На перекрестках встреч: Очерки

ИСТОКИ

Куда бы меня ни гнал ветер гастрольных странствий, будь то Сахалин или Камчатка, Донбасс или Урал, Афганистан или Греция, я всюду то и дело слышала: «Как и где Вы учились? В чем состоит Ваш художественный метод? Кто Ваши педагоги? Какие и с кем встречи помогли Вам в работе?…» Эти и другие подобные вопросы задают мне и поныне слушатели и зрители в самых разных уголках планеты. Ну что ж, постараюсь хотя бы вкратце рассказать все, а точнее, почти все, что интересует читателей.

Мои певческие «университеты» начались в работящей, уважающей любой труд семье. И с первых шагов, с первых звуков, с первых осознанных слов я полюбила песню. Бабушка моя была из рязанского песенного села, знала сотни припевок, частушек, свадебных, хороводных песен, заплачек и шутовин. Мама тоже любила и умела петь. И отца моего они в дом приняли по главному для них принципу – он понимал пение и пел сам, пел всегда – когда грустно и когда радостно.

Бывало, соберутся у нас в доме соседи – без повода даже, не по праздничным дням, а просто так – и говорят: давайте, Зыкины, петь. И как же пели, какими соловьями разливались! Бабушка замолчит, вступит мама, отец ей вторит. Потом и я подпевать начала. И старшие мои, все мастера пения, останавливались, чтобы послушать девчонку – уважали песню. Не было у нас такого в доме, чтобы поющего перебили, не дослушали, помешали ему вылить в песне всего себя. У нас поющий всегда считался исповедующимся, что ли, открывающим себя людям. И это доверие никак нельзя было оскорбить. И теперь так для меня: поющий, пляшущий, читающий стихи, играющий – священен.

Как у нас тогда пели? Пели, как бабушка Василиса учила. На Рязанщине это называется «петь волнами» – легкая вибрация голоса украшает каждый звук, мелодия кажется от этого кружевною. Как заведут «Цвели в поле цветочки»- и смеяться хочется, и плакать – все вместе. Потом и я сама эту песню много пела, и всегда мне казалось: я еще маленькая, живу в старом подмосковном доме и слушаю, как наши поют… Бабушка и мама привили мне любовь к пению на природе, без аккомпанемента, как бы «про себя», негромко. Я и сейчас часто так начинаю первые пробные песни: ведь когда поешь одна, без сопровождения, то всегда стараешься прислушаться к своему голосу, а когда вслушиваешься в него, то ищешь какие-то новые краски, тот тембр и ту окраску, которые бы тебе самой нравились, грели бы сердце. Однажды на рассвете в летнем лесу под Москвой я пела очень тихо… А вечером девушки, работавшие на ближнем поле, сказали мне, что слыхали каждый мой звук. Лесок-то был березовый! Когда возле берез поешь чуть ли не шепотом, голос кажется звонким. А в еловом лесу – приглушенным. Где травы высокие – голос звучит мягче. Если дождей давно не было, сушь стоит, то у песни четкое эхо. А после дождя эхо будет размыто, как акварельное изображение… Когда пою на природе – в лесу, или в поле, или над рекою,- думается, вся земля тебе петь помогает, и то, что ты видишь во время такой репетиции, остается в песне, сохраняется ею, даже если она и не о природе вовсе. По существу, в том, о чем я только что говорила, выражены моя тема и мой метод.

Мне хочется всегда, чтобы песня звучала как признание – сердечное, чистое, свободное от сантиментов и высокое, чтобы в каждом произведении был разговор со слушателем по душам. Поэтому, к какому бы песенному жанру ни принадлежало выбранное мною сочинение, я ищу в нем прежде всего распев, крылья широкой, легкой мелодии. Ну и, конечно, не остается в стороне интонация. Как спеть, чтобы слушатель увидел зеленой ивушку, ощутил дыхание буйных ветров, загляделся на уплывающие воды Волги-матушки? Надо так произнести слова, будто сию минуту видишь перед собою то, о чем поешь. Нашим старым сказительницам и народным певицам удавалось… Я тоже стараюсь всегда «переместиться» мысленно в песенный пейзаж, петь будто с берега реки, со степной зимней дороги, рассказывать людям о том, что вижу внутренним зрением. Не сразу, ох как не сразу это удается! Но вот песня включена в репертуар. Как же протекает работа над нею? Мой, если можно так сказать, способ постижения души песни состоит в том, что я живу с ней, постоянно думаю о ней. Медленно вхожу в ее мир. Ведь хорошо спеть песню трудно, очень трудно. Казалось бы, простая она и звучит всего несколько минут, но изведешься иной раз, пока разгадаешь ее загадку. Случается, что песня как-то сразу раскрывается, становится ясной во всех своих компонентах и сразу поется. Но чаще бывают мучительные раздумья, и они не покидают меня нигде. Песня незримо сопровождает меня повсюду, я не расстаюсь с ней ни на минуту. На каком-то этапе она начинает звучать во мне,- я вслушиваюсь в этот постоянно текущий и какой-то таинственный процесс. Что-то сразу отвергаю, что-то фиксирую, снова что-то обретаю. Происходит как бы диалог с самим собой, медленное узнавание песни, и наконец, приходит время ее рождения.

Разумеется, не бесследно прошли годы общения с такими профессиональными коллективами, как хор имени Пятницкого и Хор русской народной песни Всесоюзного радио и Центрального телевидения. Здесь я как бы созревала для того счастливого мига, когда удавалось пропустить песню через свое сердце, обретая самостоятельность. А это уже немало, ибо самостоятельность в искусстве – ощущение своей связи с эпохой, с событиями современной истории, с людьми, творящими ее, это умение по-своему воспринимать многообразие и сложность мира. Образность, верность жизненной правде, художественность даже в самом, казалось бы, незначительном всегда отличали ведущих исполнителей хоров. Как Владимир Григорьевич Захаров, так и Николай Васильевич Кутузов были в моей жизни наиважнейшими людьми. Кутузов, тончайший музыкант, выдающийся хормейстер, композитор, создатель прозрачных, мелодических песен, обладал еще одним редкостным качеством – умением чувствовать возможности артиста, находить в нем то главное и лучшее, что определяло его художественную суть. Мне он поручал сольные запевы без сопровождения, преимущественно протяжные. Не позволял петь громко, форсировать голос, заставлял вслушиваться в звучание каждой ноты, приучал к тому, чтобы звуки нанизывались один на другой, создавая впечатление беспрерывно льющейся мелодии.

Я благодарна моим педагогам из музыкального училища имени М. М. Ипполитова-Иванова, где занималась целых пять лет, одновременно ведя свой класс. Здесь я оказалась как бы на подступах к овладению всеми тонкостями академической вокальной школы. От меня требовали постоянного совершенствования вокальной техники, заставляли много работать над собой, решать раз от разу все более сложные творческие задачи, которые позволили в конечном счете подняться мне до определенного уровня. Но, пожалуй, главным критерием поисков было изучение жизни и творчества незаурядных и талантливых людей.

Еще в училище я запомнила высказывание Шумана: «Одним из путей продвижения вперед является изучение других великих личностей». Я, как могла, следовала этому завету. Например, годами работая над программами старинного русского романса, тщательно изучала музыкальные записи Надежды Андреевны Обуховой, чтобы понять ее «ключ», ее метод, ее умение передавать нюансы настроений, столь же разнообразных, как в человеческой душе. В исполнении Обуховой я всегда ощущаю стихи, которые легли в основу романса, их конструкцию, их строение. Я понимаю рифму, сюжет стихотворения, его символику. Чувствую, как эти стихи вызвали к жизни определенный характер музыки, те или иные гармонические или тембровые средства. Поэтическая строка в исполнении Надежды Андреевны всегда совпадает с мелодической, плавная вокальная линия создает необычайную мягкость интонации. Я испытываю ощущение радости, даже счастья от одного только того, что могу, мне кажется, понять это пение.

Всякий раз, готовя новую концертную программу с исполнением русских романсов, я стремлюсь побольше узнать об их создателях – композиторах и поэтах. Я, например, много думаю о Михаиле Ивановиче Глинке. Некоторые исследователи творчества композитора считали, что множество мелодичных украшений в его романсах приближают их к итальянскому стилю. А я, привыкшая к русской народной песне и всегда искавшая именно в ней хроматические узоры, понимаю, что Глинка нашел эту черту в русском музыкальном фольклоре. Кстати, в воспоминаниях о Глинке Александра Николаевича Серова есть удивительное рассуждение о вокале. Серов восхищался романсом Глинки «В крови горит огонь желанья» и говорил, что, несмотря на полное музыкальное тождество двух первых строф, во время прослушивания нет ощущения их одинаковости. А Глинка сказал Серову: «Дело, барин, очень простое само по себе; в музыке, особенно вокальной, ресурсы выразительности бесконечны. Одно и то же слово можно произнести на тысячу ладов, не переменяя даже интонации, ноты в голосе, а переменяя только акценты, придавая устам то улыбку, то серьезное, строгое выражение».

Я очень люблю поэзию Сергея Есенина. Долгое время в моем репертуаре была песня на его стихи «Эй, вы, сени, сени» (музыка А. Билаша). Сейчас ряд композиторов усиленно «осваивают» творчество этого великого поэта как основу для новых песен. Только вот «попаданий» немного. Видно, не так-то просто сочинять песни на стихи даже хорошего поэта, не всякая музыка с ними на равных.

Многие тайны поэзии открыл мне Виктор Боков. Он же пробудил во мне интерес к стихам современных поэтов.

Я познакомилась с ним в радиокомитете еще в 1951 году. Мы подружились. Как-то привел он меня в старый деревянный дом на окраине Москвы; вошла в тесную комнатку, кажется, на третьем этаже и оторопела – дым, что называется, стоял столбом, все спорили, размахивали руками. И по очереди читали стихи.

Запечатлелись мне с той встречи только немногие лица. Прошедший всю войну рассудительный Миша Львов, с которым лет пятнадцать спустя меня столкнула творческая судьба (А. Пахмутова написала на его стихи очень душевную песню «Сидят в обнимку ветераны», которую я исполнила однажды на «Голубом огоньке» в День Победы). Совсем юная Белла Ахмадулина. Боков представил меня. Я много пела, пела старинные причеты, плачи – в общем, все, что знала.

С недавних пор вошел в песню такой сложный, отнюдь не «общедоступный» поэт, как Андрей Вознесенский. Откровенно говоря, многие его стихи остаются для меня загадкой. Но, видимо, и от читателя требуется особая подготовка, чтобы «прийти к Вознесенскому», к его неожиданным ассоциациям, сравнениям, даже к необычайному ритму его поэтической речи.

Меня познакомил с Вознесенским композитор Р. Щедрин. Речь шла об увлекательной совместной работе. А потом нам довелось рядом стоять на сцене – он читал свои стихи, а я вторила ему, подхватывала.

Общение с поэтами (я еще не назвала Льва Ошанина и многих других, с кем встречалась) вызвало во мне желание почаще просматривать поэтические сборники, искать у букинистов старинные журналы, антологии, в которых может промелькнуть интересный «стихотворный материал». Безусловно, пристрастие к стихам очень и очень помогает в работе над песней; на мой взгляд, певица или певец не могут не любить поэзию, иначе им просто нечего делать в искусстве.

Навсегда запали мне в душу советы народной артистки РСФСР Ольги Васильевны Ковалевой, бывшей моей наставницы, когда я была в хоре русской песни на радио (теперь официальное название – Хор русской песни Центрального телевидения и Всесоюзного радио): «Нужно не кричать, не голосить – петь. Можно и силы меньше затратить, а голос будет лететь… Можно кричать, чуть ли не «надрываться», а люди тебя не услышат… Послушай больших актеров. Иногда они шепотом говорят, а в ушах гром отдается… Если ты просто громко поешь, без отношения, без души – неинтересно тебя слушать».

Непререкаемым авторитетом в вопросах народного пения для меня по сей день остается профессор консерватории Анна Васильевна Руднева, с которой судьба свела меня все в том же хоре (тогда она была его художественным руководителем). Этот прекрасный педагог мне передал все секреты, все тонкости русского пения. Руднева дала мне толчок к более глубокому освоению вокальной культуры разных народов, всевозможных стилей и манер исполнения, помогла расшифровать множество народных песен. Сама много ездила по стране и мне привила эту любовь к российским просторам и далям, к земле, к людям, живущим на ней. Наверно, поэтому она никогда не была замкнута, оторвана от людей. Когда дирижировала, всегда подпевала. А выражения находила какие-то особые: «Петь надо не только ртом – всем телом, всем существом до мизинчика на ноге». Призывая хористов беречь связки на репетициях, Анна Васильевна любила повторять: «На голос наденьте передничек».

И Ковалева, и Руднева, прививая мне хоровую культуру, давали чаще исполнять лирические протяжные песни, на которых оттачивался тембр голоса, а также петь без сопровождения, что помогло выработать чистоту звучания, обогатить вокальную палитру нюансировкой. С их помощью я постигала тайны раскрытия песни, без чего впоследствии у меня ни за что не получились бы ни «Оренбургский платок», ни «Ивушка», ни «Течет Волга». И еще очень важно, что эти опытные педагоги формировали у меня музыкальный вкус, делая это на примере лучших образцов русской народной песни.

…Надежда Васильевна Плевицкая, которую «открыл» на Нижегородской ярмарке Собинов, часто потом выступавший с нею в концертах, и которой аккомпанировал сам Рахманинов, подарила мне две песни «Среди долины ровныя» и «Вот на пути село большое». В ее величавой, многозначительной манере исполнения сочетались исконные традиции импровизированного крестьянского распева с шаляпинским умением речитатировать песенный текст, чутко филировать от задушевно-нежного полушепота до удалых выкриков открытым звуком. Краски, линии, формы, мелодия – все это у Плевицкой в едином'могучем потоке. Исполнительница нашла емкое определение этому потоку, когда, вспоминая о Шаляпине, сказала о его пении – «горящий звук». Мемуары Плевицкой под названием «Дёшкин карагод» (Дёшка – это ее детское деревенское прозвище, а карагод – значит хоровод) помогли мне живо представить многочисленные хоровые коллективы на Руси, их программы, отношение к ним публики, ту зрительскую жадность к песне, которая способствовала созданию необычайно широкого репертуара певицы.

Фольклорная условность старинных песен, исполняемых Плевицкой, их необычайная жизненная достоверность высветили путь к сегодняшним моим поискам. Опыт Плевицкой показал и другое: в храм народной культуры нужно входить благоговейно и служить ей с дочерней преданностью.

Особняком в списке моих учителей стоит Сергей Яковлевич Лемешев, с огромной душевной щедростью делившийся со мной секретами своего мастерства. Именно он помог мне понять глубину и очарование русского романса, русской народной песни.

В любой из них он находил задушевность, искренность, мелодичность, красоту. Вот почему его вокальный стиль созвучен и русской сказке, и русской поэзии, и русской живописи. А его высокий художественный вкус и такт, понимание природы песни, глубочайшее проникновение в ее смысл стали образцами для подражания у целого поколения выдающихся певцов современности.

Артист умел, как никто другой, передать подлинную народность русской песни, не позволяя себе не свойственных ей эффектов. Его сдержанность, целомудренное отношение и огромная любовь к музыкальному наследию народа стали и для меня законом в творчестве.

– Основа русской школы пения, нашей музыкальной культуры – в народной песне,- говорил Лемешев.- А так как песня – душа народа, то в ее трактовке многое решает искренность. Без нее нет ни песни, ни исполнения. В народе много поют не так, как это делаем мы, профессиональные певцы. Но нам так петь и не надо. Мы должны исполнять песню по-своему, но обязательно так, чтобы народ ее принял за свою.

Прежде чем определить форму подачи песни, надо понять ее душу, внимательно вчитаться в текст, попробовать нарисовать в воображении образ произведения, самому стать героем его.

Каждый художник, конечно, найдет в музыке и словах произведения наиболее близкую трактовку. Но главное – избежать банальности, которая одинаково может проявиться как в полном безразличии к тому, о чем поешь, так и в нарочитой аффектации, грубой иллюстративности.

– Помните,- наставлял певец,- что в основе мелодии народной песни всегда лежит слово. Произношение текста должно быть достаточно четким, иначе задуманный вокальный образ не дойдет до слушателя. Хорошо же произнесенное слово более разнообразно оттеняет особенность и красоту мелодии. Но, к сожалению, от природы не все одинаково наделены способностью ясно и четко произносить слова. И над дикцией надо специально работать. Известный дирижер Большого театра Н. Голованов со свойственной ему запальчивостью кричал, бывало, на злополучного исполнителя." «Это вам не у бабушки на кухне! Будьте добры четыре буквы «з» в слове «княззззь»! А потом уже спокойно заключал: «Учитесь у Глинки. Вот у кого всегда отчетливо продекламировано слово!»

Проникая в музыкальную архитектонику фразы, надо уметь ощущать и ее смысловой подтекст. Тогда и акценты будут расставлены правильно, по всем местам.

В исполнении песни важно чувство меры. Но сдержанность не должна оборачиваться безликостью, а эмоциональность – разухабистостью. Четкая образность, страстность, свобода в обращении со своими вокально-техническими ресурсами – вот что должно отличать мастера русской народной песни. Изучение творчества других мастеров и художников, его анализ помогут найти свой голос и свою самобытность.

– Музыкальное творчество и исполнительское искусство тесно взаимосвязаны,- подчеркивал Сергей Яковлевич.- Но «диктатором» все же является музыка, образы, рожденные вдохновением и фантазией композитора. Исполнитель должен правильно прочесть и рельефно передать то, что хотел сказать автор. Чтобы выполнить эту задачу, необходимо почувствовать «ключ», в котором написана музыка. Ведь русскую песню нельзя спеть на манер неаполитанского фольклора.

Одно из главных достоинств искусства вообще, и в частности вокального, – поэтичность. Все гении искусства и культуры всегда были поэтами жизни. Они открыли ее красоту людям. В исполнительском искусстве тоже надо быть поэтом, стремиться поселить в душе слушателей поэтический образ. Ведь музыка владеет особым секретом шлифовки души человека, культивирует в нем способность восприятия всего самого возвышенного, благородного, что есть в жизни. Вот на чем зиждется культура певца, ее уровень.

В последнее время народная песня часто подвергается эстрадной обработке. Такая аранжировка широко известных мелодий имеет право на жизнь, но где, как не в области эстрады, так важен вкус, общая и музыкальная культура исполнителей. У нас много новых превосходных обработок. Но много, мягко говоря, и плохих, варварски искажающих мелодию, навязывающих чуждую ей гармонию. Нередко под воздействием «стиля» обработки песня лишается плавности, ее спокойное, мерное движение будоражится синкопами. Не могу исполнять народные песни или русские романсы в чуждой их стилю обработке и вам не советую этого делать, как бы ни было заманчиво попробовать спеть подобные «народные» произведения.

Песня должна быть согрета певцом, пропущена через его душу. Уметь раскрыть людям правду и мудрость жизни – вот в чем суть. Люди двигают вперед науку, производство, хозяйство и любят хороших певцов. Поэтому надо учиться и учиться петь хорошо и своим искусством достойно служить народу.

Эти лемешевские заветы прочно осели в моем сознании на долгие годы, и я, как могла, проводила их в жизнь.

Непреклонной верности своему художественному вкусу, гражданственности, исключительно серьезному отношению к работе я училась у Клавдии Ивановны Шуль-женко. Вот это была неповторимая индивидуальность, настоящее явление в нашем искусстве. Сколько сменилось поколений слушателей, а ее популярность не гасла, как и не гас огонь любви в песнях этой замечательной актрисы.

Нельзя петь о чем угодно и обо всем – вот к какому выводу я пришла от встреч с искусством Шульженко.

Поискам образа в песне, точному жесту, рациональному поведению на сцене, особенно при работе над тематическими программами, училась также у нашей неповторимой эстрадной актрисы Марии Владимировны Мироновой.

Каким удивительным даром перевоплощения она владеет! Мгновенная смена настроения, и сразу же – новая походка, улыбка, осанка; у каждого острохарактерного персонажа свое лицо, своя мимика и, что очень важно, свои модуляции в голосе. Разве можно забыть ее колоритных героинь из сатирических спектаклей «Вопрос о воспитании» и «Дела семейные»?

Чтобы научиться передавать особенности содержания того или иного произведения, нюансы партитуры, свое собственное состояние, я обращалась к творчеству самых разных актеров, музыкантов и певцов. Одни из них помогли мне почувствовать романтику Шуберта и классическую сдержанность музыки Генделя и Баха, философскую глубину мысли в романсах Рахманинова и воздушную легкость, красоту творений Моцарта. Другие дали толчок к освоению новых музыкальных направлений и стилей. Третьи привели к поиску образного отражения жизни через самый изначальный, глубинный процесс освоения того песенного материала, который оказывался нужным нынешнему слушателю на любых широтах. Словом, училась всюду и всегда, где только могла.

Я хорошо запомнила слова Маркса: «Если ты хочешь наслаждаться искусством, то ты должен быть художественно образованным человеком». Это написано о тех, кто посещает сегодня концертные и театральные залы, Дома и Дворцы культуры, выставки и вернисажи. А каким же высокообразованным человеком должен быть сам художник, творец, который несет свое искусство людям! И чем оно более массово, понятно и доступно, тем выше его ответственность перед народом.

Годы учебы у известных и малоизвестных мастеров культуры прошлого и настоящего научили меня лучше улавливать дух песни, видеть ее конструкцию, архитектонику и в то же время помогли выработать свое видение мира, взглянуть на творческий процесс гораздо глубже и шире, чем на ранних подступах к песне.

Всякое творчество питается накопленными впечатлениями и их сменой. Без этого невозможно сделать ни шага вперед, и я абсолютно убеждена в том, что любому артисту очень важны встречи, которые бы расширяли художественное восприятие, рождали новые идеи, ассоциации и т. п. Окружение влияет и на социальную направленность художника. В моей многолетней творческой жизни встречались талантливые люди из науки, политики, спорта и – я уже говорила об этом – из сферы культуры, искусства. Их незаурядность помогла мне в поиске, учила распознавать истину, избавляя от всего чуждого и наносного, мешавшего развитию художественного мышления, выработке основополагающих принципов творчества.

Конечно, никакие воспоминания не могут претендовать на полноту описания тех выдающихся личностей, с какими мне посчастливилось общаться, но я все-таки сделала попытку воспроизвести некоторые их наиболее примечательные штрихи и характерные черты творчества.