.

Главным препятствием к процветанию неаполитанской монархии были расстроенные финансы. Наполеон не уставал жаловаться на прискорбное состояние финансов в попавшем под его опеку королевстве. Единый поземельный налог, который попытался ввести Рёдерер[239], за невозможностью точного определения имущества, подлежащего обложению, и отлаженной системы сбора (уничтожение архивов не позволяет сделать более подробное заключение на этот предмет) давал очень мало. Продолжая дело Рёдерера, Агар вынужден был прибегнуть к введению монополий, например табачной, и к другим чрезвычайным мерам. Растущие военные расходы постоянно угрожали бюджету, сбалансировать который оказалось невозможно из-за прекращения таможенных сборов после присоединения к континентальной блокаде. На протяжении всего царствования Мюрат будет биться в финансовых тисках, мешающих воплощению всех реформ, которые он желал провести.

III Успехи

«Величайшему из когда-либо существовавших людей необходима и самая могущественная Империя; создав графов, герцогов и князей Империи, Вам надобно иметь и королей Империи, — пишет Мюрат Наполеону. — Федеративное устройство упрочит славу и долголетие Империи. Воцарение всеобщего мира станет первым ее благодеянием; что касается меня, Ваше Величество должно быть уверенным, что я испытываю счастье всякий раз, когда бы Вы ни соблаговолили обратить на меня взор, или когда бы ни понадобилось с оружием в руках под сенью Ваших Орлов пуститься в дальние земли, или же здесь давать своим подданным Ваши законы. Я счастлив в моих владениях; я обитаю под прекраснейшими небесами сладостной Италии, все пророчит мне преуспеяние»[240].

«Король Империи»... Без всякого сомнения, Мюрат в этом письме от 1 апреля 1809 года свидетельствует, что прекрасно понял миссию, возложенную на него Наполеоном. Он лишь наместник императора, обязанный исполнять его приказы, осуществлять его волю, служить его интересам. Если Наполеон не возложил на себя неаполитанскую корону, то лишь желая соблюсти приличия перед лицом прочих монархов Европы. К тому же он не решился оскорбить самолюбие неаполитанцев, оставляя им надежду на то, что независимость королевства будет сохранена, что Неаполь не аннексирован Францией и его целостности не причинят урона.

Бертье нашел удачную формулировку, в которой резюмируются намерения Наполеона в отношении Мюрата. Он напишет этому последнему: «Для ваших подданных будьте королем, для Императора оставайтесь вице-королем». Итак, независимость Мюрата — только видимость, но она нужна для того, чтобы не ущемить гордости неаполитанцев. А посему Мюрат осужден вести тонкую игру, что не может длиться бесконечно. Он — лишь пешка в средиземноморской политике Наполеона, но должен избегать показывать свою слишком тесную зависимость от императора, чтобы как можно дольше скрывать истинные намерения своего шурина. Однако что же делать, когда интересы Империи и Неаполя слишком расходятся? Например, когда континентальная блокада обрекает неаполитанские порты на разорение и застой в делах? Мюрат не сможет долго выдерживать двуличие этой роли короля и вице-короля.

Первое время он отводит душу, развивая бешеную деятельность. Его цель — возвратить, отбив у Бурбонов, земли, некогда принадлежавшие королевству Обеих Сицилий, в частности Капри. «Не оставляю надежд вскоре сообщить Вашему Величеству о возвращении Капри. Силы, обороняющие остров, в основном состоят из корсиканцев. Военное ведомство внедрило к ним нужных людей: к ним перешло не менее 50 корсиканских солдат из стоящего в Неаполе полка; их приняли как дезертиров, они должны присоединиться к тем, кого мы уже успели склонить на свою сторону, чтобы захватить орудия в час нашей высадки. Тысячи двухсот человек будет достаточно для этой экспедиции. Все приготовлено для ее выполнения»[241].

Остров, расположенный прямо перед Неаполем, это бывшее убежище Тиберия, раздражает французов. 18 сентября 1808 года Наполеон дает разрешение. «Взятие Капри будет хорошим делом; с одной стороны, было бы недурно отметить таким образом ваше восшествие на трон, а с другой — заставить англичан опасаться за Сицилию, что будет весьма полезно»[242].

Жозефу это не удалось, а Мюрата ждал успех. Защита острова была возложена на 2000 человек под командованием Гудсона Лоу, будущего правителя Святой Елены. Лоу покрыл весь остров сетью фортификаций, и английские суда крейсировали, охраняя побережье. Операция не обещала быть легкой. Тем не менее 2 октября 1808 года Мюрат бросил на штурм корпус в 1900 человек на 180 лодках. Экспедицией командовали Ламарк и Пиньятелли Стронголи. Эффект неожиданности был полным. Сначала Ламарк захватил Анакапри, где установил сильную батарею. Другие части атаковали укрепленные пункты острова: Марина-Гранде и Марина-Муло. Марина-Гранде пал лишь 7-го из-за яростного сопротивления англичан. 8-го Мюрат уже может писать Наполеону: «Национальный флаг сменил на башнях Капри английские знамена; 700 пленных, из коих 22 офицера, — уже в нашей власти, а майор Хамелл был убит неаполитанским стрелком. Полк Роял-Корс (которым командовал Лоу) отступил к Капри и форту, но я надеюсь сообщить Вашему Величеству не позднее как через два дня, что мы — хозяева всего острова. Порты уже в наших руках, а значит, противник не может получить подкрепление ниоткуда; две тысячи отборных солдат ведут осаду, у них припасов на три месяца, тридцать осадных орудий имеют по 400 выстрелов на каждый ствол»[243]. В то время как французы осаждают Капри, английские сторожевые корабли пытаются прервать сообщение между островом и материком. 16 октября Лоу просит прекращения огня, Ламарк соглашается. 18-го форт капитулирует. Блестящая победа, даже если учесть, что в следующем году Гудсону Лоу удастся отстоять острова Искию, Дзанте и Итаку.

В самом королевстве Мюрат взялся за искоренение разбоя, всегда присущего Калабрии и Абруцци. Сицилийские Бурбоны при содействии англичан попытались превратить эти грабительские действия в народное возмущение против французов. Нужно было вскрыть этот нарыв. Мюрат поручает молодому офицеру Манесу осуществить эту полицейскую меру. Если судить по утверждению историка Ботты, новый правитель Калабрии в этом деле выказывает необычайную энергию, чтобы не сказать жестокость. «Манес истребил калабрийских разбойников всех до единого. Кто избежал веревки, умер от голода. Старые башни, покинутые деревни, большие дороги были завалены иссохшими трупами, но все еще дышало яростью и угрозой. Множество арестованных умерло в тюрьмах, не дождавшись виселицы. <...> Еще долго дорога из Реджио в Неаполь местами являла отвратительное зрелище голов или отдельных членов, привязанных к столбам. Так террор восторжествовал над террором. Вещь невероятная, но реальная: стало возможным путешествовать по Калабрии и жить в ней безопасно! Дороги вновь открылись для торговли; поселяне опять принялись обрабатывать землю. Это выглядело как переход от варварства к цивилизации. Калабрийцы нуждались в очищении подобного рода»[244].

Если кое-где и остались небольшие банды, рассеянные и малочисленные, а потому уберегшиеся от уничтожения, то эре Фра Диаволо явно пришел конец. Такой успех никто не мог оспорить. «Это было прекрасным началом нового царствования и произвело живейшее впечатление на умы»[245].

Как могли англичане остаться, стерпев столько последовательных неудач? После образования пятой коалиции в 1809 году они сочли, что трудности Великой Армии на Дунае предоставят им возможность вернуть Неаполь. Письма Мюрата позволяют нам следить за приготовлениями к этой наступательной операции. Он поддерживал Наполеона в состоянии готовности и сам сделал все необходимые приготовления[246].

Английская экспедиция под командованием генерала Джона Стюарта, которому помогал наследник престола Леопольд, сын Фердинанда IV, началась при участии 20 000 человек и была поддержана флотом в 40 кораблей. Будучи хозяевами на море, нападающие легко овладели островами Прокидой, а затем Искией (преодолев сопротивление генерала Агостино Колонна, прозванного Стильяно), высадили несколько сотен солдат на мысе Мизеро на побережье Калабрии, чтобы поднять восстание против французов, произвели несколько бомбардировок побережья, но не осмелились атаковать Неаполь, устрашенные системой укреплений, подготовленной Мюратом.

24 июля до Стюарта дошло известие о победе Наполеона под Ваграмом, победе, нанесшей фатальный удар коалиции. Он был вынужден эвакуировать гарнизоны Искии и Прокиды и после сильного обстрела побережья залива (15 августа) возвратился на Сицилию. Мюрат, по сему случаю облачившись в мундир генерал-адмирала Империи, принял на себя командование неаполитанским флотом под восхищенными взглядами городского люда. «Я никогда не видел короля таким радостным в его лучшие дни, как в этих обстоятельствах, — замечал Коллетта. — Провидение исполняло все его желания, помыслы, подарив ему одновременно войну, пышность, славу и в качестве зрителей — огромное скопление восхищенного народа»[247]. Неудача британцев лишь подняла престиж Мюрата. Казалось, ничто не сможет удалить его из Неаполя. Казалось, близится час освобождения Сицилии и восстановления былой целостности королевства.

IV Предвестия грядущей беды

Однако вскоре в отношениях между Францией и Неаполем горизонт затянула мгла.

Лежит ли вина за это на Наполеоне? Письма его к зятю рассеивают все сомнения. Тон этих посланий, сухой, высокомерный, едкий или оскорбительный, смотря по обстоятельствам, не мог не ранить самолюбие неаполитанского короля. Его без конца отчитывали, грубо обрывали, заставляли отменять собственные решения.

Вот Мюрат пытается завоевать симпатии клира, воздав почести святому Януарию, покровителю Неаполя. «Я узнал, — тотчас пишет ему Наполеон, — что вы пустились в обезьянье подражание поклонникам святого Януария. Слишком увлекаться подобными вещами вредно и не внушает уважения никому...» Тот же Мюрат с помпой празднует взятие Капри, как мы видели, важную для него победу, и сообщает Наполеону о своем успехе. Ответ не заставляет себя ждать: «Это же смешно. Поскольку Капри взяли мои войска, я должен был бы узнать об этом событии от моего военного министра, перед которым вам надлежало отчитаться». Ничего более оскорбительного придумать нельзя.

В честь взятия Капри Мюрат амнистировал политических ссыльных и снял секвестр с их имущества. Тотчас император отчитывает его: «Мне показали последние ваши декреты, напрочь лишенные смысла. Вы только реагируете, а не берете дело в свои руки. Зачем приглашать обратно высланных, если они с оружием в руках плетут заговор против меня? Объявляю вам, что надобно принять меры к тому, чтобы отозвать этот декрет, ибо я не могу стерпеть, чтобы те, кто строят козни против моих войск, обрели убежище и защиту в ваших владениях. <...> Вы приносите жертвы ложной, изменчивой народной любви. Действовать столь неловко — лучший способ ее потерять. Смеху подобно снимать секвестр с имений, чтобы подкормить тех, кто сейчас в Сицилии. Должно быть, вы действительно потеряли голову»[248].

Ни одно из решений Мюрата не вызывает одобрения императора, которого часто можно уличить в предвзятости. «Все же это довольно жестокий удел — вечно быть в необходимости оправдываться», — однажды, поддавшись порыву возмущения, замечает Мюрат. Он вынужден жить в постоянной тревоге: не случится ли так, что все эти упреки приведут Наполеона к решению отнять у него трон? Отсутствие Мюрата во главе кавалерии Великой Армии во время австрийской кампании 1809 года было всеми замечено. Угроза становится все более и более реальной: сначала завуалированная, она затем возникает в виде слухов (поговаривают об Иллирии, как будущей вотчине Мюрата) и, наконец, пугающие намеки начинают мелькать в переписке Наполеона.

15 декабря 1809 года Наполеон разводится. Забыв о той поддержке, которую ему некогда оказывала Жозефина (а может, и не только о поддержке), Мюрат, подталкиваемый своей супругой, берет сторону противников императрицы. Это серьезный просчет, вскоре усугубленный чудовищной неловкостью: не зная, что Наполеон уже сделал выбор, Мюрат со страстным красноречием высказывается против союза с Веной, клеймя двуличность такого шага. «Я предпочитаю воевать с австрийцами, нежели с русскими». Наполеон парирует несправедливым упреком: «Сразу видно, что вас не было при Ваграме». Поддержанный антиавстрийским лагерем, Мюрат упорствует и все больше увязает в интриге. Через два дня он узнает об окончательном решении Наполеона: тот намерен вступить в брак с Марией-Луизой, дочерью Франциска I. Удар тем тяжелее, что новая императрица — внучка королевы Марии-Каролины Неаполитанской, врагини Мюрата. Чтобы доставить удовольствие супруге, Наполеон ведь может поддаться искушению вернуть Бурбонам неаполитанский трон! Тревога Мюрата растет; его недоверие к шурину крепнет. Чтобы сохранить престол, к которому он тем более привязан, чем сильнее опасается его потерять, Мюрат готов на все. Разумеется, не на предательство, но на самые демагогические уступки своим подданным, призванные накрепко привязать их к своей особе.

Не сознавая того, Наполеон сам вынудил Мюрата принять такую позу. Но и у императора много причин не доверять своему зятю. Тот несколько раз оказывался в центре интриг, связанных с возможными наследниками императора. Когда тот был в Испании и подвергал себя опасности умереть от ядра или кинжала какого-нибудь фанатика, Талейран и Фуше, дипломат и полицейский, стали готовить ему замену. Судя по «Мемуарам» Паскье, у них начиная с февраля 1808 года шли какие-то переговоры с Мюратом. Но тот мечтал об испанской короне и уклонился от прямого ответа. Каролина, связанная с Фуше, еще более своего мужа была разочарована тем, что Мадрид достался другому. Она вновь связала концы оборванной интриги и предупредила об этом Мюрата. Принц Евгений перехватил посланное из Неаполя письмо и передал его Наполеону[249]. В этом одна из причин внезапного возвращения императора в Париж, а также скандальной сцены, произошедшей между ним и Талейраном. Мюрат ничего не сообщил о своих контактах с обоими министрами, и из-за этого Наполеон сомневается, стоит ли ему вполне доверять. Но Мюрат ему еще полезен в Италии, ведь именно сейчас (дело происходит в начале 1809 года) он намеревается развязать войну с Австрией, исход которой не предрешен. И он молчит.

Ко всему прочему, необходимо завершить оккупацию римских областей, поскольку папа отказывается примкнуть к континентальной блокаде и желает соблюсти нейтралитет в англо-французском конфликте. Наполеон приказывает Мюрату подготовить дивизию для занятия Рима, сменив там части Миоллиса[250]. «Я отдал приказ покончить с римским делом и уничтожить этот очаг сопротивления. К тому же была обнаружена переписка между агентами римского двора и англичанами, доказывающая, что папа пользуется своим влиянием, чтобы подстрекать итальянцев к неповиновению. По получении этого письма направьте военные колонны к границе, чтобы затем с быстротою молнии бросить их на Рим. Я отдал такой же приказ Тоскане. Я бы желал, чтобы Саличети остался в Риме, его советы были бы полезны генералу Миоллису, коему поручено установить новое правление»[251]. Вслед за этим Наполеон уточняет, чего он, собственно, добивается: «Я отдал приказ, по которому войска Папских владений становятся частью моей неаполитанской армии. Вы примете командование над ними, поскольку итальянская армия будет занята в ином месте»[252]. Так и будет: этой армии поручат напасть на австрийцев и объединиться с войсками Наполеона. Следуют новые инструкции: «Представляется уместным, чтобы вы оставались в Риме, по крайней мере на некоторое время. Вам лучше быть поближе к Верхней Италии»[253].

Мюрат прибегает к уверткам. Он оповещает о скорейшем отъезде, но не покидает пределов королевства. Новое послание Наполеона от 19 июня призывает его проявить больше энергии в римских делах[254]. У императора появилось подозрение, что Мюрат ни в коем случае не желает быть замешанным в конфликт с папой и таким образом надеется уберечься от критики итальянских католиков. И снова его доверие к Мюрату поколеблено.

Тем не менее 10 ноября неаполитанский король, наконец, решает двинуться в направлении Рима, но его присутствие ни в чем не способствует пленению папы. Мюрат ограничивается торжественным въездом в город и военным парадом, во время которого — далеко не впервые — облачение Мюрата (русская гусарская венгерка, отороченная каракулем, и турецкая сабля), в котором он посетил театральное представление, наделало много шума. Затем Мюрат возвратился в Гаэту.

Объясняя благоразумное отсутствие Мюрата в Риме тем летом, нельзя было забывать, что ему пришлось отражать угрозу англо-сицилийской высадки в его владениях. Потому он и не мог поступать согласно инструкциям императора. Тот, однако же, остался недоволен.

Мюрат не только был вынужден прекословить своему царственному шурину. Он еще и не всегда мог полагаться на свою супругу, порывистую Каролину.

Мария-Аннунциата, получившая впоследствии имя Каролина, была далеко не самой известной и любимой из сестер Наполеона[255]. Менее красивая, чем Полина, менее сдержанная, чем Элиза, она, по свидетельству современников, слыла сухой, тщеславной интриганкой, жадной до почестей и денег, лишенной совести и вдобавок пребывающей в восторге от собственной персоны. Может, темные тона в этом портрете и усилены, так же как и слишком идеализирован ее облик — что и понятно — в описании графини Распони, ее дочери[256]. Одно несомненно: она пыталась водить Мюрата на поводу. Достаточно вспомнить, как покровительственно она обращалась с ним в начале замужества: «Позволь мне все устроить, дорогой мой зверюга. Вскоре благодаря мне ты станешь королем». Говорят, Талейран с ловкостью придворного льстеца уверял Наполеона, что у нее голова Кромвеля на плечах хорошенькой женщины. Это убеждение подхватил и сам Наполеон на острове Святой Елены: «У нее было много природных дарований, сильная воля и неуправляемое честолюбие»[257]. Фуше всегда с большим уважением относится к ее политическому чутью.

В Берге Каролина была стеснена в средствах. Зато в Неаполе она вполне вознаградила себя. Клан Бонапартов желал сделать ее королевой Неаполя, отведя Мюрату, худородному выскочке, амплуа принца-консорта. Но Каролина отказалась, проявив неоспоримое здравомыслие. Это не опровергает того факта, что Мюрат обязан троном именно супруге. Байоннский договор напомнил ему об этом: «Если Ее Императорская и Королевская Светлость принцесса Каролина переживет супруга, она останется королевой Обеих Сицилий, получив в исключительное владение и титул, и суверенную власть, коей будет пользоваться во всей ее полноте. Такое единственное исключение из основополагающего закона объясняется тем, что эта принцесса после передачи трона, произведенной прежде всего в ее пользу, возводит на престол члена своего семейства и не может не превосходить правами собственных детей». Пункт, оскорбительный для Мюрата, но необходимый для понимания прогрессирующего охлаждения в семействе, где супруги уже не находили общего языка.

В Неаполе Мюрат пытается укрепить свою власть, держа супругу в тени. Д'Обюссон-Лафёйад оповещает об этом императора: «Король желает, чтобы королева жила день ото дня все отчужденнее. Он часто повторяет, что им не управляет никто. Королева не может ходатайствовать перед министром по поводу какого-либо дела или лица, ее просьба тотчас отметается». Но Каролина никогда не признает себя побежденной. Мюрату приходится порой — обыкновенное здравомыслие принуждает его к этому — прислушиваться к ее советам.

Ко всему прочему, королева не перестает пользоваться особым расположением императора. По случаю развода Наполеона и семейного совета, намеченного на 20 января 1810 года, она приезжает в Париж в декабре 1809-го и очень ловко ведет себя с братом, успокоив его раздражение против Мюрата. И разве не ей поручает Наполеон встретить Марию-Луизу на границе? Этот выбор неожидан: объясняется ли он намерением унизить клан Мюрата, высказавшийся против выбора в пользу Австрии? На самом деле Наполеон желает продемонстрировать, что внутри его семьи не существует разногласий, а кроме того, он от всего сердца благодарен Каролине, придавшей живость тусклому придворному обиходу Тюильри в ту зиму 1810-го.

Вдалеке от мужа, который вынужден после совета вернуться в Неаполь, она расцветает и начинает его иронически отчитывать: «Меня балуют здесь больше, нежели вы в Неаполе».

По приказу Наполеона Мюрат возвращается во Францию, чтобы присутствовать на бракосочетании императора. Тот после церемонии не желает ни принять неаполитанского короля, ни позволить ему вернуться в свои владения. Мюрат выходит из себя, советуется с Фуше, своим ментором, над которым тоже нависла опала.

А в Неаполе Мюрат уже не может рассчитывать на Саличети, который внезапно умирает.

Кристофоро Саличети, которого он знал как комиссара при Итальянской армии Бонапарта в 1796 и 1797 годах, сыграл в Неаполе основополагающую роль. Коллетта говорит о его дипломатической тонкости и опытности. Дети его породнились с местной знатью, открыв для него мощный источник связей.

Когда он был министром полиции, он жестоко искоренял разбой благодаря созданию королевской жандармерии и раскрывал интриги и маневры английских шпионов, учредив строгий надзор за побережьем, порученный guardia dei dazi indiretti[258]. Чтобы обеспечить безопасность в Неаполе, он позаботился об улучшении уличного освещения и, желая самолично направлять умы, взял под свой контроль две местные газеты, «Мониторе Наполитано» и «Коррьере ди Наполи». Будучи ответственным за обеспечение военных действий, он прекрасно подготовил возвращение Капри.

Но при всем том представляется, что он не оправдал надежд, возлагаемых на него патриотами.

По существу, он был прежде всего доверенным человеком Мюрата, которого его смерть буквально потрясла. «Я его уважал и любил», — скажет король. М-м де Кавеньяк пойдет в своих «Мемуарах» еще дальше: «Вероятно, он помешал бы Иоахиму совершить великую ошибку; хотя он и был итальянцем в сердце своем и не питал особой любви к Франции, я не думаю, чтобы Саличети когда-либо посоветовал королю присоединиться к Священному Союзу. Мой супруг, хорошо знавший его, однажды сказал мне, что останься Саличети в живых к 1814 году, он, быть может, изменил бы течение событий, благодаря своему поистине невообразимому влиянию в Италии»[259]. Но это лишь предположения. 20 декабря 1809 года, отобедав у префекта полиции Магеллы, Саличети отправился в театр, во время представления он почувствовал сильную тошноту, спустя три дня он умер. Разнесся слух, что он был отравлен патриотами, взбешенными тем, что они считали предательством их интересов. На самом же деле причина была в болезни, приступы которой случались с Саличети и раньше[260].

Уже испытав сильный удар от утраты советника, Мюрат вдобавок вынужден стерпеть весьма враждебную выходку императора. Дело происходит в Компьене — это сцена, на которой разыгрывались почти все события его парижской драмы. Здесь он встречается с Талейраном и Фуше, тут же решаются вопросы его внешней политики, налаживаются и портятся отношения с Каролиной. А теперь: «Господин маршал, я велю отрубить вам голову». Невозможно высказаться любезнее.

Наконец, 19 апреля 1810 года Мюрат получает позволение вернуться в Неаполь. Менее чем за неделю он домчался до столицы, не останавливаясь на ночлег. Ему необходимо бежать от императорского ярма, от столкновений и оскорблений, от «жребия бедного родственника», по удачному выражению Жан-Поля Гарнье[261]. В Неаполе он чувствует себя как дома, может свободно вздохнуть, здесь он хозяин. Сейчас он желает только одного: посвятить себя, пока есть время, экспедиции против Сицилии. По его просьбе Кларк спрашивал об этом у Наполеона, и тот не выказал враждебности к его замыслу. «Ответьте Неаполитанскому королю, что я желаю сохранить наступательную политику у пролива, но этого нельзя добиться без новых войск и ему надлежит принять меры для снабжения этих частей»[262]. Мюрат пожелал увидеть в этом ободрение; он не хочет упустить момент. Как только Фердинанда IV и Марию-Каролину изгонят из Палермо, его положение в Неаполе станет необратимо устойчивым. Ему более нечего будет опасаться.

V Сицилийская экспедиция

Могла ли Сицилия противостоять французской агрессии? Такой вопрос задавали себе по обе стороны пролива. Здесь — тревожное нетерпение Мюрата, там — лихорадочная озабоченность палермского двора. Если Фердинанд IV, довольно беспечный монарх, более занятый охотой и рыбной ловлей, партией на бильярде и хорошим обедом, нежели вопросами высокой политики, может примириться с палермским изгнанием, то его супруга Мария-Каролина никогда не допускала мысли об отказе от владений на материке. Более близкая по духу Австрии, нежели Италии, но притом ощущавшая свою принадлежность, скорее, к Бурбонам, нежели к Габсбургам, она ненавидит французскую революцию, отрубившую голову ее зятю, Людовику XVI, и сестре Марии-Антуанетте. «Я никогда не примирялась и не примирюсь с французами. В моих глазах они всегда будут убийцами моей сестры и королевского семейства, гонителями всех монархий». Прежде чем осуждать ее, надо вспомнить, как ее поразили крестные муки Марии-Антуанетты, но не стоит скрывать и того, что она отнюдь не блистала нравственностью (ее очередной любовник в то время — эмигрант Шарль де Сен-Клер) и отличалась завидным коварством.

Тому, кого интересует жизнь палермского двора, стоит порекомендовать источник, долго остававшийся неопубликованным: «Дневник» Марии-Амелии, супруги Луи-Филиппа. Там мы найдем свидетельство из первых рук о состоянии умов в Палермо, об архаичном жизненном укладе людей, ничего не понимавших в изменениях, происшедших в Европе[263].

Окруженная французскими эмигрантами (среди них — граф де Дама, чьи «Мемуары» столь полезны для понимания эпохи, Шастеллю, Сабран, Бомбелль...) и представителями древних неаполитанских семейств, королева отказывается склониться перед неизбежным, замышляя поочередно то восстание в Калабрии, то убийство Мюрата, то разрушение Неаполя. Ее ненависть к Бонапарту лишь укрепилась с провозглашением Империи: «Он и его племя бастардов собираются властвовать чуть ли не над половиной Европы, и никто из мыслящих людей не взбунтовался! Напротив! Их эгоизм и слабость таковы, что они изучают вопрос, насколько низко следует склониться и куда надо пасть перед новым идолом». Особенно Марию-Каролину занимает титул итальянского короля, присвоенный себе императором, что делает неминуемым включение Неаполя в пределы французского владычества.

Опасения ее подтверждались. Когда же она еще узнала о браке своей внучки Марии-Луизы и Наполеона, королева пишет Руффо, своему послу в Вене: «Император осмеливается сделать свою дочь прелюбодейкой, отдав ее в наложницы самому отъявленному злодею, запятнанному преступлениями и невиданной жестокостью!»[264] Она выражает свое негодование и в письме (от 7 апреля 1810 года) к императору Францу: «Сударь, будучи трижды вашей теткой и вот уже двадцать лет вашей свекровью, хотя сдается мне, что ныне все эти родственные узы вами забыты, я только из газет узнала о свадьбе моей малышки, ребенка, с которым меня связывает столько нитей; пусть она теперь и мертва для меня, но я не перестаю молить Создателя за нее на том гибельном пути, на какой вы ее толкнули, и где можно страшиться за спасение ее души гораздо более, нежели за спасение телесное».

Теперь остается единственная преграда французскому вторжению: британский флот. Но вскоре английская помощь становится нестерпимой: спесь флотских офицеров, зависимость, в какой оказался остров, и особенно поражение англичан у Неаполя создают крайне тягостную атмосферу. Несколько кровавых потасовок между английскими моряками и островитянами свидетельствуют о падении престижа и популярности союзников короля. Мария-Каролина осознает, что в теперешнем ее положении нечего надеяться отнять неаполитанский трон у Мюрата. И сразу англичане воспринимаются уже как слишком неудобные соседи. Подумывала ли она о прямых переговорах с Наполеоном? Кто был вдохновителем посылки Амитии, никому не известного капитана сицилийской армии, в Триест, где от имени королевы, как он утверждал, тот предложил мир? Амитиа был арестован, препровожден в Париж и заточен в Венсенский замок[265]. Об этой таинственной миссии известно только со слов Наполеона, сказанных в беседе с О'Меара на Святой Елене 2 апреля 1817 года: «Я не хотел, чтобы стало известно, что лицо, находящееся в такой родственной близости к Риму, могло предложить мне деяние столь отвратительное, как то, что предлагала Каролина. Это значило устроить новую Сицилийскую вечерню, перебить всю английскую армию и всех англичан в Сицилии. Я бросил в тюрьму агента, явившегося ко мне с этим предложением, и он оставался там вплоть до революции, отправившей меня на остров Эльбу».

Представляется вероятным, что пленных французов тайно переправляли во Францию. Эмиссары не переставали сновать между Неаполем и Палермо. Королева пыталась за спиной англичан заключить договор, по которому она покинула бы Сицилию, например, за компенсацию в виде нидерландского престола. Была ли она искренна? Может быть, Мюрат и поддался на эти уговоры, потребовав, чтобы сицилийские войска не противодействовали высадке французов. Верил ли он королеве, когда она жаловалась на английское засилье, и думал ли изгнать англичан при ее поддержке?

Достоверно лишь, что было решено предпринять экспедицию, которая должна была стать самым славным деянием его царствования.

16 мая 1810 года Мюрат решился на это. Он отправился в Калабрию. Свою ставку он располагает недалеко от Реджо. Его армия состоит из трех корпусов: первым командует генерал Партурно, вторым — Ламарк, третьим — Кавеньяк и де Дери. Но время идет, а Мюрат не осмеливается действовать. Колебания? Все дело в том, что он обязан считаться с Парижем. Оттуда 26 мая к нему отправился полковник Леклерк с миссией разрешить высадку лишь при гарантии, что она несомненно завершится победой. Со своей стороны, Кларк пересылает ему письмо императора: «Не исключено, что неаполитанскому королю не удастся высадиться в Сицилии в течение этого месяца. Сообщите ему о моем желании, чтобы он остался в лагере и держал там свои канонерские лодки, готовый к выступлению, поскольку, оставляя таким образом врага в ожидании штурма, он помешал бы ему снять войска с позиций и послать куда-нибудь еще, а также вынудил бы его и держать там свои малые суда, и в то же самое время опасаться моей тулонской эскадры, могущей произвести диверсию с тыла, ибо противнику известно, что я готовлю под Тулоном довольно значительный лагерь. В любом случае, оставаясь там, он проигрывает совершенно»[266].

Таким образом, Мюрата лишают права на экспедицию и навязывают вместо этого заурядный маневр военной диверсии. Его роль — сковать английские силы в Мессинском проливе, что ослабит английское давление на побережье Франции и Испании. Наполеон требует уже не терпения, а покорности; речь идет не о героической высадке, а лишь об отвлекающей операции и бряцании оружием вхолостую. Письмо императора приходит слишком поздно. Мюрат успел сделать достаточно горячих и гневных широковещательных заявлений, и теперь они обязывают его к действию. Он уже не может отступить, не потеряв лицо. Он решает, что смелость и успех послужат ему достаточным оправданием.

Пользуясь затишьем после недавней бури, вынудившей английскую эскадру укрыться в порту Мессины, 17 сентября он даст приказ погрузить 2000 человек корсиканцев и неаполитанцев на 80 малых судов, стоявших на якоре у селения Пентимела. Эти передовые силы под командой Кавеньяка успешно достигают побережья Сицилии и без труда овладевают селениями Санто Стефано и Сан Пауло. Остается переправить подкрепления этому передовому отряду. Наступает очередь генерала Гренье, главнокомандующего французскими войсками, пересечь пролив; но он отказывается, заявив, что не получал приказа от Наполеона. Более того, когда Ламарк, победитель при Капри, выказал желание высадиться со своей дивизией, он запретил ему это именем императора. Покинутый остальными, Кавеньяк оказывается в тяжелом положении. Тем более что он не встретил народной поддержки, на которую все надеялись. Сицилийские крестьяне с криками «Да здравствуют англичане!», «Долой Францию!» осыпают его людей камнями. А тем временем английский флот поспешно отплывает из Мессины и генерал Стюарт посылает по суше колонну из 5000 солдат под командой Кемпбелла, чтобы отразить нападение французов. Полковник д'Амброзио жертвует собой и горсткой солдат, чтобы сдержать продвижение англичан и позволить Кавеньяку отплыть на материк. Около сотни неаполитанцев и корсиканский батальон попадают в руки противника. Конечно, это не полная катастрофа; к тому же ответственность за неудачу целиком ложится на генерала Гренье. Однако незначительный факт не укрылся от внимания и англичан и французов: селяне весьма, враждебно встретили своих предполагаемых освободителей. В Сицилии приходится считаться с британцами, но более всего с местными крестьянами. Иначе завоевание острова превратится в нелегкое и очень кровавое предприятие.

Но прежде всего необходимо спасти престиж. Мюрат распускает слухи об успехе его плана. Он утверждает, что в действительности речь шла о том, чтобы испытать на деле оборонительную систему Сицилии. Эта попытка якобы доказала, насколько легко высадиться на острове и захватить его. 26 сентября выпущена прокламация[267], оповещающая, что цели, поставленные императором, достигнуты: «Вы прежде всего разрешили серьезный вопрос: вы доказали, что вражеские флотилии не способны помешать переправе на простых рыбачьих лодках и что Сицилия будет завоевана в тот день, когда наступит настоящая необходимость это сделать». После этого большая часть войск, предназначенных для высадки, была выведена из лагеря.

В глубине души Мюрат полон досады на шурина, которого не без причин считает ответственным за провал экспедиции. Но в то время как Мюрат заботится об уничтожении последствий этого провала и превращении поражения в победу, он в два приема получает хлесткую отповедь Наполеона, раздраженного его прокламацией. Сначала он пишет Кларку: «Засвидетельствуйте Неаполитанскому королю мое неудовольствие прокламацией, в которой он оповещает, что высадка на Сицилию отложена. Он утверждает, что поставленная мною цель выполнена. Напишите ему, что он напрасно подобным образом высказывается о моих планах без моего на то согласия». Несколькими днями позже Наполеон адресует свои упреки прямо Мюрату: «Все войска, предназначенные англичанами для Сицилии, теперь посланы в Португалию, лишь только стало известно о прокламации, выпущенной вами. Если вы желали возвратиться в Неаполь, кто обязывал вас заявлять об окончании экспедиции? Я ранее сообщал вам, что в мои намерения входило оставить мои войска на позициях, угрожающих Сицилии, до 1 января. Но вы стали действовать без какой бы то ни было осторожности»[268].

Упрек не лишен основания, но лишь отчасти. Действительно, неаполитанский монарх проявил непослушание, но его ответственность, как уверяет Наполеон, за то, что англичане решили послать подкрепления в Португалию, а не на Сицилию, ничем не подтверждается. Мюрат без труда находит оправдание. Его приказ по армии появился 23 декабря, а известие о прибывших в Португалию английских подкреплениях напечатано в «Мониторе» 19-го. А значит, между ними нет связи. Уличенный в злонамеренности, Наполеон ничего не ответил.

Как отмечали все его биографы, Неаполитанский король не простил ни «подножку» Наполеона во время сицилийской экспедиции, ни того унижения, которому его подвергли после упомянутого выше приказа по армии. Каролина это прекрасно понимает. Прежде чем приехать к нему в Калабрию, она пытается смягчить раздражение супруга. Она напоминает ему, что оба они — в полной власти императора, пригрозившего «присоединить Неаполитанское королевство к Франции», если не получит «то, чего желает». Каролина взывает к здравомыслию мужа: «Какова твоя цель? Удержаться в теперешнем нашем положении и сохранить престол; для этого надо делать то, что он хочет, и не впадать в ярость. Ведь он сильнее нас, и ты не можешь состязаться с ним. Вся Европа под пятой у Франции. Все прочие государства терпят подобные же муки. Оглянись, и ты поймешь, что с тобой обходятся еще милостивее, нежели с прочими. Мы можем быть счастливы, но для этого нам надо довольствоваться тем, что мы имеем. Ты должен немного остудить свою голову, которая легко разгорячается; нам необходимо дождаться такого времени, когда мы сможем жить в большем спокойствии и независимости»[269].

Это голос здравого смысла, но разве способны вразумить Мюрата подобные речи?

VI Кризис

С этого времени Неаполь стал ареной столкновения кланов. Вокруг королевы группируется профранцузская партия, которую заботит, как бы не испортить отношения с Наполеоном. Этот кружок проповедует умеренность. Ему противостоит разочарованный и униженный Мюрат, все откровеннее демонстрирующий свою независимость от Франции, что так контрастирует с ролью военного наместника, навязанной ему императором. В этой политике освобождения от пут он находит сторонников среди основных неаполитанских министров, а также главных идеологов партии патриотов. Среди последних — ловкий Магелла, связанный с карбонариями; он считает, что час воссоединении и освобождения Италии вот-вот должен пробить.

Общественное мнение в основном поддерживает Мюрата, гораздо более популярного, нежели Каролина, которая здесь мало появляется на людях (не без вины мужа) и чья спесивая сухость в обращении, судя по отзывам современников, отнюдь не импонировала темпераментным итальянцам.

Нельзя забывать, что Неаполь чудовищно страдает от блокады: его морская торговля в упадке, народ с яростью наблюдает сожжение товаров, запрещенных к ввозу, в то время, когда экономический кризис сотрясает все страны Империи[270].

В такой ситуации требования Наполеона выглядят нетерпимыми.

Император не только не заменил своего посла Обюссон-Лафёйада, отозванного в Париж, но его агенты продолжают требовать уплаты 5 миллионов, сумму, которую Неаполь должен Франции в силу договора, заключенного французским министром Шампаньи в Кампо-Кьяро. Со своей стороны морской министр Декре сообщает, что после выполнения условий Байоннского договора у Неаполя не хватит военно-морских сил для защиты границ. А после прихода к власти Мюрата был спущен на воду лишь один корабль: «Капри».

Эти требования сопровождаются новыми ущемлениями. Наполеон запрещает своему зятю отправлять послов в Санкт-Петербург и Вену. Причины здесь две: недоверие, опасение возможных интриг со стороны короля и желание продемонстрировать отсутствие подлинной самостоятельности королевства. Правда, в приводимых императором доводах делается упор на необходимость экономии, но Мюрата не проведешь.

Есть и другие разочарования. Наполеон отказывается сделать для Неаполя некоторые послабления, что позволило бы дать немного кислорода морской торговле, совершенно задушенной блокадой. Меж тем некоторые французские порты получили подобные подарки.

Пытаясь развить национальную промышленность, Мюрат добивается, чтобы поставками сукна для армии занялись неаполитанские фабриканты. Однако Наполеон, несмотря на подавляющие цифры французского импорта, не пожелал позволить развивать подобное производство на неаполитанской земле. В письме от 18 октября 1810 года он жестко призывает Мюрата к послушанию. Цинизм французского правительства (и это здесь не слишком сильное определение) особенно проявился в циркуляре министра иностранных дел Монталиве: «Соблюдая интересы французской торговли, Его Величество [Наполеон] лишь пользуется своим законным правом. Англия добивается превосходства на море, чтобы прибрать к рукам всю мировую торговлю. Франция, повелительница значительной части Европы, может без обвинений в несправедливости следовать голосу собственных интересов по отношению к странам, находящимся от нее в зависимости»[271]. Мюрат воспротивился этой гегемонистской политике, требуя полной взаимности в экономическом плане. Когда в июне 1810 года неаполитанский шелк облагается двойной въездной пошлиной, Мюрат шлет в Париж протест. Париж отвечает, что эти заслоны будут сняты, когда королевство покончит с препятствиями на пути импорта французских тканей и товаров.

Мюрат издает декрет о запрещении вывоза шелковой грены и вновь вызывает императорский гнев (2 апреля 1811 года): «Пошлите за послом Неаполитанского короля и скажите ему, что королю надобно тотчас отозвать свой декрет. Что король ошибается, если считает, что может править в Неаполе иначе, нежели по моей воле, или для общего блага Империи. Определенно дайте ему понять, что коль скоро он не изменит свои действия, я отниму у него королевство и поставлю там вице-короля, как в Италии. Скажите французскому послу в Неаполе, что король идет не туда, что ежели кто попытается выскользнуть из континентальной системы, я не пощажу и собственных братьев, а его-то уж тем более не помилую»[272]. Намек на Луи Бонапарта, чье королевство было присоединено к французским департаментам, как нельзя более прозрачен.

Вот еще одно притеснение, уже в иной области: Наполеон требует, чтобы в Неаполе не применялись те же военные звания, что и во Франции. Особенно это касается чинов полковника и генерала. Мюрат вынужден изобретать другие наименования.

О той армии, которую Мюрат с таким тщанием пытается восстановить, император отзывается с презрением: «Поверьте, что я, увы, знаю цену вашим войскам, созданным наспех, плохо одетым и плохо набранным»[273]. Трудно ранить больнее. Тем более что эти постоянные выволочки по большей части несправедливы.

Трудно согласиться с Фредериком Массоном, возлагающим всю вину за франко-неаполитанский кризис на Мюрата. Наполеон ведет себя как вздорный и мелочный тиран, раздражительный и полный предубеждения. Какую пользу может извлечь император из подобной позы, лишенной благородства и терпимости? Он сам доводит Мюрата до разрыва. Специально или неумышленно? Этот вопрос стоит того, чтобы на него ответить. Ищет ли он повода аннексировать королевство? 29 марта 1811 года его сын получает титул Римского короля, что сводит на нет надежды Мюрата овладеть Священным городом и содержит завуалированную угрозу. Следует ожидать, что этот новый король возродит былое верховенство Рима над Неаполем. Да еще будет ли сам Наполеон дожидаться этого, не пожелает ли передать столь желанному отпрыску всю Италию? Или на первое время — лишь владения Мюрата?

Вне себя от тревоги, Мюрат отправляется в Париж (27 марта 1811 года). Как генерал-адмирал Империи, он обязан присутствовать при крещении Римского короля. Выбор Наполеона пал на Каролину в качестве крестной матери. Желает ли он этим усилить профранцузский лагерь в Неаполе, выказывая неограниченную поддержку своей сестре? Хочет ли он успокоить Мюрата, ибо уже предчувствует, что тот ему понадобится как командующий кавалерией на период возможного франко-русского столкновения? Идет ли речь об одном из проявлений эйфории, когда забываются все предыдущие обиды? 10 мая между шурином и зятем происходит важная беседа. Из нее Мюрат почерпнул убеждение, что его трон вне опасности, и уже 22 мая он, не дожидаясь большего, покидает Париж и возвращается в свое королевство. Он не может ждать, поскольку по Неаполю распространяются самые дикие слухи. Там уже поговаривают, что Мюрат станет королем Польши, а Неаполь присоединят к Франции. Подобные слухи вредят стабильности власти, подчеркивают, что король — чужак, не говорящий на языке своих подданных, а его судьба полностью зависит от прихоти императора. Напрасно Мюрат шлет из Франции умиротворяющие письма, которым и сам не верит: «Я гарантирую, что союза не будет, пока мои подданные сохранят то умонастроение, которое я им привил. Пусть же мое правительство бодро следует избранному мною пути — и тогда независимость и счастье нации обеспечены»[274]. Однако только его личное присутствие в королевстве способно успокоить волнения, возбужденные его долгим отсутствием.

Едва вернувшись в Неаполь, Мюрат попадает в руки Магеллы, человека, внушавшего страх (его прочили на роль серого преосвященства). По его совету он упраздняет должность генерал-губернатора Неаполя, которую занимал маршал Периньон. На его место назначен военный наместник-неаполитанец. Затем издается декрет от 14 июня настоящее объявление войны французскому клану: «Все иностранцы, занимающие государственные должности в нашем королевстве, обязаны натурализоваться до 1 августа текущего года. Те, кто не подчинится этому правилу, будут считаться по собственной воле отказавшимися от своего места. На наших министров возлагается исполнение настоящего декрета»[275]. Декрет уже 18-го был передан императору — в тот же день, когда он был опубликован в «Мониторе». Мюрат помнил, что при Карле III вспыхнул бунт неаполитанцев, лишенных должностей. Подобный документ служил ему оправданием в той тяжелой ситуации, в какую попало его королевство.

Ответный удар Наполеона не заставил себя ждать. 6 июля он подписал следующий декрет: «Имея в виду наш декрет от 30 марта 1806 года, в силу которого королевство Обеих Сицилий является составной частью нашей Империи, учитывая, что государь, управляющий этим королевством, — француз и высший сановник Империи, а также, что он возведен на престол и удерживает власть лишь благодаря усилиям наших народов, мы постановляли ранее и постановляем: статья 1-я. Все французские граждане являются гражданами Обеих Сицилий; статья 2-я. Декрет от 14 июля, изданный королем этой страны, к ним неприменим»[276].

Экзельман, Ланюсс, Кавеньяк, Ренье, Лоншан и другие французы, узнав о решении Мюрата, стали протестовать. Они уже подумывали об отъезде.

Со своей стороны, Наполеон распускает неаполитанскую армию, заменив ее обсервационной армией. Генералу Гренье даны четкие инструкции: оставить гарнизон в Гаэте, дать понять французам в Неаполе, что они остаются французами, без колебаний противостоять Мюрату, если понадобится. Новый посол Дюран имел неприятный разговор с неаполитанским министром иностранных дел Галло и сообщил ему о требовании императора: Мюрат обязан отменить свой декрет.

Больной, духовно сломленный, король затворился в Каподимонте, стал поговаривать о самоубийстве, наконец, 20 июля уступил, написав письмо, свидетельствующее о его смятении: «Что такое, Сир! Неужели всегда Вам будут внушать сомнение в моих подлинных чувствах? Позволено ли мне будет когда-нибудь действовать без сердечной дрожи, тогда как все мои мысли, все усилия устремлены к единой цели не повредить Вашим обширным проектам и, напротив, всецело им споспешествовать? Ах! В чем Ваше Величество может меня упрекнуть? Пусть Ваше Величество окинет мысленным взором мое поведение на протяжении всех двенадцати лет, пусть рассмотрит все мои действия в Неаполе. Я могу бросить вызов всем моим недругам: неужели они найдут хоть одно деяние, противоречащее Вашему образу правления? Между тем, основываясь на порочащих меня слухах, Ваше Величество позорит собственного зятя, своего наместника, лишает его командования над войсками, выставляет его перед всей Францией как антифранцуза, и своим декретом от 6-го числа дает преимущества нескольким французам, которые его вовсе не добивались, и другим, этого недостойным. <...> Сегодня Неаполитанский король — притча во языцех у всех французских чиновников и отставных армейских поставщиков, а вскоре его имя начнет трепать вся страна. Итак, моя роль сыграна, но до последнего вздоха остаюсь тем же, кем был: Вашим верным другом. Не могу писать больше, так я подавлен»[277].

Статьи декрета аннулированы, итальянский клан проиграл. Однако Магелла не считает себя побежденным. Этот полицейский, способный внушать подлинный страх, под сомнительным предлогом устраивает обыск у королевы: он обнаруживает ее любовную переписку с Дором и показывает эти письма Мюрату. Последний разом узнает и о своем семейном неблагополучии (о чем он должен был бы давно догадаться), и об интригах французской партии, тайно руководимой тем же Дором, вдвойне неверным министром, мечтающим передать власть Каролине, отняв ее у Мюрата. У короля новая депрессия. Он снова заговаривает о том, что покончит с собой, предварительно отомстив за поруганную честь. Но вскоре его ярость утихает, и между супругами восстанавливается согласие. По счетам платит Дор. Он подает прошение об отставке и находит пристанище во Франции. Мюрат так оправдывает это изгнание: «Сир, его интриги взбаламутили мой дворец и столицу. Именно из-за него я был на вершок от гибели, он же намеренно распространял слух, что моя болезнь вымышлена. Он пожелал составить против меня партию; он покусился даже на самые мои сокровенные привязанности, и хотя его поползновения на сей счет далеко не увенчались успехом, которого он дерзал добиваться, возможно, у Вашего Величества в руках доказательства, что они не вполне остались втуне...»[278] Осторожный эвфемизм, призванный охранить самолюбие Мюрата!

При разделе политического наследства Дора Магелла получает министерство полиции, а Тюньи — портфели военного и морского министров. Галло перечисляет Дюрану причины высылки Дора, не упоминая об истинных мотивах.

Однако наступление итальянской партии быстро выдыхается. В Париже Дор добивается аудиенции у императора. Бывший кригскомиссар не может не знать, что лучшая защита это нападение. Он говорит о том, что патриоты намереваются вырезать находящихся в Неаполитанском королевстве французов. Он утверждает, что эти патриоты буквально околдовали короля. Между делом он роняет коварные намеки на некие контакты с Англией. Короче, он умеет убедить. Со своей стороны, Дюран в дипломатической корреспонденции подтверждает тревожное для французов влияние «итальянской» партии, предполагающей вывести Неаполь из системы континентальной блокады. В то же время полиция Савари (заместившего Фуше) овладевает бумагами некоего Эме, подтверждающего тайные связи Мюрата с Фуше и Талейраном в 1808 году, когда велись интриги по поводу наследников Наполеона на французском престоле. Вдобавок поговаривают, что некоторые бриллианты из испанской короны, пропавшие во время пребывания Мюрата в Мадриде, возможно, оказались в Неаполе. Никаких доказательств не приведено, однако обвинение производит должный эффект.

Уверившись, что генерал Гренье, оставшийся ему верным, готовится стать полновластным хозяином Гаэты (это позиция, откуда его невозможно выбить) и, закрепившись там, будет способен в любой момент свергнуть Мюрата с неаполитанского престола, Наполеон начинает контрнаступление. Магеллу вызывают в Париж, где ему приходится защищаться против множества обвинений, меж тем как Наполеон предполагает представить Сенату дело о поведении короля, что будет прелюдией низложению, по всей видимости, неминуемому.

Чтобы выбраться из бедственного положения, Мюрат вынужден помириться со своей супругой, ибо лишь она способна — в силу привязанности к ней брата — спасти их трон. «Их общий» трон, поскольку они оба оказываются солидарны перед лицом угрозы аннексии. Умная Каролина поняла, какая опасность им грозит, и готова к примирению. 17 сентября она отправляется в Париж, куда приезжает 2 октября. После возвращения императора, в тот момент официально посещавшего Бельгию, она всячески пытается улестить его, что, ранее ей блестяще удавалось; например, она дарит Римскому королю, своему племяннику, крытую коляску, запряженную овцами. «Уверяю тебя, что все идет хорошо, — пишет она своему супругу. — Император тебя любит; я уверена, что он желает иметь тебя подле себя, но его тяготят речи, которые ведут то одни, то другие, утверждая, что невозможно без тебя вести войну. Так поведай же мне, как надлежит себя вести в случае, когда император захочет тебя вызвать. Надо ли сказать ему, что ты хочешь воевать? Или же, напротив, необходимо отвлечь его от этой мысли? Решайся скорее и сообщи мне с курьером, а не с эстафетой, а то ты пишешь всякое, доверившись почте, а полиция потом это читает»[279]. Каролина побеждает на всех фронтах. Она не только утихомиривает раздражение Наполеона против зятя, но и внушает ему необходимость некоторых мер, совершенно уничтожающих влияние ее неаполитанских противников: Магелла отправлен в отставку, Дзурло впадает в немилость... а меж тем она делает вид, что во всем руководствуется советами супруга. Наполеон ясно видит ее игру, но ему необходим Мюрат как командующий кавалерией Великой Армии в задуманном походе против русских. Судьба неаполитанскою короля будет решаться позже в зависимости от этого доказательства его преданности. Мюрат тянет с ответом, но разве он может не поддаться соблазну этой новой кампании? 26-го числа, перед отъездом, он доверяется французскому послу барону Дюрану: «Я еду в Париж, буду там через неделю и надеюсь встретиться там с императором. Я несу ему мое сердце и голову на блюде. Я полностью отдаю себя в его руки; я собираюсь объявить ему, что, ежели он будет воевать, я не покину его; я желаю любой ценой возвратить себе его расположение, его доверие и вернуться в Неаполь не иначе, как полным сил и добившись всеобщего уважения, что зависят только от чувств ко мне Императора»[280]. По всей видимости, кризис прошел. Французский клан одержал победу. В отсутствие Мюрата регентство выпадает на долю его неверной супруги. Перемена обстоятельств поистине необычайная.

VII Россия

4 мая 1812 года Мюрат в Париже; 12 мая он отбывает в армию.

Новое унижение: неаполитанский монарх не приглашен на встречу королей, собравшихся в Дрездене. Если верить Коленкуру, записавшему откровенные высказывания императора: «Наполеон был уверен, что Италия все еще слишком притягательна для его зятя, а потому не пожелал портить ему удовольствие побыть с дочерью и не стал навязывать ему встречу с монархом, чей вид пробудил бы в его душе неприятные воспоминания. На самом же деле это был лишь благовидный предлог, и — как поговаривали в узком кругу — Император не слишком старался наладить отношения между Мюратом и австрийцами, ибо и так связи были достаточно тесными (через посредство королевы и Меттерниха). Можно было опасаться, что стоит австрийскому императору проронить несколько теплых слов — тотчас у Мюрата пойдет голова кругом, и он будет способен наговорить немало глупостей». Как видим, Наполеон ничего не упустил из виду и был осведомлен о любовной связи, возникшей в Париже между Каролиной и Меттернихом. Можно также полагать, что его не обманули уверения Дора. Не вызывает сомнений, что Наполеона тревожили контакты между Веной и Неаполем, уже установившиеся в будуаре Каролины. Мысль о том, что Мюрат может его предать, не оставляла его. С тех пор как он получил документальное подтверждение интриг тандема Талейран — Фуше с собственным зятем, его недоверию нет границ, хотя он и продолжает восхищаться воином, способным увлечь за собой большие массы людей.

Дадим вновь слово Коленкуру, описавшему их встречу в Данциге: «Между Императором и Неаполитанским королем существовало более чем охлаждение. Император не без основания часто упрекал его в попытках обойти систему континентальной блокады в неаполитанской морской торговле. <...> Король был вспыльчив, но слаб. Он любил Императора, который знал о своей власти над ним. И все-таки между ними с первой же беседы снова установилась гармония, хотя Император и повторил поутру то, о чем говорил, прежде чем покинуть Париж, а именно, что Мюрат позабыл, что родился французом и стал королем лишь благодаря ему. Со своей стороны, король вслух жаловался, что стал монархом только по названию и вынужден жертвовать тем, что почитал интересами своего народа, тому, что Император называл интересами континента и Франции (эти выражения короля, когда их сообщили Императору, доставили ему еще большее недовольство, нежели неаполитанская прибрежная контрабанда) .<...> При всех Император довольно тепло встречал короля, но, отведя его в сторону, скорее всего, чтобы помешать ему жаловаться вслух, начал его отчитывать и сердиться. Он сетовал на его неблагодарность и в конце беседы изобразил, что разгневан и растроган одновременно, ибо, как потом сказал мне Император, все это необходимо для нашего итальянского Панталоне...»[281] В финале этой «пикантной сцены, как бы взятой из комедии», по удачному определению Ж. Шаванона и Ж. Сент-Ива[282], и тот и другой помирились или, по крайней мере, разыграли примирение.

Мюрат получил под свое командование четыре армейских корпуса: Нансути, Монбрёна, Груши и Латур-Мобура. То был весь цвет европейской кавалерии: кирасиры, драгуны, егеря, гусары, легкая конница из Франции и Польши, Саксонии и Вюртемберга, Италии и Пруссии.

Переход через Неман осуществляется 24 июня. Мюрат переправляется вслед за 1-м корпусом и разбивает штаб-квартиру в Жижмерах.

Перед французской армией нет никого. Русские отступают, сжигая все на своем пути. Умышленный тактический ход или боязнь встретиться с превосходящими силами противника? Каковы бы ни были их намерения, результат налицо: во время этой бешеной погони за противником люди и лошади быстро доходят до истощения сил, тем более что со снабжением вскоре наступают перебои. Недозрелая рожь более действенно, нежели пушечные ядра, сокращает конский состав, да и люди угнетены голодом. Время яростных атак, похоже, невозвратно ушло в прошлое, а Мюрат (стоит об этом упомянуть) чувствует, что застоялся без боя, и едва сдерживает нетерпение.

Именно здесь случился инцидент, приводимый всеми биографами нашего героя, хотя его достоверность не доказана никакими документальными подтверждениями. В то время как генерал Брюйер вынуждает противника эвакуировать Вильно, Наполеон, после гибели Ласалля, приказывает Монбрёну, слывшему одним из лучших кавалерийских генералов, как можно быстрее захватить городские провиантские склады, пока их не успели уничтожить русские. Монбрён готовится исполнить приказ, но тут якобы появляется Мюрат и вне себя от ревности оттого, что его подчиненный получил через его голову приказ от императора, запрещает его выполнять. После некоторого колебания Монбрён повинуется. Когда Мюрат появляется перед Вильно, склады уже горят. Следует взрыв ярости Наполеона, оскорбившего Монбрёна перед строем его солдат: «Я отправлю вас в тыл. Вы ни на что не годны». Монбрён, как утверждают, обернулся к Мюрату. Неаполитанский король безмолствовал. Тогда генерал попытался было оправдаться, но Наполеон не позволяет ему говорить: «Молчите!» — «Но, Сир!» — «Молчать!» — «Сир...» Мюрат все еще нем. Тогда в отчаянии Монбрён выхватывает шпагу и, перехватив за острый конец, мечет ее вверх, разворачивает коня и скачет во весь опор с криком: «А пошли вы все к дьяволу!» Подъехав к своей палатке, он ждет ареста. Ошарашенный, Наполеон ничего не предпринимает, а вечером Мюрат оправдывает своего подчиненного. Вот как все это описывается. На самом деле за исключением одного письма Бертье к Мюрату от 28 июня, где тому предлагается объяснить, почему Монбрён так поздно объявился в Вильно, никаких иных следов этого инцидента не обнаружено.

Меж тем преследование продолжается, без передышек, мучительное телесно и изматывающее духовно. 2 июля генерал Себастьяни признается: «Наши лошади падают от истощения, а люди не едят ничего, кроме конины; их измучила непогода»[283]. Ни дня отдыха и никакого повода блеснуть. Рутинные разведывательные рейды, несколько казаков, галопом спасающихся от преследования. Скука, усталость, тревога сопровождают продвижение в глубь вражеской территории. Императора начинает беспокоить деморализованность его войск. Мюрат получает приказ остановиться со своими кавалеристами на отдых в Свенцянах.

Как мог неаполитанский король обречь себя на бездействие? Стычки с русской кавалерией вспыхивают все чаще: Друя, Дрисса, Полоцк, затем более серьезный бой у Островно, где Мюрат одержал победу над численно превосходящими силами противника. Тирион де Мец оставил живописный рассказ об этом сражении, в котором Мюрат кричал: «Бейте этих каналий!» — и его хлыст гулял по спинам казаков.

Он захватил 700 пленных, 150 лошадей и 8 орудий.

На следующий день новое сражение; оно открывает дорогу на Витебск. Под Витебском 27 июля все надеются на долгожданное столкновение с русскими войсками. Но те снова уклоняются от боя. Преследование должно возобновиться. Наполеон колеблется. Что лучше: двигаться в глубь страны, как советует Мюрат, описывая деморализованную и уже фактически поверженную русскую армию, или создать единую укрепленную линию от Риги до Бобруйска, что даст армии, истощенной и измотанной без единого сражения, многомесячный отдых? Мюрат, всегда готовый к атаке, одерживает верх над сторонниками оборонительной стратегии. К тому же Наполеону нужна громкая победа, чтобы держать в повиновении Европу. Царские генералы Барклай де Толли и Багратион, соединившись под Смоленском (8 августа), кажется, готовы дать бой французам. Кавалерийское сражение под Инково, где казачий гетман Платов выказал боевой задор и решимость, склонило чашу выбора. Наполеон решает идти к Смоленску!

Под Красным Мюрат рассеивает дивизию Неверовского, но не добивается полного успеха. Однако Наполеон снова получает свидетельство того, что под Смоленском есть русские силы. «Наконец они у меня в руках!» — восклицает он. Но его ждет разочарование. Барклай избегает сражения. Со стороны русских стычки 17 августа имели целью лишь выиграть время и получить возможность разрушить провиантские склады и поджечь город. Единственная схватка произошла под Валутиной горой (19 августа), но и здесь Жюно своим бездействием помешал решительной победе. По словам Сегюра, Мюрат кинулся к нему с упреками, что тот не трогается с места, однако герцог д'Абрантес ответил, что не может положиться на кавалерию вюртембуржцев. Мюрат возглавил ее, атаковал противника и возвратился, сказав: «А теперь добей их, здесь твоя слава и маршальский жезл!» Прекрасный лубок в стиле Эпиналя. Однако Жюно, уже внутренне сломленный, остался на месте. Он пожертвовал дивизией Гудена, чтобы прорваться сквозь неприятельские позиции. Слишком поздно: основные силы противника успели отойти.

В Смоленске еще есть время остановиться. Наполеон снова колеблется, его как в тисках держат мысли о необходимости скорой победы и оскорбленное тщеславие. Встать на зимние квартиры под Ригой или Киевом — жалкая участь. Необходимо поразить воображение современников. В ожидании он прибегает к промежуточной мере: он посылает вперед Мюрата и два армейских корпуса Нея и Даву. Под Дорогобужем (23 августа) Мюрату показалось, что перед ним — вся русская армия. Он доложил императору. Тот спешит к месту предполагаемой решительной битвы, но Барклаю снова удается уклониться. Следовательно, придется идти к Москве.

Дорога к русской столице пролегает для Мюрата по левому берегу Днепра, а для Груши — по правому. Даву и принц Евгений следуют за ними. В сущности, Даву и Мюрат плохо понимают друг друга. Даву — сторонник выжидательной тактики, его ум склонен к осторожности, он — начальник, берегущий своих солдат, он в обороне чувствует себя естественнее, нежели в нападении. Он критикует Мюрата, обвиняя в том, что тот ведет себя, «как безумный», не думая о тяготах и напрасно пролитой крови своих кавалеристов. Со своей стороны, Мюрат ставит в упрек Даву, что тот дважды, при переправе через Осьму, а затем и через Вязьму, не поддержал его действий. Беллиару насилу удается предотвратить дуэль между ними[284]. Всему виной было тягостное возбуждение, до которого их довело это изнурительное преследование русских войск.

В самой русской армии также не было общего согласия относительно возможностей дальнейшего отхода. Можно ли оставить Москву, отдать священный для русских город в руки Наполеона, коего многие считали антихристом? Барклая замещает Кутузов, который решается оборонять Москву. Происходит Бородинское сражение, более известное во Франции как битва на Москве-реке (7 сентября 1812 года). То была ужасная бойня, в которой особо отличилась кавалерия. Сколько раз от Лежёна до Толстого склоняли имя Мюрата, описывали его шитый золотом мундир и поверх него роскошное длиннополое, отороченное мехом одеяние зеленого бархата, его шапку с плюмажем и то, как он врезается в гущу казаков, а они пытаются захватить его в плен с криками: «Ура! Ура! Мурат!..»

Уже 5 сентября Мюрат при поддержке дивизии Компана овладевает Шевардинским редутом. Армия может спокойно обосноваться на Бородинском поле, где 6-го получает передышку. Кульминационный момент сражения — полдень 7 сентября, атака Латур-Мобура в поддержку дивизии Фриана, пытавшейся овладеть селом Семеновским. Рапп оставил знаменитый рассказ об этом эпизоде сражения: «Мы слишком подались вправо; неаполитанский король остался в одиночестве под сокрушительным огнем русских батарей, стоявших в Семеновском. У него были лишь конные части, а между ним и селом — глубокая лощина. Ее не так легко было преодолеть, и тем не менее это было совершенно необходимо, иначе вся его конница погибла бы под картечью. Генерал Беллиар, заметив перед собой только прикрытие из легкой кавалерии, решил оттеснить ее и слева ударить по редуту. «Спеши к Латур-Мобуру, — приказал ему Мюрат, — вели ему взять бригаду французских и саксонских кирасир, перейти лощину, рубить все, что попадется на пути, галопом, подойти к редуту с тыла и заклепать пушки. Если ему это не удастся, пусть возвращается таким же путем. А ты разместишь батарею из четырех орудий и часть резерва, чтобы обеспечить его отступление»[285]. Латур-Мобур без промедления овладел вражеской позицией.

Находясь в войсках поддержки за частями Нея, Монбрён был убит ядром. Огюст де Коленкур сменил его во главе корпуса. Мюрат отдал ему приказ идти в атаку между большим редутом, устрашающим русским бастионом, и селом Семеновским, а затем поворотить налево и проникнуть на большой редут. Новая атака, во время которой брат Коленкура смертельно ранен. Лишь Мюрата, как кажется, пули не берут. Наконец, большой редут взят. Русские, которым на левом фланге угрожает Понятовский, вынуждены отступить. Однако Наполеон, несмотря на настойчивые просьбы Мюрата, отказывается дать ему конную гвардию, чтобы превратить отступление в бегство.

Москва попадает в руки Наполеона, но город объят пламенем. Мюрат обошел цитадель, чтобы ускорить отступление русских. Между его передовыми частями и арьергардным заслоном русских завязываются контакты. Мюрат очень расчувствовался от изъявлений восхищения, расточаемых по его адресу казаками. Один из них, попавший в плен, утверждает, что все они любят неаполитанского короля за его высокий плюмаж и то, что он первым скачет под пули. Они между собой условились не убивать его, но желают взять в плен. И другие свидетельства подтверждают восхищение, вызываемое им среди кавалеристов противника[286].

Но вскоре Мюрату приходится столкнуться с суровой действительностью. 10 октября он пишет Беллиару: «Мое положение ужасно: передо мной вся неприятельская армия. Части авангарда превращены в ничто; они страдают от голода; нельзя отправлять фуражиров без риска, что их почти наверняка переловят. Не проходит дня, чтобы я не терял таким путем человек 200. Чем все это кончится? Боюсь сказать Императору правду, ибо она огорчит его»[287].

Бездействие в период переговоров, вернее, отсутствия таковых, действует ему на нервы. Далекий от мечты о казакском царстве (это приписывали ему злые языки, впрочем, чего только ему не приписывали), он тоскует по своему Неаполитанскому королевству. Что поделывает Каролина? Став регентшей, она быстро выходит из тех границ, в которых собирался удержать ее супруг, ради этого продолжающий переписываться со своими министрами, презрев расстояния. Мюрат настоятельно требует от Каролины, чтобы она держала его в курсе всех дел, и сообщает ей (это закамуфлированная угроза) о своем скором возвращении. А этого возвращения Каролина никоим образом не желает. О тоне писем Мюрата можно судить по его посланию от 21 октября: «Ваше Величество обязаны заниматься исключительно текущими делами и отложить до более спокойных времен все грандиозные прожекты и изменения того, что существует». Ответы королевы способны лишь усилить подозрительность супруга, который угадывает ее желание держать его в отдалении, дабы ей было легче захватить власть: «Друг мой, я получила твое письмо от 20 сентября, и оно причинило мне живейшую боль. Я вижу, что ты недоволен и грустен. Не могу передать тебе, сколь я опечалена. Успокойся, не помышляй ни на минуту потерять все плоды столь опасной и блистательной кампании. Увидеть тебя вновь стало бы для меня истинным праздником души, но твое письмо позволяет опасаться необдуманного поступка. Храни надежду, друг мой. В то время, когда мне казалось, что я могу лишь поздравлять себя и наслаждаться твоим счастьем, ты, по-видимому, намеренно отдаляешь и разрушаешь его».

И вдруг к Мюрату возвращается вся утраченная бодрость. После стычки у Виньково (18 октября), где французы понесли значительные потери, император призывает его к себе. Мюрат более не покидает императора и отзывается о нем весьма прочувствованно. «Император так добр ко мне, что моя любовь к нему возросла бы, если б это было возможно», — пишет он 20 октября. Он снова участвует в принятии всех решений, в том числе и решения об отступлении. Он путешествует в возке императора, делит с ним досуг и заботы, слушает его речи о будущей кампании. Его счастье было бы полным, если б он не видел, как на его глазах тает кавалерия. При выходе из Москвы она еще насчитывает 10 000 всадников с лошадьми, под Смоленском их остается только 4400, а при переправе через Березину — 1800.

5 декабря в Сморгони Наполеон собрал всех командующих корпусами. Он объявил им о своем отъезде в Париж. Вместо себя главнокомандующим он оставил неаполитанского короля, а начальником штаба при нем — Бертье. Мюрат смиряется с этим назначением. Оно должно было бы польстить его честолюбию, но в действительности решение императора сводит на нет его давно взлелеянную мечту о скором возвращении в Неаполь. Протестовать? Он быстро понимает всю тщетность этой затеи. А посему предпочитает поторговаться и выговаривает для своего старшего сына принца Люсьена княжество Понте-Корво, коим прежде владел Бернадотт. Торопясь уехать — а он отбудет в 10 часов вечера вместе с Коленкуром, Наполеон без обсуждения соглашается с просьбой зятя. И 6 декабря Мюрат оказывается командующим еще довольно внушительного войска, облеченным полномочиями, которых никогда ранее не имел. В своих воспоминаниях Жан-Пьер Барро пишет: «Неаполитанский король взял на себя командование армией, но все отступали в таком беспорядке и с такой поспешностью, что только в Вильно солдаты узнали об отъезде Императора, столь же неожиданном, сколь и прискорбном». И вот в Вильно, как он пишет, «Неаполитанский король прибыл в открытом возке, без сознания, окоченевший от холода и слабости и не имея сил что-либо предпринять»[288].

Луиза Фюзиль[289], видевшая его чуть раньше, объясняет, почему он так замерз: «Костюм Неаполитанского короля показался мне несколько странным для подобных обстоятельств и 20-градусного мороза. Расстегнутый ворот, бархатная накидка, небрежно наброшенная на одно плечо, завитые волосы, шапка из черного бархата с белым пером делали его похожим на героя мелодрамы». Брандт[290], со своей стороны, напоминает, что «никакие обстоятельства не мешали Мюрату заботиться об эффектности своего костюма», и рисует его внешний вид при переходе через Березину «в меховой шапке с огромным пером цапли».

Все свидетели в один голос замечают подобную эксцентричность в одежде и не менее экстравагантную храбрость. Вот Кастеллан отмечает в своем «Дневнике»: «Трудно представить человека более отважного, нежели Неаполитанский король; он подвергает себя опасности более простых солдат. Стоит где-нибудь раздаться выстрелам, как он уже там, притом вот в каком облачении: внушительная шляпа с белым плюмажем и отворотами, расшитыми широким золотым галуном, с очень высокой белой эгреткой, тоже окруженной султаном перьев; длинные завитые волосы; зеленая бархатная расшитая золотом накидка: под ней тоже украшенный золотым шитьем небесно-голубой мундир с широкими петлицами (иногда он его носил и без верхней накидки); кроваво-красные панталоны на польский манер с золотыми лампасами, желтые сапоги...»[291]

Надо ли приписать назначение его главнокомандующим этой его популярности в армии? При всем том создается впечатление, что многих это весьма удивило. Куанье в своих известных «Заметках», перечисляя упреки, которые слышались по адресу Мюрата, замечает: «Всех ошарашило, что теперь ими будет командовать Неаполитанский король, конечно, непревзойденный рубака, готовый грудью встретить опасность в жаркой схватке, но при этом слывший палачом собственной кавалерии. <...> Он был лучшим и прекраснейшим кавалеристом Европы, но совершенно не заботился об участи вверенных ему людей. Быть бесстрашным воином не самое главное, надо еще приберечь силы и средства на завтрашний день. По признанию вышестоящих начальников (я это сам слышал от маршала Даву), мы потеряли более 40000 лошадей исключительно по его вине... Конечно, недостойно хулить своих командиров, но Император мог бы сделать лучший выбор»[292]. Разумеется, мы вправе с некоторым недоверием относиться к утверждениям старого ворчуна — ко всему прочему пехотинца, — взявшегося за перо годы спустя. Его рассказ движется по остывшим следам, автор же при составлении своих мемуаров вдохновляется и сочинениями, в коих поносят Мюрата. Но нет сомнений, что зависть маршалов, подстегиваемая требованиями Мюрата, чтобы все относились к нему с почтением, достойным его нового сана, во многом объясняет повсеместно проявляющееся тогда глухое недовольство.

Однако Куанье дает одно из самых логичных объяснений выбора, сделанного Наполеоном: титул короля сам по себе давал Мюрату основание для командования армией. Разве он не самый титулованный из высших офицеров? Было бы слишком неосторожно оставлять его под началом Евгения де Богарне. Но поскольку Мюрат не выражал на сей счет особого желания, почему Наполеон все-таки остановил свой выбор на нем? Вероятно, чтобы помешать возвращению короля на итальянский полуостров. Так не было ли командование армией в России своего рода ловушкой? И не воспринял ли Мюрат это именно так?

В своей книге, где большинство утверждений строго документировано, Жан-Поль Гарнье, однако, не слишком убедителен, когда пишет: «Отступать без порядка и направления, бежать перед казаками — вот единственная цель, которую ставит перед собой король, ибо его занимает только одно: как бы возвратиться в Неаполь так же быстро, как Наполеон — в Париж»[293].

Суждение несколько поверхностное. Доводы Ж. Шаванона и Ж. Сент-Ива выглядят более тонкими. Историки перечисляют решения, принятые Мюратом: в первое время, оставив Нею арьергард для прикрытия отступления, он приказывает армии отойти к Вильно. Но вскоре (кажется, 9 декабря) Мюрат отдает себе отчет, что не сможет продержаться в этом городе. Надо отступать к Неману, но «все будет происходить достаточно медленно, чтобы остановить продвижение противника, и из всех завоеваний русской кампании будет оставлено лишь Ковно, в качестве военного плацдарма»[294].

11 декабря Мюрат вынужден признать очевидное: в войсках полный разброд; обозы разграблены и сожжены, казаки все сильнее тревожат основные силы, а Ней со своими людьми не способен совершить чудо. Мюрат отказывается от плана задержаться в Ковно; он считает необходимым переправиться через Неман. Затем он покидает и побережье реки, остановившись возле укреплений на Висле. Эвакуация производится близ Данцига, в то время как и казаки переправляются через Неман. Солдаты деморализованы, отступление все так же хаотично. Лишь Макдональд в образцовом порядке покидает Курляндию и присоединяется к Мюрату. Можно ли перейти в контрнаступление? Мюрат подумывает об этом. Однако переход к противнику прусского корпуса Йорка и прусской дивизии из армейского корпуса герцога Тарентского наносит армии чудовищный удар. Мюрат обеспокоен: не последуют ли за Пруссией Австрия и войска остальных германских владений? На этот раз катастрофа неотвратима. Предстоит ли ему нести всю ответственность за нее? В своих «Мемуарах» Макдональд описывает колебания Мюрата, готового пойти на явные стратегические просчеты, на которые маршал указывает ему, причем главнокомандующий вынужден присоединиться к его мнению. Макдональд ставит в вину Мюрату, что тот недостаточно быстро отошел к Одеру, чтобы там дождаться подкреплений. Наполеон не согласится с этим мнением. В своих примечаниях к «Размышлениям о военном искусстве» барона Рониа, продиктованных на Святой Елене, он выдвигает иное обвинение: «Если бы император остался при армии, она бы никогда не отступила далее Вильно. Резервный корпус стоял в Варшаве, другой — в Кенигсберге: однако войска устрашились нескольких казаков и в ночи оставили Вильно, в беспорядке отступив. Именно с этого времени начинаются большие потери в этой кампании; по несчастному стечению обстоятельств Наполеон оказался перед двойственной задачей, обычной для серьезных кризисов: перед необходимостью быть одновременно и в армии и в Париже. Менее всего он предвидел и мог предвидеть безрассудное поведение тех, кто отвечал за отступление из Вильно»[295]. Это серьезный упрек, брошенный Наполеоном своему зятю: «Капитан стрелковой роты лучше бы командовал армией, нежели он»[296]. Может быть, он так решил под влиянием Бертье, завидовавшего Мюрату и в шифрованной депеше от 16 декабря писавшего: «Неаполитанский король — человек во всех отношениях менее других способный командовать армией»[297]?

Несомненно лишь то, что, начиная с Вильно, отступление превратилось в беспорядочное бегство. Но мог ли неаполитанский король удержать эту позицию? Ведь угроза окружения была вполне реальной. И вдобавок очень трудно остановить армию, которая уже так долго пятится назад. В Ковно это стало вовсе невозможным; наконец, в Кенигсберге удержать позицию помешало предательство генерала Йорка. Клаузевиц и Жомини менее суровы к Мюрату, нежели Наполеон. Совсем не просто командовать такими разнородными частями, набранными в разных странах, отступающими и потрепанными, притом совершенно не надеясь на их верность. Ко всему прочему, задача Мюрата не облегчалась отношением к нему высших офицеров.

16 января 1813 года в Познани Мюрат слагает с себя командование армией в пользу Евгения, чтобы как можно быстрее прибыть в Неаполитанское королевство, хотя его миссию еще нельзя считать выполненной[298]. Наполеон будет жестоко упрекать его за это, а вслед за ним — большинство историков, усвоивших наполеоновский взгляд на этот поступок. Бертье, Евгений, Дарю умоляли его остаться. Он сослался на лихорадку и интересы своих подданных. Тем не менее ярость Наполеона кажется непропорциональной в сравнении с последствиями этого отъезда» В «Мониторе» от 27 января появляется сухое извещение: «Неаполитанский король, будучи нездоров, оставил командование армией, передав его в руки вице-короля. Этот последний имеет более опыта в ведении крупных операций. Он пользуется доверием Императора». 23-го Наполеон уже написал длинное послание Евгению: «Сын мой, получил ваше письмо от 16-го. Как я уже дал вам знать, я весьма рад, что командование в ваших руках. Поведение короля я нахожу экстравагантным и таковым, что едва удержался от искушения велеть арестовать его для примера. Это храбрый человек на поле битвы, но ему не хватает стратегического дара и нравственной силы»[299]. А вот другое письмо, уже к самому Мюрату: «Не буду говорить, сколь я недоволен вашим поведением после моего отъезда из армии. Оно было диаметрально противоположным вашим обязанностям. Однако все это исходит из слабостей вашего характера. Вы хороший солдат на поле боя, но вдали от сражения не обладаете ни силой духа, ни твердостью характера... Надеюсь, что вы не из тех, кто предполагает, что лев уже мертв. Если таковы ваши расчеты, то они ложны. После Вильно вы причинили мне столько зла, сколько смогли, но не будем говорить об этом. Титул короля вскружил вам голову. Если вы хотите его сохранить, ведите себя пристойно». Впрочем, аутентичность этого письма нередко вызывала сомнение[300].

Отъезд Мюрата не должен был застать императора врасплох. Множество посланий, воспроизведенных Альбертом Эспиталье[301], доказывает, что неаполитанский монарх предупреждал Наполеона о своем желании возвратиться в Италию. Конечно, приводимые для этого предлоги варьировались от письма к письму, но мотивы были не лишены оснований. Мюрат выражал подобное желание еще до вступления в Москву.

Каковы же основания таких намерений? Без сомнения, образ действий самого Наполеона. Но прежде всего неаполитанские дела. Мюрат боялся, что его место на троне займет Каролина, и не желал долгое время позволять ей править единолично. Можно привести и другие причины. Например, непопулярность русской кампании на полуострове (она стоила Италии 40 000 человек). Доверенное ему командование отнюдь не поднимало его престиж у итальянцев. А что произойдет, если русская катастрофа послужит развалу наполеоновской Европы? По-видимому, Мюрат понимал, что его присутствие в Неаполе необходимо, чтобы спасти престол. Разве можно утверждать, что мы преувеличиваем умственные способности нашего рубаки (в которых ему многие отказывают), когда предполагаем, что именно такие мысли скачут у него в голове, пока он сам несется галопом в собственное королевство?

VIII Первые официальные контакты с противником

4 февраля 1813 года Мюрат торжественно вступает в Неаполь. Льют ли бальзам на раны его самолюбия приветственные крики толпы? Свидетельство французского посла Дюрана рисует его встревоженным и неуравновешенным. Сообщение в «Мониторе», упреки Каролины, молчание Наполеона — все способствует тому, чтобы эта пылкая и ранимая натура, этот безусловно измотанный человек (могло ли быть иначе?) стал часто выходить из себя. Тем более что, беззаветно храбрый в бою, на политической сцене он нередко бывал боязлив. Мюрата снова треплет лихорадка. Ее причины — чисто нервные: такое с ним всегда случается в моменты депрессии. Теперь (так будет и впредь) его снедают два стремления: более не удаляться из пределов собственных владений, чтобы не дать королеве властвовать самостоятельно, и поддерживать независимую политику королевства перед лицом Империи. Впрочем, они укрепились в нем задолго до этого. Но катастрофа в России прибавляет к двум заботам третью: любой ценой сохранить свой трон.

Английская угроза отнюдь не ослабела: два военных корабля: «Темза» и «Фьюэриз» 26 февраля 1813 года овладели островом Понца. Не является ли это прелюдией новых атак, ставших возможными после поражений Наполеона? Видя трудности, испытываемые Империей, Мюрат вдруг понимает, что и его власть может быть сметена общим обвалом французского владычества в Европе. А окраины Империи будут принесены в жертву первыми. Перебирая в голове способы поведения, дающие возможность спасти корону, Мюрат все более соблазняется тактикой Австрии, избравшей нейтралитет. Он принимает меры, чтобы сведения о его одобрении подобной политики просочились в австрийское посольство в Неаполе. Он посылает в Вену князя Кариати, чтобы прозондировать умонастроения Меттерниха. Он надеется получить гарантии сохранения собственного правления взамен на нейтральную позицию в конфликте между Наполеоном и коалицией. Меттерних ведет себя осторожно. В то же время Мюрат дает понять, что письмо Наполеона, доверяющее ему защиту Италии, вновь сделало бы из него верного наместника императора.

Дюран шлет в Париж тревожные сообщения. Он предупреждает: король, боясь, что при общих переговорах его предадут, может начать сам заботиться о сохранности трона и сближаться с противниками империи, прибегнув к политике нейтралитета.

Тем не менее в феврале 1813 года все остается на прежних местах, поскольку Мюрат посылает два эскадрона в подкрепление имперской армии и пишет Наполеону: «Сир, не позволяйте другим усомниться в Вашем доверии ко мне, равно как и в моей преданности к Вам и Франции. Я знаю и всегда во всеуслышанье заявлял, что мое политическое существование держится лишь мощью Империи. Но особливо я знаю и о том объявлял, что никогда не хотел бы существовать без подобной поддержки. Соблаговолите же, Сир, с Вашей стороны дать мне заверения, что меня никогда не лишат защиты Империи. Именно так Ваше Величество может усилить и укрепить доверие неаполитанцев к моему правлению...»[302] Он протягивает Наполеону спасительный шест, прося у него не заключать никаких договоров за спиной неаполитанского короля и в ущерб ему. Тогда Мюрату не понадобилось бы просить у Вены гарантий собственного будущего, и, сохранив достоинство, он смог бы избежать разрыва с шурином.

Наполеон не отвечает. Он довольствуется перепиской с Каролиной, не показывавшей этих посланий мужу. Возможно, император, поглощенный германскими делами, и не имеет времени отвечать. Но это упущение, ибо он провоцирует Мюрата на необдуманные шаги.

Поскольку император молчит, Мюрат ищет иных гарантий. Теперь он может действовать с чистой совестью. На этот раз он делает небольшой шажок навстречу англичанам. От него не ускользают интриги в Капуе, в которых замешано английское золото. 22 апреля король шлет в Понцу своего эмиссара Джузеппе Черкули: если англичане признают его право на престол, он с 40 000 человек обязуется совершить диверсию против Евгения[303]. Тут Мюрат зашел далеко, без сомнения, слишком далеко. Даже если Наполеон своим молчанием и вынудил его на подобное предательство. К тому же англичане не могут принести ему в жертву своих союзников из Палермо. Лорд Уильям Бентинк, главнокомандующий английскими силами в Сицилии и чрезвычайный посол при неаполитанском дворе соглашается на переговоры, но предварительно в ноте от 16 мая сообщает свои условия: «Мюрат объявит войну Бонапарту и тотчас двинет все имеющиеся у него силы на север Италии. Союзники присоединятся к нему со всеми своими силами в заранее оговоренном месте и в обусловленное время. Неаполитанский престол отойдет на следующих условиях: 1. Мюрат получит равное ему возмещение. 2. Пока он не получит такового возмещения, он сохранит неаполитанскую корону»[304].

С 22 апреля по 29 мая между Понцой и Неаполем прервано всякое сообщение. Военная и дипломатическая обстановка остается неопределенной. Наполеон одерживает победу при Бауцене, Австрия держится нейтрально, заботясь о том, когда уместно будет предложить посредничество, выгодное для нее. Соотношение сил пока остается в пользу императора, но Вена может все изменить, выступив на стороне коалиции. Мюрат не торопится с отсылкой подкреплений своему шурину. Он ждет. Французский посол предупреждает Париж: «Король — на краю пропасти, куда его влечет более тщеславие, нежели честолюбие; быть может, довольно одного слова Императора, чтобы удержать и привлечь его»[305]. Но это слово не будет произнесено. Напротив, он посылает в Милан вице-короля Евгения. Это пока только предупреждение Мюрату. Отнюдь не ему будет доверена защита полуострова, на чем он настаивал в своем письме не без задней мысли, внушенной ему итальянской партией. Последняя вновь обретает все влияние, утраченное с падением Маргеллы, в то время как клан королевы, вытесненной на задворки политики, уходит в тень.

29 мая Мюрат возобновляет переговоры с Англией. Упреждая приезд Бентинка в Понцу, Мюрат посылает туда своего доверенного человека Феличе Николу, в прошлом секретаря генерала Актона. Третьего июня Никола встречается с лордом Бентинком. Тот подтверждает условия ноты от 16 мая и настаивает на них. Новая встреча происходит 5 июня. Мюрат отвечает, что не может отречься от неаполитанской короны, и высказывает опасения относительно поведения Австрии. Бентинк выражает свои сожаления о том, что «столь важные переговоры закончились таким образом». И чтобы сохранить некоторое влияние на Мюрата, добавляет: «Я должен, однако, заметить, что именно сейчас его [то есть Мюрата] содействие было бы наиболее полезным. Англия была бы весьма благодарна за него и безусловно учла бы в дальнейшем. Может быть, когда Австрия выскажется определенно, его помощь уже не будет столь необходимой. Я мог бы взять на себя немедленное подписание военной конвенции с Мюратом, каковую мое правительство несомненно утвердило бы. Напротив, относительно будущего я вынужден быть весьма сдержанным». Будучи убежден, что Мюрат не станет долго сопротивляться, Бентинк оставляет подполковнику Коффину текст конвенции с разрешением подписать ее от имени английского правительства, если Мюрат скрепит ее своей подписью. Условия этой конвенции повторяют те, что изложены в ноте от 16 мая, но статья 1-я заслуживает особого внимания: «Цель договаривающихся сторон — свобода Италии и ее независимость от господства Бонапарта». Италии, а не Рима, Неаполя или Милана. «Италии» — это старинная мечта карбонариев, отраженная в тексте. Таким образом, договор признает существование таинственного движения карбонариев, которое не прекращало волновать умы[306].

Откуда оно взялось? На это существует много гипотетических ответов. Согласно утверждениям некоторых авторов, оно возникло благодаря деятельности тайных обществ, основанных в Северной Италии в 1798 году для борьбы со всеми формами иностранного владычества, как австрийского, так и французского. Именно карбонариев можно отыскать у истоков восстания в Пьемонте в феврале 1799 года, когда тот был аннексирован Францией. Другие считают, что карбонарии возникли как организация в 1801 году при помощи англичан в Неаполитанском королевстве и действовали против французского влияния. Ни то, ни другое предположение не состоятельно. Иначе почему они в той или иной степени поддерживали Мюрата? Жак Годешо предложил более соблазнительное объяснение: «Carboneria», вероятно, была создана французом Брио в бытность его интендантом в Абруцци[307].

Придя из адвокатуры Безансона, Пьер-Жозеф Брио три года сражался в революционном движении. Возможно, в 1793 году он был допущен в ложу Добрых Приятелей Каменщиков — тайную организацию с мистическим уклоном, близкую к франкмасонам и имевшую венты в лесных регионах (Юра, Вогезы, Шварцвальд). Он стал солдатом, попал в плен к австрийцам и убежал из плена, а в апреле 1797 года его избрали депутатом в Совет Пятисот. Там он привлек к себе внимание многочисленными выступлениями по поводу Италии, в которых требовал свержения всех монархов полуострова и провозглашения Итальянской Республики, единой и неделимой. Подобные выступления выглядят необычно, ибо показывают, какое значение уже в то время карбонарии придавали объединению Италии. В дальнейшем Брио на несколько лет отошел в тень, а затем, имея репутацию специалиста по итальянским вопросам, 21 августа 1801 года отправился на остров Эльбу, где по приказу Бонапарта стал комиссаром французского правительства. Вероятно, благодаря ему франкмасонство проникло на этот остров. (После французской оккупации Неаполитанского королевства Жозеф призывает его в Абруцци в качестве интенданта. А в 1810 году Мюрат делает его государственным советником.)

Впоследствии были обнаружены многочисленные следы его принадлежности к карбонариям. Начиная с 1808 года Брио, видимо, начал основывать венты в королевстве. Эти венты были одухотворены идеей объединения полуострова, высказанной Брио еще при Директории.

Когда же Мюрат начал прислушиваться к соображениям тех, кого стали называть итальянской партией? Может, в пору аннексии Рима Наполеоном, что сводило на нет планы расширения пределов королевства, столь милые сердцу Мюрата? Или во время «австрийского брака» императора? Более вероятно, что это случилось после того, как углубился разрыв между Мюратом и Каролиной. Разве Наполеон не упрекал Мюрата, когда тот приехал в Париж на церемонию крещения Римского короля, разве не ставил ему в вину связи с партией, чьи козни не уставал разоблачать французский посол Дюран? И вот доказательство влияния этой партии: командир личной гвардии Каролины Луи-Ксавье Морель, двоюродный брат Брио, вступает в венту карбонариев в 1811 году.

Однако влияние карбонариев не ограничивается неаполитанским двором. В Палермо они связываются с Бентинком, который, в свою очередь, склоняется к идее объединения полуострова. И разве не он составляет первый пункт конвенции, которую готов заключить с Мюратом, тот самый пункт, где говорится о свободе и независимости Италии. Убедить Бентинка оказалось легче, нежели Мюрата. Действительно, он ходатайствует перед Лондоном о необходимости военной диверсии в Италии, особенно если Австрия перейдет в лагерь коалиции. Британский кабинет поддается его доводам. Наконец, 7 августа из Лондона Бентинку посылаются новые инструкции: кабинет министров согласен «предложить королевскому семейству Сицилии компенсацию за Неаполитанское королевство в случае, если Австрия будет упорствовать в этом, чтобы добиться объединения усилий с Мюратом, и если сохранение за Мюратом неаполитанского престола в ожидании равных ему владений не обеспечит достаточного военного содействия со стороны Мюрата, последнему можно оставить и гарантировать неотъемлемые права на престол в Неаполе». Весьма значительная уступка.

Однако между концом июня и 7 августа события развиваются слишком быстро. Наполеон в Дрездене, опасаясь отпадения Австрии, потребовал от Мюрата срочной присылки дивизии в Болонью. Просьба сопровождалась завуалированной угрозой: французский посол покинет Неаполь, если 10 июля требуемая дивизия не тронется в путь.

Завязнув в интригах с разными партнерами, Мюрат пытается выиграть время. В ответе от 18 июня он сообщает императору, что готов вступить в войну, если Австрия предпримет то же самое, но желает лично выступить во главе своих войск и отказывается рассредоточить их по разным французским частям. Это ловкий ответ, льстящий итальянскому самолюбию и позволяющий Мюрату выждать в тот момент, когда еще неизвестно, кто выйдет победителем из этого конфликта[308].

Раздражение Наполеона продолжает расти. В «Монитере» множатся намеки на предательство Мюрата; сначала неаполитанцев, защищавших остров Понца, обвиняют в сговоре с англичанами и недостаточном отпоре нападавшим, затем перепечатывается статья из «Морнинг Кроникл», намекающая на контакты Бентинка с министрами Мюрата. Заметка кончалась словами: «Не имеет ли миссия Богарне в Милане некую связь с предполагаемым отпадением Мюрата?»

Устрашенный угрозами шурина, неаполитанский король не осмеливается довести дело до разрыва. 4 июля он вновь напоминает о тех условиях, которыми желает обставить свое вступление в войну: сохранить за ним командование его войсками и дать ему возможность не слишком удаляться от Италии. «Мои намерения непреложны. Я обязан перед самим собой не отрекаться от них, поскольку с тех пор, как имя вице-короля прозвучало, чтобы унизить меня оскорбительным сравнением, я не могу, не уронив своего достоинства, отдать ему в подчинение моих неаполитанцев, какими бы ни были мои собственные чувства уважения и дружеского расположения к нему»[309]. Твердость тона объясняется новым оборотом его отношений с Каролиной. Она не только сделала своим любовником графа фон Мира, австрийского посла (куда только не заводят рискованные политические интриги!), но и перестала верить в звезду брата. Теперь она сама добивается сохранения трона, который делит с Мюратом. Будучи оповещена им о последних событиях, она одобряет его переговоры и советует аккуратнее вести себя по отношению к Вене. С этих пор в Неаполе перестает существовать профранцузская партия, и Дюран чувствует себя в полной изоляции.

Наполеон вынужден уступить. В первый раз. И действительно, ему необходима кавалерия, поскольку она уже подвела его под Люценом и Бауценом. Из Дрездена император призывает к себе зятя. Новый сюрприз: эта миссия возложена на Фуше. Он пишет Мюрату, льстя его солдатскому тщеславию: армия, утверждает он, удивлена отсутствием такого храбреца[310]. Параллельно Наполеон предупреждает сестру, что от него не ускользнули интриги короля. Мюрат колеблется, 27 июля совещается со своими министрами. 2 августа того самого 1813 года, когда падение Великой Империи уже стало предрешенным, в 10 часов он отбывает в Дрезден, оставив регентство Каролине (на сей раз без всякой задней мысли). Теперь оба супруга совершенно заодно. «А через сутки после отбытия Мюрата, в тот самый час, когда он покидал Рим, в Неаполь доставили шифрованную депешу князя Кариати, а также новые инструкции Меттерниха графу фон Миру: Австрия давала твердые гарантии, каковые Мюрат, разумеется, принял бы, если бы император не вытребовал его к себе так скоро»[311].

В Дрездене Мюрат не встречает ничего, кроме всеобщей усталости и уныния. От Коленкура до Бертье все встревожены. После решения Австрии примкнуть к коалиции Франция должна воевать против превосходящего числом противника и вести бои сразу на два фронта при теперь уже неотвратимом упразднении французского владычества в Испании. Очень многим катастрофа представляется неизбежной. Вот этот-то момент и избирает наш герой для примирения с Наполеоном. Можно по-разному судить о Мюрате, но при этом надобно помнить о его позиции в августе 1813 года. Запах пороха, жажда кровавой потехи, его природная восторженность — вот неполный перечень причин, толкнувших его в лагерь Наполеона тогда, когда каждый думал лишь о том, как бы оказаться подальше оттуда.

Император доверил ему командование пятью корпусами кавалерийского резерва. Король не только не пытается уклониться от схватки, но в битве под Дрезденом (26 и 27 августа) опрокидывает правое крыло австрийцев — тех самых, с кем вел переговоры в Неаполе, причем захватывает несколько сотен пленных и 30 орудий.

Преследуя австрийцев, Мюрат 28 августа берет в плен еще 6000 человек. К несчастью, 30-го Вандам разбит при Кульме, а Макдональд — у Кацбаха. Однако еще не все потеряно. Опьяненный ржанием лошадей, свистом ядер и звуком горнов, Мюрат забыл все. Он снова только солдат. И какой солдат! Он получает задание задержать Богемскую армию, которой командует Шварценберг, в то время как Наполеон собирается сойтись с Силезской и Северной армиями.

И снова Мюрат проявляет все качества полководца, увлекающего солдат в бой; он непревзойден в атаке, сокрушительными наскоками прорывает вражеские линии обороны, все так же презирает опасность, чем и заслужил славу среди солдат Великой Армии. 6 октября он разметал австрийцев у Вальдкирхена; 10-го разгромил Витгенштейна у Борны и помешал соединению Богемской и Силезской армий. Вынужденный, отступить к Греберну, он 14-го дает одно из самых знаменитых за свою военную карьеру сражений при Либертфольквице. Всякий раз кавалерия творит чудеса. Решающая битва разыгралась у Лейпцига 16, 17 и 18 октября 1813 года. Отчаянные атаки, в которых опять блистает Мюрат, уже не могут изменить судьбу. Измотанная французская армия уступает превосходящему числом противнику. Германия потеряна.

С 19 по 24 октября Мюрат не покидает императора. О чем он думает? Конечно, он исполнил свой долг. Но вечером 16 октября Александр I, наблюдая, как неаполитанский король истребляет эскадроны Палена, наклонился к князю Кариати, чья роль ему известна, и прошептал: «Поистине наш союзник прекрасно скрывает свою игру!» А 22-го около Оллендорфа австрийский эмиссар встречается с Мюратом и предлагает ему немедленно покинуть французскую армию. Может, именно этому требованию подчиняется Мюрат, когда двумя днями позднее объявляет Наполеону под Эрфуртом, что желает вернуться в свое королевство? Искренен ли он, когда оправдывает отъезд необходимостью поддержать вице-короля Евгения, попавшего на севере Италии в затруднительное положение после перехода Баварии в стан врага? И утвердительный, и отрицательный ответ здесь вполне уместен, ибо они не исключают друг друга. Но пока рано говорить о предательстве. Хотя уже велись переговоры с противником, а это немало. В глазах некоторых — даже слишком много. Тем не менее Мюрат еще ни разу не связал себя обещаниями с представителями противной стороны. Он еще ни в чем не навредил Наполеону. Напротив, в последней фазе кампании он сделал гораздо больше, чем император мог от него ожидать. 24 октября 1813 года эти два человека расстаются. Они видят друг друга в последний раз.

IX Союз с Австрией

31 октября. Мюрат в Милане. Уже австрийская угроза нависла над Северной Италией, в то время как английский флот крейсирует у берегов Сицилии. Сможет ли Франция удержать свое господство на полуострове? Человеческие потери в русской и немецкой кампаниях оказались для Италии очень тяжелыми. В России войска, посланные Евгением, уже к 1 августа 1812 года сократились наполовину. В сражении под Малоярославцем 24 октября было убито не менее 150 офицеров. В финале этой кампании Евгений получил назад 223 из посланных 27 000 солдат. Немецкая кампания оказалась столь же смертоносной: 3000 оставшихся в живых из 28 000 человек. Невосполнимые потери, ибо эти полки, в большинстве своем верные императору, теперь могли бы надежно защитить северную границу Италии. Не забудем, что потери неаполитанцев были не менее сокрушительны, и это очень расстроило Мюрата. Перемену в итальянском общественном мнении также нельзя сбрасывать со счетов. Повсюду говорили о «бесполезной гибели людей на службе иностранных владык». Это обиходное выражение вполне подытоживает сложившиеся на полуострове умонастроения[312].

Мюрат провел в Милане всего несколько дней, но ему этого хватило, чтобы написать Наполеону письмо, за которое многие потом горячо упрекали его: «Я сделаю все, чтобы поставить под ружье 30 000 человек, но мне нужно положительным образом знать ваши намерения. Прошу Ваше Величество без отлагательства сообщить мне о них. Сейчас не время выжидать либо отвечать уклончиво. Если я двинусь в путь, мне необходимо получить командование над войсками римских владений. А в случае объединения с вице-королем кто возьмет на себя командование?»

В тоне письма скрыта угроза, но сейчас на кон поставлена судьба Италии. К тому же Рим представляется необходимой тыловой базой, в то время как Неаполь слишком удален. Гораздо серьезнее обращенный к Мюрату упрек в том, что он оказывает плохую услугу Евгению, обвиняя его перед Наполеоном в предательстве. Но не является ли Евгений зятем баварского короля, только что покинувшего французский лагерь? Его отступление могло посеять в душе некоторые сомнения. 15 октября Евгений получил от австрийцев предложение сепаратного перемирия при условии, что отойдет с войсками до Тальяменто. Князь Турн-и-Таксис 25 ноября предложил ему даже суверенитет Италии на территориях от Адидже. Евгений сумел с достоинством отвергнуть эти предложения, хотя принять их ему было очень легко, тем более что с потерей Иллирии и отсутствием поддержи со стороны Мюрата его положение становилось особенно щекотливым.

Мюрат повел себя иначе. В Милане он встретился с бывшим любовником Каролины гвардии подполковником герцогом де ла Вогийоном, изгнанным из Неаполя и обосновавшимся в ломбардской столице. Герцог объяснил ему, что, наконец, настал час освободить Италию; один лишь Мюрат способен довести это дело до конца[313]. Уже подготовленный своими контактами с итальянской партией, Мюрат легко поддался на уговоры и даже возложил на де ла Вогийона командование неаполитанской дивизией, которой предстояло захватить Римскую область,

Прибыв в Вечный город 3-го, он выкладывает карты на стол. Несмотря на вступление Австрии в войну с Францией, граф фон Мир, представитель Австрии, все еще в Неаполе, где приятно проводит время в обществе Каролины. Мюрат вызывает его к себе. Беседа длится с 10 часов вечера до 4-х утра. Король объясняет, что покинул французскую армию в соответствии с пожеланиями австрийцев: «Мой выбор окончателен, — утверждает он. — Я желаю присоединиться к членам коалиции, защищать их дело, способствовать изгнанию французских войск из Италии. Надеюсь, что мне дадут воспользоваться преимуществом, которые из этого проистекут. Я обещаю прямо и открыто отказаться от связей с Францией. Я готов заключить союз с Австрией и действовать в полном согласии с ее намерениями, при условии, что она во всех случаях поддержит меня и поможет мне добиться необходимых преимуществ»[314].

Цинизм тона не может не удивить. Надо ли приписывать его влиянию Каролины, сразу и без околичностей перешедшей из французского лагеря в австрийский?[315]

Мюрат меж тем продолжает: он рассчитывает во главе 80-тысячного отряда идти ни север Италии; Миоллиса, удерживающего Рим, и Евгения он введет в заблуждение относительно своих истинных намерений, и как только австрийцы появятся у Адидже, станет действовать заодно с ними. В качестве платы за эту интервенцию он требует поддержки его притязаний на неаполитанский престол и присоединение к его землям папских владений.

Если его требования и предложения к фон Миру приведены без искажений, то речь идет о предательстве. Можно лишь с некой гадливостью смотреть на подобную перемену ориентации, и приходится признать, что тут мы уже видим далеко не героя Лейпцига.

По крайней мере, определенно установлено, что в это же время Мюрат вновь связывается с лордом Бентинком. Он более или менее открыто выходит из системы континентальной блокады, предоставив этим залог своей доброй воли. Но на этот раз Бентинк проявляет сдержанность. Он прибегает к тактике проволочек, и из-за этого Мюрат, опасаясь английской высадки, так и не начинает движение к северу.

Со своей стороны, Наполеон делает вид, что не верит предупреждениям Дюрана, пишущего ему, что «все узлы, удерживающие Неаполь в пределах Империи, распускаются один за другим». Император объявляет Евгению, что Мюрат в скором времени пришлет ему подкрепление. Главное — не деморализовать вице-короля. Но тот не обманывается на сей счет. Чтобы прозондировать настроение Мюрата, он посылает к нему неожиданного посланника... Фуше. Последний после потери иллирийской провинции остается без дел, а Наполеон желает любой ценой держать его в удалении от Парижа. Хотя ему все известно об отношениях между Фуше и Мюратом, начиная с Консульства вплоть до интриг 1808 года, он назначает укрывшегося в Болонье Фуше генеральным комиссаром в Италии и поручает ему удержать Мюрата в союзе с Францией: «Надо дать королю почувствовать, как важно, чтобы он с 25 000 человек вышел к По. Вы сообщите об этом также и королеве и предпримете все возможное, чтобы не допустить колебаний в политике этой страны под воздействием лживых посулов Австрии и медового языка Меттерниха»[316]. Если Мюрат проявит сдержанность, Фуше должен возвратиться в Турин и ждать дальнейших инструкций.

Герцог Отрантский показывает всем своим видом, что включился в эту игру. Он пишет Мюрату: «Наша судьба, сударь, — какова бы ни была разница в нашем положении — так вот, эта судьба имеет одинаковые основания. Мы обязаны ею Императору. Она покоится на нерушимости его власти»[317]. 30 ноября 1813 года он в Неаполе. Следующий день он проводит с Мюратом и Каролиной и сообщает императору: Мюрат остался верен душой и телом. Если он и намекает англичанам, что действует в их интересах, то лишь для того, чтобы уберечь побережье королевства. Но ни слова о переговорах с Австрией. Не шепнул ли он вслед за де ла Вогийоном на ушко Мюрату, что теперь путь к объединению свободен и в том немалая польза для его правления? Или же довольствовался тем, что принял на веру признание неаполитанского короля в стойкой дружбе? Ситуация, как никогда, благоприятна. Евгений принужден отступить к северу, а Миоллис не может надеяться продержаться в Риме. Австрийцы непопулярны, англичане же не могут вне пределов Сицилии отважиться на крупные операции. Существует пустота, которую необходимо заполнить как можно быстрее. Единственный точно известный совет Фуше: пусть Мюрат не слишком связывает себя обязательствами по отношению к Австрии, ибо это ослабит его позицию. По всей видимости, герцог Отрантский более заботится о будущем Мюрата, нежели о судьбе Наполеона. 17 декабря он покидает Неаполь. Благодаря советам Фуше Мюрат оказывается в центре всех интриг. Ему не перестают повторять, что лишь он один может спасти Италию. Патриоты видят в нем единственного Государя, способного объединить полуостров. Карбонарии, масонские ложи, генералы Леки, Пино и другие всячески стараются его приободрить. Доходит даже до того, что австрийцы объявляют в своих прокламациях, что явились в Италию лишь для того, чтобы освободить ее от французского владычества и «помочь Мюрату создать независимое Итальянское королевство»[318].

Коленкур отправляет Наполеону длинный рапорт: «Если австрийцы берут Милан, переходят По, хотят восстановить папский престол и вновь разделить Италию, Мюрат видит единственное средство им противостоять, но средство, по его мнению, всемогущее: провозгласить объединение Италии и ее независимость. Он думает, что при этом сигнале вся нация встанет под знамена того, кого Ваше Величество изволит для этого избрать. Ему кажется, что иначе невозможно спасти Италию. Он видит в этом единственное средство сохранить и собственную корону среди волнений, к которым уже примкнули многие в Неаполе»[319].

Итак, древние королевские семейства изгнаны, папа — пленник в Фонтенбло, австрийцы непопулярны, англичане не в состоянии создать плацдарм для будущих наступлений. Наполеон сражается с самой сильной коалицией, когда-либо выступавшей против Франции, — отсюда та пустота, что образовалась в итальянской политике. Один лишь Мюрат, по-видимому, способен заполнить этот вакуум. Вместо того чтобы осаживать его, быть может, Наполеону следовало позволить ему разыграть эту карту, которая могла бы сохранить французское влияние на полуострове?

Пока англичане держатся в стороне (похоже, что лорд Бентинк уже ориентируется на решение, выгодное для Великобритании: Неаполь — Бурбонам, Сицилия — Англии), а Меттерних — он-то почуял опасность — больше не желает довольствоваться нейтралитетом Мюрата, ибо столь независимая позиция делает неаполитанского короля слишком авторитетным в глазах всего полуострова. Необходимо его «скомпрометировать», сделав явными его связи с Австрией — на такую опасность перед своим отъездом уже указывал Фуше. Если Мюрат попадется в эту западню, он потеряет всякий шанс объединить под своим началом Италию, поскольку станет человеком Австрии — страны, ненавидимой на севере полуострова и к тому же не желающей уходить из Милана и Венеции.

Какое-то время Мюрат подумывал о компромиссе. В письме, отправленном в конце ноября (его отыскал Лумброзо), он предлагает Наполеону образовать в Италии два королевства, разделенные рекой По: юг отойдет Мюрату, север останется Евгению. Тогда Италия сможет подняться, изгнать австрийцев и сохранить независимость. Вероятно, Мюрат заручился поддержкой карбонариев. Фуше, все еще правительственный комиссар, пишет Наполеону в том же духе. Однако в Париже Коленкур защищает противоположную точку зрения: он ратует за лоскутную Италию. Объединенный полуостров, объясняет он, станет угрозой интересам Франции: «В Италии 16 миллионов жителей и все преимущества плодородных земель и удачного расположения, благоприятствующего мореходству и торговле. При хорошем управлении численность населения может за одно поколение увеличиться в полтора раза. Если арсеналы, торговля и флот страны вырастут в той же пропорции, она перехватит у Франции торговлю с Левантом, преобладание на Средиземном море и благодаря превосходной позиции, прикрывшись горной цепью и двумя морями, станет первой великой державой юга Европы»[320]. Разделение на две части тоже не выход: меж ними фатально неизбежен конфликт, тогда придется выбирать между Мюратом и Евгением. Чтобы избежать их противостояния, пришлось бы создать буферную зону в виде Папских земель. Доводы Коленкура тем легче достигают цели, что император и сам заведомо убежден в чем-то подобном. Он ничего не отвечает на предложения Мюрата, который, однако, посылает ему пожелания всего наилучшего в письме от 21 декабря: «Пусть этот год завершит наши военные несчастья, а наступающий принесет нам более спокойные дни. Сир, я буду Вас любить всю мою жизнь; моя привязанность к Вашему Величеству никогда не будет зависеть от поворотов политики». Письмо было обнаружено и опубликовано в «Историческом и литературном журнале» в 1899 году.

31 декабря 1813 года в Неаполь прибывает полномочный посол Вены граф Нейперг, который впоследствии сыграет большую роль в личной жизни Марии-Луизы. Условия Вены недвусмысленны: Мюрат обязан вступить в войну на стороне союзников, иначе он теряет престол. Если он еще мечтает об объединении Италии, то молчание Наполеона не оставляет ему иного выхода: он вынужден выступить на стороне противников Франции. 8 января договор о союзе Австрии и Неаполитанского королевства подписан. Иоахим отказывается от каких-либо претензий на сицилийский трон. Он обязан выделить 35 000 солдат, но с условием, что им не придется служить по другую сторону Альп (еще один совет Фуше, которому Мюрат смог последовать: таким образом он сохраняет гипотетические права на французский трон). И еще он не может ни с кем подписать сепаратный мир. В свою очередь, австрийский император употребит все средства, имеющиеся в его власти, чтобы получить формальное отречение сицилийского монарха от его притязаний, касающихся территорий на континенте.

Мюрат загодя оправдывался в письме к Наполеону от 3 января 1814 года, где просил императора ответить на его предложения: «С одной стороны, я предвижу неотвратимую потерю владений, угрозу моей семье и, может быть, моей чести; с другой — меня ожидают обязательства, несовместимые с моей вечной привязанностью». Каролина и Галло изо всех сил способствовали заключению этого союза[321]. Союза, к которому причастен и Фуше, из Флоренции посылающий ему свои советы: «Теперь, когда ваше решение созрело, дружба, которой вы меня дарили, обязывает предупредить вас, что любое промедление пагубно. Ваше поведение в этих обстоятельствах будет оценено по достоинству и оправдано, как все в этом мире, вашим успехом. Если вам удастся споспешествовать всеобщему умиротворению, если ваше имя будет немалого стоить на весах европейских дел и поможет возвеличить достоинство престолов и независимость наций, вас благословят на этой земле. Поспешите объявить, что вы вступили в союз с коалицией лишь потому, что она оказывает поддержку этим благородным намерениям».

Новый, более отчетливый договор предложен 11 января фон Миром. Мюрат выплатит значительное возмещение Фердинанду IV, исправление границ произойдет с выгодой для неаполитанского короля за счет Папской области (около 400 000 душ или три департамента), но Иоахим уже не сможет требовать никаких добавочных уступок.

Итак, предательство стало неотвратимым, но оно свершается во имя высоких интересов Италии. Оставшись в наполеоновском лагере, Мюрат должен был бы отказаться от идеи объединения. Ему кажется, что с австрийцами этот план становится возможен. Народ тоже в это верит: короля приветствуют на улицах города. А в театре Сан Карло аплодируют венскому послу. Никогда Мюрат не добивался такой популярности. Англичане осознают масштабы опасности. В одном из писем Бентинк вынужден признать, что Мюрат сыграл весьма удачно.

Но еще надо оправдаться перед Наполеоном. 14 января Мюрат шлет ему пространное письмо, которое можно найти в приложении к данной книге.

17 января 1814 года король обращается с прокламацией к народам полуострова: «Жажда справедливости подвигла нас к поиску союза с державами, объединившимися в коалицию против Французского Императора, и мы имели счастье быть принятыми в этот союз. Великие мира сего не воспротивятся нашим действиям, когда, с согласия этих держав, мы вступим в законное владение Италией до правого берега реки По, и это не будет расценено как проявление враждебности по отношению к ним»[322]. 19-го Рим оказывается в его руках. Туда 17-го уже прибыл Магелла, а до него вице-консул Цуккари так хорошо подготовил почву, что толпы народа приветствовали неаполитанскую армию. Де ла Вогийон стал военным губернатором Рима. Застигнутый врасплох, Евгений отправил посланника к Мюрату узнать, каковы его дальнейшие намерения. Король ссылается на то, что перемирие с Англией еще не подписано, и уходит от прямого ответа. Перемирие заключено 26 января, что позволяет Мюрату покинуть Неаполь, не опасаясь высадки, даже при том, что Бентинк отказался от каких-либо обязательств на будущее.

В новой прокламации он высказывается уже недвусмысленно, ибо она адресована армии: «Солдаты! Пока я считал, что Император Наполеон сражается ради славы и процветания Франции, я бился рядом с ним. Но сегодня иллюзии рассыпались в прах: Император желает только войны. Я предам интересы и моей бывшей родины, и теперешней моей и вашей страны, если не порву связи с ним и не примкну к союзным державам, чьи благородные помыслы устремлены к укреплению тронов и независимости наций. Я знаю, что многие пытаются увлечь французов-патриотов, несущих службу в моих войсках, на неправый путь под лживым предлогом велений чести и верности, как если бы честь повелевала услужать безрассудно тщеславным замыслам Наполеона покорить весь мир! Солдаты! Есть лишь два знамени в Европе. На одном вы прочтете: религия, мораль, правосудие, умеренность и терпимость; на другом — лживые посулы, насилие, тирания, преследование слабых, война и траур в каждой семье! Выбирать вам!»[323]

То, что Наполеон был ошарашен и взбешен, когда узнал об этой прокламации, известно по многим источникам. Теперь после Испании и Германии для него потеряна и Италия. «Предательство» — слово, которое в эти дни он повторяет чаще всего. «Лишь два человека так и не простили мне то, что я французский король. <...> Это Бернадотт и Мюрат. Можно подумать, что я занял их место». Он мог бы заметить, что эти два маршала, пожалуй, более других выказали свою преданность Революции. Но Каролина возмутила его еще сильнее: «Поведение Неаполитанского короля гнусно, но тому, как поступила королева, вообще нет названия. Я надеюсь прожить достаточно, чтобы отомстить — за себя и за Францию и покарать за столь чудовищную неблагодарность»[324].

Вскоре после объявления Мюратом войны своему шурину Наполеон отзывает из Неаполя посла, а также всех французов, проходящих службу в королевстве. Именно тогда верный Агар, граф де Мосбург, сам подает в отставку с поста министра финансов. Осторожность или неодобрение политики Мюрата? Последний не принимает отставки и просто предоставляет ему отпуск. Имперский флот получает приказ атаковать неаполитанскую флотилию. В сущности, Наполеон может не так уж и много. У него единственный выход: чинить Мюрату неприятности. Он отсылает обратно в Рим Пия VII, до того находившегося в плену в Фонтенбло. Мюрат воспользовался отсутствием папы, чтобы захватить Вечный город. Это возвращение не может его не стеснить.

Пока что неаполитанский король использует свои преимущества. «Это триумфальное шествие, пишет он Дзурло 30 января, — если учесть, что повсюду народный энтузиазм достигает своего предела. <...> Вам придется успокаивать наши неаполитанские головы; они жаждут слишком многого и в конечном счете могут провалить все мои планы». Его войска овладевают Флоренцией и Тосканой. Затем в его руки переходят Ливорно, Пиза и Лукка, без особого сопротивления отданные ему герцогом Отрантским. Вся Италия до реки принадлежит Мюрату. Его расчеты, кажется, оправдались. Он не только спас свой трон, но под его властью полуостров, по-видимому, вступил на путь объединения. Остаются Венеция и Ломбардия. На севере австрийцы топчутся у левого берега Минчио. Их главнокомандующий Бельгард просит помощи у неаполитанского короля, призывая его напасть на Пьяченцу. Мюрат не трогается с места. Он опасается слишком удаляться: если англичане высадятся в Ливорно, пребывание его войск в Тоскане окажется под вопросом, меж тем как в глубине души он лелеет мысль об аннексировании этих земель. В прокламации от 3 февраля Бельгард напоминает, что Тоскану надобно возвратить ее прежнему монарху. Для Мюрата, опьяненного мечтой о завоевании всего полуострова, это немалое разочарование. Как он мог поверить, что австрийцы (да и англичане), не противясь, позволят ему обосноваться во Флоренции? Поскольку он отказывается прийти на помощь Бельгарду, его инертность помогает генералу Гренье разбить под Пармой Ньюджента Уэстмита, освободить Пьяченцу и, не встретив сопротивления, спокойно отойти к правобережью По. Это крупная и неожиданная неудача Австрии. Наконец, после получения письма от австрийского императора с новыми гарантиями на будущее, но без упоминания о судьбе Тосканы, Мюрат решает действовать.

Дабы растравить себя, он в письме к Фуше уже в который раз пережевывает все давние претензии к Евгению: «Он рассматривает и всегда рассматривал меня как препятствие своим планам в Италии и Франции, а его мать [Жозефина] ставит мне в упрек свой развод»[325]. Мюрат выступает на Таро и атакует франко-итальянские части генерала Североли. Тем не менее с наступлением вечера он отдает приказ не преследовать войска принца Евгения, дав им возможность отступить в боевом порядке.

Похоже, что он опечален всем происшедшим. И вдруг — новый неожиданый поворот — он раздумывает наступать на Пьяченцу. Именно тогда он отправляет Наполеону письмо, в котором говорит об угрызениях совести и предлагает перейти в его лагерь. Это патетическое послание, и непонятно, почему многие историки сомневаются в его искренности и говорят о двойной игре. Ведь Наполеон — в безвыходном положении. Мюрат пишет: «Сир, Ваше Величество в большой опасности. Над Францией, даже над самой ее столицей нависла угроза, а я не могу умереть за Вас; искренний друг Вашего Величества по видимости сделался врагом. Сир, скажите лишь слово, и я пожертвую семьей, подданными; я погибну, но на Вашей службе. Навернувшиеся на глаза слезы мешают мне продолжать. Я здесь один среди чужеземцев. Я вынужден скрывать свои слезы. Это письмо делает Вас, Сир, полным и единственным распорядителем моей судьбы. Жизнь моя принадлежит Вам. Ведь я клялся умереть за Ваше Величество. Продолжайте любить меня. Никогда ранее я не был столь достоин Вашего нежного сочувствия. Если бы Вы могли себе представить, как я страдаю последние два месяца, Вы бы сжалились надо мной. До гроба Ваш друг»[326].

Подобное послание должно было бы хоть отчасти оправдать Мюрата. Мы видим человека, разрывающегося между личной преданностью и эгоистическим желанием сохранить престол и политическую роль объединителя, которую, как ему казалось, он всегда мог, да и теперь может сыграть. Мюрат не был ни Талейраном, ни Фуше. Когда он понимает, куда его завели советы итальянской партии — к необходимости стрелять в соотечественников, — он теряет самоуважение и силы. Это, скорее, к его чести.

Письмо попадает в руки Наполеона в один из поворотных моментов французской кампании. Сдерживая раздражение, император тотчас приказывает Евгению вступить в контакт с «неслыханным предателем» и от имени самого Наполеона заключить с ним договор, где будет подтверждено такое разделение Италии, какого некогда добивался Мюрат. И весьма здраво добавляет: «В современных обстоятельствах ничто не может оказаться лишним». А также советует: «Не касайтесь ни Пьемонта, ни Генуи и разделите остальную Италию на два королевства. Пусть этот договор остается в тайне, пока мы не изгоним австрийцев из страны»[327].

Уже поздно. Тем не менее Мюрат цепляется за хрупкую как соломинка надежду. Он пишет Мосбургу, с которым поддерживает связь: «Союзники полны задних мыслей. Император, похоже, решился оставить нам Италию, мне и вице-королю. Он возвратился к системе двух королевств. Все позволяет думать, что англичане и все державы примут этот план. Слава Всевышнему! Мне кажется, я могу перевести дух; после таких трех месяцев слезы, наконец, иссякли, я вновь обрел решимость и бодрость духа. Наконец я стал сам собой. Слава Всевышнему! Не покидайте меня. Никогда мои цели не были столь святы»[328].

На самом же деле обстоятельства Мюрата откровенно плохи. Итальянская мечта развеивается. Бентинк высадился в Ливорно и не намерен оставить Мюрату Тоскану. Свидание между ними проходит холоднее, чем можно было ожидать. Благородный лорд не скрывает презрения к королю-выскочке. Чтобы выбить почву из-под ног соперника, вызывающего у него омерзение, он выпускает прокламацию «к итальянцам», призывая их освободить «свою родину». Пий VII перебрался в Вечный город, и Мюрат вынужден скрепя сердце в письме от 4 апреля отказаться от своих завоеваний в Папской области. Ко всему прочему, австрийцы в ярости от его нерешительности перед Пьяченцой. Видимо, под нажимом Каролины, которая теперь страшится последнего сближения между ним и императором, Мюрат все же вынужден, хотя и без особой настойчивости, атаковать части генерала Мокюна у Борго Сан Доминго (13 апреля). Это был запоздалый ответ на ожидания членов коалиции. Не вызовет ли это у Меттерниха искушение, презрев давнюю привязанность к Каролине, пересмотреть некогда данное Францем II обещание позаботиться об интересах Мюрата при решении судьбы неаполитанского престола?

Когда 2 мая 1814 года Мюрат возвратился в свою столицу, у него уже не осталось иллюзий на сей счет.

Х Да здравствует Италия

Отречение Наполеона положило конец операциям в Италии. В начале мая австрийцы оккупировали Пьемонт, действуя от имени Виктора-Эммануила. Он вступает в Турин 20-го, положив конец своему длительному сардинскому изгнанию. Великий герцог Фердинанд III направился в Тоскану, откуда ушли войска Мюрата; Франц IV (из дома австрийских Эсте) так же восстановил свою власть в Модене. 24 мая римляне с восторгом встретили Пия VII при его вступлении в город. Венеция снова стала австрийской, судьба же Милана пока оставалась неясной. Будучи зятем баварского короля, Евгений мог бы попытаться выйти из игры малой кровью, но отказался от этого. Со своей стороны, проавстрийская партия сыграла одновременно на том, что после вице-короля образовался некий вакуум, и на антифранцузских настроениях, чтобы успешно противостоять сторонникам независимости, таким, как Карло Верри или адвокат Траверси, а также мюратистам — генералам Леки и Пино. 20 апреля вспыхнули беспорядки, они закончились убийством министра финансов Прины. Австрия воспользовалась этим предлогом, чтобы ввести в Милан войска, и получила (по Мантуанской конвенции 23 апреля) право контроля над делами королевства. 12 июня австрийской империей аннексирована Ломбардия. Что до идеи итальянского единства, она уже выглядит абсолютно неосуществимой[329].

Ответственность за это падает на «итальянскую» партию, не сумевшую успешно действовать в городах и деревне из-за отсутствия реальной народной поддержки. Хотя масонские ложи[330], видимо, разделились на франкофилов и франкофобов, по крайней мере, три объединения не потеряли влияния: адельфи (возвышенные и совершенные мастера), гвельфы и карбонарии. Их деятельность нам известна благодаря исследованию Джона Рата[331]. Однако и они не имели возможности серьезно повлиять на развитие событий.

В то же время Бурбоны, чья власть восстановлена в Париже и Мадриде, принялись оспаривать право Мюрата на неаполитанский трон, отнятый у другого представителя этого семейства. В то время как Бернадотту, законно усыновленному в качестве шведского принца-наследника, ничего не грозит, зятю Наполеона в Неаполе приходится явно несладко. С 24 декабря 1814 года Талейран, забыв о том, как некогда вместе с Мюратом интриговал против императора, требует возвращения неаполитанского престола «легитимному монарху». «Необходимо изгнать Мюрата, — утверждает он, — ибо пора вытравить неуважение к законному престолонаследию из всех уголков Европы, если мы не хотим, чтобы Революция продолжала тлеть»[332]. В действительности Талейран лишь выражает волю Людовика XVIII, крайне враждебно настроенного против Мюрата. Подобная же атака ведется и со стороны alter ego Талейрана, графа де Лабрадор, посланника Испании. Он привлекает всеобщее внимание к опасности, которую представляют отслеженные связи Мюрата с островом Эльба, куда сослан Наполеон. Со своей стороны, Бентинк делает все, чтобы повлиять на решение Кастлрея из министерства иностранных дел: он подталкивает правительство Англии на захват Сицилии, после чего Фердинанд получит взамен владения Мюрата. Смерть Марии-Каролины, скончавшейся как раз в это время, позволила овдовевшему Фердинанду с головой уйти в интриги противников Мюрата.

Каподистрия, советник царя, прибавил свой голос к общему хору, при всяком удобном случае советуя устранить Мюрата из политики: «Он — глава масонов и сторонников итальянской независимости; стоит лишь внимательно прочитать то, что выходит из его лавочки, и вы всегда найдете слова «единство», «независимость», «национальные силы», с помощью которых он пытается привлечь симпатии итальянцев для увеличения числа своих сторонников на полуострове»[333].

На Венском конгрессе, открывшемся для решения судьбы Великой Империи, дела Мюрата сразу пошли из рук вон плохо. Неаполитанский король находит защитников только в самом венском императорском дворце. Тому причиной верность Франца II ранее заключенным договорам, остатки былой нежности Меттерниха к Каролине, но более всего холодный реализм: что получит Вена от реставрации в Неаполе Фердинанда, в то время как Мюрат — уже полностью у нее в руках?

Тщетно зять Наполеона рассыпает уверения в своей доброй воле по отношению к новой парижской власти, вплоть даже — и это свидетельствует о его полной растерянности — до предложения оборонительного союза против Австрии. Доходит до того, что 21 мая 1814 года он пишет Людовику XVIII: «Прошу Ваше Величество принять мои поздравления. Провидение призвало Вас на трон Людовика Святого и Генриха IV. Рожденный французом, я храню в сердце чувства почтения и любви к благородной крови Генриха IV и Святого Людовика». Правда, в то же время он способствует созданию лож, например ложи сторонников независимости в Анконе, чья цель — борьба за освобождение Италии. Он возобновляет отношения с Наполеоном, превратившимся в монарха острова Эльба. Примирению между шурином и зятем способствует Полина. Наполеон быстро понял, какую пользу он может извлечь из дружбы с неаполитанским королем, чье положение выглядит безысходным и кого могут выручить только большие европейские потрясения. Он осторожно сообщает ему о плане возвращения, послав эмиссара Колонну в Неаполь. От Мюрата он ждет, что тот нейтрализует Австрию, доказывая в венском дворце, что у императора мирные намерения, но не забывая пригрозить возможностью марша на Милан. По крайней мере, именно это будет утверждать позднее сам Наполеон. Был ли Колонна 1 марта столь же точен? Его верительные грамоты, датированные 17 февраля 1815 года и сохранившиеся в бумагах семейства Мюрата (под кодом 31 AP 20 334), составлены очень расплывчато. В них намекается на «важные и срочные сообщения». «Прошу вас, — пишет Наполеон, отнестись с доверием ко всему, что он скажет вам». Во всяком случае, от угрозы до деяния один шаг, и порывистый неаполитанский король тотчас делает его. Как только Мюрат получает известие об отплытии Наполеона с острова Эльба (а это произошло, видимо, 5 марта), им вновь овладевают мечты об объединении Италии. На слова д'Амброзио, пытавшегося призвать Мюрата к сдержанности в ожидании того, что решит Венский конгресс по поводу Наполеона, он высокомерно отвечал, что итальянцы уже приветствуют его как своего «освободителя». «Занимая своими войсками Италию, я могу очень быстро обосноваться на берегах По, перейти реку, подступить к Венеции, взять ее с ходу, пользуясь неожиданностью, призвать под мои знамена пьемонтцев, утомленных бездарностью своего короля, а также Милан, ставший родиной либеральных идей, венецианцев, еще помнящих о своей былой славе, лигурийцев, с трудом выносящих сардинское владычество, и народы Романьи, воинственные по натуре и способные помочь мне в подобном предприятии»[334]. То были иллюзии, возможно, внушенные сторонниками итальянской независимости. Он велит прибить объявления на улицах Рима, стягивает войска в Марке, откуда его еще не вытеснили, спешит с военными приготовлениями, взимает чрезвычайные налоги, назначает Манеса военным губернатором Неаполя и восстанавливает Магеллу, еще одного предводителя националистов, на посту министра полиции.

14 марта он пишет восторженное письмо Наполеону: «С невыразимой радостью узнал я об отплытии Вашего Величества к берегам Империи». И добавляет: «Мне хотелось бы получить некоторые сведения о взаимных передвижениях наших войск в Италии и во Франции». Из этого можно заключить, что, вопреки весьма сомнительным утверждениям Бурьенна или Беллиара[335], Наполеон не давал ему точных указаний. Он докладывает императору, что его армия уже в пути и что, вероятнее всего к концу месяца, он выйдет к По. «Именно теперь, — заключает он, — я смогу Вам доказать, как я всегда был Вам предан, и оправдаться в глазах Европы и Ваших собственных, заслужив справедливое мнение обо мне». Через четыре дня, 18-го, он объявляет войну Австрии. Несмотря на настоятельные уговоры Каролины и Галло, разрыв состоялся. Королева дошла до того, что прилюдно обвинила его в безумии: «Разве не достаточно для крестьянина из Керси занимать самый прекрасный из тронов Италии? Так нет, ему бы хотелось владеть всем полуостровом!»[336] 27 марта Мюрат пытается обелить себя перед императором Францем I, хотя его оправдания более походят на обвинительную речь. Как же мог этот государь развязать войну против своего зятя, называть его «уголовным преступником», «достойным публичного преследования», нарушая столь тесные семейные связи в пользу ненавидящих его Бурбонов — и все это тогда, когда нет более причин опасаться Франции, «этой обширной державы, которая встревожила и вооружила против себя всех монархов Европы?» Вдобавок Мюрат заявляет, что вынужден перейти в наступление, дабы опередить заговор великих держав против его престола[337].

И начинается бешеная скачка. Войска Мюрата проходят через Рим, не встретив сопротивления, меж тем как верховный понтифик укрывается во Флоренции. В Анконе Мюрат разбивает ставку и, окруженный воодушевленными и преданными сторонниками, объявляет, что его цель — обеспечить «независимость Италии, той Италии, какая не будет иметь иных границ, кроме гор и морей».

Он разделяет свою армию (около 40 000 человек) на две части. Их цель: удержать уже оккупированный Рим и захватить Флоренцию. Мюрат верит в преимущества наступления. Впрочем, он прав: если он желает, чтобы Италия поднялась, ему придется везде демонстрировать свою силу. 30 марта он — в Римини. Там он выпускает прокламацию, призывающую весь полуостров к восстанию:

«Итальянцы!

Пришел час, когда великие предначертания судьбы должны стать явью. Наконец Провидение призывает вас к свободе. От Альп до Сицилийского пролива разносится единый крик: «Италия должна быть независимой!»

По какому праву иностранцы смеют похищать эту независимость, первородное право и благо всякого народа?

Нет и нет! Пусть любое чужеземное господство сгинет с итальянской земли! Некогда вы были хозяевами мира и искупили эту опасную славу двадцатью веками угнетения. Пусть отныне и впредь вы прославитесь тем, что над вами нет чужих повелителей. Все народы должны находиться в границах, предписанных им природой: моря, неприступные горы — вот ваши естественные пределы. Никогда не помышляйте их перейти, но гоните чужестранцев, не посчитавшихся с ними, если они не поспешат убраться восвояси. 80 000 человек из неаполитанских земель поспешили под знамена своего государя и поклялись не иметь отдыха, пока Италия не будет освобождена. Они уже доказали, что умеют держать клятву...

Итальянцы, объединяйтесь, и пусть избранное вами правительство и конституция, достойная этого века, охранят ваши свободы и достояние. Пусть же ваша смелость станет залогом вашей независимости. Я зову всех храбрецов прийти и сражаться рядом со мной. Я призываю всех, кого волнуют интересы их родины, подготовить конституцию и законы, которым впредь обязана следовать счастливая и независимая Италия»[338].

1 апреля Мюрат в Болонье. Его встречают с таким же воодушевлением, как и в Анконе, и это опьяняет его. 4 апреля он уже в Модене.

Все произошло по его собственной инициативе, что весьма тревожит Наполеона. Получая лишь отрывочные сведения, император посылает к зятю Беллиара[339]. Генерал запомнил слова императора: «Меня очень беспокоит, что Мюрат начал первый. Я не желаю войны». — «Боюсь, что избежать ее будет весьма затруднительно, — возразил Беллиар. — Разве что у вас, если верить слухам, есть договоренность с Австрией». — «Никакой, — ответил император. — Мне еще не удалось послать курьера. Мюрат стал действовать ради меня. Я поддержу его. Вы скажете ему, что я собираю армию на границе с Пьемонтом, чтобы помочь ему. Нужно дойти до Милана. Мюрат мечтает о суверенной Италии. Я не предполагаю, что там может быть единое государство, скорее — два, разделенные По. Если раздел состоится, Мюрат возьмет правый берег, а я распоряжусь левым. Касательно же Пьемонта и Генуи, которые должны будут примкнуть к левобережью, что в интересах Франции, о них поговорим позднее».

Тем временем в Италии события приняли стремительный оборот. Мюрат смог взять Феррару, но не ее цитадель, которую защищал генерал Лауэр. Пришлось оставить бригаду для продолжения осады. А когда неаполитанский король попытался продвинуться дальше, его наступательные операции у реки По окончились неудачей: войскам не хватило сил и цепкости. Это очень отразилось на их боевом духе. Участились случаи дезертирства. Меж тем приток волонтеров уже давно прекратился. Намечается австрийское контрнаступление: войска Нейперга движутся к Болонье, отряды Бьянки — к Флоренции. Их задача — как можно скорее достичь границ Неаполитанского королевства. Под угрозой окружения Мюрат вынужден отступить. Отступление превращается в бегство после того, как 21 апреля его авангард под командованием Леки был настигнут Нейпергом. Напрасно Мюрат просит о перемирии. Решающее сражение происходит у Толентино, откуда 2 мая Мюрат пытается вытеснить Бьянки. Он наталкивается на яростное сопротивление и теряет одного из своих генералов, д'Амброзио. 3 мая атаки возобновляются. На место д'Амброзио Мюрат выдвигает д'Акино, но тот не стоит своего предшественника. Неудача наступательных действий, которые он проводит крайне вяло (хотя его может извинить удушающая жара), наконец, заставляет неаполитанского короля дать приказ отступать сначала к Пескаре, а затем к Капуе. Стоило войскам сняться с места, начался разброд; д'Акино не удалось удержать свои части в повиновении. Паника становится всеобщей, и 4 мая Мюрат вынужден осознать истинные размеры катастрофы, когда д'Акино принимается упрашивать его отречься от престола. 11 мая во время бегства войск Мюрат встречается с Беллиаром: «Беллиар, мой доблестный Беллиар, ты все же явился, чтобы погибнуть вместе со мной!» Беллиар хладнокровно анализирует ситуацию: она безысходна. Из-за малой численности войск невозможно даже обеспечить защиту Капуи. К тому же англичане, которых Мюрат, как ему казалось, нейтрализовал обещаниями и увещеваниями, угрожают высадкой на неаполитанском побережье.

Семь дней спустя Мюрат в Неаполе. До этих пор Каролине, благодаря ее самообладанию, пока удавалось сдерживать всякие поползновения к бунту в городе. Но именно она становится одной из главных причин его решения покинуть королевство. «Фортуна мне изменила, я желаю, чтобы платил за это я один!» — говорит король. В последний раз супруги встречаются лицом к лицу, более они не увидят друг друга. Пока Коллетта и Карраскоа ведут переговоры с Австрией, Каролина договаривается с англичанами и укрывается на борту корабля «Тремедэс», стоящего на рейде Неаполя. Именно с этого корабля она может слышать крики восторга, которыми толпа встречает вступление в город сына Фердинанда IV. А в это время в Вене союзники, наконец, восстанавливают Фердинанда во всех правах на его владения на материке.

«La commedia è finita», «комедия закончилась», — иронизируют противники Мюрата.

XI Конец

19 мая 1815 года в сопровождении нескольких верных ему людей, среди которых герцог Рокка-Романа, барон Россетти, полковник Бонафу, его секретарь Огюст де Кусси и камердинер Леблан, захватив зашитые в пояс брильянты и 300 000 франков звонкой монетой в мешках, свергнутый король отправляется в Пуццоле и в Минисколе садится на корабль. Сперва он подумывает морем добраться до Гаэты, где рассчитывает закрепиться и организовать оборону, но присутствие английских кораблей делает этот проект несбыточным.

Маленькая группа изгнанников не без затруднений добирается до Искии. Там Мюрат встречает Манеса, одного из своих самых верных сеидов, которому удалось нанять корабль под английским флагом «Санта Катерина». Поднявшись на борт судна, капитан которого явно не отличался особой осмотрительностью, Мюрат изменяет решение и устремляется к берегам Франции. Преодолевая трудности, он 25 мая высаживается в Каннах. «По прихоти фортуны Иоахим явил пародию на Наполеона», — с язвительной злостью заметил Шатобриан. Наполеон получил известие о прибытии Мюрата: ему его передал Брюн, командовавший Южной армией и, в свою очередь, узнавший об этом от префекта Грасса.

Две недели Мюрат живет затворником: это необходимость, но к тому же и следствие депрессии. Он в отчаянии от известия, что Каролина предалась англичанам. Ко всему прочему, его мучает бездействие, а Наполеон не спешит прийти ему на помощь. Императорское раздражение все еще не утихло: «Вот уже дважды этот человек сводит на нет все мои планы. <...> Ему бы не следовало рассчитывать ни на что с моей стороны, кроме суровости, и я проявляю редкую силу духа, не выказывая к нему ненависти».

Наполеон неоднократно возвращается к этой теме, обвиняя Мюрата, что тот стал наступать, не дожидаясь его указаний, слишком рано и слишком быстро. Но есть еще причина, побуждающая императора к отказу от встречи с Мюратом. Не угадывает ли он в его судьбе некое искаженное повторение собственного пути?[340] Шатобриан пишет, что император поместил этого человека «в лазарет, поскольку тот заражен чумой поверженных». Именно так можно истолковать миссию, возложенную Наполеоном на Бодю, бывшего гувернера принцев крови. Он был послан к Мюрату с сообщением, что ему следует остановиться в поместье между Гапом и Систером и ожидать там возвращения Каролины, впрочем, весьма проблематичного. Император желает его видеть лишь тогда, когда их семейные отношения уладятся. Пока же он находит уместным, чтобы зять пребывал в отдалении. Однако не может удержаться и осыпает Мюрата упреками. «Г-н Бодю должен дать королю почувствовать, — говорится в напутствии гувернеру, — что если бы Император намеревался предпринять поход в Италию, он сообщил бы ему о подобных планах; что прокламации, выпущенные в Париже, произвели бы совершенно иное действие, что он погубил Францию в 1814 году; в 1815-м он ее стал компрометировать и ускорил свое падение; что его действия в 1814-м погубили репутацию в глазах итальянцев, поскольку они увидели, что он отступил от союза с Императором»[341].

Это суждение глубоко несправедливо и неточно. Напрасно Фуше, оставшийся верным их дружбе и к тому же заинтересованный в том, чтобы предать забвению его собственную роль в событиях 1813 года, хлопочет за Иоахима. Самое большее, что может получить Мюрат, это позволение обосноваться поближе к столице, в Лионе. Горечь, наполняющая его сердце, перехлестывает через край, о чем свидетельствуют весьма любопытные послания к м-м Рекамье. В одном из них читаем: «Родина в опасности, я предлагаю свои услуги, а их медлят принять»; в другом: «Я все потерял ради Франции, ради Императора, а теперь он называет преступлением то, что я сделал, причем по его приказу. Он отказывает мне в разрешении сражаться и отомстить за себя. Я несвободен даже в выборе места собственной ссылки»[342]. Скорее всего, он прав. Может быть, при Ватерлоо он сделал бы больше, чем Ней.

Весть о поражении делает его пребывание во Франции невозможным. Он предполагает разные выходы. Подумывает о том, чтобы дожить свои дни в Австрии (письмо с подобными намеками он отправляет Меттерниху). Затем он помышляет об Англии (но Веллингтон в обмен на паспорта требует отречения от престола). Что до Франции, Людовик XVIII остается враждебным к нему, а на Фуше более нет надежды, ибо положение того стало шатким. Арестованы некоторые сторонники Мюрата, среди них Кусси и Бонафу. Итак, придется скрываться, тем более что за его голову назначена награда: 24 000 франков, цена смехотворная. К счастью, власти не горят рвением его обнаружить. Но юг Франции сотрясаем белым террором. Распоясавшиеся сторонники Бурбонов уничтожают не разбирая и бонапартистов, и якобинцев. На что они будут способны, попадись им в руки зять императора? 23 августа Мюрату подвертывается благоприятный случай: для него находится место в жалкой лодке, и он перебирается на корсиканское почтовое судно. Капитан не задает вопросов. Двумя днями позже Мюрат высаживается в Бастии, «укутанный в серую шинель, с широченной круглой шляпой на голове и с маленьким узелком в руках, заключающим все его пожитки», — если судить по докладу консула в Ливорно, адресованному Талейрану и тотчас переданному последним Фуше (15 сентября). Остров в ту пору разрывает борьба группировок: англофилы, бывшие сторонники Паоли, оставшиеся верными своему идеалу независимости, борются с бонапартистами. Их стычки сопровождаются чередой актов насилия. Власть Людовика XVIII ограничивается влиянием в нескольких гарнизонах. Благодаря этой смуте Мюрат уповает наконец обрести надежное убежище.

С помощью бывшего кригскомиссара Гальвани он добирается до Весковато, где находит приют у своего родственника генерала Франческетти, главы местной администрации. «Вам придется оказать мне гостеприимство, — объявляет ему Мюрат. — Вы должны спасти меня; и я целиком в вашей власти». — «Сир, отвечает Франческетти, — я не обману вашего доверия; все, чем я располагаю, принадлежит вам, вы можете пользоваться им, ваши права на меня я признавал и признаю, мое семейство никогда не отталкивало человека в несчастье»[343].

Увы, один из членов семьи Франческетти, Колонна-Чеккальди, роялист. Он предупредил генерала Веррье, военного губернатора острова. Тот тотчас прислал 30 жандармов, чтобы захватить Мюрата. Однако, встретив грозный отпор у местных жителей, те возвратились ни с чем.

Влияние Мюрата таково, что ему вскоре удается собрать отряд в 600 вооруженных людей, к ним присоединяется около 22 бывших солдат. Еще некоторое время назад пребывавший в унынии, король вновь воспрянул духом. Он мог бы завоевать Корсику, но пренебрег этим. Некоторое время его соблазняет остров Эльба, но все его помыслы обращены к Неаполю. Он словно очарован этим королевством, не может его забыть, ни жить вдали от него — он пленник своей бывшей столицы. Как только он оказывается во главе маленькой армии, демон вновь вселяется в его душу.

Он посылает к генералу Далему, командующему гарнизоном острова Эльба, жителя Бастии с письмом, которое приоткрывает истинный размах его иллюзий: «Генерал, вы знаете меня. Суетные желания мне чужды и не способны увлечь. Если мы сохраним остров Эльбу, мы сохраним возможность влиять на итальянскую жизнь и снова получить в свое распоряжение все силы и средства Неаполитанского королевства. После великого Наполеона, с которым никто не может сравниться, я льщу себя надеждой, что один лишь я способен спустить на воду корабль свободы»[344]. Этот посланец, к сожалению, прибыл слишком поздно: Далем только что капитулировал. Что с того! Бастийский гонец (его имя Ламбрускини) отправляется дальше, прибывает в Ливорно, оттуда достигает Неаполя, где он должен выяснить у бывших министров, каковы шансы реставрации свергнутого короля.

Последний сгорает от нетерпения; отчет Ламбрускини запаздывает, а в Весковато ситуация становится неподконтрольной. Наконец корсиканские роялисты забеспокоились и дошли до того, что попросили Бентинка, в ту пору военного губернатора Генуи, занять остров. Мюрат расточает умиротворяющие заверения, однако англичане считают необходимым перестраховаться: английский фрегат встает на якорь у Ливорно. Подталкиваемый сторонниками Людовика XVIII, Веррье снаряжает против Весковато новую экспедицию, на этот раз более подготовленную, нежели предыдущая. Воздадим должное Мюрату: чтобы избежать гражданской войны, он освобождает своих солдат от принесенной ему присяги. Его последние слова не лишены величия: «Я никогда не забуду гостеприимства корсиканцев, и особенно обитателей Весковато. Может быть, придет день, когда я смогу достойным себя и их способом доказать, что помню добро. А теперь, друзья мои, разойдитесь по домам, к своим семьям и живите с миром под властью того короля, который поставлен над вами». Затем верхом с 400 всадниками, не пожелавшими его покинуть, он горными тропами направляется к Аяччо. Посланный на разведку Франческетти 21-го сталкивается с недоброжелательством семейства Бонапартов и самого могущественного из них, Рамолино, который отказывается ссудить Мюрата деньгами, необходимыми для отъезда. Тот обходится своими силами. «Во главе своих соратников, то есть более шести сотен бывших солдат, не считая присоединившихся к ним крестьян, на прекрасной гнедой лошади, только что подаренной ему кюре Морачиноле на мосту Ваккио, в 4 часа пополудни 23 сентября он вступил среди приветственных криков, песен, здравиц, колокольного звона и взрывов петард в корсиканскую столицу, где национальные гвардейцы оказали ему подобающие почести. Это было поистине умопомрачительное зрелище. Военные и гражданские власти исчезли из города вместе с взбешенным Рамолино»[345].

Мюрат без всяких усилий мог стать повелителем части острова. Но он об этом не думал. Франческетти, спросившему о его дальнейших намерениях, он ответил: «Будь что будет! Я не могу ни жить, ни умереть нигде, кроме как среди моего народа. <...> Неаполь! Неаполь! Мне надобно в Неаполь, поторопимся же с отплытием». Напрасны все попытки переубедить его. «Разве вы не понимаете, — отвечает он с непреклонностью, — что экспедиция — единственное достойное средство выбраться с Корсики? Разве я могу довериться благородству Австрии? Должен ли я полагаться на лояльность британцев? Пример Наполеона способен внушить мне лишь противное. <...> Ко всему прочему, мое дело и имя пользуются в Неаполе гораздо большими симпатиями, нежели вы думаете. У меня много сторонников среди буржуа, в народе и в армии. Король Фердинанд настолько не сомневается в этом, что, опасаясь взрыва их недовольства, послал по моим пятам шпионов и сыщиков, следящих за каждым моим шагом. <...> Еще раз: надежда и доверие. <... > Мы вновь увидим Неаполь и победим наших врагов»[346].

Тем не менее Фуше, в то время еще министр полиции, через посредство Мачироне, бывшего секретного агента Мюрата[347], переслал ему деньги и паспорт для приезда в Австрию под именем графа де Липона (анаграмма слова «Неаполь»); там он мог бы объединиться с Каролиной и жить «с почетом как частный человек». 28-го Мачироне встречается с Мюратом. Слишком поздно: Мюрат уже не желает ни о чем слышать: «Я увижу вновь королеву только тогда, когда она будет восседать на неаполитанском троне». Его слова выдают слепую уверенность. «Жребий брошен, — отвечает он на возражения посланца Фуше. — Когда случается, что превратности войны изгоняют короля из его столицы, он имеет право вернуться туда, если на то у него есть средства». Мюрат считал, что он остался легитимным монархом, поскольку не подписал акта об отречении. Никакое поражение не способно похитить у него корону — лишь королевство, которое он намеревался отвоевать.

В ночь на 28-е флотилия под водительством бывшего мальтийского корсара Барбара уносит Мюрата навстречу его судьбе. Кого боги желают наказать, у того они отнимают разум, говорили древние. Никогда подобное предприятие не казалось настолько безумным. Эта попытка отвоевать Неаполь выглядит до того безрассудной, что потом поговаривали о западне, в которую заманили Мюрата, чтобы надежнее от него избавиться.

Эту мысль развил маркиз де Сассене в своем исследовании о последних днях жизни Мюрата: «План состоял в завлечении Мюрата в заранее намеченное место, где можно было бы захватить его и обречь на смерть, освободив таким образом легитимного монарха от соперника, который впоследствии мог оказаться опасным». В подтверждение этой гипотезы Сассене опубликовал письма заместителя фельдмаршала барона Коллера, австрийского военного наместника Неаполя, командовавшего оккупационными войсками столицы[348].

Так, 3 ноября 1815 года он писал: «Правительству удалось склонить на свою сторону некоторых близких Мюрату людей, которые после его прибытия на Корсику вели с ним переписку, обсуждая возможность высадки и внушая уверенность в счастливом исходе предприятия. Это дело было поручено барону Петрони, интенданту Монтелеоне. Он и сам писал, что это при его посредничестве Мюрат получил ободрение и приветственные адреса различных лиц...» Был подготовлен даже план убийства — в случае, если бы население стало объединяться вокруг Мюрата.

В письме от 29 ноября того же года Коллер упоминает корсара Барбару как вовлеченного в заговор. Было предпринято все, чтобы избежать подхода торговых судов, от экипажа которых король мог бы узнать об истинных настроениях населения.

С тех пор, то есть с публикации книги маркиза де Сассене в 1896 году, не появилось никаких новых документов, которые бы подтвердили, или опровергли эту гипотезу, равно как и утверждение, что подобная же ловушка была подстроена для Наполеона, которого выманивали с острова Эльба во Францию. В случае с Мюратом надо принять во внимание почти невменяемое состояние, в котором находился свергнутый монарх.

На что он мог рассчитывать для покорения королевства? Вместе с ним отплыли несколько преданных ему людей, но и множество темных личностей, коим по тем или иным причинам путь во Францию был заказан. С момента поднятия якорей эта авантюра уже была обречена.

В течение пяти дней флотилия огибала побережье Калабрии в поисках удобного места высадки. 6 октября буря разметала часть суденышек. В конце концов Мюрат оказывается с 26 офицерами и солдатами. Других поблизости нет. Что делать? Неудача предопределена. Мюрат отдает приказ направляться в Триест. Но двоедушный Барбара настаивает (и это подтверждает гипотезу о заговоре), что надо высадиться, чтобы пополнить запасы продовольствия. У него есть знакомые в Пиццо, где, по его словам, король пользуется симпатиями немалого числа жителей. Решено: судно плывет в Пиццо.

Существует немало рассказов об этой высадке. Самый надежный, поскольку самый сжатый, принадлежит Кармело Греко[349]:

«Драма Иоахима Мюрата в Пиццо, к которой мое семейство имело отношение, известна мне по частым рассказам моего отца Доменико Греко, очевидна, которому тогда было двадцать лет. Вот что он поведал:

8 октября 1815 года король Иоахим Мюрат высадился вместе со свитой в Пиццо и тотчас направился в город. В начале улицы, которая вела от отмели, находился сторожевой пост с несколькими легионерами (это нечто вроде бойцов гражданский гвардии). Тем, кто тогда находился на посту, Мюрат отдал приказ кричать: «Да здравствует Иоахим, наш король!», но они остались совершенно равнодушны и не подхватили возглас. Площадь была пустынна. Мюрат неожиданно направился по дороге, ведущей в Монтелеоне, но, выйдя из города, остановился у оливковой рощи, называвшейся Ла Паррера, и скомандовал привал.

Меж тем слух о его прибытии распространился в округе, и г-н Джоржо Пеллегрино, человек весьма симпатизировавший неаполитанским Бурбонам, взяв ружье и вооружив тех, кто решился последовать за ним, догнал Мюрата, идя другой дорогой. Они дали залп, после чего Мюрат пустился в бегство с холма, где росли сливы, к морю; на берегу они увидели лодку и решили спустить ее на воду, чтобы добраться до Барбары, чей корабль, подняв паруса, стал удаляться от них. Но лодка была большой, тяжелой, и им не удалось сдвинуть ее с места.

В эту минуту толпа разъяренных и жаждущих крови проходимцев бросилась, чтобы убить их на месте. Именно тогда Паскуале Греко, мой дед, чинивший стену своего дома, стоявшего невдалеке от того места, где все это случилось, подошел, чтобы узнать, что происходит. Он решил, что случилось или готовится какое-то преступление.

Этот мой предок, бывший тогда зажиточным торговцем и арматором, имел 45 лет от роду и, пользовался большим влиянием. Не заботясь о спасении собственной жизни, он, как лев, бросился в толпу, окружавшую короля Иоахима, и остановил ее, требуя освободить захваченных людей.

Иоахим попытался поцеловать своего нежданного спасителя и защитника и спросил его: «Как вас звать?» — «Паскуале Греко», — ответил тот. «Ах, Паскуале Греко, спасите вашего Иоахима!» — сказал король, бросившись в его объятия и целуя его; мой дед потом всегда повторял, сидя со своим семейством: «Сюда меня поцеловал Иоахим», — и пальцем касался того места, куда его поцеловали.

Затем мой дед взял его под руку и пошел с ним в Пиццо. На середине подъема к городу они встретили капитана Трентакапилли, который заявил Иоахиму, что он арестован, но тот не желал выпустить руку своего спасителя до той минуты, пока они не прибыли в замок.

Народ, собравшийся вдоль всей дороги, выкрикивал оскорбления бывшему королю, к которому постепенно возвращались силы, хотя он продолжал опираться на руку Греко. Задыхаясь, он восклицал: «О, какой фатальный день!» Его великолепные волосы были в беспорядке. Мой дед поддерживал его не только голосом, но и руками, иногда падая в пыль, когда он не мог удержать на ногах такого мощного и высокого мужчину.

Из замка Иоахим прислал ему записку с благодарностью, каковая потом затерялась среди семейных бумаг».

Отчет Франческетти более живописен и полон действия и немного слишком героичен, чтобы быть вполне достоверным. Тем не менее приведем его концовку:

«Толпа была готова наброситься на короля. В то время как убийцы пытались до него добраться, он нам кричал: «Дети мои, наши силы слишком незначительны, чтобы меня защитить. Прекратите сопротивление». Произнеся эти слова, он вручил шпагу нашим врагам: «Люди Пиццо, возьмите эту шпагу, она покрыта славой в сражениях и немало сделала для вашего отечества. Я вручаю ее вам, но сохраните жизнь мужественных людей, которые пришли со мной». Разъяренные подонки с новыми силами начали осыпать его ударами. На моих глазах рядом с ним погибли капитан Перниче и сержант Джованни; раненный, я упал к его ногам, а рядом со мной — капитаны Лафранки и Бичиани, лейтенант Паскуалини, его камердинер Арман и сержант Гранчески. Все солдаты, оставшиеся на вершине горы с тяжело раненным кригскомиссаром Гальвани, были перебиты. Над нами одержали верх и всех нас взяли в плен. Нападавшие, не жалея труда, повели, а лучше сказать потащили нас в тюрьму Пиццо»[350].

Мюрата заточили в замок, некогда возведенный Фердинандом Арагонским для защиты побережья. Питал ли он какие-либо иллюзии? Он отказывал любому суду в праве и компетенции выносить приговор монарху. Бывший якобинец уверился в священном праве королей: «Частным людям не дано судить короля, ибо над ним только Господь и народ. Если же меня считают лишь маршалом Империи, то только совет маршалов может меня судить, равно как генерала — совет генералов». Капитану Стараче, определенному для его защиты, он заявляет: «Спасти мне жизнь не в ваших силах, помогите спасти мою честь». Он пишет несколько писем: одно королеве, другое Фердинанду, два следующих — послам Англии и Австрии. Он просит у них, чтобы государства Коалиции взяли его под свою защиту.

Меж тем для суда над ним учреждена комиссия из семи членов. Ее председатель — штабной адъютант Фазуло, некогда служивший у Мюрата. Не выслушав обвиняемого, едва ознакомившись с его «делом», комиссия выносит приговор: смертная казнь.

Могла ли она поступить иначе? Декрет Фердинанда IV не оставлял иного выхода. Он стоит того, чтобы его процитировать:

«Статья 1. Генерал Мюрат должен предстать перед военной комиссией, члены которой будут назначены военным министерством.

Статья 2. Осужденному будет предоставлено лишь полчаса, чтобы иметь возможность побеседовать со священнослужителем и исповедаться».

Фактически этот декрет соответствовал статьям 87 и 91 уголовного кодекса, введенного по декрету самого Мюрата и каравшего смертной казнью всякого, кто покусится на смену образа правления[351].

Вспоминал ли тогда Мюрат о герцоге Энгиенском? Маловероятно. Он обличил приговор, назвав его бесчестным, и стал готовиться к смерти. Известно, что он написал последнее письмо, адресованное жене и потомкам. Его текст варьировался в широких пределах по прихоти копиистов, поскольку списки имели хождение после его смерти, несмотря на цензурный запрет. Видимо, самая надежная версия документа — та, которую приводит в 1826 году Франческетти:

«Любезная моя Каролина, настал мой последний час, через несколько мгновений жизнь моя оборвется, а у тебя не станет супруга. Никогда не забывай: на моей жизни нет ни малейшего пятна несправедливости. Прощайте, дети мои, Ахилл, Летиция, Люсьен, Луиза. Предстаньте перед миром достойными меня. Я оставляю вас без королевства и без состояния, среди моих многочисленных недругов; так держитесь же все время вместе, покажите свое превосходство над постигшей вас судьбой, думайте о том, кто вы есть и кем вы были, и Господь благословит вас. Не проклинайте память обо мне. Я свидетельствую, что самым большим несчастьем последних минут моей жизни, стало умереть вдали от моих детей...»[352]

На календаре 13 октября 1815 года, час смерти настал. Единственный рассказ о последних минутах Мюрата принадлежит канонику Масдеа, исповедовавшему узника:

«Прибыв на место казни и обратившись к присутствующим, он сказал: «Не думайте, что я принимаю смерть из чьих-либо иных рук, кроме Божьих; мне отвратителен только способ, каким это делается. Куда мне встать? Укажите, господин офицер». И, встав на несколько возвышенное место, он расстегнул одежды и, рванув их, обнажил грудь. «Стреляйте, — сказал он, — и не бойтесь, пусть свершится воля Господня!» Офицер приказал: «Повернитесь спиной». Тогда Мюрат приблизился к нему и с улыбкой, полной сострадания, воздев руки и глаза к небу, произнес: «Неужели вы думаете, что я стал бы противиться этим несчастным солдатам, обязанным совершить то, чего бы они не желали? Что я буду мешать кому бы то ни было? Вы слепец, все делается по воле Небес, и нужно покориться руке Всевышнего». Он возвращается на свое место. Обнажает грудь и снова говорит: «Стреляйте!» Таковы его последние слова. Священник возглашает: «Верую в Господа всемогущего!» — и приговор приведен в исполнение. Тело Иоахима Мюрата положили в обитый черный тафтой гроб и погребли в главной церкви, строительству которой он способствовал и которая была окончательно отстроена уже после его смерти на деньги короля. В церкви на следующий день отслужили торжественную мессу и был исполнен реквием. Так умер великий генерал Иоахим Мюрат»[353].

Свидетельство о смерти, написанное гораздо суше, хранится в городском архиве Пиццо. Там указано и время казни: 21 час, что надо понимать как 6 часов вечера (по тогдашней традиции время исчисляли, деля на 24 части период от восхода до заката солнца).

Не будем сосредоточиваться на мрачных подробностях: плохо заколоченном гробе, который раскрылся, когда его опускали в могилу (по свидетельству Р. де Чезаре), или легенде о похищении тела короля, у которого потом отрезали голову. Александр Дюма упоминает о чем-то подобном в своих «Знаменитых преступлениях»: «После смерти короля Фердинанда в тайном отделении одного из шкафов в его спальне обнаружили эту голову, залитую спиртом. Не веря в бессмысленную жестокость, я спрашивал у генерала Т... о причине подобного деяния. Он ответил, что, поскольку Мюрат был осужден и расстрелян в Богом забытом уголке Калабрии, неаполитанский король, все еще опасаясь, что какой-нибудь искатель приключений может объявиться под именем Иоахима, успокоился, лишь когда ему предъявили голову Мюрата»[354].

Эта мрачная легенда родилась потому, что доныне невозможно получить точный ответ на вопрос, где покоится прах казненного. По всей вероятности, останки его были расчленены «и смешаны с останками тысячи человек в подземельях церкви Святого Георгия Мученика в Пиццо, чтобы невозможно было их опознать»[355].

Казнен был один Мюрат. Его спутники были помилованы и высланы из королевства. Город Пиццо получил монаршее поздравление, золотую медаль и освобождение от соляной пошлины. До Каролины новость дошла очень поздно. Пролив несколько слезинок, она быстро утешилась в обществе генерала Франческо Макдональда, бывшего военного министра в правительстве Мюрата; с ним она вскоре уже, в 1817 году, вступила в морганатический брак. Французская пресса вдоволь посмеялась над «бурлескной эпопеей» и «паяцем в роли Бонапарта». Более здравомыслящий или объективный австрийский посол в Неаполе извлек мораль из этой экспедиции, отчет о которой был послан им Меттерниху 12 октября 1815 года: «Катастрофа Мюрата упрочила спокойствие на этих землях и поспособствует охлаждению слишком горячих голов по всей Италии».

Таким образом, Мюрат здесь признан предтечей Рисорджименто.