На ближневосточных перекрестках

В кратере потухшего вулкана

Любому путешественнику, прибывшему в Аден, с первых минут становится ясно, что город и его пригород Бурейка, раскинувшийся на другом берегу бухты Тавахи, обязаны своим происхождением вулкану. Ученые полагают, что примерно миллион лет назад юго-западное побережье Аравии представляло собой зону, активно действующих. вулканов. Следы активной вулканической деятельности обнаруживаются в районах Рас-Имран, Джебель-Умм-Бурка, гор Хараз и Джебель-Хасис. Ученые считают, что в старом районе Адена, называемом Кратер, в месте, прилегающем к самой высокой горе Шамсан, находилось главное жерло вулкана. Бушующая лава истекала в разные стороны, и сегодня в Адене везде, куда ни бросишь взгляд, поднимаются серо-красные, лишенные растительности скалы с ярко выраженными вертикальными и горизонтальными слоями.

Удобное положение Адена издавна сделало его важным центром на торговых путях, соединяющих два великих континента. Этому способствовали также регулярность сезонных ветров, правильная смена дождливой и сухой погоды, наличие постоянных морских течений и обилие товаров, которые могли вызвать интерес у соседних народов… Развитие Адена как морского порта связано с развитием торговли на Красном море и в Индийском океане. Безымянный египетский купец, живший в I в., в своей работе «Перипл Эритрейского моря», назвал Аден «приморским селением Счастливая Аравия». Во II в. Птолемей писал об Адене как о «рынке Аравии», а арабский географ X в. аль-Мукаддаси утверждал, что «Аден и Сохар — два главных порта в мире…» В исторической хронике XIII в. Ибн аль-Муджавира из Дамаска есть специальная глава. «Основание Адена» Он сообщает о запустении торговли в Адене после упадка Египта фараонов и о возрождении города после появления здесь пришельцев из Мадагаскара.

Первым европейцем, попавшим в Аден и оставившим о нем письменное свидетельство, был доминиканский монах Гийом Адам, посланный папой Иоанном III в Эфиопию в начале XIV в. Он прибыл в Аден и около девяти месяцев прожил у христиан Сокотры. Адам был одним из первых европейцев, который обратил внимание на исключительно выгодное положение Адена, распалив и без того огромную зависть, которую возбуждал в Европе этот город своим богатством. В конце XV в. Аден посетили португалец Педро де Кальвиха и итальянец Лодовико ди Вартема, который не только проявил недюжинную храбрость и личное мужество во время поездок по Южной Аравии, но и дал интереснейшие описания своих путешествий. Ди Вартема отмечал в мемуарах, что Аден — самый укрепленный город из тех, которые он когда-либо видел на равнинной местности: с двух сторон его окружают горы, с двух других — крепостные стены, над Аденом в скалах возвышается пять замков, не считая укрепленного острова, находящегося в мелководной лагуне, где бросают якорь пришедшие суда.

Чтобы увидеть весь город, поднимаюсь на самую высокую гору Шамсан. Вулканические склоны образуют здесь весьма причудливые очертания: острые пики, похожие на зубы гигантских драконов, глубокие расселины и крутые 100-метровые обрывы, с которых видно пену прибоя, но не слышно шума волн. Суровая природа этих мест, по-видимому, дала основание арабам поместить здесь, в темной пещере на вершине скалы, могилу проклятого богом братоубийцы Каина.

На гору Шамсан лучше всего подниматься рано утром. Оставляем машину у храма баниа, — как уже упоминалось, выходцев из Индии.

Мусульманское население Южного Йемена отличается большой веротерпимостью, и поселившиеся еще до ислама, в южнойеменских городах баниа получили возможность не только заниматься торговлей, но и открыто отправлять свои религиозные культы.

Обширный, обсаженный деревьями участок обнесен каменным забором. В том месте, где в христианских храмах находится алтарь, на специальном сооружении подвешен позеленевший от времени медный колокол. Банйа, как и их родственники в Индии, сжигают усопших на больших кострах, и йеменцы не раз рассказывали мне об этих траурных церемониях. По-видимому, подобное сожжение трупов происходило в этом храме.

Пересекаем неглубокое вади с осыпями гранита, вулканического туфа и базальта. Через несколько минут мы уже идем по кратеру потухшего вулкана к горе Шамсан. Эта дорога еще во времена турецкого господства была вымощена каменными плитами. Кратер пройден, и тропинка вновь круто берет в гору, на склон Шамсана, Справа — глубокое ущелье. Его северные склоны покрыты седым лишайником и мхами. И это вполне естественно. Зимой в кратере и ущельях стоит туман, и влага выпадает на склоны и камни в виде обильной росы. Вот и сейчас мы идем по влажным камням, как будто недавно здесь прошел дождь.

На склонах ущелья то тут то там поднимаются мясистые стволы небольших деревьев. Это Adenium obesum Forscal. Честь открытия этого редкого дерева, как и ката, принадлежит шведскому ботанику Петеру Форсколу — ученику великого Линнея. В Бейт-эль-Факихе (город в Тихаме) он заболел малярией и 13 июля 1763 г. умер. Однако ученый смог собрать богатую коллекцию йеменских растений, в числе которых было около 300 видов, неизвестных в Европе. Линней, принявший участие в обработке коллекций Форскола, прибавил к названию каждого нового вида имя своего погибшего ученика, с тем чтобы увековечить его научный подвиг.

Это растение в Южном Йемене встречается лишь в районах Кратер и Бурейка. Его высота — 1–1,5 м, хотя в Северном Йемене и на Сокотре оно достигает 3 м и более. A. obesum Forscal принадлежит к такому виду растений, которые сохраняют продолжительное время запасы воды в полых корнях и таким образом могут пережидать жаркий сезон. Об этой особенности знают местные жители и называют дерево «абуль гайла» (гайла — круглый сосуд для хранения воды). Среди аденцев, существует мнение, что путешественник может откопать корни растения, вода которых пригодна для питья. Сок дерева, похожий на сок молочая, способствует заживлению ран и порезов на теле.

Обычно в мае на голом, лишенном листвы дереве появляются розовые крупные цветы из пяти лепестков. На фоне красноватых суровых скал нежные цветы выглядят очень привлекательно. Затем дерево покрывается кожистыми глянцевитыми листьями, похожими на листья магнолии. Уже в июне на месте цветов появляются величиной с фасоль плоды с десятками семян. Тонкие волоски семян помогают им перемещаться по ветру. В земле орошенное росой или редким дождем семечко прорастает, и получившееся из него растение на четвертый год покрывается цветами.

Продолжаем карабкаться на Шамсан. Дорога уже идет ступенями. Через полтора часа подходим к проходу, который закрывается стеной с узкими воротами. Стена с бойницами сложена из камней и представляет собой неприступную крепость, поскольку вокруг нее ущелье 100-метровой глубины. За укреплением расположен небольшой оштукатуренный бассейн, куда собирается дождевая вода. Еще одна лестница — и мы на вершине северного Шамсана. Рядом с нами поднимается южный Шамсан. Он на 40 м выше северного. К нему ведет также тропинка, но, чтобы добраться до него, нужно хоть немного быть знакомым с альпинизмом. На самом верху северного Шамсана находится плоская смотровая площадка. По традиции, туристы оставляют здесь свой имена. Тут есть подписи на арабском, английском, французском языках.

С горы открывается незабываемый вид на Аден. Если встать лицом к порту, в пробивающихся через облака солнечных лучах справа видны район Хормаксар, застроенный англичанами, взлетно-посадочная полоса аэродрома и уходящий дугой на восток песчаный берег залива. Вдали в нас тельных тонах вырисовывается Бурейка. Прямо внизу раскинулась улица Маала с ровными четырехэтажными домами в которых раньше, до получения Аденом независимости, жили английские офицеры. Англичане называли эту улицу Милей смерти, потому что появление томми[14] на улице в вечернее время, особенно накануне провозглашения независимости, часто стоило ему жизни. Отсюда взору открываются мыс Мор с белой башней маяка и сбегающие к морю долины, покрытые зимой густыми ярко-зелеными кустами. С горы можно наблюдать подходы океанских кораблей, кажущихся отсюда игрушечными.

Одна из долин сбегает прямо к золотистому пляжу, называемому Берегом влюбленных. Я часто бывал здесь, на этой пустынной косе, зажатой с двух сторон каменными языками застывшей лавы. Почему же этот берег назвали столь поэтически? Может быть, потому, что он (в то время, когда я был в Адене) всегда был безлюден и единственным постоянным его обитателем, который, конечно, не мог помешать жаждущим уединения влюбленным, был старый рыбак, живший у скал в шалаше, сооруженном из досок от старых ящиков и жести. Его сеть стояла в 50 м от берега, и ежедневно утром он выходил на хури в море, собирал свой улов и, подвесив связки рыбы на палку-коромысло, отправлялся на рынок в Аден. А может быть, берег назвали Берегом влюбленных потому, что пустынный пляж, разноцветные скалы, обрывающиеся в теплое бирюзовое море, широкая дикая долина, уходящая к отвесной стене величественного Шамсана, — весь этот, можно сказать, неземной пейзаж подчеркивал приходящим сюда влюбленным всю никчемность нашего судорожного бега по жизни и повседневной суеты перед величием любви и бескорыстной человеческой привязанности.

Перед нами — вторая долина, которая сбегает к Кратеру. В VI–VII вв. нижняя часть ущелья была превращена в естественное водохранилище. Огромные котлованы водосборной системы вмещали 40 тыс. т воды. В Адене всегда не хватало воды, и немногочисленные колодцы не могли обеспечить водой все население города. Это водохранилище состоит из десяти огромных цистерн, соединенных в единую систему с таким расчетом, чтобы стекающая с гор дождевая вода поочередно заполняла всю систему. Редкие — атмосферные осадки бережно собирались в выдолбленные в скалах, цистерны, чтобы в течение многих месяцев поить страдающий от жажды город. В настоящее время эта вода не используется, но сюда, особенно по выходным и праздничным дням, тянутся жители Адена, чтобы посмотреть на циклопическое творение своих предков.

Кратер до начала нашего столетия был торговым и административным центром города. Здесь находились базары, мечети, дворец султана, административные учреждения и казармы. С высоты горы Шамсан видны стены, идущие по гребню скал и делающие Кратер цитаделью. Со стороны моря старый город прикрывается скалистым островом Сир, о котором писал Гийом Адам, а севернее его высится неприступная гряда отвесных скал.

В зелени небольшого парка, разбитого около водосборников, спряталось небольшое здание этнографического музея. Здесь собраны коллекция женских костюмов всех шести провинций Южного Йемена, образцы глиняной посуды, серебряные украшения и холодное оружие. Среди длинных турецких ятаганов лежат знаменитые йеменские джамбии. В дальнем углу зала стоит ткацкий станок, доставленный из Шейх-Османа. Раньше на нем работало несколько семей потомственных ткачей, но потом мастерская закрылась, не выдержав конкуренции тканей фабричного производства, и станок перекочевал в помещение музея. В самом дальнем углу находится небольшая комната, обставленная обычным для аденских гостиных образом: на полу — циновки и тонкие ковры, у стен — тюфяки и круглые подушки, курильница для благовоний, сундучок с маленькими чашечками для арабского кофе, высокий бронзовый кальян с трубкой, обшитой красной материей.

В книге посетителей музея много надписей. И все они содержат слова благодарности в адрес министерства культуры и туризма, создавшего небольшой, но очень интересный музей, и лично министра Абдаллы Баазиба — видного государственного деятеля и первого марксиста на юге Аравии, безвременно скончавшегося в 1976 г.

Кратер населен мелкими, торговцами, рыбаками, рабочими порта, механических мастерских и другим трудовым людом. Летом солнце жарит немилосердно, от асфальта поднимается густой запах, смешанный с запахом восточных благовоний, человеческого пота, гниющих отбросов пищи. Воздух кажется настолько густым и плотным, что его можно потрогать руками. Кратер — нездоровый район, сюда не долетает бриз, поэтому здесь селятся лишь те, кто не имеет средств построить или Снять себе дом в другом, более здоровом месте.

В Кратере, на центральной торговой улице и в прилегающих к ней переулках, находятся небольшие лавочки и лотки, где продаются цветастые ткани из Индии и Пакистана, благовония и пахучие палочки, мелкая посуда, зажигалки и четки. Прямо на площадь перед рынком, уставленную автомашинами, выходит дверь небольшой, ничем не примечательной лавки, в которой торгуют всевозможными препаратами народной медицины. Чего здесь только нет! И свежая хна из Хадрайаута, и чернильный орех авс, и клочья седого лишайника с Шамсана, и благовония, и сушеная соленая рыба анчбус, и крупные кристаллы соли, и пр. Я приходил в эту лавочку, где постоянно толклись покупатели, в большинстве своем женщины, и терпеливо ждал своей очереди. Хозяин, уже немолодой мужчина, быстро взвешивал на больших весах требуемые снадобья, заворачивал их в обрывок газеты и быстро заматывал сверток тонкими нитками. При этом он успевал напомнить покупательнице, как приготовить нужное лекарство и когда его принимать.

В Аденском заливе много ценных промысловых рыб. Лучшей считается королевская макрель, которую в Адене называют «дейрак», в Бурейке — «дурук», а в Эль-Мукалле и Махре, самом отдаленном районе восточной провинции, — «турнак». Здесь ловят полосатых, пятнистых, австралийских и Макрелевых тунцов, индийскую скумбрию, барабулю, ставриду и окуней всевозможных ярких окрасок. На всем побережье Южного Йемена в огромных количествах вылавливают индийскую жирную сардину, называемую «ид». Сардину складывают на цементной площадке и под жарким солнцем из нее выходит жир, который сливают в металлические банки. Жиром рыбы ид пропитывают доски, из которых делают рыбацкие лодки. Кроме того, этот жир идет на экспорт. Саму сардину присаливают, высушивают на солнце и затем употребляют в пищу или скармливают верблюдам. В некоторых районах Хадрамаута разлагающуюся рыбу используют для удобрения полей, засеянных табаком.

В заливе много экзотических рыб тропических морей. Как-то раз в море мы забросили донку, и уже через несколько минут на крючке трепетала желтая рыбка с массивной головой и большими глазами. Со свистом астматика она делала два-три глубоких вдоха, и у нее под брюшной полостью вырастал большой пупырчатый пузырь. Это была рыба-шар. У нее нет зубов, но челюсти твердые, как у черепахи, и она ими щелкает, как клювом. Затем нам попался окунь, зубастый, в темно-коричневую крапинку, величиной с маленькую плотву. Рыбу-ежа мы подстрелили из подводного ружья. Она быстро надулась, и ее тонкие иголки встали торчком. Брошенная в воду, она некоторое время плавала на поверхности, как голубой буек, а затем, выпустив со свистом воздух, ушла под воду.

Здесь водятся и такие рыбы, случайная встреча с которыми не доставит удовольствия купальщику. У скал в прибрежных водах обитают похожие на змей мурены, а в открытом море — акулы.

В водах Аденского залива встречается 17 видов акул: белощекая, белоперая, акула-лисица, черная, чернохвостая, кошачья, тигровая, суповая, бычья, акула-собака, ковровая, мако, ленивая, голубая, акула-людоед, китовая и акула-молот. Многие виды, как говорят, не нападают на человека. Но об этом хорошо рассказывать на берегу или читать в популярной книжке. Однажды на маленькой яхте мы вышли с товарищем в море на прогулку. За яхтой, пристроившись в кильватер, много километров шла большая акула, бог знает, опасная или безвредная и с какими намерениями. Признаться откровенно, ощущение было не из приятных.

В Южной Аравии акула считается деликатесом. Высушенное на солнце акулье мясо, называемое «лухум», употребляют в пищу не только в прибрежных, но и в глубинных районах страны, В аденских водах много скатов: скат-дьявол, скат-гитара, рыба-пила и гигантская манта. Скаты и акулы ценятся и за рубежом. Итальянцы, например, закупают в Адене весь улов ската-гитары. Эту рыбу по заказу покупателей йеменские рыбаки разделывают особым способом. В прибрежных водах много лангустов, омаров и креветок, которые пользуются постоянным спросом на мировом рынке.

В четверти часа езды от моего дома находится купальня бывшего английского клуба «Голд Мор». Отгороженный от открытого моря пляж в спокойную погоду при чистой воде становится аквариумом, где «пасутся», объедая водоросли с металлической решетки, погруженной в воду, десятки рыб всевозможных расцветок и размеров. Среди прочих можно встретить и рыбу-попугая, называемую в Адене «яхуди», и рыбу-бабочку, изящно скользящую меж белых веточек кораллов, и много других рыб.

В Адене я часто бродил по пустынным песчаным пляжам и каменистым берегам. Моим любимым местом был Берег влюбленных и продолжающиеся за ним несколько скалистых бухточек, как будто специально созданных природой для уединения. В маленьких озерцах, остававшихся после отлива, на каменистой кромке берега можно наблюдать, как в аквариуме, жизнь рыбной мелочи, крабов, то поспешно перебегающих из одной щели в другую, то деловито засовывающих в рот изумрудные нити водорослей или морских ежей, медленно шевелящих черными зазубренными иглами. В районе поселка Фукум мне полюбилась потрясающая по своей красоте бухта. Здесь прямо от линии прибоя на высоту более 50 м круто поднимается откос чистого золотистого песка. В 20 м от берега, на скалистом острове, который в отлив соединяется с берегом, поднимается тонкая, похожая на клык гигантского зверя скала, засиженная сверху орланами, отдыхающими на вершине. Даже арабы, люди по своей природе темпераментные и шумные, молча взирают зачарованными глазами на этот мир золотого песка и голубого моря, на этот черный скалистый клык, стоящий, как часовой, на страже залива.

На побережье наблюдается и другое интересное явление. Развитие планктона поглощает огромные массы растворенного в воде кислорода, и летом вся рыба прибивается к берегу, где вода больше аэрирована и насыщена кислородом. Самый богатый по биомассе месяц — август, самый бедный — апрель. Летом голые скалы в районе Адена покрываются изумрудными «бородами» водорослей, а небольшие лужицы, оставшиеся после отлива, затягиваются сплошной зеленой сеткой. Днем ныряльщику, открывшему глаза под водой, представляется удивительная картина: в мутной воде во взвешенном состоянии видны микроскопические нити водорослей, мелкие рачки, червячки, мальки рыб. А ночью море у берегов Адена светится каким-то дьявольским светом. Волны, накатывающиеся на пологий берег, искрятся еще вдалеке, а у кромки прибоя рассыпаются на тысячи жемчужных брызг. Планктона настолько, я много, что, если пройти по мокрому песку сразу после откатившейся волны, вокруг ступней образуются светящиеся круги. Пробыв в Адене несколько лет и много раз наблюдая фосфоресцирующее море я никогда не мог налюбоваться этим фантастическим явлением природы.

В Аденском заливе осталось одно из немногих и самое многочисленное в мире стадо морских зеленых черепах. Небольшой залив у мыса Маашак — одно из немногих мест на побережье, куда черепахи, движимые инстинктом, приходят каждый, год в период, когда начинаются муссоны и прилив достигает своей наивысшей точки. Они приходят сюда для того, чтобы отложить яйца в крупный песок. Однажды темной августовской ночью мы отправились в залив посмотреть черепах.

Оставив машину на смотровой площадке дороги к мысу Маашик, выходим на узкую горную тропу, ведущую вдоль обрывистого края каменоломни к заливу. Быстро минуем карьер и по песчаному косогору спускаемся к мерцающему заливу. Мирно накатывают теплые волны, слева, у вытащенных на берег лодок, мелькает желтый свет керосиновой лампы, справа на фоне темной горы белеет мазар мусульманского святого шейха Абд ар-Рахмана. Около него построен шалаш смотрителя, и оттуда время от времени слышится собачий лай. А перед нами открывается бездна вселенной с алмазной россыпью звезд. Зажигаем карманный фонарик и вдруг видим, как сотни раков-отшельников с разноцветными разнокалиберными домиками-ракушками суетливо разбегаются по сторонам. Выбрав место, начинаем терпеливо ждать. Проходит 10, 15, 20 минут. Напрягаем слух и зрение, стараясь разглядеть черепаху.

Наконец замечаем медленно двигающийся предмет и, описав, ползком дугу, оказываемся сзади черепахи.

Длина ее — около 1 м, а ширина — примерно 70 см. Приподнимаясь на передних ластах и отталкиваясь задними, черепаха бросает свое грузное тело вперед. От ее конечностей на песке остаются следы, как от гусеничного трактора, а хвост, касающийся взрыхленного песка, проводит на нем тонкую черточку. Черепаха, а за нею и мы подползаем к нависшей скале. Она замирает, а затем вытягивает змееобразную голову, как будто прислушиваясь и стараясь узнать, нет ли поблизости какой-либо опасности. Затем, успокоенная, она принимается копать. С превеликим трудом, но довольно успешно, черепаха вырывает передними ластами в песке широкую яму глубиной до полуметра. Затем она проделывает то же самое, но уже задними ластами. То и дело приостанавливаясь, пыхтя, вздыхая и ворча, черепаха копала до тех пор, пока не сделала все, что ей было нужно. Теперь она начала откладывать, яйца и, казалось, забыла обо всем. Черепаха легла над ямой и время от времени откладывала то одно, а то и два яйца. В течение всего этого процесса она отложила 80-100 яиц. Черепашьи яйца имеют величину мячика для настольного тенниса. Мягкие на ощупь, они представляют собой желеобразную массу, напоминающую гигантскую икру.

Теперь мы видим, как черепаха приступает к закапыванию ямы. Она проделывает это задними конечностями. Иногда она осыпает нас целым облаком песка. Когда яйца зарыты, черепаха начинает двигаться кругами, как бы сбивая песок на довольно большой площади до тех пор, пока место, где она сидела, не становится похожим на другие. И в самом деле, нам было трудно определить, где зарыты яйца. Отдохнув, черепаха двигается к воде, теперь уже гораздо медленнее, чем прежде. Отталкиваясь задними ластами, она прямо плюхается на живот и подолгу отдыхает. Когда до воды остается несколько метров, мы зажигаем фонарик и подходим к ней. Она почти не реагирует на свет и не пытается втянуть голову. Глаза ее закрыты пленкой, и кажется, что она плачет мутными слезами от бессилия и усталости. Ухватившись сзади руками за овальный вырост панциря около хвоста, я стал помогать ей двигаться к морю, поднимая и толкая вперед вместе с ней тяжеленный, темно-зеленый, с несколькими острыми, ракушками панцирь. Подходить спереди к черепахе опасно: защищаясь, она может ударить передней ластой, и, если попадет по ноге или руке, перелом кости обеспечен.

Еще несколько метров — и нас обдает брызгами, затем набегает волна, и, оказавшись на плаву, черепаха отчаянно работает ластами. Через несколько секунд она скрывается. И только светящаяся полоса в море указывает ее путь.

Каждый год черепахи после брачного сезона в далеком море выходят на берег и откладывают яйца. В заливе близ мыса Маашик, их ждут арабы, чтобы выкопать яйца. Они готовят омлет с рыбным привкусом. Даже если яйца благополучно перенесут все невзгоды, новорожденным черепашкам грозит много опасностей еще задолго до того, как они доберутся до воды. Чайки и коршуны подстерегают их, бродячие собаки на берегу также лакомятся черепашками. А когда они добираются до моря, их там поджидают акулы, барракуды и другие, более мелкие хищники..

Может быть, это самый рискованный процесс продолжения рода в природе, и все-таки год за годом черепахи, которым удалось выжить, приходят на место, где они родились, чтобы отложить яйца.

Будучи в Эль-Мукалле, я видел, как арабы ловили черепах. В лунную августовскую ночь они отправлялись на охоту по песчаным пляжам. Вылезая из воды, черепаха оставляет глубокий след, и, обнаружив его, люди начинали поиски. Пойманных черепах переворачивали на спину и продолжали охоту. По-видимому, трудно запретить местным жителям охоту на черепах, которых скупают торговцы для отправки в Европу, так как она дает им средства к существованию. Однако если совсем не регулировать охоту, то скоро черепаха и в Южном Йемене станет редкостью, как это случилось в других странах света.

…Едем в третью провинцию — одну из шести провинций страны. Автомашины несутся по темной ленте асфальтированной дороги, поднимая за собой шлейфы тонкого песка, который надуло на асфальт с моря.

Первые 20 км дорога идет в 200 м от моря, затем мы сворачиваем к линии прибоя и, проехав несколько ветхих домов, приближаемся к морю. Здесь проходила граница между бывшей английской колонией Аден и султанатом Фадили. Развалившиеся сейчас здания — бывшие помещения таможни, где чиновники султана исправно собирали пошлину со всей товаров и налоги с каждого, кто покидал пли прибывал на территорию султаната.

Наша машина быстро несется по мокрому плотному песку, вспугивая чаек, неторопливо бродящих по воде. Справа отливает свинцовым блеском море, слева, за невысокими дюнами, поросшими осокой, поднимаются отроги гор Яфи. Через несколько километров обращаем внимание на песчаные холмы с остатками глинобитных стен. Это место называется Ата. Лет пятьдесят назад, когда вдоль берега моря из Адена в Эль-Мукаллу брели караваны нагруженных товарами верблюдов, погонщики останавливались здесь на ночлег после первого дневного перехода. Сейчас сюда для отдыха иногда приезжают жители Адена. Каждая семья устраивается за невысокой дюной, разбивает палатку и даже умудряется вырыть свой колодец. Пресная вода находится здесь на глубине 2–3 м. Это воды одного из рукавов Вади-Бана, которые во время летних дождей стекают с гор Северного Йемена и уходят в пески, не доходя до моря.

О том, что пресная вода близка к поверхности, говорят и пресноводные болота, раскинувшиеся вдоль берега моря. Местные жители раньше собирали здесь ил, называемый «харка», который использовали вместо мыла при стирке одежды. Наши спутники утверждают, что на рынке в Адене можно и сегодня купить куски зеленоватого ила, который в некоторых семьях предпочитают стиральным порошкам.

Весь берег моря усыпан белыми пустыми раковинами. Сотрудники конхиологического отдела музея естественной истории в Лондоне, которые занимались определением вида этих раковин, пришли к выводу, что эти моллюски относятся к семейству Arc scells и широко распространены в водах Индийского и Тихого океанов. Они живут под верхним слоем песка, который заливается морем во время приливов, и поэтому их легко можно доставать руками. Это активные, зарывающиеся в отмели двустворчатые моллюски, которые питаются в основном живущими в воде растениями, всасывая их и затем удаляя отбросы через два отверстия по краю слияния мантии. Они размножаются. круглый-год. Маленькие моллюски стремятся найти себе постоянное местожительство на чистых песчаных отмелях.

В Японии они считаются деликатесом и их разводят в специальных, отгороженных от открытого моря садках, Этих же моллюсков в больших количествах собирают на побережьях Индии, близ Мадраса и Бомбея, для еды. Около шести видов моллюсков подают в ресторанах на Филиппинах, а сходные разновидности — обычная пища жителей острова Маврикий.

Продолжаем свой путь на восток. Мимо мелькают акации и небольшие холмы, покрытые густыми рустами с сочными листьями. От долгой тряски и тесноты ноет спина, болят ноги. Выходим немного размяться, Внимательные арабы-попутчики предупреждают нас о том, что, здесь могут быть змеи.

На территории Адена, включая примыкающие моря, было обнаружено 29 видов змей, принадлежащих, к семи семействам. Из этих 29 видов, по мнению специалистов, яд только 9 представляет опасность для человека. Еще 3 вида хотя и относятся к ядовитым змеям, но неопасны для человека: их ядовитые зубы расположены в задней части полости рта.

Наиболее интересный вид — аравийский песчаный боа. Он живет в песках, имеет желтую окраску с коричневой полосой. Песчаные боа, даже если их испугать, абсолютно безвредны. В Бейхан-эль-Касабе этих змей называют словом «бетен», которое не встречается в других арабских странах. Не исключено, что это название имеет еврейское происхождение так как до 1948 г. здесь проживала еврейская община серебряных дел мастеров, а слово «бетен» на иврите переводится как «живот» и может означать также «существо, ползающее на животе».

В Южной Аравии встречаются змеи из семейства полозов. Наибольший интерес представляют полозы Клиффорда. Их длина — 1 м и болей, окраска — зеленая, серая, коричневая или желтая с большими, более темными пятнами. Полозы Клиффорда живут обычно во влажных, богатых растительностью районах… Змеи семейства полозов, очень распространены в арабских странах и имеют несколько названий на арабском языке. Одно из них — «ракта», т. е. «пятнистая». К безобидным полозам относится очень редкая красноватая змея, живущая только на Сокотре. У нее — вертикальные зрачки. На юге Аравийского полуострова встречаются также полозы с ядовитыми зубами, расположенными в, задней части рта. У них продольные полосы и такая же окраска, как и у змей Клиффорда. Эти «полосатые» змей тоже живут во влажных районах. На острове Камаран и в Йемене эта змея известна под названием «шаджари», что значит «древесная змея».

Более опасными змеями в Южной Аравии считаются морские змеи, кобры и гадюки. Первые имеют множество разновидностей. Они безвредны, за исключением тех случаев, когда на них наступают ногой или грубо берут в руки. Несмотря на то что яда у них очень мало, он относительно силен. Смерть может наступить от паралича дыхательных путей. Тело у таких змей плоское, что дает им возможность легко передвигаться в воде. Этих змей обычно йеменцы так и называют — «ханаш аль-бахр» (морские змеи).

Кобры, о которых так много и так драматично пишут в Индии и Африке, представлены в Южной Аравии только одной разновидностью и встречаются здесь нечасто. Жители юга Аравии, склонные считать всех змей опасными, придумали для них разнообразнейшие названия. Многие названия даны для того, чтобы отметить какую-то характерную черту змеи: «сул» (тонкая), «таррад» (преследующая), «дафн» (зарывающаяся в землю), «заррак» (пронзенная копьем). Кобра находится на особом положении, у нее три названия: «абу арейда» (широкая — из-за раздувающегося горла), «кура» (указывает на цвет) и «ханаш» (змея).

Из зафиксированных статистикой Южного Йемена 20 случаев змеиных укусов на территории Адена 2 стали смертельными. Местные жители в Южном Йемене, как и во многих странах Востока, лечат змеиные укусы наложением жгута, рассеканием места укуса, отсасыванием яда, а также молитвами местных знахарей.

…Возвращаемся в Аден уже под вечер. Проезжая через Шейх-Осман, сворачиваем на соледобывающие промыслы.

Эта отрасль промышленности остается малоизвестной для многих гостей Адена и даже для некоторых его жителей. Иногда туристы останавливают здесь Свои автомашины, чтобы запечатлеть на пленке картину зимней сказки под яркими лучами тропического солнца.

Вода перекачивается в каналы из моря насосами. Ранее они работали от энергии ветряных. мельниц, и их камерные вышки остались на соляных полях. Сейчас вода поступает самотеком либо с помощью электрических насосов. Потом вода по каналам идет в большие по площади, но неглубокие котлованы. Заполненные котлованы оставляют под палящим солнцем. В результате испарения морской воды на дне котлованов оседает соль. Затем в них снова перекачивают морскую воду и продолжают этот процесс в течение двух недель, до тех пор пока на дне котлована не осаждается сухой и твердый слой соли толщиной около 15 см. Теперь, когда процесс кристаллизации закончен, в котлован заходят рабочие. Из-за палящего солнца и слепящего блеска белоснежных кристаллов соли условия работы очень тяжелые. Рабочим выдают предохранительные ботинки, перчатки и защитные темные очки. Но многие из них пренебрегают этими предметами. Сопровождая работу монотонным пением, они разбивают затвердевшую поверхность соли ломами и загружают резиновые ведра огромными кристаллическими кусками. Затем по выложенным досками узким проходам эти ведра несут к вагонеткам. Эти вагонетки идут между горами соли и многочисленными котлованами к мельницам, где соль очищают и превращают в порошок. После этого вдоль пристани насыпают холмы чистой белой порошкообразной соли, которую перевозят на баржах к судам, стоящим в гавани Адена. На дне котлованов остается серый осадок. Это гипс — единственный побочный продукт производства.

Сейчас время заката. Полупрозрачная морская вода, струящаяся по миниатюрным каналам, причудливые поезда вагонеток, движущиеся между «снежными» горами, — все это создает живописную картину. Кристаллы соли отражают розовый рвет быстро гаснущего солнца. Еще несколько минут — и вот уже в густой воде котлованов видны крупные тропические звезды.

Во время работы в Адене я часто ездил в Имран — рыбацкий поселок, расположенный на одноименном мысе (Рас-Имран), вдающемся в Аденский залив. К поселку ведут две дороги — по пустыне через Бир-Ахмед и по побережью через Бурейку. На побережье во время отлива плотный, пропитанный морской водой песок не уступает, пожалуй, асфальту по удобству передвижения на колесах. Обычно мы ехали мимо Фукума, а затем вдоль берега, распугивая мелких морских чирков, догонявших уходящие волны в поисках личинок и мелких крабов, больших белых и черных цапель, с достоинством передвигавшихся по воде. Мы проезжали остров Джахаб, где есть небольшой грот, в котором, как в аквариуме, в голубой воде плавают разноцветные морские рыбки. Рас-Имран — вулканического происхождения, и его черные обрывистые скалы видны издалека.

В рыбацкий поселок — сбитые в кучу дома, сколоченные из досок старых ящиков, — прибываем обычно рано утром, когда рыбаки вытягивают на пологий песчаный берег сеть, заброшенную на ночь.

Вот показываются ее концы, и среди водорослей и коричневой трухи морского мха мелькает серебристая рыба — одна, другая, третья. Мелкие ячейки сети выгребают и удерживают вместе с водорослями рыбью мелочь. Рыбаки отбирают ставридок, длинную, похожую на щуку рыбу-иглу с красной точкой на конце тонкого «носа». Несколько мелких скатов-хвостоколов, поднятых сетью со дна, судорожно трепещут «бахромой» своих приплюснутых тел, служащей плавниками. Рыбаки их выбрасывают. Две мелкие рыбки обращают на себя внимание рыбаков, которые с великой предосторожностью берут их двумя щепками и выбрасывают в море. Одна из них — рыбка-дракон, усыпанная бородавками, темно-коричневая, с огромным зубастым ртом, с ядовитыми иглами в спинном плавнике, другая — рыбка-скорпион с большими хвостовым и спинным плавниками. Первую арабы называют рыба-курица, а вторую, более ярко окрашенную и более ядовитую, — рыба-петух. Когда вся плохая рыба выброшена, сеть раскидывают на берегу, и женщины, которые работают наравне с мужчинами, вновь проверяют ее, выбрасывая траву и водоросли. Десятки больших чаек с громкими криками слетаются к берегу и пожирают оставшуюся мелкую рыбешку.

В один из наших приездов в Имран мы вышли в море с местными рыбаками.

В стороне от поселка, в небольшой, защищенной скалистым мысом лагуне, на берег вытащено несколько лодок с подвесными моторами. В воде стоят другие лодки — больших размеров, с дизельными стационарными двигателями. Рыбаки Имрана все крупные лодки называют словом «самбука». После немалых усилий сталкиваем лодку с отмели на глубину, и наш кормчий Саид включает дизельный мотор. Его помощник (судр), стоя на носу, втаскивает на борт якорь (баруси) с пятью концами, именуемыми «аснан», т. е. «зубы». Самбука выходит в мора и, переваливаясь с борта на борт, идет к острову Джахаб. Саид стоит на корме, называемой «хугр», вцепившись pyками в кяна — палку, вставленную в балку руля. Съемный руль (суккян) крепится на двух засовах и для прочности привязывается еще веревкой: при большом волнении металлические штыри могут выскочить из гнезд.

Помощник Саида, молодой парень с больными глазами, укладывает сеть (чтобы не порвали пассажиры), убирает весла — сиб (это слово здесь произносят с окончанием «п»), помогает готовить крючки (джульб) и лески (ватар). При ловле удочкой лучшей наживкой, которую здесь называют одним словом «санг», считается бенгис — маленькие каракатицы. Твердое белое мясо бенгис, — видимо, лакомство для всех хищных рыб, обитающих в прибрежных водах. Наживкой служит также мясо рыбы-иглы и рыбы, похожей на нашу скумбрию и называемой здесь «бага». Иногда местные рыбаки насаживают мелких крабов, красных червей, — извлекаемых из-под камней на песчаном берегу, или креветок.

Через полчаса оказываемся у острова и медленно входим под своды естественной пещеры. Вода прозрачна, и видно, как заброшенная снасть медленно опускается в воду. Утром рыба клюет хорошо, и скоро на дне ведра трепыхаются рыбы всех цветов и оттенков. Лучше всего ловятся каменные окуни — кушар.

У них множество окрасок. Вот небольшая темно-коричневая рыбка с голубыми точками по всему телу и мохнатыми плавниками, напоминающими птичье оперение. Кстати, рыбаки так и называют плавники — «риша», т. о, «перо». А вот рыбки красноватого цвета в полоску, похожие на наших окуней, но более яркой и сочной окраски. Здесь и желтые рыбки с голубыми волнистыми линиями вдоль тела. Все эти рыбешки могут уместиться на ладони. На соседней лодке рыбаки одну за другой вытаскивали больших красных рыб, которых местные жители называют «абу джамил», т. е. «красавец», Часто попадаются небольшие рыбы скромной расцветки (джахш), похожие на наших плотвичек, головастые желтые хубейра, рыба-попугай, которую тут же отцепляют от крючка и выбрасывают за борт. Арабы почему-то ее не употребляют в пищу, у хотя я знал одного советского товарища, который ел сам и угощал меня белым мясом этой рыбы — одной из разновидностей известной у нас нототении.

К полудню клев прекращается, и мы возвращаемся к берегу. Среди вулканических скал, подходящих к берегу, расположены небольшие живописные бухты. Бирюзовые волны, разбиваясь о темные базальтовые скалы, выбивают в них небольшие бассейны, которые заселяют, рыбки, мелкие крабы и раки-отшельники с разноцветными ракушками-домиками. Здесь много морских змей, и не раз беспокойные рыбаки, не упускающие случая забросить снасть в любом месте, вытаскивали вместо рыбы ядовитую серо-зеленую «ленту».

У одной из скал находится могила мусульманского шейха Абу аль-Уда, похороненного здесь, по словам местных жителей, лет пятьдесят назад. В сером зацементированном надгробии с подветренной стороны сделаны три неглубокие ниши для курения благовоний. В одну из них положены глиняная, похожая на бокал курильница для ладана, несколько привезенных из Индии черных палочек для курения и свечки.

Время приближается к вечеру, и мы собираемся домой. Сейчас прилив, и нужно спешить, иначе вода зальет плотный песок, и придется либо выбираться в пустыню, либо ехать по глубокой воде, рискуя залить мотор. Но мы удачно преодолеваем опасный отрезок пути и выскакиваем на асфальтовую дорогу. Миновав старые английские казармы и мрачную Долину безмолвия, где находится кладбище английских солдат, погибших на каменистой земле Южной Аравии, выезжаем к Бурейке и берем курс на Аден,

В долине средневековых небоскребов

Маленький самолет южнойеменской авиакомпании, вынырнув из-за горы, резко пошел на посадку. С высоты видна небольшая, расчищенная бульдозерами посадочная площадка аэродрома Эль-Гураф, куда прибывают все самолеты, следующие в Хадрамаут. Посадочная площадка расположена между высокими осыпавшимися берегами древней реки. Через несколько минут самолет подруливает к единственному двухэтажному зданию, где размещаются и аэровокзал, и контора авиакомпании, и охрана аэродрома.

Это первый мой приезд в Хадрамаут, и я суетливо озираюсь по сторонам, стараясь охватить взглядом все и вся — и пассажиров, и встречающих их родственников, и праздную публику, приехавшую сюда к прилету самолета. Сейчас февраль — первый весенний месяц. Зимние холода позади, и теплое утреннее солнце заливает ярким светом пеструю толпу за проволочным ограждением и разноцветные машины, готовые принять пассажиров в Сейюн (Сайвун), Терим (Тарим) и Шибам. Температура около +25° по Цельсию, воздух сух. Солнце припекает, и пассажиры стремятся встать в тень крыла самолета или побыстрее оформить багаж, чтобы выбраться с аэродромного поля.

Путешествие на самолете может позволить себе либо человек с достатком, либо чиновник, которому правительство оплачивает служебные поездки. Как оказалось, один из моих попутчиков, богатый торговец из Кении, едет домой в Шибам, где намерен провести свой отпуск. Узнав о моем интересе к Хадрамауту, он пригласил меня к себе в гости, обещая показать настоящий хадрамаутский небоскреб.

В Сейюн, где находится единственная гостиница, я еду в компании двух йеменцев. Шофер, молодой парень, сидящий как-то боком, видимо, потому что на первом сиденье легковой автомашины здесь обычно размещаются два пассажира, быстро ведет автомобиль по хорошей, мощенной камнем дороге. По обочинам попадаются небольшие строения с куполами, называемые «сикая». Разбогатевшие за границей хадрамаутцы сооружали их для путников, которые во время долгих пеших переходов черпали кружками воду из стоящих в сикая больших глиняных кувшинов и отдыхали в тени куполов часовен. В настоящее время самый последний бедняк предпочитает заплатить 1–2 шиллинга, чтобы проехать из одного города в другой на автомашине, чем идти целый день пешком. Поэтому большинство сикая запущены: штукатурка облупилась, побеленные известью снежно-белые купола потрескались, а ступеньки, ведущие к кувшину с водой, разрушились. Сейчас уже никто не строит сикая, хотя хадрамаутцы продолжают выезжать за границу и многие из них живут в достатке. Какой смысл делать это, или, как говорят здесь, «садака», т. е. «давать милостыню другому», когда большие расстояния теперь можно быстро преодолевать на автомашине?!

Действующие сикая стоят, как правило, у колодцев. Подпочвенные воды находятся здесь на глубине 20–30 м, поэтому колодцы роют вручную. Сейчас у каждого колодца тарахтит дизельный движок, вращающий через ременный привод насос. Л всего несколько лет назад специальное оросительное сооружение для подъема воды (сенава) служило основным способом орошения в Хадрамауте. Найти действующую сенаву сегодня так же трудно, как увидеть телегу в городе, полном автомашин. Но вот на обочине мелькнул колодец, и мои спутники соглашаются задержаться на несколько минут, чтобы дать мне возможность осмотреть это сооружение.

На конец длинной веревки (сыра), перекинутой через колесо (аиля или аджила), прикрепляется мешок, сшитый из нескольких козлиных шкур. Для извлечения из колодца большого мешка (гарба), как правило, используют осла или верблюда. Небольшой мешок (дельв) в состоянии достать и один человек. Но вытянутый мешок еще нужно перевернуть, причем сделать это следует именно тогда, когда человек находится далеко от колодца, в другом конце наклонной канавы. Для этого служит специальная веревка — мушик — с расщепленной пальмовой веткой на конце — лякба. Как только мешок, наполненный водой, появляется над колодцем, водонос тянет за мушик, и мешок опрокидывается в бассейн, откуда вода растекается по канавкам. Веревки, как правило, делают из волокон ствола пальмы, называемых «лиф», или из вымоченных и разбитых пальмовых веток — сафа. Пальмовые веревки, изготовляемые из веток, называются «махи». Они довольно прочны, хотя и несколько толще обычных, продаваемых на рынке пеньковых канатов. Петля, в которую впрягался осел или человек, для того чтобы вытащить кожаный мешок с водой, называется «матла» или «марбата».

С процессом подъема воды с помощью сенавы в Хадрамауте связано много интересных народных обычаев. Как правило, воду из колодца достает мужчина, который, чтобы скрасить свой однообразный труд, поет песни, а женщины и. девушки, сидящие по краям вырытого углубления, где мужчина работает, вторят ему. В месяц мусульманского поста рамадан, особенно — если он приходится на летний период, это углубление заполняется водой из колодца, превращаясь в своеобразный бассейн и место для игр и развлечений.

Водоносы в Хадрамауте считаются самыми хорошими песенниками. Когда мешок поднимается наверх, мелодия полна страсти и огня, а когда водонос возвращается к колодцу, песня звучит спокойнее и мягче. Вот одна из них:

Бесконтрольное употребление механических насосов в Хадрамауте привело к истощению подпочвенных горизонтов воды. Если в течение двух лет в Северном Йемене не будет дождей, благодаря которым пополняются запасы грунтовых вод, уровень воды в колодцах резко снизится и Хадрамаут встанет перед угрозой засухи. По просьбе правительства НРДЙ советские специалисты провели гидрологические исследования, и под каменным ложем древней реки обнаружили на глубине 80-100 м новые богатые горизонты хорошей по качеству воды.

Рост цен на продукты сельскохозяйственного производства в Хадрамауте в последние годы в связи с введением механических насосов и их постоянным удорожанием дает повод религиозным деятелям выступать против модернизации оросительной системы, за сохранение отсталых и трудоемких методов орошения. «Сенава барака Алла аляйха» (Сенава благословенна Аллахом), — так говорят старики, вспоминая о том, что в годы их юности за козленка платили всего огиу нус или нус огиу, а сейчас приходится платить в 15–20 раз дороже.

Такая денежная система существовала в Хадрамауте до 1967 года. Самой крупной денежной единицей был талер Марии Терезии, называвшийся «карш». Затем шла монета в полталера (огиу нус), далее — четверть талера (нус огиу), потом — сугейра и умм ситта, составлявшие соответственно одну восьмую и одну двенадцатую талера. Огиу — то же, что унция, равная 28 г.

…Слева от дороги, прижавшись к серой горе, белеет небольшой купол мавзолея сейида Ахмеда ибн Исы — первого переселенца из Басры. Спасаясь от преследований аббасидских халифов, он нашел убежище в Хадрамауте, где прославился своими проповедями. От мавзолея ведет лестница к четырехугольному зданию мечети, где в пятницу паломники творят молитву. Ближе к Сейюну, на левой стороне дороги, среди пальм белеет купол мавзолея мусульманской святой ситт (госпожи) Султаны. Это место называется Хота-Султана. В начале зимы его посещают девушки и их матери. С трех часов ночи до рассвета они молятся перед мавзолеем, курят благовония и жертвуют несколько монет и безделушек ситт Султане, которая, по-видимому, «содействует» их семейному счастью.

Вдоль дороги мелькают рощи финиковых пальм, зеленые квадраты клевера, созревающие поля пшеницы, ржи и ячменя. Странно видеть почти русскую картину: среди поля стоит чучело — набитая соломой старая рубаха, чтобы отпугивать нахальных воробьев и жирных голубей, лениво взлетающих перед автомашиной. Иногда на созревающей ниве можно увидеть женщин и ребятишек, которые, издавая пронзительные крики, ловко мечут пращой камни в стаи голубей и воробьев.

Переезжаем Вади-Яда и Вади-Тарба, которые «впадают», в долину Вади-Хадрамаута, минуем деревню Сухейль-эль-Кибли. На всем протяжении пути, то приближаясь к дороге, то отдаляясь от нее, поднимаются обрывистые горные склоны, ограничивающие долину с севера и юга. А кругом пальмы, пальмы, пальмы…

Еще несколько километров по тряской дороге — и мы в Гарне — пригороде Сейюна. Слева поднимается внушительная гора. У ее подножия — небольшой холм с развалинами крепости, некогда составлявшей единое целое с крепостной стеной. Крепость Хусн аль-Фаляс построена в лучших традициях фортификационных сооружений; четыре башни по углам, бойницы и глубокий колодец, откуда солдаты в период долгой обороны черпали теплую солоноватую воду.

Сейюн раскинулся у южных склонов хадрамаутского сброса, выхода Вади-Ясма в долину Вади-Хадрамаута. Вади-Ясма разделяет город на две части. Собственно городом здесь называется центральная площадь с большим семиэтажным дворцом бывшего султана Касири. Сюда я и направляюсь, окруженный толпой ребятишек и зевак. К появлению европейцев на улицах Сейюна почти привыкли. Один палестинец, работающий здесь преподавателем, рассказывал мне, что еще за полтора года да моего приезда в Сейюн его выход на улицу в сопровождении жены, одетой в европейское платье, вызывал улюлюканье толпы.

После провозглашения в 1967 г. независимости султан Ахмед ибн Джаафар бежал в Саудовскую Аравию. Сейчас на первом этаже дворца расположен полицейский участок. Мне разрешают осмотреть дворец, и в сопровождении офицера я поднимаюсь по высоким ступеням к массивной, украшенной резьбой двери, ведущей во внутренние покои. Многочисленные, похожие друг на друга комнаты с окнами без стекол, закрываемыми лишь резными ставнями, побелены известью. На полу валяются разные бумаги, пожелтевшие от солнца и времени. Поднимаю одну из них. В договорном документе сообщается, что на плантации финиковых пальм, принадлежащих султану, работает крестьянин, который «за 3 ратла фиников в неделю или за 12 ратлов в месяц» обязан раз в неделю поливать пальмы, прорывать оросительные канавы, обрабатывать пальмы и охранять их. Другая пожелтевшая бумага, датированная 10 ноября 1944 г., представляет собой договор на аренду земли, принадлежащей мечети: одну треть урожая получает султан, другую — мечеть и последнюю треть — крестьянин. Договор составлен по всем правилам и скреплен вверху чьей-то подписью, а в самом низу документа — жирный отпечаток большого пальца крестьянина. Я подбираю с пола кожаный пояс и патронташ, медную пряжку и несколько документов. Видимо, на этом этаже дворца султана Касири размещался архив или канцелярия.

С крыши дворца видны площадь, где сегодня собрался пятничный рынок, высокий четырехгранный минарет мечети Тахера, полосатый, раскрашенный зелеными и красными полосами минарет мечети ар-Рияда, небольшая мечеть Абд аль-Малика у городского кладбища, купол мавзолея Али Хибши, который считался вали, или мансубом, т. е. блаженным, святым человеком. Семья сейидов Хибши широко известна в Хадрамауте. Мне рассказывали, что у мавзолея Али Хибши каждый год в месяц хуль, как здесь называют третий месяц лунного календаря раби аль-авваль, устраиваются религиозные шествия. 12 дней читают Коран, а на 13-й день открывают копилку для пожертвований (табут) и на извлеченные оттуда медяки покупают благовония, которые курят тут же, у мавзолея.

Прямо около дворца раскинулся живописный восточный рынок. В специально отведенном месте продают дрова, доставленные верблюдами издалека, и черные метки древесного угля, который служит здесь топливом для приготовления пищи. В небольших лавках, прикрытых пальмовыми циновками, торгуют изделиями из дерева, глины и пальмовых листьев. На гвоздиках, вбитых в шест, — как виноградные гроздья, развешаны замки — калуда; ложки для размешивания теста — муаса; ступки — миихас — из красной обожженной глины — хамура. Здесь же стоят кувшины с узким горлом для воды: большой — хабза, поменьше — яхля. Продаются и большой кувшин — зир, в котором хранят зерно, финики и воду, и керамические сковородки для обжаривания кофе. На земле разложены красные керамические трубы — мурад. Они изготавливаются из двух половинок, и при необходимости можно сделать либо желоб для вывода воды прямо на улицу, либо закрытую канализационную трубу в стене дома.

На другой площади торгуют зеленью и овощами; помидорами, луком, морковью карминного цвета, бледно-зелеными баклажанами, тыквой. Это оптовый рынок, поскольку неподалеку находится крытый овощной ряд, где те же плоды хадрамаутской земли продаются вразвес, а не в мешках и металлических банках из-под керосина. Для зерна отведено специальное место. На больших циновках насыпаны горкой рожь, пшеница, дурра. На рынке нет весов, поэтому здесь широко применяют мерки. Банка помидоров стоит 5 шиллингов; мешок лука — 100; мера ржи, называемая «мусра», — деревянный горшок, окантованный металлическими полосами, — 1 шиллинг; 1 шиллинг платят за меру семян кинзы (шибрим), которые идут на приготовление различных пахучих соусов и приправ.

Зеленые листья пальмы служат сырьем для всевозможных плетеных поделок… Этим занимаются женщины, и они же продают свои изделия на пятничном рынке в Сейюне. Здесь можно найти остроконечные шляпы для работы в поле, блюда разных размеров и назначений. Так, на небольшое блюдо, гата, складывают обжаренный кофе и пускают его по кругу гостей — попробовать; гуффа — блюдо побольше, которое плетется размером в тонкую лепешку и служит для хранения хлеба. Арабы едят на земле и для этого стелют на землю «скатерть» из пальмовых листьев, похожую на блюдо с немного загнутыми внутрь краями. Такая большая скатерть называется «тифаль», а средняя — «масрафа». Из листьев, пальмы делают мирваху — небольшой веер, служащий для раздувания углей в очагах.

Все изделия из пальмовых листьев не окрашиваются и имеют естественный желто-зеленый цвет привядшей травы. Лишь в центре «скатерти» или по краям мирвахи женщины Хадрамаута пропускают одну-две полоски фиолетового или темно-зеленого цвета. Это те же листья пальмы, но окрашенные натуральной краской. Я видел, как женщины, возвращаясь домой с рынка, несут пучки разноцветных полосок из листьев пальмы: зеленые листья они набирают с любой пальмы, а цветные полоски для орнамента нужно приобрести на рынке.

Продолжая ходить по рыночной площади, попадаю в скотный ряд. Сомалийские овцы с черными головами сбились в кучу. Их называют «бербери», так как они доставлены из порта Бербера. Местные овцы, маленькие и худые, значительно уступают сомалийским в весе, Я вижу, как один крестьянин, схватив козу за задние ноги, показывает стоящему покупателю вымя; Коза безропотно все сносит, а маленький козленок упоенно сосет ухо своего брата. Козленок-сосунок стоит 1 динар, а коза или овца — 5–6 динаров (1 динар НДРЙ = 20 шиллингам).

Продавцов на рынке больше, чем покупателей, и бедуины располагаются здесь со своим скотом основательно. Один из них упоенно жует табак. Этот мелкий светло-желтый табак, а точнее, кусочки табачных листьев, хадрамаутцы тщательно толкут в ступке, добавляют туда пепел от сгоревшей пальмовой древесины и, тщательно перемешав всю смесь, носят с собой в небольших металлических. коробочках. Высыпав на правую ладонь немного табака и постучав пальцем по ладони, чтобы серая пудра собралась в центре, хадрамаутец ловко заправляет его под нижнюю губу. Другой бедуин с упоением курит кальян. Он называется здесь «рушьба» и не похож на виденные мной в Северном Йемене, Ираке или Египте роскошные металлические наргиле с длинными красными трубками и деревянными мундштуками. Рушьба состоит из скорлупы кокосового ореха, в которую вделывают вертикальную трубку — бусбус — и наклонную трубку с мундштуком — касба. Бусбус венчает керамическая воронка в виде, короны (бури), куда заправляются табак и горячие угли. Кстати, в районах, лежащих южнее Хадрамаута, выращивают лучший, на Арабском Востоке табак для кальянов, Здесь живет племя хумум, и табак называется «хумми» или «хумуми». Для удобрения плантаций табака используют гуано, привозимое из Бир-Али, и разложившуюся рыбу. Я видел на рынке Сейюна большие красные плети хумуми. Этот табак в больших количествах идет на экспорт.

Мясной ряд — крытое, довольно чистое помещение с цементными низкими прилавками, на которых среди кусков розового мяса сидят продавцы. Покупателей немного: мясо дорого, особенно сейчас, весной. Большинство продаваемого в Сейюне мяса — козлятина. Однако сейюнская козлятина не отдает специфическим запахом, она нежна и вкусна, и жители явно предпочитают ее баранине. Здесь очень вкусно готовят потроха. Кусочки селезенки, печенки и желудка обматывают кишкой таким образом, что получается небольшая связка. Называется она «маадиф». С потрохами готовят марак — суп, в который макают лепешку. Повар гостиницы в Сейюне утверждал, что марак служит, можно сказать, лекарством. Видимо, он имел в виду, что этот суп, как и у нас крепкий бульон, восстанавливает силы и возвращает бодрость.

Для приготовления лучшего марака один фунт козлятины и один маадиф заливают полутора литрами воды, добавляют три-четыре мелкие луковицы, несколько зубчиков чеснока, черный перец, семена кинзы, кардамон и варят на среднем огне под крышкой. Когда марак готов, на дно глубокого блюда кладут ржаную лепешку. Она печется без дрожжей, тонкой и сухой. Затем марак наливают в блюдо и едят, макая в него кусочки хлеба, который обязательно держат правой, «чистой» рукой. Последними съедают лежащую внизу лепешку и мясо. Лепешку пекут на внутренней стенке высокого глиняного очага, называемого «танер», причем сжигают в нем не простые дрова или древесные угли, а ветки смолистых кустарников — дахра.

Брать все кушанья правой рукой — непременное правило. Европейцев, которые в средние века пытались проникнуть в мусульманский мир, часто разоблачали именно в тот момент, когда они нарушали этот ритуал. Какой же мусульманин возьмет еду, да еще из общего блюда, левой рукой, той самой, которой он подмывается после посещения туалетной комнаты! Сегодня мусульмане стали более терпимы, но неловкого европейца, доставшего кусок мяса левой рукой, они будут презирать в душе и не пригласят к общему столу как неряху и грязнулю.

В хадрамаутских семьях даже среднего достатка мясо- употребляют лишь раз в неделю. Приготовление марака по способу, описанному выше, делается лишь по пятницам или по большим праздникам, причем один фунт мяса и одна порция маадифа, как правило, покупаются на довольно многочисленную семью. В повседневной жизни хадрамаутцы едят сушеное соленое акулье мясо (лухум) или сушеное мясо тунцовых рыб, доставляемых из Эль-Мукаллы или даже из Сомали. Большинство предпочитают акулье мясо, потому что, во-первых, оно дешевле, а во-вторых, оно считается «горячим мясом», т. е. возвращающим бодрость, а также стимулирующим работоспособность.

Ряд крытого рынка, где продают акулье мясо, чувствуется издалека по резкому запаху. Акул без головы и плавников распластывают на обрубке пальмового ствола. Рядом с продавцами лухума торгуют крупные оптовики, принимающие рыбу из Эль-Мукаллы и доставляющие ее в другие города и деревни. Грузчики деловито снуют от автомашин к складам, перетаскивая на плечах, как бревна, несколько привядшие пахучие туши грозных акул. Местные жители варят акулье мясо так же, как баранину или козлятину, и едят его с рисом. Причем лухум употребляют в пищу не только городские жители, но и бедуины: присоленное мясо акулы хорошо сохраняется даже в условиях 40-градусной жары.

Мясо тунцов считается изысканной пищей и стоит дороже, чем лухум. На побережье Эль-Мукаллы тунца солят крупной солью целиком, а затем он вялится на солнце до тех пор, пока не становится твердым, как камень. Хадрамаутцы считают, что способ приготовления тунцового мяса в Сомали лучше. Сомалийцы, разделывают свежего тунца и погружают его на несколько дней в рассол, а затем уже вялят.

В Сейюне туристы — редкие гости, и поэтому здесь нет специализированных магазинов или лавок, где можно приобрести какое-нибудь старинное изделие. Однако в ювелирных лавках можно купить старые монеты из рассыпавшихся монист или старинные джамбии с серебряными ножнами. В лавке старьевщика вы найдете тяжелые медные браслеты, от которых теперь, преодолевая груз традиций, уже начинают отказываться бедуинки и крестьянки, старое кремневое ружье, турецкую саблю или замысловатый металлический замок. В городе можно приобрести даже старые тульские самовары, но здесь они не антикварные изделия, а предметы первой необходимости. Ведерный самовар тульских заводов Баташова стоит здесь 20 динаров — сумма очень большая для простого человека. Поэтому в Сейюне из жестяных банок из-под керосина изготавливают местные самовары — бухур. Это фактически простой кофейник, в середину которого вставляется трубка, куда насыпают горящие угли. Воздух поступает через небольшое нижнее отверстие трубки, и угли ярко горят в этом нехитром изделий хадрамаутских ремесленников.

Во время последнего визита в Сейюн местный торговец Али аль-Машхур открыл антикварную лавку, где можно купить все перечисленные выше предметы, а также монеты, привезенные из-за границы или монеты местной хадрамаутской чеканки. Я купил у Али медные монеты, чеканенные более 100 лет назад эмиром Хусейном ибн Салемом в Териме. На монете изображены две скрещенные стрелы и весы, а под ними сделана надпись «адль» (справедливость.). Интересна монета (начала XX в.) Салеха ибн Гайдата — правителя Эль-Гурафа, небольшого городка между СейЮноми Шибамом. Семья сейидов аль-Каф родом из Терима, пользовалась большим влиянием в Сейюне, и в начале XX в. один из членов этой семьи выбил в Сейюне серебряные монеты достоинством умм ситта — одна двенадцатая риала. Эти маленькие монетки, на обрамлении которых изображены пальмовые ветви, очень изящны, и женщины предпочитают именно из них делать звонкие мониста. В этой же лавке я приобрел редкую монету из Сингапура чеканки 1663 г., монеты из Сомали, Восточной Африки, т. е. из тех мест, где издавна проживают предприимчивые хадрамаутские купцы, а также монету Салеха Накиба, чеканенную в Эль-Мукалле 100 лет назад, и монету Фейсала ибн Турки — Султана Маската и Омана, относящуюся к началу XX в.

…Едем в Шибам, хадрамаутский Манхаттан, известный своими глиняными небоскребами. Сразу за чертой города, фактически сливаясь с ним, раскинулась деревня. Сухейль-эш-Шаркий. Мощенная камнем дорога петляет между деревнями и небольшими городками, застроенными однообразными двух- и трехэтажными домами. Сразу за пригородом проезжаем Тарис с развалившимся феодальным замком, расположенным у подножия горы, и белоснежным куполом мавзолея шейха Абд ар-Рахмана — местного вали. Далее идет деревня Марак-эль-Ас, затем Эль-Гураф — центр одного из владений племени яфи в прошлом веке.

Все дома прячутся за высокими заборами. Огороды и пальмовые рощи вынесены за ограду. Куда ни бросишь взгляд, всюду пальмы, пальмы. Вся долина Хадрамаута, как в рамке, обрамленная отрогами гор, кажется большой плантацией, где растет около миллиона пальмовых деревьев.

В Хадрамауте насчитывают 12 сортов пальмы. Лучшим считается «мадини», саженцы которого были доставлены из Медины, затем следует сорт «зуджадж» с желтыми большими финиками, далее — «багаль», тоже с желтыми, но более мелкими плодами, и местный сорт «сокотри» с маленькими красными плодами. Сейчас февраль, и я вижу, как местные жители ухаживают за пальмой. Быстро взбираясь по корявому стволу на верхушку, крестьянин осматривает крону, называемую «саф», и — главное — сердцевину кроны (муклум), откуда появляются тугие стрелки женских соцветий (хил) или мужские цветы (фухта). После опыления на женских соцветиях появляются плоды, и в августе их можно собирать. В зависимости от урожая, сорта и условий гроздь может весить до 8 кг. На хорошей пальме число таких гроздей достигает 10–12, т. е. иное дерево может принести до 100 кг фиников.

В Хадрамауте крестьяне практически используют все, что можно получить от пальмы. Собранные осенью финики они очищают от косточек, тщательно перемешивают их в однородную массу и заполняют ею большие глиняные кувшины для хранения. Бедуины набивают финиками козий бурдюк и возят его с собой как неприкосновенный запас. Крестьяне толкут косточки в ступе и скармливают скоту. Из волокон ствола пальмы делают веревки, из пальмовых веток после соответствующей обработки также скручивают веревки. Сучки, остающиеся после обрубки веток, служат топливом. Что касается самих листьев пальмы, то, как говорилось выше, они идут на изготовление циновок, предметов домашнего обихода, на топливо. Даже исчисление меры площади в Хадрамауте связано с пальмой. Большая длинная ветка пальмы с листьями, называемая «джарида», равняется в среднем 3 м. 1 джарида в длину и 1 джарида в ширину дают меру площади — матыра.

Поэтому стоит ли удивляться тому, что хадрамаутский крестьянин от зари до зари кропотливо трудится в своей пальмовой роще, любовно ухаживая за крошечными пальмами, ласково называемыми «караба», ежедневно обрабатывая землю у двух- и трехлетних деревьев (макля) и взбираясь по сучкам на взрослую пальму, чтобы очистить ее крону и осторожно удалить хашаф — обломанные ветром или птицами веточки с еще не созревшими финиками.

Дорога шуршит под колесами автомашины. Мимо мелькают деревни Сук-эль-Махри, Ба-Бекр с большими домами зажиточных шейхов, Беллель, Хота-эль-Гарбия, Хазм. Наконец на горизонте показываются небоскребы Шибама. Шибам, входивший в состав владений султана Каити, был окружен землями султана Касири. В те времена, чтобы из Сейюна попасть в Шибам, следовало преодолеть несколько таможенных кордонов.

Шибам представляет собой своеобразный памятник архитектуры. Поражает то, что он возник на самом юге Аравии, где непосвященный предполагает найти только бесплодную пустыню и суровые горы. Поэтому можно понять чувство человека, впервые увидевшего 12-этажные небоскребы в Хадрамауте. Если добавить, что эти дома сооружаются из глины, станет очевидным большое мастерство и искусство строителей. Шибам издревле играет важную роль в торговле Хадрамаута, и недаром местное население называет его «глазом и хребтом» Хадрамаута. Дома Шибама поднимаются из песка, образуя гигантскую квадратную глыбу. Фасады десятков домов сливаются в одну монолитную стену. На протяжении веков эта область была ареной кровавых схваток и жители городов спасались от опустошительных набегов в своих небоскребах. Проникнуть в город можно только через одни-единственные ворота, которые закрываются с наступлением сумерек.

Поднимемся по крутому холму вверх, к воротам, ведущим в Шибам. Сразу за входом, направо, стоит султанский дворец, в котором сейчас расположились представители народной власти. Ходим по пустым комнатам запущенного дворца, любуемся резными решетками, массивными дверями. Глава местной администрации, именуемый здесь «маамур», умещается со своим немногочисленным штатом в двух-трех комнатах. А остальные пустуют, покрываются пылью и разрушаются под неумолимым воздействием времени.

Выйдя из дворца, мы решили побродить по узким улицам-коридорам. Нас сопровождает шумная толпа местных ребятишек. Посередине улиц, в канавах, собираются нечистоты: здесь нет закрытой канализации, как в Сейюне.

Над головой, висят деревянные клетки, где женщины разводят цыплят. Особенно красивы узоры на дверях домов. Среди элементов обычного геометрического и цветочного орнамента часто встречается шестиконечная звезда. Уже на обратном пути мы узнали, что Шибам в народе иногда называют Тель-Авивом, потому что здесь, по преданию, еще до ислама жили люди, исповедовавшие иудейскую религию, причем некоторые жители города и в настоящее время тайно выполняют некоторые предписываемые ею обряды. Кто эти люди — евреи ли, приехавшие сюда из Ханаана во время первого исхода, или арабы, принявшие. иудаизм накануне триумфального взлета учения пророка Мухаммеда, — неизвестно. Но кем бы они ни были, им, видимо, удалось сохранить некоторые воспоминания о своей прежней вере, символы которой вольно или невольно находят отражение в предметах их труда..

Рядом с мечетью, построенной на средства семьи богатого купца Баабеда, поднимается восьмиэтажный дом. Переступаем его порог и через крепкую, искусно отделанную дверь попадаем в вестибюль, откуда лестница с земляными высокими ступенями ведет в маджлис — помещение для приема гостей. Как правило, оно с балконом или же хорошо-вентилируется через окна, прямо перед которыми устраивается место, куда усаживают почетных гостей. Иногда это помещение, по обычаю аденцев, называют «мирвах», т. е. «хорошо проветриваемая комната». Рядом с гостиной находятся кухня и туалетная комната. Кухня представляет собой небольшое помещение с возвышением для очага, а туалет — комнату с цементным полом, большими глиняными кувшинами воды и водостоком, выходящим наружу деревянным желобом. Отбросы, как и помои, выкидываются прямо на улицу, в канаву. Остальные комнаты небоскреба похожи друг на друга: белые стены с многочисленными нишами, закрытыми резными деревянными дверцами, цементированные полы, окна без стекол, но закрытые снаружи двустворчатыми деревянными ставнями с мастерски сделанной резьбой.

Ремесленники Хадрамаута известны в Аравии как искусные мастера резьбы по дереву, и поэтому нет ничего — удивительного в том, — что наилучшими образцами своего искусства они украшают свои жилища. Среди орнаментов преобладают арабески: геометрические фигуры, шестиконечные звезды, растения и — редко — животные, так как пророк Мухаммед, боровшийся с идолопоклонством, запрещал изображение живых существ.

В комнатах нет мебели. У состоятельных людей ее заменяют ковры, а у бедных — пальмовые циновки. Иногда в богатых домах сооружается бассейн, куда по трубам из колодца поступает вода. Затем эту воду используют для полива огорода или пальмовой рощи. Важной деталью всех домов служат длинные, выдолбленные из дерева или сделанные из обожженной глины желоба для сброса сточных вод, чтобы они не размывали стен дома. В хадрамаутском небоскребе на каждом этаже устроено по нескольку туалетов, оборудованных такими желобами, и издалека может показаться, что небоскреб ощетинился артиллерийскими орудиями. Когда дом построен, его белят известью, замешанной на цементе, привозят тяжелые двери с богатой резьбой и с замысловатым деревянным запором. Это единственные двери в доме, которые закрывают выход на улицу.

Главное в домах — это двери. Массивные, украшенные кружевом ручной резьбы, они достойны любого дворца, но и в Эль-Мукалле, и в других городах Хадрамаута они порой украшают глинобитные скромные дома. Дверь — гордость хозяина дома. Часто с нее начинают строить дом: ставят дверную раму, крепления, навешивают драгоценную дверь и затем уже сооружают стены, потолки и все остальное. Красивый вход в жилище — символ гостеприимства. На двери прикрепляют медное кольцо и колотушку, называемую «гурга», сообщающую обитателям дома о чьем-либо приходе. С незапамятных времен хадрамаутцы используют деревянные замки — калуда. Замок изготовляют в виде грубо сколоченного креста, и некоторые арабы утверждают, что такая форма была навязана им португальцами несколько веков назад.

Рядом с замком делается украшенное так же богато, как дверь, квадратное или круглое оконце со ставенкой. Оно называется «майяр». Через него просовывают руку, чтобы открыть внутренний засов. Деревянный ключ похож на зубную щетку с палочками вместо щетины, расположенными в строго определенном порядке. Ключ вставляется в щель, скрытую в одном из дверных украшений. Палочки ключа попадают в соответствующие отверстия и поднимают штифты, после чего засов можно отодвинуть. Первый раз разгадать секрет запора почти невозможно: слишком все это устройство не похоже на общепринятые замки и ключи; На одном ключе мы насчитали 16 зубьев, расположенных в замысловатом порядке. Подобрать ключ к такому замку практически невозможно, и поэтому в случае его утери лучше сменить замок.

Основным строительным материалом для небоскреба служит обыкновенная земля — либн, которую перемешивают с соломой — тибль, собираемой на току после обмолота пшеницы. Полученную смесь раскладывают на ровной площадке в виде большого каравая, который затем «нарезают» доской или специальной формой на равные прямоугольные кирпичи. Такие кирпичи размером 30 × 20 × 10 см оставляют на солнце на две недели, после чего их складывают штабелями около выбранного для строительства места. Когда кирпичей заготовлено достаточно, вырывают яму для фундамента… Высокий дом должен иметь прочный фундамент, поэтому его делают из крупных камней, скрепляемых чистой глиной и укладываемых на несколько метров вглубь. Для трехэтажного дома, например, достаточно углубить фундамент на полтора метра, причем примерно на полметра каменный фундамент выводится на поверхность. Толщина стены может быть разной, Так, стены первого этажа трехэтажного дома имеют толщину около 50 см. Кверху толщина стен постепенно уменьшается, примерно на 10–15 см на этаж. Поэтому выстроенный дом, особенно многоэтажный, похож на высокую, постепенно суживающуюся кверху усеченную пирамиду с утяжеленными основанием и нижними этажами и несколько облегченными верхними.

При строительстве домов из этих кирпичей главное не спешить. Поэтому мастер, сложив полметра стены и обмазав ее снаружи той же землей, дает ей высохнуть, Через неделю работа возобновляется. Одновременно с внешними стенами, а иногда даже и раньше сооружаются внутренние стены, затем делают перекрытия из дерева, вставляют рамы с резными ставнями. Законченный дом белят известью, получаемой обжигом известняковых камней, а для украшения подсиненной известью проводят размашистые полосы от углов оконных переплетов. Форма оконных рам довольно однообразна и, как правило, состоит из двух частей: верхней — неоткрывающейся арки и нижней — прямоугольной форточки.

Чтобы построить дом, нужно, безусловно, обладать определенным минимумом знаний. Мастеров строительного дела в Хадрамауте уважительно называют инженерами и платят за работу большие деньги. Он сам кладет стены, следит за приготовлением раствора, «нарезает» кирпичи. Его бригада обычно состоит из семи человек: двое месят ногами землю, двое таскают в специальных тазах жидкую глину, двое в машадда (здесь машадда — мешок, прикрывающий лоб и ниспадающий на спину, с прикрепленной дощечкой, удерживающей кирпичи) доставляют кирпичи к месту кладки; последний, седьмой, помощник накладывает глину, на нужное место и подает кирпичи мастеру. Количество работающих на той или иной операции варьируется. Зимой 1972. г. мастер, строивший такой дом в Сейюне, получал за день работы 20 шиллингов; рабочие, доставлявшие глину и кирпичи, — 10, а подмастерье — 8 шиллингов.

Дома из саманного кирпича разрушаются под воздействием ветра и редких дождей. В среднем каждые три месяца необходимо осматривать глинобитный небоскреб, заделывать трещины, заменять рассыпавшиеся кирпичи. Но при хорошем уходе построенные, казалось бы, из столь ненадежного материала дома стоят веками. Подобный метод строительства с применением необожженных кирпичей широко практиковался и в древней Месопотамии, где из этого материала делались и огромные зиккураты, и скромные жилища бедных земледельцев.

Во время, раскопок 1957 г. в палестинской Бейтине (библейский Бетель) археолог Джейм Келсо откопал часть кладки, которая была сделана из упомянутых выше кирпичей тем же способом, который сегодня применяют в Хадрамауте. Развалины сооружения датированы началом X в. до н. э., и, по мнению ученых, найденные остатки кирпичей относятся к самым ранним памятникам, свидетельствующим о том, что связи между Хадрамаутом и древним Израилем были довольно активны. Если вы помните, середина X в. до н. э., — как раз тот самый период, когда Соломон принимал царицу Савскую. Состоятельные люди Шибама не остаются на лето в скученном, тесном городе. Многие из них работают в Восточной Африке и на полученные деньги приобретают в окрестностях города, небольшие земельные участки — джирба. Собственно говоря, джирба — это мера площади, но этим словом в повседневной жизни называют любой сад, огород или пальмовую рощу. У моего шибамского знакомого тоже оказались летняя резиденция и джирба площадью 200 матыра, которую он сдает в аренду. Сейчас земля дорожает, и этот участок стоит 5 тыс. динаров. По сложившимся нормам хозяин земли забирает половину урожая фиников, а остальные получает арендатор, который также имеет право выращивать среди пальм овощи, перец, зерновые культуры. Хозяин берет на себя устройство колодца с насосом, поскольку, как считают в Хадрамауте, владение участком земли, пусть он даже в убыток хозяину, служит символом благосостояния и мерилом уважения к человеку.

…Наша прогулка по Шибаму заканчивается. Минуем небольшой рынок, раскинувшийся у стен мечети Харуна Рашида, которую построил здесь ретивый наместник этого знаменитого халифа, затем бывший дворец султана Кайти и выходим к городским воротам в сопровождении огромной толпы детей, бросивших ради редкого в этих местах визита европейца свою любимую игру заггас. В нее играют крупными костями от четок. И только сейчас замечаю, что все девочки в Шибаме — с открытыми лицами, без традиционного черного одеяния. Что это — пренебрежение канонами ислама или влияние иудаизма, о котором мне говорили?

На следующий день отправляемся в Терим — «город науки», как его называют в Хадрамауте, потому что здесь построены 360 мечетей. Сперва дорога идет к аэродрому Эль-Гураф. Слева от него находится Вади-Рудуд, где создается государственное хозяйство. На поле работает трактор, вокруг него суетятся люди, и мы решаем запечатлеть эту картину на пленке, Останавливаем автомашину и знакомимся. Через несколько минут беседа принимает оживленный характер. Сотрудник сельскохозяйственного управления Махмуд рассказывает о том, что в настоящее время остро стоят вопросы обеспечения водой Хадрамаута.

— Развитие сельского хозяйства связано с глубоким бурением, — говорит Махмуд.

Около трактора расположились крестьяне. Оказывается, трактор принадлежит одному из них, и он работает по просьбе заинтересованных лиц. Участок в 100 матыра вспахивается за 60 шиллингов, т. е. 16 шиллингов платят за час работы. Крестьяне развязывают мешок и на циновку высыпают семенное зерно. Мешок небольшой, в нем 20 ратлов, или 1 кахавкль — местная мера, равная северойеменской фарасиле. Прислушиваюсь к их разговору. Обсуждается вопрос, сколько посевного зерна нужно для вспаханной джирбы (участка). Один крестьянин утверждает, что достаточно одной кабда яд, т. е. одной горсти, другой считает, что здесь не обойтись и мудейн, т. е. полутора горстями. Вмешивается третий, как выясняется, крестьянин из деревни Хаджар-Сияр — центра среднего района пятой провинции, который говорит, что лучше не рисковать и засеять участок из расчета саа, т. е. двумя пригоршнями на одну матыру. Оставляем крестьян за деловой беседой на тему, которая всегда и везде волнует земледельца.

К нам в машину подсаживается Салех, крестьянин из деревни Хаджар-Сияр. Он просит довезти его до Терима.

Салех рассказывает, что в его деревне много пальм, а на богарных землях выращивают пшеницу. В Хаджар-Сияре колодцы вырыты на глубину 18 махдар. Махдар — «раскрытые руки» — весьма распространенная на юге Аравии мера длины, равная примерно 2 м. На побережье этой мерой, только называемой «ба», измеряют глубину моря, длину корабельного каната и якорной цепи.

— Если два года не бывает дождей, то плохо, — говорит крестьянин. — Приходится тогда спускаться в долину, чтобы не умереть от жажды. Нет, в Саудовскую Аравию наши не выезжают, — отвечает Салех на мой вопрос. — Из всего Хаджар-Сиура там работают, может быть, человек двадцать, не больше. Там плохо к нам относятся: если поймают «без бумаги», сразу сажают в тюрьму.

Пытаюсь представить себе, где же на карте находится Хаджар-Сияр. С помощью попутчика устанавливаю, что деревня расположена на границе с пустыней Руб-эль-Хали, в нескольких часах езды от города Абра. В Южном Йемене после завоевания независимости происходит ломка социальных отношений в деревне, и мне интересно, какие же перемены произошли в этом далеком, затерявшемся местечке.

— Сейчас у нас хорошо, — говорит Салех, — Каждый год берут в школу 50 детей, открыли медицинский пункт. Раньше один шейх решал все вопросы, а сейчас в деревне — комитет из трех человек, и правильно! Разве может один человек справедливо решить какое-нибудь дело?! — спрашивает и одновременно восклицает он, — Раньше при обращении к определенным лицам я должен был говорить «шейх», «сейид» или «кадд». А сейчас все обращаются друг к другу со словом «ахи» — «мой брат». Дела идут хорошо. Правительство помогает. Но денег маловато, — сокрушается Салех.

Мне любопытно услышать, знает ли что-нибудь о нашей стране этот полуодетый крестьянин в короткой юбке, называемой здесь «сабаия» или «мааваз», из небольшой деревушки, вырванной лишь несколько лет назад из средневековой спячки.

— А как же, — обижается Салех. — Конечно, знаю, Россия — наш друг. Ведь радио слушаем.

Действительно, радио раздвинуло горизонты и ликвидировало границы. И во время своих поездок по Арабскому Востоку я не раз убеждался в том, что многие, часто даже неграмотные люди глухих деревушек и селений знают о Советском Союзе из передач по радио.

На обочине дороги поднимаются кусты, называемые «ишар», с мясистыми бледно-зелеными кистями, похожими на листья заячьей капусты. Если надломить лист, из него выделяется белый сок. Этот сок собирают в сосуды и используют для очистки волосяного покрова с козлиных шкур при изготовлении бурдюков. Я вижу эти бурдюки развешанными на пальме. Их обвевает ветерок, и вода в них охлаждается. Мне припоминается, что в восточных районах страны и в оманской провинции Дофар ишар называют еще «баруди», т. е. «пороховой куст». Пепел, остающийся после сжигания этих кустов, содержит много селитры и раньше использовался бедуинами для изготовления пороха. Поистине человеческая фантазия неистощима!

Перед нами постепенно из-за финиковых пальм вырастает город. Это Терим, но путь к нему перегораживает Вади-Тиби. С шумом несется мутный поток. Вчера в горах прошли дожди и сегодня вода пришла к Териму. Шоферы остановившихся автомашин долго обсуждают, стоит ли пробовать пересечь вади, и Наконец одна за другой машины оказываются на другой стороне. Но это еще не все. Вода заполнила главную дорогу, ведущую в город, и длинная вереница автомашин, петляя между садами, постепенно, кружным путем, подбирается к городу. Сначала мы въезжаем в пригород Терима, Айдид, затем минуем огромное по размерам городское кладбище и, проехав по узким как в Сейюне и Щибаме лабиринтам улиц, останавливаемая перед бывшим дворцом султана Каити, которому принадлежал город.

Первый визит представителям местных властей, расположившимся в бывшем султанском дворце. Небольшие ворота охраняют солдаты, но мы входим беспрепятственно. У ворот — старая медная пушка на двух колесах от телеги, а хвост лафета держится на двух маленьких колесиках. На стволе, в том месте, где просверлено отверстие для запала, выбита шестиконечная звезда. Вероятно, пушка была отлита еврейскими ремесленниками в Териме или доставлена сюда издалека.

Терим состоит из нескольких кварталов. В средние века каждый квартал населяли представители только одного племени.

Терим считается городом науки, потому что здесь, как уже упоминалось, находятся 360 мечетей, в том числе и мечеть Мунзара, построенная семь веков назад, а также живут представители влиятельных семей сейидов, например, таких, как аль-Каф. Глава этой семьи Абу Бакр аль-Каф владеет домом, который по своему внешнему убранству более богат и величествен, чем дворец султана Каити. В домах некоторых сейидов хранятся ценнейшие, рукописные памятники средневековой истории Хадрамаута и населяющих его племен.

Совершаем прогулку по улицам Терима, городскому рынку, рядам ремесленников. Навстречу попадаются женщины, закутанные в черные покрывала. Их лица закрыты таким плотным платком, что им приходится немного приподнимать его, чтобы видеть перед собой дорогу. Большинство из них носят серваль — длинные расшитые панталоны.

В Териме, как, впрочем, и в других городах мусульманских стран, влияние ислама сказывается особенно сильно на положении женщин. Кроме обычного затворничества, характерного для мусульманских гаремов, в Хадрамауте считается предосудительным отдавать девочек в школы. Писать и читать Их обучают дома. В 1971 г. неполную среднюю школу Сейюна посещали восемь девочек, что уже считается крупным достижением. Замужняя женщина духовно больше Связана с матерью и своими родственниками, чем с мужем и его семьей. И когда муж уезжает за границу, она не едет с ним, а остается в Хадрамауте. Вот почему хадрамаутцы, работающие за границей, фактически имеют две семьи: в Хадрамауте, куда они наезжают во время отпуска, и в том месте, где работают. Иногда такие семьи «воссоединяются». Я видел в Хадрамауте братьев, один из которых был чистым арабом, а другой имел ярко выраженные признаки желтой расы: раскосые глаза и прямые черные волосы.

За восточной городской стеной Терйма раскинулась большая деревня Даммун — родина доисламского барда Имруль Кейса. Многие его стихи стали народными пословицами и поговорками, которые хорошо знают и любят во всех арабских странах. На горе, нависшей над деревней, расположена полуразрушенная крепость, где ранее размещались солдаты султана Касири. Деревня Даммун принадлежала Касири, а стена, отделяющая ее от Терима, именовалась «берлинской». Что и говорить — население Терима было в курсе событий, происходящих в далекой Европе!

Сразу за стеной начинаются огороды, поля с пшеницей и клевером. Урожаи на поливных землях собирают хорошие, и представители местных властей с удовлетворением говорят, что «Хадрамаут сам себя кормит», хотя и приходится ввозить рыбу и рис. Земля в окрестностях Терима принадлежит сейидам, и во время проведения аграрной реформы власти столкнулись с таким уникальным в аграрном вопросе случаем, когда бедняки отказывались брать землю, «не принадлежащую им по праву». Более того, даже новые освоенные земли, лежащие в нескольких километрах от их деревень, крестьяне брали неохотно, так как не было хозяина, с которым можно было бы на основе шариата подписывать контракт об аренде.

На обратном пути из Терима я на каждом шагу замечаю, приметы нового. Вот перебежала улицу «открытая» девочка в возрасте невесты, а крестьянин, встретившись с сейидом, не бросился целовать ему руку, а лишь сделал легкий поклон в его сторону. Но невидимых примет еще больше. Сейчас уже и мужчины требуют, чтобы девочкам давали хотя бы минимальное образование и не запрещали им общение с внешним миром, поскольку, выросшая в полном неведении, она не может быть хорошей женой, что приводит к многочисленным разводам. В Сейюне, Териме и Шибаме создаются школы по ликвидации неграмотности, все больше появляется учительниц из других арабских стран. Все труднее сейидам собрать в мечети вечерами хор мальчиков для религиозных песнопений: ведь одновременно демонстрируются фильмы в единственном в Сейюне кинотеатре. Предстоит еще немало сделать, но Хадрамаут уже просыпается от средневековой спячки, поворачивается лицом к нашему времени с его радостями, трудностями и проблемами.

На пороге Руб-эль-Хали

Когда смотришь на Хадрамаут с самолета, кажется, что вся опаленная зноем земля покрыта глубокими морщинами. На самом деле это вади — сухие русла рек, которые заполняются водой один раз в несколько лет и всего на несколько часов. Они служат дорогами, по которым, можно попасть в глубинные районы страны. По караванным тропам вдоль вади идут верблюды с грузом, доставленным морем в порт Эль-Мукаллу, и едут редкие автомашины. Одной из них воспользовались и мы для очередной поездки из Эль-Мукаллы в глубь Хадрамаута.

Тяжелая вулканическая пыль вылетает, из-под колес, как брызги расплавленного свинца. На пути попадаются небольшие оазисы: поля с буровато-рыжей землей разбиты на ровные квадратики и засажены зерновыми и финиковой пальмой — единственным плодовым деревом этих мест. Обгоняем караваны, верблюдов. Каждый верблюд привязан веревкой, продетой в ноздри, к хвосту собрата, шагающего впереди. Автомашина поднимает тучи пыли, но погонщики безропотно, все сносят. Пыль от прошедшего автомобиля не сравнить с песчаными бурями, которые здесь иногда случаются и во время которых солнце превращается в матовый шар, а застигнутые в пустыне люди и животные ложатся на песок, пережидая бурю. Ноздри верблюда похожи на длинные узкие щели, которые могут наглухо смыкаться. Поэтому верблюды легче, чем другие животные, переносят песчаные бури.

Наш автомобиль долго петляет по глубоким вади, и иногда кажется, что мы возвращаемся назад по своему следу. Вокруг поднимаются голые скалы. Их вершины ослепительно блестят на солнце. Счет времени потерян, и наше восприятие притупилось от тряски и постоянного страха, что на одном из ухабов автомашина сломается и нам придется ждать другую, чтобы добраться до ремонтной мастерской.

На протяжении веков древние торговые пути Южной Аравии проходили по Хадрамауту. Бесчисленные караваны верблюдов, груженных шелками и благовониями, оставляли еле заметный след в пустыне, где сильные ветры за одну лишь ночь могут покрыть барханами хорошо утрамбованную дорогу. Но люди снова шли по этому же пути, ориентируясь только по известным им приметам. Суровая природа не помешала развитию этого района.

Предки живущих в Хадрамауте земледельцев создали высокую культуру, которая не стала в свое время достоянием других в силу географической удаленности этого района. Доказательством высокого развития цивилизации в Хадрамауте служат развалины древних храмов, небоскребы Шибама, Сейюна и Терима. Но в учебниках всемирной истории вы не найдете упоминания о Хадрамауте, и даже арабские авторы опубликовали по его истории всего лишь несколько работ.

История Хадрамаута связана с развитием торговли, и прежде всего торговли благовониями — миррой, и ладаном. И сегодня на базарах Эль-Мукаллы и Сейюна среди мешков с дуррой и древесным углем, горок пеньковой веревки и побуревшей вяленой рыбы можно найти небольшие кусочки ноздреватой мирры. Купцы древнего порта Кана, лежавшего к западу от Эль-Мукаллы, принимали самбуки, приходившие из Сомали с грузом ладана, добавляли мирру, полученную из внутренних районов страны, и снаряжали отсюда караваны в Сирию и Палестину.

Исторические и географические границы Хадрамаута определены Следующими точками: на юге и юго-западе — Айн-Ба-Маабуд и Бир-Али, на северо-западе — Мариб на востоке — местечко Дайут, западнее Сайхута, на севере Хадрамаут примыкает к пустыне Руб-эль-Хали. В его северо-восточной части поднимаются песчаные дюны. Это послужило причиной того, что область была названа Вади аль-ахкаф, т. е. Долина песчаных холмов. Так она называется в Коране и считается родиной народа ад.

История Хадрамаута до принятия ислама — это история столкновений между жившими здесь племенами. На побережье Эш-Шихра, вплоть до Дофара на востоке, расположилось племя махара (махра). Его центром ранее был город Эль-Аса, который сегодня, как и вся область, называется Эш-Шихр. Как полагают некоторые ученые, махара, говорящие на особом цзыке семитской ветви, не арабы, которые появились здесь из пустынь Аравии вместе с мусульманскими завоевателями. Язык этого племени, памятники культуры и письменности, открытые в этих районах, указывают на прямую связь махара с населением древних южноаравийских государств.

Другое племя, хадрамаут, населяло восточную и центральную части области. Его центром был нынешний Шибам. Это племя, как и выходцы из бану шубейб: бану харис, бану саба и бану мурра, — химьяритского происхождения. Здесь жили и несколько родов аравийского племени кинда (см. с. 337). Как считают, племя кинда некогда населяло Йемен, но после разрушения Марибской плотины оно перекочевало на север, в районы, лежащие между, Недждом и Хиджазом. Однако в результате межплеменной вражды и убийства членами кинда главы какого-то местного племени первое было вынуждено бежать, направившись к своим родственникам, поселившимся в Хадрамауте. Это произошло примерно в конце V в. Кстати, в легендах племен Аравийского полуострова название «кинда» связывают с глаголом «канада», т, е. «быть неблагодарным», «непочтительным» (по отношению к отцу). Видимо, здесь нашел свое отражение раскол, который произошел среди предков кинда. Войны между племенами кинда и хадрамаут продолжались вплоть до появления ислама.

До принятия мусульманства у жителей Хадрамаута не было единой религии. Иудаизм распространился в Хадрамауте через йеменцев, причем йеменский царь Зу Нувас, принявший иудаизм в начале V в. активно насаждал новую религию. В Териме было раскопано святилище, называемое сегодня Ранад. В его развалинах был обнаружен идол из белого мрамора. История сохранила нам имена идолов племен Хадрамаута: Мархаб, Зураа, аль-Джальсад и др. Каждое племя поклонялось своему идолу. Даже в настоящее время, почти полторы тысячи лет спустя после принятия ислама, здесь можно найти остатки фетишизма и идолопоклонства в некоторых обычаях и именах, особенно у бедуинов. Так, в некоторых районах Хадрамаута в подтверждение своих слов произносят «хакк Лейла», т. е. «правом Лейла», где Лейла — имя собственное. Можно предположить, что Лейла — женское, широко распространенное имя, однако хадрамаутцы утверждают, что это не так. Колее того, при написаний этого имени они в конце добавляют букву «ха», которую иногда и произносят.

Тогда клятва звучит так: «Ва хакк Лейлах», что в общем-то аналогично мусульманской форме подтверждения «ва хакк Алла», т. е. «правом Аллаха». В некоторых районах, особенно женщины, употребляют «ва Зейд» вместо распространенных утвердительных, «наам» или «бали». Можно подумать, что это имя — след, влияния зейдитов в Хадрамауте, считавших основоположником своей секты имама Зейда ибн Али ибн аль-Хусейна, именем которого они и клянутся. Но вероучение зейдитов неизвестно в Хадрамауте. Более того, зейдиты Северного Йемена никогда не клянутся именем имама Зейда. Поэтому возможно, что это тоже имя идола — покровителя женщин.

Жители Хадрамаута всегда были очень суеверны. И сегодня в пустыне почти над каждой хижиной можно увидеть череп верблюда или перевернутую горлышком вниз старую бутылку, что якобы должно защищать обитателей этого жилища от злых духов, которые после захода солнца бродят по домам и пугают людей. Когда же духи вообще теряют чувство меры, то лучшим средством против них служит курение благовоний: на пороге своей хижины в шесть вечера араб зажигает щепотку мирры и окуривает пахучим дымом свою одежду и жилище.

Во время поездки в Хадрамаут мне рассказывали о странных брачных обычаях, сохранившихся в некоторых: отдаленных районах области. Девушка или молодая женщина, прежде чем стать женой своего нареченного, проводит ночь с шейхом рода или племени или с кем-либо другим из уважаемых мужчин, которые после этого «свидетельствуют» в пользу ее чистоты, непорочности или других женских достоинств. По-видимому, это своеобразное отражение «права первой ночи», распространенного и в средневековой Европе, но народам Востока известного, вероятно, значительно раньше. В шестой провинции Южного Йемена, где живет племя махара, существует обычай, по которому девушка за две недели до свадьбы пускает себе кровь, чтобы добиться почитаемой здесь бледности лица и тела.

Многие жители этой провинции замешивают порошок натуральной краски индиго на растительном масле и этим составом покрывают тело, которое становится голубым. К жирному, намазанному маслом телу пристает грязь, песок, однако гордый «голубой» бедуин избегает лишний раз вымыться, поскольку в этом случае ему вновь придется проделать всю процедуру. Обычай употребления индиго в Аравии весьма распространен. В прибрежной Тихаме и в районах Северо-Восточного Йемена есть племена, которые предпочитают носить ткани, окрашенные в голубой, цвет индиго, а сейчас — и анилиновой краской. Эти странные обычаи не укладываются в общепринятые нормы и в известной степени противоречат нормам мусульманского права и морали. Их трудно объяснить даже ссылками на историческую аналогию. Видимо, здесь в той или иной форме проявляются существовавшие ранее, еще в доисламские времена, обычаи и нравы.

Хотя мусульманские богословы и стараются вытравить из сознания народа сведения о доисламской истории или по-своему интерпретировать ее факты, тем не менее она живет в легендах о разрушенной плотине Вади-Хадра-маута; о доисламском пророке Худ и его могиле в горной расщелине Бархут, где также находится, колодец, вырытый в вулканической скале, откуда во время ветра исходят пугающие утробные звуки; о развалинах дворцов и капищ; о ладане, алоэ, амбре, камеди и пряностях, которыми торговали здесь раньше; о человекоподобных существах «наснас», которые объяснялись друг с другом на языке стихов и у которых было по одной ноге и руке и одному глазу, а жители охотились на них и ели как баранину.

Средневековая история Хадрамаута связана с историей соседних районов. Султанат Касири был самым большим в Хадрамауте; в ходе упорной борьбы с предводителями племени кина он сложился в относительно централизованное государство. Семья Касири, по свидетельству арабского историка Салаха аль-Бакри, — одна из ветвей древнего южноаравийского племени хамдаи. Впервые она начала борьбу за власть в 1366 г., когда ослабла власть царей кинда. Впоследствии, в 1505 г., один из султанов Касири, Бадр ибн Абдалла ибн Джафар, выехал в Йемен и обратился к его правителям с просьбой оказать ему помощь в борьбе за объединение Хадрамаута. Правители Йемена согласились и предложили Бадру лично выбрать солдат, которых он хотел бы взять с собой. Хадрамаутский султан выбрал 5 тыс. солдат из племени яфи и отправился в Хадрамаут.

Салах аль-Бакри характеризует яфи «как самое храброе, сильное и благородное племя химьярйтов», к помощи которого неоднократно прибегали эмиры других племен. «Семьи Рассас, Авалйк и Авадиль в случае нападения на них иноземцев приглашали членов племени яфи для военного разрешения споров. Яфи приходили быстро, плечом к плечу с ними сражались против врага, не беря за свою помощь никакой платы», — писал аль-Бакри в своей книге «Политическая история Хадрамаута». Яфи сделали войну своей профессией, принимая участие не только в междоусобных войнах на стороне то одного, то другого местного эмира, но и в войне с имамами Саны. В конце XVIII в. они вытеснили солдат имама и фактически освободились от его вассальной зависимости.

Шейхи отдельных родов племени яфи, приглашенные со своими дружинами в Хадрамаут, осели в городах и укрепленных пунктах этих районов и фактически до начала XVI в. контролировали все большие города и крепости. Так, род Гарама сидел в Териме, Бурейк — в Эш-Шихре, Касади — в Эль-Мукалле, Дурейби — в Тарисе, род Маусата — в Шибаме. Эмиры племени яфи не вмешивались непосредственно в хозяйственную жизнь захваченных районов, а ограничивались лишь сбором налогов с покоренного населения. В то же время они продолжали воевать с членами семьи Касири, которые считались законными владельцами этих территорий. Яфи поддерживали то одного, то другого султана семьи Касири, боровшихся за власть между собой, пока сами не были изгнаны из большинства районов, вновь отошедших к представителям этой семьи.

Обеспокоенные ослаблением своего влияния в Хадрамауте, шейхи племени яфи в 1838 г. послали в Хайдарабад к начальнику дворцовой стражи хайдарабадского раджи Омару ибн Аваду аль-Каити специальную делегацию, которая предложила ему взять инициативу создания централизованного государства в Хадрамауте во главе с султаном племени яфи. Аль-Каити принял это предложение и через своего родственника купил в Хадрамауте деревню. Эль-Хута — впоследствии город Райда. Этот город стал центром султаната Каити, правители которого к началу XX в. сумели объединить под своей властью все наиболее важные в экономическом отношении прибрежные районы.

Правители султаната Каити, созданного с помощью выходцев из Хадрамаута, проживавших за рубежом, и их окружение подвергались воздействию других культур и народов. В богатых семьях и при дворе султана, поддерживавшего активные связи с выходцами из Хадрамаута в Индонезии и Малайзии, были весьма часты браки с малайками, а малайский язык даже считался официальным при дворе. Поэтому не удивительно, что в Хадрамауте среди глинобитных небоскребов можно увидеть дом-пагоду или на улице встретить мужчину с раскосыми глазами и прямыми черными волосами, считающегося арабом и гражданином демократического Йемена.

До последнего времени Хадрамаут был одним из не-многих белых пятен на географической карте. Были известны лишь отрывочные сведения б немногочисленных портах этой области, фантастические рассказы о плодородных орошаемых долинах и огромных белоснежных небоскребах в редких городах. Поэтому, направляясь сюда, я невольно вспоминал тех ученых, исследователей и просто путешественников, которые много сделали для изучения Хадрамаута.

В конце XVI в. следовавшие из Индии в Эфиопию отцы-иезуиты Монсерат и Паэс в результате кораблекрушения, которое их; судно потерпело у островов Куриа-Муриа, попали в плен и были доставлены арабами в Хадрамаут. Монсерат и Паэс были первыми европейцами, которым в 1580 г. открылся Терим и другие города. Паэс оставил записи об увиденном.

Другим исследователем Хадрамаута был Адольф фон Вреде — человек необычайной и редкой биографии. Баварский барон, состоявший на службе короля Оттона в Греции, он долгое время жил в Малой Азии и Египте. Зная о неудачах европейцев, пытавшихся проникнуть во внутренние области Хадрамаута, он решил исследовать этот район, выдав себя за мусульманина, совершающего путешествие к Могиле Худа — знаменитого хадрамаутского пророка и покровителя этой области. Переодевшись и «вручив свою судьбу бедуинам племени акейба», вызвавшимся сопровождать его, фон Вреде 26 июля 1843 г. отправился из Эль-Мукаллы в глубь Страны.

На четвертый день фон Вреде и его спутники вышли на высокое плато. «С запада на северо-восток не было видно ничего, кроме бесконечной желтоватой равнины, по которой были разбросаны холмы, то конусообразные, то похожие на конек кровли; на востоке над равниной возвышались вершины колоссальной горы Кар-Себбан, а на юге виднелись нагромождения гранитных глыб конусообразной формы; глыбы тянулись до тех пор, пока взгляд не терялся в мрачной дали океана. От плато дорога все время шла по плоскогорью. Нам встречались многочисленные водоемы, расположенные друг от друга на расстоянии двух-трех часов ходьбы, но, кроме них, ничто — ни деревья, ни даже куст — не нарушало однообразия этой необъятной равнины», — писал фон Вреде.

За восемь с половиной дней барон добрался до Вади-Доан и Вади-Амд, которые, сливаясь, образуют Вади-Хадрамаут. Гигантские сбросы с отвесными скалами, пышно цветущая долина, поражающая путешественника поело долгих дней изнурительного пути по голому плато, — все это описано в путевых заметках фон Вреде, ставших важным источником по изучению Хадрамаута. Однако в некоторых случаях немецкий исследователь в своих записках приводит сведения, которые при научной проверке оказываются плодом фантазии местных жителей. К этому относится, например, сообщение о зыбучих песках пустыни Бахр-эс-Сафи, которые мгновенно поглощают брошенные предметы.

Мой большой интерес к этому району я пытался удовлетворить, не только изучая многочисленные письменные источники, но и наблюдая жизнь жителей Хадрамаута, беседуя с ними.

Среди населения Хадрамаута до последнего времени соблюдалась определенная иерархия. На вершине находились сейиды — выходцы из дома пророка Мухаммеда, которые считали, что их происхождение и доскональное знание Корана уже обеспечивают им определенные привилегии. За ними шли шейхи, служители мечетей и школ при мечетях. Многие из них жили за счет вакфов и имущества, отписанного им разбогатевшими выходцами из Хадрамаута, поселившимися в Саудовской Аравии, Восточной Африке или Индонезии. Затем следовали племена, члены которых носили джамбию или ружье либо и то и другое вместе. Все эти три категории лиц относились свысока к земледельцам, которых они презрительно именуют «харрас» или «джапль», т. е. «пахарь». Браки представителей джапль с представителями — других социальных категорий были невозможны и расценивались как посягательство на моральные устои мусульманского общества.

Во время своих путешествий по Арабскому Востоку я не раз отмечал плохо скрываемую неприязнь бедуинов к оседлому населению городов и потки гордости, невольно проскальзывающие в разговоре горожанина при упоминании своих предков — жителей пустыни. Подобные отношения не случайны. По известной библейской легенде, Сарра, жена Авраама, которая не могла родить ребенка, предложила своему мужу в качестве замены свою служанку — египтянку Агарь. Зачавшая от Авраама и родившая впоследствии сына Исмаила, она стала презирать свою госпожу. Однако несколько лет спустя Сарра сама, как ей обещано было богом, родила сына Исаака. По настоянию жены Авраам изгнал из дома Агарь с сыном, которые долго блуждали по пустыне, пока наконец обессилевшая, мать не оставила младенца и «села вдали, в расстоянии на один выстрел из лука», чтобы не видеть его смерти.

Причитания Агари услышал бог, который создал «колодезь с водою» и не дал тем самым умереть странникам. Этим колодцем, как считают мусульмане, и был Земзем, находящийся в Мекке близ Каабы. Бог заверил Агарь, что ой произведет от Исмаила великий народ, а сам Исмаил «вырос, и стал жить в пустыне, и сделался стрелком из лука».

Вот приему истинные бедуины, в общих чертах имеющие представление об этой легенде, считают себя потомками доблестного Исмаила, которым досталась вся пустыня — земля, гораздо лучшая и более обширная, чем маленький Ханаан, предназначавшийся Исааку. Они не могут, простить преступного обхождения с Исмаилом и считают оседлых арабов и городских жителей, опустившихся до обработки земли и ремесел, ублюдками, брак с которыми можно рассматривать только как бесчестье, позорящее благородство их происхождения. Этим же объясняется тот факт, что в прошлой бедуины считали грабеж караванов и потерпевших кораблекрушение судов не только допустимым, но и почетным делом. Как правило, бедуины только при попытке оказать сопротивление брались за оружие. В их задачу входило лишь раздеть и обобрать караванщиков и путешественников, при, этом они не забывали оставить им несколько верблюдов и указать путь до ближайшего, города. Вот почему в Хадрамауте (да и не только здесь) все старые города, лежащие на краю пустыни, представляли собой крепости, способные выдержать натиск и осаду пустынной вольницы.

Интересно отметить, что земледельческое население Хадрамаута, как и других стран, отличается необыкновенно мирным нравом и ненавистью к войнам и вооруженным столкновениям. Так, когда в городах Хадрамаута правили эмиры племени яфи, хадрамаутцы исправно платили им дань. Они поднялись против яфи лишь тогда, когда те попытались нарушить веками сложившийся образ жизни хадрамаутцев. Последние говорили, что они выгнали яфи лишь после того, как они стали оскорблять женщин и вмешиваться в семейные дела. Хадрамаутцы часто приводят пословицу «Мин яхуз уммуна, — хуа амуна» (Кто возьмет нашу мать, тот наш дядя). Это означает, что дети будут почитать, так же как своего дядю по мужской линии, того мужчину, который возьмет в жены их мать. Эту пословицу земледельцы Хадрамаута объясняют как выражение покорности, смиренности и «соблюдения верности, как дяде», тем, кто волею судеб окажется их завоевателем, но не будет вмешиваться в их внутреннюю жизнь.

Племя бедуинов представляет собой замкнутый мирок, группу людей, которые избегают общения и тем более браков с иноплеменниками. Человеку, знающему племена, легко определить по внешнему виду бедуина, к какому племени он принадлежит. Так, человека из племени маади с большой шапкой неприкрытых вьющихся волос, с редкой растительностью на лице, трудно спутать с бедуином племени ад гораб, длинные, до плеч, волосы которого перетянуты жгутом. Женщины племени сияр, например, на подбородке делают татуировку, а волосы не заплетают в косицы, как другие. Открытое лицо и длинная, чуть ли не до глаз, черная челка придают им такую характерность, что их не спутаешь с представительницами других племен.

В Южной Аравии бедуины не ставят шатров. И знойным летом, и холодной зимой они спят на голой земле, хотя температура зимой в пустыне опускается до +5°. Одежда кочевника Южной Аравии предельно проста и сводится к одной юбке, перетянутой широким куском материи. Простой бедуин не стрижет волос. Прически некоторых модников напоминают прически краснокожих индейцев. Очень выразительны черные глаза, которые оттеняются темным порошком кухль.

Тяжелые условия жизни в пустыне могут перенести только смелые люди. Для бедуина характерны взаимная выручка, стремление оказать помощь другу, попавшему в беду. Он с готовностью отдаст последний глоток воды в пустыне. Если он обещал вас довести в другой город, можете ему довериться: он не только сделает все, чтобы выполнить свое обещание, но и не колеблясь возьмется за оружие, чтобы защитить вас от обидчика. Таковы понятия бедуинской чести. Если бедуин не убережет человека, доверившего ему свою жизнь, он тем самым навлечет позор на свое племя и станет изгоем.

Бедуины — хорошие охотники. Если бедуин убил газель, об этом охотничьем успехе должны знать все. При этом он никому ничего не говорит, только куском шкуры газели украшает приклад своего ружья. Таков обычай. Некоторые бедуины украшают приклад и ложе своих ружей серебряными кольцами с насечкой.

На Востоке ни свое ни чужое время не ценится. Может быть, поэтому и шаг караванщиков, с которыми я путешествовал по Южной Аравии, и даже их верблюдов размерен и спокоен. Бедуины ходят босиком всю жизнь по раскаленным пескам и каменистым тропинкам. В их обязанности входит обеспечить доставку товаров с побережья в глубь страны. Они всегда в хорошем настроении и часто распевают милые в своей простоте песни:

Бедуин считает верблюда своим другом, разговаривает с ним, рассказывает ему занимательные истории, иногда журит за плохое исполнение обязанностей.

Верблюды, как и финиковые пальмы, являются непременным, элементом аравийского пейзажа и играют важную роль в жизни населения Аравии. Аравийский полуостров считается родиной этих животных. На рисунках, выбитых безымянными древними художниками острым камнем на скалах, в местах пересечения караванных троп и у колодцев, чаще всего встречается изображение верблюда.

Здесь распространен только один вид верблюдов — одногорбый, получивший название дромадера от греческого «дромос» — «дорога».

Специалисты считают верблюда глупым, равнодушным и трусливым животным. Однако бедуины, богатство которых оценивалось прежде всего по числу верблюдов, всегда высоко его ценили, считая верблюда умным и благородным и — главное — самым полезным животным. С точки зрения полезности верблюда в пустыне вряд ли с ним может сравниться какое-либо иное домашнее животное. Верблюд может передвигаться и по сыпучим пескам, и по лавовому полю, где не может пройти лошадь или осел. Хороший верховой верблюд пробегает с седоком без, остановок до 130 км в сутки, а верблюд с поклажей до 300 кг проходит 30–35 км в сутки. Наиболее сильные животные поднимают др 450 кг. Неприхотливость верблюда в пище и способность его продолжительное время обходиться без воды вошла в поговорки многих народов мира. Пустынная колючка, сухие стебли кукурузы, толченые косточки фиников, сушеная саранча и даже сушеный анчоус и сардина да побережье — все это служит пищей верблюда. Он может не пить в жаркое время неделю, а когда прохладно — около 20 суток и довольствоваться солоноватой водой, не пригодной для других животных. При сочных кормах на пастбищах верблюд обходится без воды по нескольку недель. Верблюд дает бедуину одежду и обувь: из его шерсти выделывают ткань для палаток и войлок, а из кожи — широкие сандалии, сбрую, седла и ремни для упаковки поклажи. Верблюжье молоко наряду с финиками считается основным компонентом в рационе бедуина, а в некоторых случаях — и единственным средством для утоления жажды. Навоз его употребляется в качестве топлива. Даже моча верблюда идет в дело: при отсутствии воды, бедуинки мыли ею своих младенцев и использовали, ее в качестве лекарственных снадобий.

Бедуины считают верблюда не только, полезным, но и привлекательным животным. Одни австрийский ученый насчитал 5744 имен верблюда и эпитетов для этого животного в арабской литературе. Английский востоковед Филби утверждает, что их даже больше. Кочевники сравнивали красивых женщин с верблюдом и уделяли этим животным внимания больше, чем своим женам. Более того, бедуины обнаружили у верблюда неожиданное качество — музыкальность, а некоторые востоковеды продолжают считать, что арабские стихотворные размеры сложились под влиянием размеренного шага этого животного..

В условиях бездорожья Южного Йемена верблюд продолжает оставаться важным средством транспорта, а караванная торговля — единственным средством доставки товаров в глубинные районы страны. С, этим занятием связаны многие интересные обычаи йеменцев. После долгих переходов караван останавливается на отдых. Верблюды развьючены, напоены и уложены вдалеке от костра рядом с тяжелой поклажей. Животные одного хозяина или одного племени располагаются в одном месте, хотя их в общем трудно спутать: у каждого верблюда особая метка, называемая «васм»; ее наносят каленым железом. Так, васм племени бени агиль, живущего на границе Северного и Южного Йемена, близ Хариба, похож по форме на морского конька, а васм племени бени суед и бени шамс — на ключ с бородкой. Некоторые верблюды помечены цифрами. В отдельных районах племенные знаки. васм наносятся на жилища бедуинов.

Ярко пылает костер, на котором стоит большой кофейник — далля. Кофе в Южной Аравии готовится особым способом. На обгоревший лист жести, пристроенный на двух камнях над огнем, кладут кофейные коробочки величиной с плод вишни, в каждой из которых находятся два зерна. Проходит несколько минут, и еще горячие коробочки ссыпают с импровизированного противня в плетенную из пальмовых листьев глубокую миску (гата) и пускают ее по кругу. Каждый из присутствующих берет коробочку, разгрызает ее зубами и бросает в деревянную ступку, где толкут зерна вместе с шелухой. Затем добавляют имбирь, и весь приготовленный состав высыпают в пузатый кофейник с загнутым носиком. Кофейник ставят на огонь и дают кофе закипеть. Это совсем, не тот кофе, к которому привык европеец. Этот крепкий темный отвар, сильно отдающий имбирем, называется «кахва мурр», г. е. «горький кофе». Он отличается от арабского кофе в Саудовской Аравий тем, что кофейные зерна завариваются вместе с шелухой, а вместо кардамона кладется имбирь. Мы пили его мелкими глотками с финиками, подававшимися в маленькой фаянсовой чашке, которую полагается передавать соседу. Но вам могут приготовить в Южном Йемене и обычный, называемый у нас турецким, кофе. Здесь он именуется, «кахва мазгуль» (фальшивый кофе), в отличие от горького, настоящего.

Горная область Яфи известна своим кофе. В Южном Йемене и в Хадрамауте, где все еще чувствуется влияние традиций яфиитов, можно попробовать напиток, называемый «кофе яфи». Он готовится следующим образом.

В деревянную или медную ступу, засыпают пять частей жареных кофейных зерен и три части смеси, приготовленной из зерен пшеницы, африканской дурры и клевера. Все это тщательно размельчается. В состав добавляют сахар, высыпают его в кипящее молоко, и кофе яфи готов. Иногда в него могут добавить специи: имбирь, мускатный орех или гвоздику.

Сырые зерна кофе бедуины хранят в кожаном мешочке, а городские жители — в плетенных из соломы. туесках и коробочках. Для обжаривания зерен употребляют «сковородку» из красной глины. Жареные зерна толкут в деревянной ступе.

Между Восточной Африкой и Хадрамаутом всегда существовали активные торговые связи, поэтому в Сейюне и других городах можно встретить африканский кофе, который местный купец попытается выдать вам за кофе из Яфи. Однако человека знающего обмануть нелегко. У африканского кофе верхняя кожура черная, а у йеменского — темно-коричневая. Зерна йеменского кофе полновесные, тяжелые и, если их раскусить, сладкие. Зерна африканского кофе крупнее йеменского, но легче и на вкус горьковатые.

Располагаясь на корточках вокруг, костра, бедуины надевают специальный пояс — хабва, который подхватывает поясницу и колени, чтобы было удобнее сидеть. Изготовление хабва весьма распространено в городах Южной Аравии. В зависимости от места изготовления и владельца они отличаются богатством отделки и особым, распространенным в том или ином районе орнаментом. Как правило, преобладают яркие краски и геометрические фигуры. Наибольшую известность получили пояса Бейхан-эль-Касаба — города, расположенного на границе Северного и Южного Йемена.

Когда вечером, собравшись в кружок, бедуины отдыхают после продолжительных переходов, нередко можно услышать музыку и песни. Распространенные музыкальные инструменты — дуф и думбук (ударные), а также, мизмар и мидраф. Мизмар представляет собой тростниковую дудочку с язычком на одном конце, который играющий приставляет к уголку рта. Мидрафом в Южной Аравии называется известная в других арабских странах, как най дудка более крупного размера. Считается, что играть на мизмаре может любой человек, обладающий минимальным музыкальным слухом, а для исполнения на мидрафе нужен уже определенный талант. Бедуинский танец называется здесь «шарах», что означает «Объяснение». Именно в танце бедуин рассказывает о своей радости или грусти, о счастье или горе. А зрители, стоящие вокруг, хлопают в ладоши. Причем это действие определяется глаголом «ракаса», т. е. «танцевать». Иными словами, бедуин в центре круга «объясняет», а все окружающие танцуют.

В Хадрамауте редко встретишь ребенка без амулета. Как правило, это ожерелье из раковин ярких цветов. Никогда не следует хвалить ребенка в присутствии его отца, как бы красив он ни был, дабы — его не сглазить. Когда мальчик достигает возраста 7 лет, ему обычно выстригают прядь волос: это помогает от дурного глаза. Взрослые носят на поясе серебряный пенал с изречениями из Корана. В Сейюне я видел на одной из женщин тавида, т. е. амулет, в форме широкого серебряного креста, к которому на нитке были подвешены красные крупные сердолики и пупырчатые серебряные бусины. У другой женщины я видел тавида в форме кольца с крупной желтой бусиной из пластмассы. Женщина называла ее «акик» (сердолик), хотя даже и неспециалисту было ясно искусственное происхождение бусины.

Наиболее распространенное женское украшение здесь — наборный серебряный пояс. На сшитую из нескольких кусков ткани полосу нанизывают серебряные пластинки таким образом, что они почти совсем закрывают ткань. Этот пояс из чистого серебра с большой серебряной пряжкой (гарца) очень красив. Сырьем для изготовления служат талеры Марии Терезии, или английские кроны.

В Хадрамауте неравноправное положение женщин мусульманского мира находит много подтверждений. Горожанки все свое время проводят на своей половине, не имея права находиться в одном помещении с мужчинами. Когда женщина выходит на улицу, она надевает на лицо плотную маску, называемую здесь «бурка». Женщине не пристало путешествовать, и даже молиться она может только дома, а не в мечети, где собираются мужчины. Ее украшения не отличаются разнообразием: монисто из золотых или серебряных монет в зависимости от состояния мужа да серебряные браслеты на руках и потах, называемые соответственно «сивар» и «хигаля». Жены бедуинов более свободны, чем горожанки. Они ходят без покрывала, их одежда предельно проста.

Влияние религии сказывается и в брачных обычаях. В 12 лет девочку, особенно если она из состоятельной семьи, запирают в отдельной комнате, и фактически никто, даже родственники, ее не видит. Ранние браки приводят к трагедиям. Мне рассказывали, что девочки, ставшие женами в 12–13 лет, а до этого просидевшие год или более взаперти, не только физически, но и морально не подготовлены к замужеству. Сейчас мужчины, которые были ревностными сторонниками сохранения строгих мусульманских обычаев, настаивают на том, чтобы девочки не сидели взаперти, а принимали посильное участие в домашних делах, посещали врачей, а не лечились у знахарок и даже слушали общеобразовательные передачи по радио. Насколько глубоко затронут эти перемены гаремную жизнь в хадрамаутских небоскребах, судить еще рано, но процесс начался, и его уже трудно остановить.

Хадрамаут — район благовоний. Во время посещения городов я старался собрать побольше сведений об употреблении благовоний. В настоящее время благовонные смолы, привозимые из Сомали и собираемые в Вади-Доан, широко используются в местном обиходе. Местным ладаном — либан баляди (маленькие капли смолы вместе с кусочками коры дерева), привозимым из Вади-Доан, окуривают общественные бани и банные помещения в домах. Его употребляют во время религиозных процессий вокруг могил особо почитаемых вали, для курения вовремя церемонии обмывания покойника. Либан баляди считается также лекарством, и если, например, ребенок уже подрос, но еще не заговорил, его поят по утрам водой, настоянной на кусочках ладана. «Либан митый» называется крупный чистый ладан, который привозят из Сомали. Он дорог, и его покупают для того, чтобы пожевать. Для окуривания употребляют также иляк — смолу, собираемую с деревьев, растущих вдоль вади; духун — смолу средиземноморской сосны, которой окуривают себя после бани; муассаля специально приготовляемый из духуна, сахара, масла уд состав, которым окуривают одежду… Это тот самый бухур, который курят в Йемене в комнате роженицы. Важным благовонием считается мурр, т. е. мирра. Ее курят в особо торжественных случаях. Из нее также делают мазь от кожных раздражений. Для приготовления мази порошок мирры смешивают с салит наргиле, т. е, с никотином, образующимся в трубке кальяна. Иногда вместо никотина используют масло из семян клевера..

Арабы не дают специальных названий деревьям, с которых они собирают благовонные смолы, а именуют их просто «шаджара», т. е. «дерево», и добавляют при этом название благовоний. Например, «шаджара аль-либан» (дерево ладана), «шаджара аль-мурр» (дерево мирры) и т. д.

Хадрамаутцы, собирающие благовония, наносят на коре дерева продольные надрезы. В Дофаре, западном районе Омана, на дереве делают зарубки в месяц канд, приходящийся на колец марта. В последующий за этим дождливый сезон сок поднимается по стволу и вытекает из зарубок. С одного дерева в Дофаре собирают до 400 г ладана. Деревья, дающие благовонную смолу, растут в пустынных районах, где нет оседлого населения, и поэтому добычей ладана и мирры занимаются преимущественно кочевники.

В Дофаре, как и в Хадрамауте, считают, что курение ладана помогает изгнать дьявола из жилища, «Либан ятрад шайтан» (Ладан изгоняет дьявола), — говорят в Дофаре. Поэтому неудивительно, что кочевники в этом районе Южной Аравии начинают и заканчивают свой день с курения ладана.

Все благовония курят в глиняных сосудах различной формы, называемых «муджамара». На рынке Сейюна перед бывшим султанским дворцом продаются курильницы различных форм и размеров. Редкий иностранец, посетивший Хадрамаут, не увезет с собой муджамару и благовония. И я не стал исключением. В последний день перед отъездом из Хадрамаута, сидя в своем номере, я курил прозрачные капли ароматной смолы, бывшей основой благосостояния и развития этого района.

На острове блаженства

С группой представителей местных властей НДРЙ я отправляюсь в поездку по островам Южного Йемена. Вдоль побережья Аденского залива самолет идет прямо на запад, к подковообразному скалистому острову Перим, расположенному в Баб-эль-Мандебском проливе, соединяющем Красное море с Аденским Заливом. Площадь острова всего 12 кв. км. Остановка здесь рассчитана на несколько минут, и при всем желании остров нельзя осмотреть как следует, хотя, собственно говоря, смотреть здесь практически не на что.

История Перима, лежащего на оживленном морском перекрестке, уходит корнями в глубокое прошлое. В 1511 г. португальцы, рыскавшие в восточной части Индийского океана в поисках колониальной добычи, высадились на острове и построили в его северной части первые укрепления. В 1799 г. здесь появились англичане, но уже на следующий год они были вынуждены покинуть Перим: пребывание на нем было связано с многочисленными трудностями — остров гол, безводен и продукты питания приходилось доставлять с материка.

В 1851 г. на острове был построен первый маяк, а в 1857 г. Перим официально вошел в состав Британской империи, захватившей к этому времени Аден. Открытие Суэцкого канала привело к оживлению судоходства по Красному морю и на Периме появились угольные склады, принадлежавшие индийской фирме, мастерские, электростанция и даже установка для опреснения морской воды… В удобной бухте острова расположилась оживленная угольная станция. Но в 1921 г. в Адене впервые было заправлено жидким топливом английское судно… Этот незначительный в то время факт стал роковым для острова: через 16 лет угольная компания Перима прогорела, и он вновь стал пустынным. Сейчас здесь остались лишь два маяка — свидетели его былого значения в мореплавании на этих широтах, да небольшой, построенный англичанами аэродром, где и приземлился наш самолет. Остров покинут, и в домах, сложенных из черного камня, без крыш, оконных рам и дверей, проданных на дрова на материк, гуляет морской ветер. Перим оставляет грустное впечатление: раздетый и разоренный, брошенный в бурном проливе с характерным названием Баб-эль-Мандеб (Ворота рыданий), он похож на инвалида, уволенного с работы за ненадобностью.

800 километров, которые отделяют Сокотру от материка, самолет преодолевает за три часа. Делаем круг над буро-желтым клочком земли и постепенно снижаемся. Через несколько минут я впервые ступаю на Сокотру — место, заслуженно считающееся одной из самых интересных достопримечательностей Южного Йемена.

В древности остров назывался греками Диоскуриды; по мнению некоторых, это название восходит к санскритскому «двипа сухадара», что примерно переводится как «блаженный остров». Это имя дано острову не только потому, что богатая субтропическая растительность выгодно отличает его от пустынных берегов Аденского залива. Как гласит древняя легенда, на его северо-восточном мысе Радресса живут прекрасные сирены. Красота их столь лучезарна, что рискнувший взглянуть на них может навсегда потерять зрение. Это они заманивали проезжих путешественников на рифы и были причиной частых кораблекрушений, которыми издавна известен мыс Радресса.

Район мыса действительно представляет опасность для мореплавателей, особенно в период сильных ветров и зимних дождей. Недаром на навигационных картах в этом месте стоит пометка, предупреждающая о том, что корабли должны держаться не ближе чем на 40 морских миль от берега, так как в противном случае сильный ветер и течение могут снести корабль на коралловые рифы, окружающие восточную часть острова.

Мусульманские историки писали, что пророк Мухаммед, которому стало известно о красотах острова, думал о его захвате. Арабский историк ХIII в. Закария ибн Мухаммед аль-Казвини замечал, что на Сокотре очень много алоэ, пригодного для изготовления лекарственных снадобий; «Историк Александра (Македонского — О. Г.) Аристотель советовал ему захватить этот остров, ценный своим алоэ, из которого можно получить много полезных вещей. Александр послал своих людей на остров, они победили индусов и поселились на нем. Когда умер Александр и появился Христос, жители острова приняли христианство и продолжают исповедовать его до настоящего времени. Они потомки греков, и нет в мире иного народа, который бы, как этот, охранял свой остров и не пускал туда посторонних». Рассказ аль-Казвини о появлении на Сокотре греков имеет исторические подтверждения. Так, Марко Поло, посетивший остров в конце XIV в., обнаружил здесь действовавшие христианские церкви Сейчас население Сокотры официально придерживается ислама шафиитского толка, однако некоторые обычай жителей острова, особенно его глубинных, отсталых районов, свидетельствуют о влиянии христианства и более древних, языческих верований.

…Наш самолет остается на аэродроме, построенном еще англичанами во время второй мировой войны. От них же здесь остались сложенные из тяжелых камней казармы. Сейчас февраль, но солнце печет немилосердно. Ждем прибытия автомашин, чтобы поехать в административный центр острова — Ходейбо (Хадибу). Одна из них уже пришла, и мы, не дожидаясь остальных, с тем чтобы скоротать время, отправляемся в соседнюю рыбацкую деревушку.

Десятка два домов сложены из обломков коралловых рифов. На улице, — ни души. Может быть, все вышли в море на лов рыб? Наконец появляются вездесущие мальчишки, затем мужчины и женщины. Идем с рыбаками на берег моря. Песок настолько белый, что при ярком солнце на пего больно смотреть без защитных очков. Он усыпан веточками кораллов, сухих водорослей, большими раковинами. В тех местах, где стоят долбленые хури, видим горы мелких раковин жемчужниц.

Где-то довелось прочитать, что здесь, на Сокотре, и только здесь, добывают редкий черный жемчуг. Спрашиваю об этом рыбаков. Они кивают головами, и вот один из мальчишек срывается с места и несется в деревню. Через несколько минут, запыхавшись, он подбегает к нам и вручает пославшему его рыбаку крошечный узелок. Узелок торжественно разворачивается, и на грубую ладонь высыпается несколько мелких, чуть розоватых жемчужин и одна темная, свинцового цвета. Это и есть знаменитая черная жемчужина. Рыбаки не называют ее черной, а говорят «рассасый», т. е. «свинцовая», в точности передавая ее оттенок.

Нам отчаянно сигналят. За разговорами время прошло незаметно, и мы должны возвращаться. Прощаемся с новыми знакомыми, набиваем карманы раковинами жемчужниц и, придерживая карманы руками, спешим к своим.

— Наконец все — и люди, и автомашины — в сборе и мы отправляемся в Ходейбо. Поднимая красную тонкую пыль, петляем меж колючих кустарников и одиноко стоящих пальм. Едем вдоль другой деревни. Дома, как и в первой, сложены из обломков кораллов, покрыты пальмовыми циновками. Сразу же за деревней нам приходится выйти из машин и продолжить путь пешком: дорога еще не достроена, и надо пройти через ущелье, засыпанное камнями, до площадки, где нас ожидает вертолет. На Сокотре нет хищников. Однако именно здесь, в этих местах, где мы сейчас идем, встречаются змеи (билиле) и ядовитые насекомые — скорпионы (каанхии) и сороконожки (дихазхан). Зеленая стрекоза как-то боком взмывает в воздух и берет курс на Ходейбо. Внизу изумрудного цвета море лижет белый песок, разбивается о красные скалы, на которых чудом зацепились диковинные деревья. Акулы или дельфины мелькают у берега, бросая черные тени на темные поля кораллов.

Белые кустики, которые привозят из стран южных морей, это уже обработанные, отбеленные кораллы. Извлеченный же из моря куст коралла грязно-серого цвета. Только кончики его веточек имеют бледно-розовый оттенок и, кроме того, очень тяжелый запах. Коралл в Адене отбеливают хлорной известью и после этого он приобретает тот девственно белый цвет, который мы привыкли видеть. Кораллы — очень нежные создания. Они растут медленно, в определенной среде, большими колониями. Грубая добыча живых кораллов порой приводит к тому, что вся колония, часто тянущаяся на десятки метров, может погибнуть.

Идем по улицам. Ходейбо, раскинувшегося у подножия гор Хаджхар, поднимающихся на 1800 м над уровнем моря. Самая высокая вершина Фадхум-Дафира сложена из белых известковых скал.

Большинство домов Ходейбо построено из обломков кораллов, называемых «хасуба». Хотя горы и близко, в горах нет ни одной каменоломни, что объясняется отсутствием дорог и транспорта для доставки тяжелых камней. Из хасубы же получают материал, которым скрепляют камни при строительстве. Для этого на берегу вырывают большую яму (махрика), куда слоями складывают пальмовые ветки и обломки кораллов… Все это поджигается, и к утру следующего, дня нура, т. е. известь, готова.

Наш сопровождающий — Хашим (коренной житель Сокатры) — неожиданно повстречал своего брата. Хашим прилетел с нами из Адена, и, поскольку он отсутствовал несколько месяцев, братья приветствовали друг друга очень тепло. Взявшись за правые руки, они четыре раза коснулись друг друга кончиками носов. Затем, подняв руку на уровень носа, каждый из них дотронулся кончиком носа тыльной стороны руки другого. Женщина приветствует своего отца или мужа таким же образом, а мужчина носом «целует» жену и детей. Подобную форму приветствия я наблюдал только на берегах Персидского залива и ни разу не видел в Южном Йемене.

Наш приезд — редкое развлечение для жителей Ходейбо, скрашивающее однообразное течение жизни. Окруженные толпой, отправляемся по пыльному переулку мимо единственной скромной мечети, построенной в XV в., к дому Хашима. Дом, как и все строения в прибрежных районах, сложен из коралловых обломков; при ней небольшой пыльный дворик. В комнате, застеленной пальмовыми циновками, Хашима встречает жена — молодая-миловидная женщина. Хотя Хашим и его семья — мусульмане, лицо женщины открыто. На ней длинное красное платье и серебряные мониста. Смущенный Хашим обнимает детей, неловко тыкающихся носами в его усы, держит за плечо жену и часто повторяет на местном диалекте: «Мистикрим! Мистикрим!» (Спасибо! Спасибо!).

Мне, человеку постороннему, как-то неловко наблюдать эту сцену нежной встречи. Отвожу глаза в сторону и в углу вижу люльку, в которой лежит уже довольно большой ребенок. Потом мне объяснили, что на Сокотре дети почти до 4 лет проводят время в люльке, называемой «мазнадж». Это простой кусок ткани, прикрепляемый к потолку. Ребенок находится в люльке день и ночь, и только изредка, когда он плачет, потревоженный мухами, мать или пришедшая к ней соседка раскачивает люльку. В другом углу висит джазфа — горшок из красной глины, куда наливают воду для охлаждения.

Смотрю на жену Хашима — большие подведенные глаза, крупный романский нос — и невольно вспоминаю легенду о прекрасных сиренах. Жителей Сокотры трудно отнести к какому-то определенному этническому типу. На острове в разное время побывали индусы, греки, португальцы, сомалийцы, а сейчас живут арабы. В середине века сюда немало было завезено и рабов из Восточной Африки. Более того, как рассказывали мне арабы, в голодные годы жители прибрежных районов ждали на берегу прихода парусных судов и в обмен на еду предлагали матросам своих дочерей. После этих встреч на острове рождались дети, отцы которых, побывав, единожды на Сокотре, уже больше никогда не видели своих жен и детей. Может быть, благодаря этим смешанным бракам женщины на острове так привлекательны.

На Сокотре, как и в других странах Востока, девушка выходит замуж в 15 лет, хотя уже в 12 лет она считается вполне созревшей для супружеской жизни. В горной местности бедуины ничего не платят за невесту, а в прибрежной полосе жених дает выкуп родителям девушки на сумму 5 динаров в качестве аванса, а затем от 3 до 100 динаров в зависимости от благосостояния семьи. Выкуп вносится преимущественно скотом, утварью. Дело в том, что на Сокотре издавна практикуется натуральный обмен. Мне говорили, что в некоторых, особенно глубинных, районах и сейчас металлические деньги и тем более банкноты хождения не имеют.

На острове считают, что если женщина красива, то ее душа так же красива, как и лицо. Несмотря на полигамию, женщина здесь более свободна, чем на материке.

Она может отказать жениху и даже потребовать развода. «Мин хатыри… ля уридуху…» (Я не хочу его), — просто говорит она в этом случае. Видимо, поэтому число разводов на острове больше, чем на материке.

Если вы заговорите с кем-либо из жителей о прошлом его острова, вам не преминут рассказать о сокотранской женщине по имени Зухра. Она обратилась к имаму Омана с просьбой помочь освободить остров от иностранного, господства. Имам двинул свои войска, и оккупанты были вынуждены оставить остров. Вместе с тем на Сокотре, как и на всей мусульманском Востоке, женщина продолжает считаться нечистой, исчадием ада, общающейся с дьяволом. Раньше женщину, которую подозревали в колдовстве, приводили на берег моря, привязывали ей на ноги, грудь и спину камни, а затем, посадив в маленькую лодку вместе с несколькими ныряльщиками, отвозили в море и сбрасывали в воду. Если она могла удержаться на воде, значит она колдунья, и дьявол, который ей помогал в колдовстве, не желает ее смерти. Если она начинала тонуть, это доказывало, что она невиновна, и ныряльщики прыгали в воду, чтобы ее спасти. Женщину-колдунью сбрасывали с высокой горы, расположенной западнее Ходейбо. Затем смерть заменили изгнанием с острова. Сегодня эти обычаи полностью изжиты.

Как и все женщины в мире, сокотрянки любят украшения и благовония. В отношении украшений они следуют материковой моде и надевают преимущественно серебряные браслеты и монисто, набранные из талеров. Что же касается духов, то здесь все значительно сложнее. На Сокотре водятся дикие мускусные коты, называемые «зибадия», которые питаются финиками и сосут кровь кур. В нижней части живота этого кота находится железа, вырабатывающая мускус — темное маслянистое вещество, обладающее крепким запахом. Местные жители ставят для мускусных котов ловушки, куда для приманки кладут горсть зрелых фиников. После поимки животного ему надрезают железу ножом или сильно надавливают на нее, чтобы извлечь мускус. После такой «операции» кота выпускают в заросли финиковых пальм и через некоторое время отлавливают снова. Мускус смешивают с местными благовониями или с маслом уд. Женщины Сокотры употребляют мускус не только как благовоние, но и как лекарство от бесплодия.

Из бесед с местными жителями я узнал, что они собирают на берегу моря, особенно после бурных летних муссонных ветров, серые кусочки амбры, которая также употребляется не только как благовоние, но и как лекарство. Они знают, что это вещество образуется в пищеварительном тракте кашалота, называемого «самак-аль-амбар» (амбровая рыба) или — чаще — «шихата». Кашалот ныряет на большую глубину и там поедает «листья с деревьев», в результате чего и образуется амбра. Она бываете двух видов. Если кашалот отрыгнул куски амбры или же она попала в океан с его испражнениями, то эта амбра считается второсортной. Лучшая амбра — та, которая добывается прямо из убитого. кашалота. У одного кашалота в зависимости от его размера находят от 10 до 150 кг амбры.

На Сокотре ее применяют прежде всего для восстановления сил после болезни, когда порошок амбры пьют, с молоком 40 дней. Кстати, то же самое делают и на материке. Употребление амбры более 40 дней, считают сокотряне, может неблагоприятно сказаться на сердце.

Хашим говорил мне, что амбра также стимулирует рост растений. Если в росток арбуза (хабхаб) ввести крошечный кусочек этого вещества, то он будет быстро развиваться.

На Сокотре знахарей и других лиц, оказывающих медицинскую помощь, называют «дахтар». Это одно из многочисленных европейских слов, оставшихся в разговорном языке островитян от европейских пришельцев. Наиболее сильным медицинским средством считается огонь — лучший помощник в борьбе с неизвестным врагом, вызывавшим болезнь. Прижиганием лечат и желудочные болезни, и зубную боль. На теле редкого сокотрянина нет следов от лечения каленым железом. Но здешние лекари не так уж примитивны, как может показаться на первый взгляд. Кроме мускуса и амбры они широко применяют средства, получаемые из редких растений острова. Ведь на Сокотре обнаружено 600 видов растений, из которых 200 видов, по заключению английских ботаников, побывавших здесь в 1956 и 1967 гг., не встречаются в других местах. Прежде всего следует назвать лучшее в мире алоэ. Местные жители рвут мясистые листья этого растения и выдавливают из них горький сок на кусок козлиной шкуры. Через месяц сок затвердевает и превращается в кофейного цвета массу, которую вывозят за границу и используют для приготовления лекарств. Хашим говорил мне, что его земляки прямо едят свежие горькие листья алоэ.

У вершины горы Хаджар я впервые увидел 3-4-метровое дерево с гладким стволом и зонтичной кроной. Европейцы называют его «Dragon’s blood», что означает «кровь дракона», арабы — «дамм аль-ахавейн», т. е. «кровь двух братьев», а местные жители — «ариб» или «арейб». Ствол этого дерева выделяет красный сок. Сокотряне «ранят» дерево ножом и собирают похожую на гумми массу буро-красного цвета без запаха и почти без вкуса. Высохнув, масса становится довольно твердой, но хрупкой. Небольшое количество сока дамм аль-ахаеейн вывозят в Аден и затем за границу, где его используют в качестве добавки при изготовлении высокосортных зубных паст и порошков, поскольку это вещество укрепляет десны и полирует зубы. Местные жители толкут высохший сок дерева и посыпают порошком открытые раны, которые после этого покрываются плотной пленкой. Этот порошок используется также для окраски глиняной посуды. Особенно много таких деревьев растет на вершине гор Аса-Джалу и Дахраху. Сокотряне считают, что это дерево появилось на свет вместе с островом. Полукилограммовый мешочек застывшего сока дерева стоит на острове всего 3 шиллинга.

Другой интересный представитель редкой флоры — растущее, меж скал и камней дерево с толстым, мясистым, темно-серым стволом и небольшой кроной. Оно достигает 5-6-метровой высоты. Здесь его называют «тариму» и считают ядовитым. Если верблюд поест листьев этого дерева, он погибнет. Соком тариму мажут горло ягнятам и козлятам, чтобы отпугивать одичавших кошек, называемых «гирвак». Однако сок этого дерева обладает и целебными свойствами. Местные жители применяют его для лечения глазных болезней.

На острове встречается и дикое фасолевое дерево, ветви которого достигают толщины хорошей веревки. Жители горных районов называют его «шаджара атраха», т. е. «пахучее дерево». Они обрезают плети, высушивают и перемалывают их в порошок, который употребляют для лечения ран у верблюдов и коров.

Много неприятностей жителям Сокотры доставляет небольшая местная мушка диасар (обычная муха именуется «дбиба»). Диасар меньше обычной мухи. Она появляется в период дождей и в это же время откладывает яйца. Местные жители считают, что диасар — живородящая муха, поскольку они видели только белые личинки, но не видели ее яиц. Диасар быстро летает, и, если вовремя ее не заметить, она может отложить личинки в глаза, рот или носовую полость человека. Если личинка лопала в глаз, он опухает, если в полость рта или носа, человек сильно кашляет и задыхается. Избавиться от личинки можно, лишь убив ее, и поэтому тот, кто стал жертвой диасар, по совету дахтара пьет керосин или бензин либо — для промывания глаза — делает крепкую настойку из табака, называемого здесь звонким словом «танбако». Кстати, животные тоже становятся жертвой диасар, но переносят болезнь значительно легче человека.

Жители глубинных районов, чтобы предостеречь себя от диасар, носят под носом ожерелье из пестрых бусинок — ханзаб. По их убеждению, в диасар откладывают яйца другие мушки, очень похожие на пестрые бусинки. Поэтому диасар избегает приближаться к человеку с такими бусинками под носом, чтобы самой не сделаться жертвой своих врагов. Интересно отметить, что врач экспедиции Оксфордского университета, который посетил Сокотру в 1967 г. и провел на острове 52 дня, так и не смог обнаружить диасар и счел ее вымыслом населения. По-моему, это не так. Англичанин, как и все визитеры, был здесь в сухой период, тогда как муха появляется во время муссонных дождей, когда остров остается надолго отрезанным от материка. Более того, вряд ли традиция носить под носом ожерелье была бы настолько живуча, если бы этой мушки вообще не существовало.

Рыболовство — одно из основных занятий жителей прибрежных районов Сокотры. Считается, что примерно половина населения острова, насчитывающего 30 тыс. человек, занимается этим промыслом.

Наиболее распространенный тип рыболовного судна здесь — хури. Это небольшая, вмещающая двух-трех человек, узкая весельная лодка, сбитая из досок красного дерева, промазанная рыбьим жиром, но не шпаклеванная, смесью извести с жиром. Она может ходить и под парусом.

Рыбацкая лодка среднего размера называется на Сокотре «шарха». Лодка напоминает самбуку, имеет дизельный мотор до 10 л. с. и редко ходит под парусом. К острову эти лодки приходят из пятой Провинции Южного Йемена. Большие торговые суда с более мощным мотором и косым парусом на Сокотре именуются «сидак». Они приходят из Персидского залива и Восточной Африки и занимаются каботажным плаванием.

Прибрежные воды Сокотры богаты рыбой, но особенно остров славится производством сушеного присоленного акульего мяса, называемого «ляххим», или, как уже упоминалось, «лухум».

Ночью рыбаки уходят в море по двое в каждой лодке. Снасть довольно примитивна. На длинную толстую веревку прикрепляют примерно 20 толстых крючков, (акляха) с кусками мяса тунца. У этого вида тунца красное мясо, называемое в Адене «зихнан», а на Сокотре — «зейнуб» или «щарву». После того как снасть заброшена в воду, рыбаки укладываются спать, положив под голову камень. Проходит немного времени, и акулы, попавшиеся на один или несколько крючков, начинают тащить лодку. Рыбаки подтягивают снасть и, если акула не очень большая, убивают ее ножом и втаскивают в лодку. Если рыбина крупная, они просто направляются к берегу, ведя за собой ставшую послушной и смирной акулу. Особенно большие акулы здесь не попадаются, средний экземпляр достигает 1, 5–2 м.

Важным центром по обработке доставленных акул является Калансия — второй по величине город Сокотры. Здесь в 200 домах живут около 1000 человек.

Большинство населения прибрежных рыбацких деревень в основном негритянское. В Калансии я купил фаттам — костяной зажим для носа, который используют ловцы жемчуга. Продавший мне это приспособление рыбак, демонстрируя применение фаттама, с трудом надел зажим на свой широкий нос.

— Под водой, воздух выходит через уши, — говорит рыбак. Он защемляет себе широкий нос, сильно надувает лоснящиеся от пота щеки, и я явственно слышу тихий свист и шипение: это воздух выходит через уши.

К рыбаку подошла девчушка с темными живыми глазами на шоколадном личике. Ее голова была выбрита, и только на макушке оставлен пучок кучерявых волос.

Типично африканская прическа!.

В Калансии я познакомился также с Салемом — арабом с гор, пришедшим на заработки. Это был типичный йеменец: невысокий, с хорошо развитой мускулатурой, светлой кожей. Салем держался с подобающим горцам достоинством, и курил полую баранью косточку, которую набивал импортным голландским табаком «Уайт окс». Он трудился на разработке хасубы: за 100 больших обломков кораллов, идущих на строительство домов, он получает 10 шиллингов.

Над Калансией стоит крепкий запах гниющей рыбы: здесь обрабатывается большая часть из тех 50 тыс. акул, которые ежегодно вывозятся с острова. Доставленных акул разделывают на берегу. Отделяют голову, плавники, удаляют внутренности. Голова акулы называется здесь «рай», а плавники — «зифрар» вместо обычных у арабов «рас» и «зианиф», Разделанную акулью тушу солят и вялят на солнце примерно около месяца. Плавники тоже присаливают и вялят 15–20 дней, пока они не становятся твердыми как камень. Печень акулы помещают в воду, чтобы распустился жир. Этот жир собирают в специальные сосуды и продают владельцам судов для промасливания деревянной обшивки лодок, и пакли. Если этим жиром покрыть открытую рану, кровотечение останавливается. Приготовленное на Сокотре мясо лухум пользуется постоянным спросом. Местные жители объясняют это прежде всего тем, что для его приготовления используют высококачественную соль, получаемую в местечке Шаб, недалеко от Калансии. В этом месте, в 500 м от кромки берега, вырыт колодец, откуда добывают рассол красного цвета. Его выпаривают в течение четырех дней. Полученная соль, содержащая, видимо, соли железа, считается необыкновенно вкусной. Чем с большей глубины достают рассол, тем соль получается лучше и тем лучше лухум, Особенно много акул водится вокруг небольшого островка Абд-эль-Кури, и здесь зимой собираются целые флотилии лодок местных рыбаков и рыбаков из пятой; провинции. На острове живет около 200 человек, которые промышляют ловлей акул и сбором амбры. Здесь тоже есть колодец с присоленной водой. Абд-эль-Кури весьма живописен: голые скалы, поднимающиеся из бирюзовой, воды, облюбовали белые чайки (суведо) и орланы.

Рядом с Абд-эль-Кури расположены два маленьких острова: Самха и Дараса. Их чаще называют Ихва (Братья). На первом острове живет всего 64 человека, а второй необитаем. Недалеко от Дарасы — еще два необитаемых острова: Карацль-Фараун и Сабуния. На некоторых картах они даже не обозначены.

В прибрежных водах Сокотры и прилегающих островов местные жители ловят, не только акул, но и других промысловых рыб. Пожалуй, на втором месте по улову после акул здесь идут скаты, которых, однако, не вывозят за пределы островов, а употребляют на месте, а также макрель. Местные жители очищают ската и варят в морской воде до тех пор, пока мясо не превратится в кашицу. Затем полагается вынуть все кости и добавить рис. Деликатесом считается разваренная печень, которую смешивают с рисом. Ската, как и акулу, можно высушить и оставить впрок. Для этого рыбу нарезают на тонкие куски-ленты, садят и сушат. Подвешенные где-нибудь в сарае «ленты» ската, похожие на клубок змей, могут храниться до двух лет.

На местном говоре макрель называется «танак», Выловленную макрель разделывают, прямо на берегу: вскрывают брюхо, выбрасывают внутренности и солят крупной солью. После этого здесь же большие рыбины — они все почти одинаковые, около метра длиной, — складывают в один ряд, головами в одну сторону на циновку из. пальмовых листьев. Этот ряд закрывают циновкой и вновь кладут ряд рыб, по головами уже в другую сторону. Такие штабеля макрели состоят из пяти-шести рядов. Рыба лежит несколько месяцев на берегу. Когда она просолится, женщины промывают ее в море, укладывают в цементированную яму и утрамбовывают. Таким образом, макрель сохраняется впрок очень долго.

Я ходил по берегу моря в Калансии, где было несколько штабелей вяленой макрели. От них шел тяжелый запах, многие рыбины были облеплены жучками и еще какими-то насекомыми. Но, несмотря на неприятный запах, вид у рыбы был очень аппетитный.

К рыбакам Сокотры, жизненный уровень которых считается довольно сносным по сравнению с положением остального населения, примыкает немногочисленная группа ловцов жемчуга. Их называют здесь «аяхес». Они выходят на промысел летом, когда акулы уходят от берегов, и берут с собой расас де гос (груз для ныряния), мосфи (кошелки для сбора раковин) и мрая гос (зеркало для ныряния), представляющее собой ящик или большую банку из-под керосина со стеклянным дном, служащим для того, чтобы рассматривать с лодки дно моря. Каждый ловец имеет свой фаттам — защепку для носа из коровьего рога. Ловцы жемчуга Сокотры, как и Персидского залива, не применяют современные технические приспособления аквалангистов. Они знают о существовании, например, маски для ныряльщиков, именуемой «манзара гос», но отказываются ее использовать, так как это, по их убеждению, плохо отражается на состоянии здоровья. Хорошим ныряльщиком считается тот, кто может нырнуть на 12–15 ба. Ба — местная мера длины, «раскрытые руки». Поскольку жемчужница, лежащая на дне, при колебании воды захлопывает створки и может защемить руку неосторожного ныряльщика, он прежде всего старается «испугать» раковину, а затем уже поднять ее с морского дна и бросить в корзину. Обыкновенная жемчужница называется здесь «муслих», а добываемый из нее жемчуг — «лулу» или «кумаш». Раньше в каждой десятой раковине находили жемчужину, а сейчас жемчуг встречается все реже и реже. В водах Сокотры есть и другой, меньший по размеру и имеющий более округлую форму вид раковин, в которых также образуются жемчужные зерна, но более низкого качества. Эти раковины называют «бильбиль»; жемчужное зерно встречается в каждой третьей или пятой раковине.

Бильбиль селятся большими колониями, и ловцы, обнаружившие их скопление, стараются не сообщать об этом своим собратьям по трудной профессии. Добытый жемчуг и раковины сдаются купцам в Ходейбо, которые в обмен дают чай, сахар, каскас (как здесь называют колотый рис), дурру. Одна жемчужина среднего размера стоит, примерно, 50 шиллингов, но счастливчик, которому удалось ее достать, как правило, денег не берет. Зачем ему деньги? Ведь все жители Ходейбо, несущие купцу алоэ, мускус и сок драконового дерева, забирают у него товары, а не деньги….

Профессия рыбака и ловца-жемчуга уважаема и почетна. До настоящего времени стоящим мужчиной на острове считался лишь тот, кто хорошо ныряет, достает крупный жемчуг, ловит рыбу и особенно акул.

Сокотра — это не только прибрежная полоса, населенная-ловцами жемчуга и рыбаками. В центре острова поднимаются горы, где обитают. наиболее отсталые племена кочевников, составляющие почти половину населения Сокотры. Они живут в пещерах или выложенных камнями норах, питаются финиками и овечьим молоком и только по- праздникам варят каскас. В период муссонных бурь, когда даже козы и овцы перестают давать молоко, кочевники, если они не запаслись финиками и рисом, сильно бедствуют. Аденские журналисты говорили мне, что бедуины откапывают корни финиковых пальм, варят их пять-восемь часов и затем употребляют в пищу. Они не знают мебели, не пользуются ни ложками, ни вилками, ни даже спичками. В некоторых районах огонь добывают трением. Это приспособление, называемое «идхар», состоит из двух палочек. В одной, более широкой, сделано углубление, куда вставляется более тонкая. От быстрого вращения козий помет начинает тлеть через одну-две минуты.

Одежда мужчины — темная юбка с поясом, на котором в ножнах, обтянутых козьей шкурой, обязательно висит нож. Женщина свое второе платье, если она его имеет, кладет в хиляк — квадратную люльку, набранную из палочек, и подвешивает ее за веревку к потолку.

Горцы занимаются разведением овец, коз, называемых на местном диалекте «кисб», и коров, которые по размеру меньше обычных. Естественные горные пастбища поднимаются ярусами. Овцы и козы хорошо едят листья и молодые побеги крупных кустарников на горных пастбищах, а также травы, покрывающие альпийские луга. У овцы — грубая шерсть и длинный, похожий на ослиный хвост. Ее средний живой вес достигает 18–20 кг. Стригут овец один раз в год, да и то не во всех районах, хотя стрижку можно производить и дважды в год. Козы совсем мелкие, размером с большого кота. Они покрыты густой шерстью. Женщины горных районов прядут шерсть и изготовляют на самодельных ткацких станках черные и белые полотна шириной 30 см, которые затем сшивают в ковры. Ежегодно на острове производится около 3 тыс. ковров. На Сокотре такой ковер называется «шамля», а в Адене — «хамбаль». Продаются они на рынке в Кратере.

Коровы на Сокотре отличаются от распространенных на материке зебувидных. Масть местных коров — красная и светло-красная, но встречаются и черно-пестрые коровы. Существует мнение, что коров красной масти завезли в начале XVI в. португальцы. Со временем животные выродились и уменьшились в размере. На высокогорных участках средний вес коров достигает 250–300 кг, в прибрежных районах он несколько меньше. Каждая корова дает 2–3 л молока в день, однако оно более жирное, чем молоко наших коров.

Остров. Сокотра, по мнению специалистов, может не только прокормить своих жителей, но и при хорошей организации животноводства и земледелия поставлять сельскохозяйственные продукты в остальные районы республики. Условия для развития животноводства здесь весьма благоприятны (на острове совершенно нет хищников), а массивы плодородных земель составляют 21 тыс. га. Район Нугед (на южном берегу острова) благодаря усилиям властей становится сегодня важным сельскохозяйственным центром. Здесь на площади 7 тыс. га сжигают кустарник, с тем чтобы затем засеять участок африканским просом.

Мы посетили Нугед и осмотрели опытную сельскохозяйственную станцию Мибрим, где уже освоен 21 га земли, которая дала хороший урожай дохна и дурры — двух распространенных видов африканского проса. В районе Нугед в сентябре и октябре идут хорошие дожди, да и подпочвенное воды залегают совсем неглубоко. В Мибриме вырыли колодец глубиной 12 м., но вода в нем оказалась присоленная. Однако в соседних деревнях — Бедхола и Хандак — вода лучше, хотя и залегает глубже. Эти деревни спрятались за финиковые пальмы. Их дома-шалаши, сделанные из пальмовых циновок и листьев, называются «ушаш». Местные жители живут не бедно: каждая семья владеет пятью-шестью пальмами, включая доход, получаемый от разведения скота и рыболовства.

Однако для развития земледелия на острове следует не только освоить земли и научить местных жителей современным агротехническим методам, но и преодолеть некоторые предубеждения и предрассудки. Ведь островитяне не едят хлеба, поэтому выращивание зерна (дирш) считается позорным (айб), а, скажем, разведение хлопчатника — достойным занятием. Может быть, поэтому приспособление для помола зерна здесь до сих пор невероятно примитивно. Если женщине нужно приготовить муку, она просто растирает зерна камнями.

Горец Сокотры очень дорожит скотом — своим единственным богатством. Во время ненастья он загоняет овец и коз в тарбак — круглый загон, сложенный из камней, иди в свою пещеру и спит вместе с ними.

Если нужно зарезать козу или овцу, горец прежде всего прочтет над обреченным животным заклинание. Кувейтский журналист Салим Зибаль рассказывал, что он присутствовал на церемонии, когда бедуин читал над козой заклинание, а все присутствующие повторяли в конце каждой фразы слово «аминаль», т. е. «аминь». «Кочевник присел на корточки и, прижав к коленям купленных козу и овцу, стал гладить их, приговаривая: «Благодарю тебя, о боже, за все блага…» А одна из девочек, сидевших вокруг него, заканчивала фразу словом «аминаль!». «Потому что, о боже, ты оберегаешь нас от всех напастей», — продолжал бедуин. — «Аминаль», — вторила девочка. «Ты посылаешь нам дожди и пищу». — «Аминаль», — быстро отвечали дети. Свое заклинание бедуин произносит во все возрастающем темпе».

Население Сокотры делится на племена. Самым смелым племенем считается кишин, переселившееся на остров из Северного Йемена. Членов этого племени отличает то, что они никогда не носят оружия. Из районов Яфи (Южный Йемен) на остров прибыло племя бени малик.

Племя куарейхи, известное своей воинской доблестью, живет в восточных районах Сокотры. Хотя арабский, а точнее йеменский, элемент был доминирующим при формировании населения острова, особенно в горных районах Сокотры, тем не менее в настоящее время практически невозможно отнести островитян к какой-либо этнической группе.

Смешанное происхождение жителей Сокотры сказывается и в их диалекте, в основе которого лежит древнейеменекий язык. В настоящее время в шестой провинции Южного Йемена говорят на древнейеменском языке, именуемом здесь «махра», однако сокотранский диалект отличается от махра использованием слов из португальского, греческого, хинди и сомалийского языков. Я с трудом улавливал лишь отдельные арабские слова местных жителей.

По моей просьбе Хашим перевел несколько текстов из арабского букваря на язык островитян и разъяснил мне элементарные правила грамматики. Вот счет: 1 — тат, 2 — тирах, 3 —тилих, 4 — урбии, 5 — хими, а далее названия цифр совпадают с арабскими. Утвердительная частица «да» передается словом «ик», слово «спасибо» — «мистикрим». Особенно отлична от арабского языка бытовая лексика; практически только отдельные названия предметов совпадают по звучанию с аналогичными арабскими словами.

Безусловно, вопрос о лексических особенностях диалекта Сокотры заслуживает внимания. Изучая его, мы могли бы лучше узнать древние языки континентального Йемена. Робкие попытки исследовать диалект Сокотры предприняли австрийцы, которые всегда питали особую привязанность к Йемену, и англичане. Однако результаты их исследований не опубликованы. Язык островитян продолжает оставаться загадкой.

Наше пребывание на острове подходит к концу. Наступает последняя ночь, и новые друзья устраивают большой праздник. Мужчины, обнаженные по пояс, и женщины в цветастых красных платьях под звуки больших деревянных барабанов и дудочек танцуют рамса. Танцы островитян по своей форме и рисунку напоминают африканские. И это понятно. Сокотра лежит всего в нескольких десятках километров от африканского побережья.

Горшок без гончарного круга,

На северном берегу Аденского залива, там, где Азия и Африка лишь разделены узким проливом с характерным, как уже упоминалось, названием Баб-эль-Мандеб (Ворота рыданий), на тысячу с лишним километров на восток протянулась Народная Демократическая Республика Йемен. Это государство молодо, хотя история этого района насчитывает тысячелетия и события из жизни населявших его народов нашли свое отражение в Библии и в творениях древних. Англичане до 1967 г. осуществлявшие политический контроль над Южным Йеменом, как и всякие колонизаторы, делали все возможное, чтобы принизить значение национальной культуры йеменцев и преуменьшить их вклад в мировую цивилизацию. И только в настоящее время йеменцы начинают узнавать о том, что их мобильные предки, обитавшие в единственной на Аравийском Полуострове стране высокой культуры земледелия, в тяжелые годины засух и военных потрясений отправлялись искать счастья в отдаленные страны. Йеменские племена селились в Сирии и Ираке, в Омане и далекой Мавритании, вместе с бежавшими от преследований представителями Омейядов оказались в Южной Испании, где пышным цветом в раннее средневековье расцвела арабоязычная культура. На побережье Восточной Африки и на острове Ява йеменцы издавна живут компактными группами, сохраняя связь со своей далекой родиной. Йеменский элемент в общеарабской и исламской культуре довольно велик, что и обусловливает необходимость изучения национального наследия йеменцев.

По решению ЮНЕСКО в Адене в феврале 1975 г. был проведен Международный симпозиум по изучению древней цивилизации Йемена, в котором было поручено принять участие М. Б. Пиотровскому и автору этих строк. Это был первый международный симпозиум на йеменской земле, и гостеприимные хозяева постарались сделать все, чтобы показать своим гостям не только памятники старины и былой славы, но и достижения молодой республики.

…Сидим в одном, из кабинетов Центра научных исследовании, разместившегося в здании старого англиканского собора. Раньше отсюда, получив благословение церкви, английские томми шли на завоевание новых земель в Аравии и Восточной. Африке, а сейчас здесь йеменские ученые решают вопросы сохранения и изучения культурного наследия своего народа.

Большой вентилятор медленно вращается под потолком, перемешивая влажный застоявшийся воздух с прохладней струей, бьющей из вделанного в стену кондиционера. Через окно просматривается громада острова Сир с крепостью на вершине, который был захвачен англичанами в 1839 г. и послужил для них трамплином для броска на континент. Серый столб у подножия скалы, на которой стоит здание Центра научных исследований, указывает место могилы английских солдат, погибших при первом штурме Адена. Защитники города, естественно, такой чести при англичанах удостоены не были.

Заботливые хозяева пытаются отговорить нас от продолжительных поездок по стране: и жарко, и влажно, и большая солнечная радиация. Но мы неумолимы. Желание познакомиться со страной и ее народом, о которых прочитан не один десяток книг, непреодолимо. Тем более что я имею еще и поручение Восточной комиссии Географического общества СССР собрать для Музея этнографии им. Петра Великого в Ленинграде некоторые экспонаты для расширения его арабской коллекции. И вот программа поездки согласована: едем в рабочий пригород Адена, Шейх-Осман, для осмотра гончарного производства, и в рыболовецкий кооператив города Шукры, а затем вместе со всеми участниками симпозиума — в город Шабву, расположенный на границе пустыни Руб-эль-Хали.

По серому асфальту дороги, теряющейся в дрожащем мареве нагретого полуденным солнцем воздуха, струйками как поземка, бежит серый с блестками слюды песок. Он перекатывается через полотно, сбивается в сугробы у чахлых, чудом выживших в серой пустыне кустарников, обломков камней и скелета разобранной после катастрофы легковой автомашины. Минуем Шейх-Осман, протискиваемся по узкой улице мимо одноосных телег, запряженных верблюдами и осликами, мимо раскрашенных желтыми полосами маршрутных такси и грузовиков и выезжаем на дорогу; ведущую в деревню, где несколько мастеров делают из глины, добываемой тут же, различные гончарные изделия.

Десятка два сложенных из необожженного кирпича домов, крытые циновками сарай, несколько закопченных печей — вот и вся деревушка гончаров. Она даже не имеет своего названия, и местные жители ее именуют просто. Махарик (Печи).

Знакомство с гончарным производством начинается со встречи с рабочим Али Баггашем. В 50 м от собственного дома он снимает тяжелым заступом (хигна) примерно полтора метра верхнего слоя земли и тем же заступом стесывает чистую глину, размельчает ее и заливает водой. Собственно говоря, это не чистая, жирная, идущая на изготовление высококачественных изделий глина, а тощий суглинок, в котором много серого песка. Местные гончары называют сырье словом «тын», имеющим в арабском языке много значений: глина, земля, ил, грязь. Воду, чуть солоноватую, он достает из колодца тут же, у карьера, с пятиметровой глубины.

Подпочвенные горизонты на всем протяжении от Адена до Зинджибара (в третьей провинции) залегают довольно близко от поверхности, и местные жители легко вырывают неглубокие колодцы.

Али рассказал мне, что в смоченный водой суглинок добавляют измельченный ослиный навоз в пропорции 4:1, затем состав перемешивают ногами, закрывают циновкой и оставляют «вызревать» до следующего утра. Поскольку добываемая глина содержит большое количество серого песка и примесей, добавка из ослиного навоза повышает вязкость материала, и делает возможным его обработку. На следующий день полагается перенести большие комки глины под навес, где трудится мастер. Для того чтобы передать действие «нести», «переносить», гончары употребляют здесь в новом для классического арабского языка смысле глагол «заффа», означающий «торжественно отводить невесту к жениху».

Идем дальше. В сарае под циновочным навесом работает мастер до имени Мухаммед. На нем застиранные короткие штаны и заляпанная грязью рубаха. В одном конце сарая врыт в землю толстый столб, рядом — закрытые мокрой тряпкой глина, ведро с водой, несколько круглых голышей и толстых дощечек с ручкой. В остальной части сарая сложены уже готовые, ожидающие обжига изделия: большие сосуды зир, пузатые бутыли, цветочные горшки.

— А где же гончарный круг? — спрашиваю я.

Гончар загадочно улыбается, — по-видимому, я не первый, кто задает этот вопрос, — и начинает демонстрацию своего искусства. Он берет круглое, уже обожженное донце — натуа, кладет его на врытый в землю столб, затем из куска глины делает толстый цилиндр и осторожно ставит его на донце. Смочив заготовку влажной тряпкой и держа левой рукой гладкий камень внутри цилиндра, а правой деревянную биту, гончар начинает быстро ходить вокруг изделия, ударами уплотняя его стенки, и цилиндр вытягивается. Теперь бесформенный кусок глины представляет собой заготовку для большого кувшина. Далее мастер скатывает толстую «колбасу» глины, равную периметру кувшина, накладывает ее на заготовку и вновь начинает работать битой и камнем, наращивая на несколько сантиметров стенки сосуда. Так повторяется пять раз, до тех пор пока сосуд не приобретает очертаний готового изделия. Тогда гончар берет обломок обыкновенной расчески и быстро наносит ею волнистые линии.

Смотрю и поражаюсь, как на глазах с помощью простого камня и деревяшки мастер без гончарного круга делает зир, имеющий правильные округлые формы и довольно привлекательный орнамент. Он знает о гончарном круге, называемом «даввар», но его не использует. В Лахдже, лежащем всего в 30 км отсюда, на гончарном круге делают бури — конусообразную верхнюю часть кальяна, куда помещают горящие угли и табак, однако здесь, в Шейх-Османе, на гончарном круге не работают.

Последний этап работы — обжиг. Он производится тут же, в печи, куда загружаются 80 больших зиров. Открытая печь сверху закрывается черепками, а сбоку — двумя металлическими бочками. Сам процесс обжига ведется с соблюдением правил, в которых отразились слагавшиеся веками навыки работы: в течение двух часов поддерживается малый огонь, чтобы изделия лучше просохли, затем разводится сильный огонь для обжига, и так продолжается до тех пор, пока четыре верблюжьи поклажи хвороста полностью не прогорят. Все отверстия в печи забиты черепками и глиной, однако температура в печи не очень большая, и, когда дует сильный ветер, гончары откладывают обжиг, так как не могут добиться нужной температуры.

В большом складе мы осматриваем уже готовые изделия. При хорошем обжиге стенки сосудов имеют ровный бело-розовый цвет, при плохом же или неровном огне изделие получается каким-то пестрым: розовые цвета разных оттенков перемежаются с белым и серым, видны налеты и белые выцветы, доказывающие присутствие солей в глине и воде. Поднимаю несколько черепков: темная полоса с мелкими частицами навоза проходит в центре толстого, до конца не спекшегося слоя. В хорошо обожженных черепках частицы навоза выгорают полностью. Такая малоприятная присадка в глину добавляется, по-видимому, для того, чтобы не только увеличить вязкость, но и повысить капиллярность стенок готового изделия. Ведь зир и другие сосуды используют не только для хранения, но и для охлаждения воды: поднимаясь по капиллярам стенок сосуда, капельки воды испаряются с поверхности и охлаждают ее на несколько градусов. Такие «потеющие» на жаре сосуды я встречал в городах, на базарах, стоянках такси и автобусов не только в Йемене, но и в других странах Ближнего Востока.

Мой визит к гончарам прерывается несколько неожиданно. Появляется хозяин склада, а с ним возница с телегой, в которую впряжен верблюд. Начинается быстрая погрузка. Из разговора и отрывочных реплик узнаю, что завтра в порт Джибути уходит самбука и еще сегодня нужно успеть заготовить документы, погрузить отправляемые туда горшки. Гончары суетливо бегают от склада до телеги и обратно, и лишь возница, йеменец средних лет, не принимает участия в суете. Он держит верблюда за узду и, успокаивая, ласково гладит его по замшевому, капризно морщившемуся носу.

Из Шейх-Османа отправляемся в Шукру Узкая дорога идет через соляные разработки, мимо аэродрома и казарм военного поселка. Слева видны обрывистые склоны горы Щамсан, изрезанной пещерами. Дорога круто поворачивает влево. Аэродром, коробки жилых домов и темные склоны горы, поднимающиеся, как декорации, на заднем фоне, остаются справа. Шоссе бежит параллельно полосе прибоя. В 200 м от дороги, на берегу, через каждые 5–6 км мелькают шалаши рыбаков — их временные, пристанища; здесь они вытаскивают лодки и выгружают рыбу.

Через полчаса въезжаем в дельту Вади-Абьяна. Три небольших городка Зинджибар, Куд и Гаар слились практически в одно поселение. Во время обильных летних дождей в горах Йемена в этом месте в сторону моря по вади сбегают мутные потоки дождевых вод, которые и послужили причиной возникновения оседлых поселений еще в глубокой древности. Именно здесь была обнаружена первая и пока единственная в Южном Йемене стоянка человека каменного века.

Высокие финиковые пальмы, заросли бананов, рощицы дынного дерева папайи с повисшими на тонком стволе темно-зелеными плодами тянутся вдоль дороги. сплошной полосой. Здесь впервые в 1947 г. была разбита первая хлопковая плантация, и в городе Куд сейчас находится единственный в стране хлопкоочистительный завод. Сегодня паводковых вод не хватает, и дельта Вади-Абьяна усеяна небольшими, окрашенными в белый цвет сторожками, закрывающими пробуренные артезианские скважины. Немного присоленная вода поступает с глубины 50–80 м и достигает в отдельных местах температуры +35–37°. В недрах земли бушует лава, и подводный вулкан, выплеснувшийся миллион лет тому назад в море и образовавший скалистый остров, на котором впоследствии возник Аден, все еще не успокоился.

В Южной Аравии, на побережье Аденского залива, уровень солнечной радиации в семь раз превышает уровень радиации в Москве и в два раза — в Кайре. Плодородная аллювиальная почва, — обилие влаги, тепла и солнца приводят к тому, что вегетативный период растений здесь значительно сокращается но сравнению с умеренными широтами. Арбузы здесь вызревают за 60 дней, и поэтому в течение года даже с учетом времени, необходимого для обработки почвы, можно получить три урожая арбузов и один урожай клевера на корм скоту.

Дельта Вади-Абьяна — своеобразный оазис на пустынном побережье Южной Аравии, где земледелие возможно круглый год. Вот и сейчас, весной, я вижу, как на одном участке собирают длинные бледно-зеленые арбузы, а на другом поле крестьянин, одетый в традиционную юбку, стоя на толстой доске, влекомой запряженным верблюдом, сгребает к краям поля верхний слой почвы. Эта доска в третьей провинции НДРЙ, как и в районе северойеменского города Забида называется «махи», а операция — «тамтыр»; цель ее — выровнять поле, снять верхний истощенный и засоленный слой почвы и нарастить обрамляющие поле небольшие валы (сум), достигающие высоты 1 м и более. Еще в раннем средневековье от религиозных преследований зейдитских имамов Северного Йемена сюда, в дельту Вади-Абьяна, бежали крестьяне из Забида — духовного центра соперничавшей секты шафиитов. Вместе с собой они приносили орудия труда и навыки сельскохозяйственного производства.

Зинджибар — центр третьей провинции НДРЙ. В городе построены здание губернаторства, бензоколонка, ряды лавок на центральной улице, мечеть, рынок, к стенам которого прилепились мастерские двух ремесленников: кузнец делает мотыги, серпы и другой сельскохозяйственный инвентарь, столяр сколачивает лавки и табуретки из досок разобранных ящиков… В городе видны приметы новой жизни: при выезде из Зинджибара в сторону Шукры строятся трехэтажные здания. В эти дома предполагалось переселить бедняков, которые ютились за городом в шалашах из травы и кукурузной соломы.

Почему название этого города Южного Йемена созвучно острову пряностей Занзибар, лежащему в тысячах морских миль отсюда, у восточного побережья Африки? Наиболее распространенное объяснение названия дальнего острова возводят к двум словам древнеперсидского языка: «занг», что значит «негр», и «бар» «берег». Отсюда пошли и созвучные древнеперсидскому арабские слева: на арабском «негр» звучит как «зиндж», а слово «бар» употребляется в значении «материк», «суша». Указанное сочетание в применении к острову пряностей мы встречаем у греческих, арабских и европейских географов. Козьма Индикоплов сообщает о море Зиндж и стране Зингиум, а Масуди аль-Бируни, Ибн Батута и другие арабские географы говорят о Восточной Африке как о стране зинджей. На заре торгового мореплавания арабы и персы совместно бороздили воды Индийского океана и поэтому не случайно, что некоторые морские термины арабов (самбука, бендер; нохаза) происходят от персидских слов.

В период расцвета работорговли «негр» (зиндж) было синонимом слова «раб». По-видимому, расположенное на берегу бухты Абьян поселение служило одним из перевалочных пунктов работорговцев, где выгружали партию живого товара, направлявшегося затем в глубь Йемена. Ведь долины, по которым сбегают с гор дождевые потоки, всегда были и дорогами, ведущими с побережья в глубь страны. По другой версии, это название дали городу арабские нохазы, которые после утомительного плавания вдоль пустынных берегов Южной Аравии добирались наконец до зеленого оазиса, так напоминавшего своей тропической растительностью остров пряностей Занзибар — последний пункт их морских переходов на побережье Восточной Африки. Существует и третья версия, согласно которой йеменские эмиры, освободившиеся накануне возникновения ислама от господства христианской Эфиопии, поселили в Абьяне превращенных в рабов эфиопских солдат и нарекли это место Зинджибаром.

Йеменцы, с которыми мне довелось беседовать в Адене на эту тему, поддерживали то одну, то другую, то третью версию. Однако все они сходились на том, что Зинджибар был центром выгрузки рабов с кораблей, следовавших вдоль побережья Аравии в Персидский залив, и поэтому иногда местные жители называли этот город «уакян аль-абид», т. е. «место рабов». Некоторые указывали, что имя Зинджибар за этим населенным пунктом закрепилось в XVII в., т. е. в период наиболее активной работорговли в этом районе.

В дельте Вади-Абьяна действительно чаще, чем в других местах Южного Йемена, можно встретить человека с признаками негроидной расы и темной кожей. Как уже говорилось, в Северном Йемене и сейчас эти лица, называемые «ахдам», находятся в самом низу социальной лестницы. В Южном Йемене до получения независимости их называли «худжур» и их положение не отличалось от северойеменских ахдам. Однако сейчас положение изменилось. В Южном Йемене это слово почти не употребляется в обиходе, а в армии и государственных учреждениях можно встретить немало лиц этой когда-то отверженной касты.

Минуем Зинджибар и продолжаем путь по шоссе на Шукру. Дорога то взбегает на невысокие холмы, то спускается в низины. Справа, на берегу моря, раскинулось несколько домов — рыбацкая деревня Шейх-Абдалла. Раньше она стояла прямо на берегу, а сейчас — в 3 км от моря, которое ушло на это расстояние за несколько десятков лет. Едем меж песчаных дюн, заросших низкой жесткой травой и невысокими деревьями с зонтичными кронами и острыми парными колючками у каждого листа. Слева в дрожащем мареве горячего воздуха поднимается гора Аркуб, а за ней, напоминая задний план театральных декораций, высятся горы Яфи. Прямо у отрогов горы Аркуб видны черные пятна огромных лавовых полей, перемежающихся с дюнами желтого чистого песка.

Шукра, насчитывающая 3 тыс. жителей по южнойеменским масштабам уже большой город. До 1967 г. она была «столицей» эмирата Фадли, хотя следы былого пребывания султанов здесь найти нелегко. Несколько глинобитных домов султана и его приближенных не производят никакого впечатления. И это понятно. Глава княжества постоянно жил в Зинджибаре или в Адене — городах более благоустроенных, чем пыльная Шукра.

28 апреля 1970 г. рыбаки Шукры захватили лодки и сети, принадлежавшие нохазе, прогнали перекупщиков и ростовщиков и образовали первый в стране рыболовецкий. кооператив. Его председатель Али Осман, человек живой, лет тридцати, рассказывает нам о кооперативе, в котором сейчас состоят 400 рыбаков.

— Рыбаки не имели своих лодок и сетей и нанимались к нохазе. Выловленную рыбу делили поровну, и хозяин забирал половину в качестве арендной платы за лодку и сети. Затем одну двенадцатую улова он высчитывал. за мотор, если он был установлен на лодке, и еще примерно столько же за то, что вместе с рыбаками выходил в море. Так сказать, за общее руководство, — поясняет, улыбаясь, Осман. — После всех расчетов рыбакам оставалась треть улова. При раскладке на каждого получалось, совсем мало: ведь экипаж каждой лодки составляли 10–12 человек. Если к этому добавить, что рыбаки не всегда возвращались с уловом, можно сказать, что их семьи влачили полуголодное существование.

Али Осман на минуту прерывает рассказ, чтобы что-то ответить старику со слезящимися глазами. Это один из 70 пенсионеров, которым кооператив оказывает помощь.

Сейчас у нас 12 больших и 23 средние лодки, — продолжает Осман. — 20 % всего улова отчисляется на ремонт лодок и сетей и приобретение новых, 5 % — в страховой фонд. Из этого фонда оказываем помощь старым рыбакам, а также уже оплатили подвод воды и электричества к культурному центру, закупили швейные машинки для жен рыбаков — членов кооператива. В общем, сейчас каждый рыбак получает гарантированную заработную плату в 20–25 динаров.

По совету председателя спешим на берег моря, куда общими усилиями три рыбака и мальчишки вытаскивают на берег небольшую лодку, с подвесным мотором. На дне лодки лежит около 40 морских щук — барракуд. Они похожи на полосатое веретено, их длина около 1 м. Барракуда наряду с макрелью и тунцом считается одной из лучших столовых рыб. Ее ловят на большие крючки, на которые насаживают небольшие сардинки. Пойманную рыбу подводят к борту, подхватывают длинной палкой с острым крючком на конце; морская хищница очень сильна, и втащить ее в лодку довольно трудно.

На песчаном берегу лежат большие, самбуки со стационарным мотором, средние самбуки с подвесными моторами и небольшие лодки хури, на которых, несмотря на ее размеры, йеменцы уходят под косым парусом далеко в море. Обшивку самбуки делают из тиковых досок, доставляемых с Малабарского побережья Индии, однако шпангоуты, нос и другие части, несущие наибольшую нагрузку, изготавливают из желтой древесины тамариска, отличающейся необыкновенной прочностью. Хури долбят из целого ствола тика и в случае необходимости наращивают несколько досок на уже выдолбленное днище. Днище самбуки покрывают специальной смесью из извести и жира, а днище хури два раза в месяц смазывают жиром, получаемым из печени акулы, с тем чтобы оно не покрывалось водорослями и не рассыхалось.

Откуда-то появляется тачка, в нее складывают барракуд, и все отправляются на приемный пункт. Рыбу взвешивают, и рыбаки тут же получают документ, по которому им выплачивают три четверти стоимости улова. Принцип «сдал рыбу — сразу получи деньги» строго соблюдается с тем, чтобы избегнуть всяких пересудов и возможных недоразумений.

Значительное число рыбаков в Южном Йемене имеют явную примесь негритянской крови. Это, по-видимому, осталось еще с тех времен, когда привозимых из Африки рабов использовали на самых тяжелых работах: они были матросами, ловцами жемчуга, рыбаками. Рыбаки с признаками негроидной расы в Шукре, как и везде на побережье, исполняют свой танец, называемый «дхайф» или «раке сайяди» (танец рыбаков). Его танцуют мужчины и женщины вокруг костра вечером, после возвращения рыбаков с лова, под аккомпанемент большого и малого барабанов (хатер и мирва) и тростниковой дудочки (мизмар). Танец сопровождается песней на языке суахили, что свидетельствует о его африканском происхождении.

Наша прогулка по небольшому, прилепившемуся к морю городку заканчивается. Шукра — это прежде всего рыболовецкий кооператив, и везде, куда ни бросишь взгляд, видишь либо помещение его мастерской, либо склад. Рядом со зданием школы поднимается невысокий минарет мечети. Практичный служитель прямо у ее стен засадил крошечный участок, и зеленое пятно огорода резко выделяется на сером фоне замусоренной улицы.

— Нет, в мечеть сейчас ходят одни старики, — отвечает председатель кооператива. — Мало, кто верит сегодня в Аллаха и джиннов. Раньше, до революции, чтобы море было добрее, рыбаки ему приносили жертвы. Этот обряд назывался «надр лиль бахр». В море бросали финики и мясо барана. Однако такие жертвы не помогали, и пришлось взяться за владельцев сетей и лодок… Сейчас на курсы по ликвидации неграмотности ходят все рыбаки и члены их семей.

Город Шабва можно найти на карте только крупного масштаба. Столица Хадрамаутского царства была разрушена химьяритами в III в. Перестав существовать на политической карте Южнрй Аравии, она стала желанным местом для археологов. До начала второй мировой войны здесь проводил раскопки английский археолог Гамильтон. Он открыл глубокие колодцы, которые были забиты костями людей и животных. После разрушения Шабвы, как предполагают ученые, сюда вернулись уцелевшие жители и, очищая территорию разрушенного города, свалили в глубокие ямы, служившие раньше зернохранилищами, останки погибших людей и животных. В декабре 1974 г. в Шабве начала работать археологическая миссия Центра французских исследований при Парижском университете, возглавляемая Жаклин Пирен — известной исследовательницей истории и эпиграфики древней Аравии, знакомой нам по книге «Открытие Аравии, Пять веков путешествий и исследования» (М., 1970).

Уже в первый сезон французы откопали прямоугольное здание с глубокими ямами, заполненными костями и мусором, пещерную гробницу, южные ворота прежней городской стены и часть террасы храма. Энергичная Жаклин Пирен рассказывала нам о планах экспедиции и значении обнаруженных памятников.

Добыча и торговля солью — основное занятие небольшого племени бальабид, живущего в окрестностях Шабвы. Серые коробочки глинобитных домов прилепились к широкой, заваленной огромными камнями долине, редкие деревья и ни одного, даже крохотного участка возделанной земли — такова Шабва. У жителей пустыни, как уже говорилось, земледелие вообще считается занятием недостойным, а здесь еще примешивается и другая причина: в Шабве — один колодец, да и тот с горько-соленой водой. Питьевую воду привозят на грузовиках из колодца, расположенного в двух часах езды отсюда.

Но Шабва живет и существует уже несколько тысячелетий. Кочевники, осевшие на негостеприимной земле города, занялись торговлей солью — занятием более почетным и доходным, чем земледелие, хотя и не столь уважаемым в среде бедуинской вольницы, как разведение скота.

В то же время купцы, зная хорошо о нравах рыцарей пустыни, спешили заранее заручиться покровительством какого-либо могущественного племени, которое могло бы за определенную плату обеспечить им безопасность путешествия и сохранность товаров. Постепенно кочевники входили в долю, становились торговцами и, если на территории племени оказывалась, скажем, соль, как это случилось в районе Шабвы, со временем превращались в монопольных поставщиков этого товара на местный рынок. Поэтому Шабва не имеет крепостных стен: ведь здесь живут вчерашние бедуины, которые не только добывают и перевозят соль, но и считают себя всегда способными защитить свои караваны от набегов.

Один из членов племени бальабид, Мухаммед, водил меня к подземному соляному карьеру. На глубине 20 м. сумрачной пещеры, своды которой сверкают серыми кристаллами соли, бежит затянутый пленкой подземный ручей. Соль скалывают прямо со свода большими мотыгами, затем вытаскивают на поверхность в циновочных корзинах и тут же упаковывают в большие тюки для транспортировки на верблюдах.

Мой собеседник сухощав, невысокого роста, с живыми серыми глазами и редкой бороденкой. Он сидит на корточках. Его поясницу и колени охватывает расшитый красными и зелеными нитками пояс (хабва), на ногах — бедуинские сандалии с верхом, покрытым кожей, и с подошвами из автомобильной покрышки. Цветная, кустарного производства юбка, богато расшита желтыми и красными нитками и оторочена бахромой. Эта юбка, называемая в Южном Йемене «фута султани» (султанская юбка), стоит довольно дорого и надевается но случаю праздников и поездок в гости. Сегодня как раз такой случай: в Шабву из Адена приехала группа ученых для осмотра археологических раскопок. Перед европейцами нужно выглядеть не только красиво, но и — главное — достойно.

Преодоление племенных пережитков — один из важных вопросов социального развития двух йеменских государств. В Северном Йемене племена продолжают играть важную политическую роль. В Южном Йемене проблемы племен фактически не существует с момента провозглашения независимости в 1967 г. Она лишь иногда проявляется в наивной попытке некоторых йеменцев подтвердить права своего племени на находящиеся на его территории природные богатства, хотя сейчас известно всем и каждому, что все богатства недр принадлежат государству.

В 1967 г. главы крупных племен Южного Йемена — султаны, эмиры и шейхи — бежали за границу. Более мелкие племенные вожди остались в стране и признали новую власть. Один государственный чиновник в Адене рассказал мне, что в третьей провинции после провозглашения независимости страны были созваны главы всех племен, где им было предложено подписать документ, по которому, они отказывались от взаимных претензий друг к другу и кровной мести. Следующим этапом в ликвидации племенных пережитков была отмена всех племенных приставок в собственных именах. И сейчас вопрос к собеседнику «Из какого вы племени?» воспринимается как анахронизм. Знаменательно, что мой гид Мухаммед лишь в самом начале разговора назвал свое племя, а впоследствии всегда избегал этого, именуя себя и своих соплеменников «ахль Шабва», т. е. «жители Шабвы».

За разговором не замечаю, как мы с Мухаммедом, подходим к магазину — глинобитному, как и все другие, домику с широко распахнутой дверью. В помещении магазина установлена небольшая мельница, на полках разложены спички, мыльный порошок, несколько десятков красных банок с английским бриолином «Оулдспэйс», нехитрые сласти, в углу лежат мешки с рисом. На равных с импортным товаром на полке лежит грубо отесанная крестовина с большим отверстием посередине и восемью другими по бокам. Три такие крестовины, называемые здесь «караб», служат для того, чтобы поставить черную бедуинскую палатку. Три столба поддерживают хиджаб — полог, защищающий летом бедуина и его семью от зноя пустыни, а зимой — от пронизывающего до костей ветра. — Тут же продается и кятаб — деревянная основа верблюжьего седла.

…Вертолет, доставивший нас в Шабву, поднимается в воздух и берет, курс на Абр, Местные власти по, случаю нашего приезда устроили небольшой праздник с национальными танцами.

Вот на пыльную площадь, стиснутую со всех сторон пятиэтажными, немного суживающимися кверху домами, выходит живописная толпа. У мужчин, опоясанных патронташами, — ружья, за поясом кривые кинжалы — обязательная в недавнем прошлом принадлежность настоящего мужчины. Судя по форме ножен, сделанных из серебра и украшенных большими солнечными сердоликами, это представители племени авлаки, живущего в четвертой провинции НДРЙ, на границе с Саудовской Аравией. Это племя воинов, и в английских протекторатах Южной Аравии они составляли большинство армейских подразделений. Сейчас дедовские кинжалы, темные юбки и головные платки извлечены из сундуков специально: йеменцы показывают несколько танцев, которые вскоре, после соответствующей обработки, должны быть включены в программу ансамбля народных танцев НДРЙ.

Музыкантов четверо. Двое играют на больших, положенных на перевязь через плечо барабанах, третий — на плоском барабане и четвертый — на дудке, сделанной из обрезка металлической трубы. В круг, обрамленный толпой, выскакивают двое мужчин с тяжелыми винтовками в руках. Отчаянно топая и поднимая пыль, они, как петухи, подскакивают друг к другу, отскакивают назад и, развернувшись, вновь идут на сближение. Танец воинов! Таким он и должен быть — быстрым, резким и серьезным. Музыканты и танцоры не щадят себя. Удары барабанов, тонкий заунывный голос дудки, топот танцующих гипнотизируют зрителей. Возгласы одобрения знатоков, хлопанье многочисленных зрителей и — главное — сам старинный воинственный танец бедуинов — на пороге залитой горячим солнцем пустыни Руб-эль-Хали производят незабываемое впечатление.