На перекрестках встреч: Очерки

ЗА РУБЕЖОМ

Братская Чехословакия была первой страной в моих гастрольных маршрутах за рубежом. До сих пор перед глазами и буйство цветущей сирени, и щедрые краски солнечного мая, и совершенство архитектурных линий в каждом памятнике зодчества чехословацкой столицы.

Прекрасно помню и необычайно сердечную встречу на вокзале, когда прямо на перроне начался импровизированный концерт – звучали русские, чешские, словацкие песни. Едва разместившись в гостинице «Адриа», я вышла на улицу и сразу окунулась в праздничную атмосферу широко известного теперь фестиваля искусств «Пражская весна». Пройдя всего квартал, попала на Вацлавскую площадь, где пели, танцевали и веселились молодые пражане. Как-то вдруг, незаметно очутилась в самом центре карнавала: вокруг возникали, рассыпались большие и малые хороводы юношей и девушек в национальных костюмах. Они окружали замечтавшуюся парочку, и тогда влюбленным приходилось целоваться – иначе их не выпускали из круга… Вот и я, замешкавшись, уже не могла вырваться из хороводной круговерти. Вероятно, у меня был испуганный вид, потому что все вокруг весело хохотали, а я от неожиданности только и успела проговорить:

– Ой, мамочка!…

– Да она же русская! – кто-то радостно прокричал в толпе, и над площадью полились русские мелодии. Это было в 1948 году.

Дружба наших славянских народов, наших культур выдержала испытания. Я лишний раз убедилась в этом, -снова приехав -сюда много лет спустя. Как и в тот памятный мне первый приезд, па землю Чехословакии пришел май. Как и тогда, пьянящим ароматом цветущей сирени был наполнен воздух Златой Праги. И что примечательно: сколько бы раз я ни приезжала в столицу Чехословакии, мне всегда хочется бесконечно долго любоваться ее красотой.

Вот собор Святого Витта, напоминающий причудливую птицу. Напротив Тынский собор, похожий на межпланетный космический корабль. Оба храма устремили свои шпили ввысь, словно приготовились к покорению Вселенной. А вот и площадь перед Градом, резиденцией чешских королей. В былые времена политические споры здесь кончались тем, что наиболее строптивых противников выбрасывали из окон на мостовую.

Посетила я и виллу Бертрамка. На ней Моцарт провел счастливые месяцы жизни. С затаенным трепетом вхожу в комнату, где в ночь накануне премьеры «Дон-Жуана» сочинялась знаменитая увертюра. В неприкосновенности сохранился расписной потолок того времени, под стеклом лежит прядь волос гениального музыканта.

Одно из самых замечательных сооружений Праги – Карлов мост. Его строила вся страна. Миллионы яиц привезли сюда крестьяне по приказу короля. На них замешивался цемент, скрепляющий каменную кладку. Тридцать скульптурных групп украшают мост, охраняемый старинными башнями с двух сторон.

Среди цветущих садов – розовые водопады черепичных крыш. На площадях – памятники героям борьбы с фашизмом. На высоком постаменте стоит, со следами боевых ранений, советский танк. Он поставлен как символ благодарности освобожденного народа нашим воинам. Какие бы сложные и напряженные поездки в Прагу ни были, я всегда прихожу на могилу советских воинов, павших в боях за столицу Чехословакии. А тот день был особенный – 9 Мая. Вечером состоялся праздничный концерт в честь Дня Победы. Затем чешские друзья пригласили на дружеский прием в маленькое кафе одного из сельскохозяйственных кооперативов. Стали рассаживаться, и я подумала: «Почему же за праздничным столом так мало молодых?» Спросила у наших радушных хозяев – те как-то смущенно объяснили, что все отправились на стадион смотреть футбол.

Но часов в десять вечера в кафе ввалилась шумная ватага – мальчишки и девчонки. Увидели праздничное застолье, однако к нам не подошли – сели в уголок, заказали кофе. Встал председатель кооператива, поднял рюмку сливовицы и, прежде чем произнести тост, представил гостей из Москвы. Со мной за одним столом находился тогда майор Фролов – во время войны он был заброшен в Словакию для связи с местными партизанами. Его фамилию называют в тех краях с большим почтением. Дошла очередь до меня. И слова «лауреат Ленинской премии» прозвучали с какой-то многозначительной торжественностью.

Вдруг те самые явившиеся со стадиона мальчишки и девчонки зааплодировали. Их взволновало упоминание имени Ленина.

Обстановка сразу разрядилась. Я подошла к ним, и молодые люди приняли меня в свою компанию.

А потом мы пели. И «Стеньку Разина», и «Вниз по Волге-реке», и «Подмосковные вечера», и, конечно, чешские и словацкие песни. Меня поразило, с какой увлеченностью делали это все собравшиеся. Чувствовалась высокая культура пения, единомыслие поющих, общность духа. Пению здесь учат с детства, и не зря говорят, что Чехословакия – страна музыкантов.

Вспоминаю Пардубицы, один из крупнейших промышленных городов Восточной Чехии. Под звуки изумительной красоты народной мелодии пионеры преподносят хлеб-соль, повязывают красный галстук. Чувствуется, что и тут песенный фольклор в почете, его оберегают как реликвию, как ценность.

В Остраве, городе пролетарской славы, бастионе революционного рабочего класса Чехословакии, я выступала несколько раз. Помню набитый до отказа громадный зал Дворца металлургов, в котором среди сотен сидящих можно было увидеть седые головы, лица в глубоких морщинах. Это старая партийная гвардия рабочей Ост-равы – шахтеры, металлурги, машиностроители. Едва смолкли звуки сопровождения первой песни, зал встал, как один человек, и аплодировал стоя. По щекам ветеранов рабочего движения, бывших партизан катились слезы. Их не стыдились. Люди выражали свою глубочайшую любовь не только к моему искусству, но и к моему народу, нашей партии.

Терезин – город, о котором наслышаны в Европе всюду. Он был построен в XVIII веке как военное поселение, как крепость, откуда австрийская императрица Ма-рия-Терезия вела борьбу с восставшими чешскими крестьянами. Вторично Терезин был обращен против народа гитлеровцами, превратившими его в концлагерь. Миновав ворота в двойном ряду крепостных стен, я оказалась на прямой улице, пересеченной такими же прямыми и хорошо просматриваемыми улицами. Вплотную к тротуарам подступали трех- и четырехэтажные дома, очень похожие друг на друга. Кое-где виднелись старые надписи: блок номер такой-то. Дома показались мне зловещими и мрачными, я представила себе, как из их дверей выходили изможденные люди и медленно брели в сторону зеленого поля с белыми квадратами – крематорий и кладбище разделяла лишь дорога.

Хорошо запомнился остроугольный маленький «квер, зажатый развилкой шоссе в предместье Праги – Лидице. Здесь чехословацкие патриоты убили Гейдриха. На месте расправы с палачом не установлено никакой памятной отметки. А жаль. Впрочем, кровавое слово «Лидице» и без того вписалось в сознание миллионов.

Сегодня территория деревни, уничтоженной фашистами в 1942 году, превращена в цветник из роз, присланных сюда разными странами мира. За ними заботливо ухаживают, они будут расти, пока жива память сердца.

Вообще страна богата памятниками, на каждом шагу – история, так или иначе связанная с именами и событиями прошлого. В Карловых Варах на горе, возвышающейся над городом, красуется величественный памятник Петру Первому. А ниже, на улочке с весьма своеобразным названием «Под оленьим прыжком», – маленький домик с мемориальной доской: «Здесь жил Иоганнес Брамс в 1896 году». Недалеко от мостика через речку Теплую снова мемориальная доска: «В этом доме Антонин Дворжак работал над симфонией «Из Нового Света».

К наследию прошлого, к ценностям культуры и искусства в Чехословакии относятся серьезно, с пониманием. Я слышала, как чисто и музыкально в одном из сельских трактирчиков за кружкой пива пели двух-трехголосные народные песни. Почти в каждом доме дети учатся игре на каком-нибудь инструменте. Танцуют всюду под небольшие духовые оркестры.

У нас в Союзе привыкли, что в хорах преобладают женщины. А у чехов наоборот – поют мужчины. Да как поют! В одной из пражских школ я прослушала выступление хора мальчиков начальных классов, которые исполняли в два голоса чешские и словацкие песни. Замечу, кстати, что в чехословацких школах практикуется акапель-ное пение. Учитель дает лишь исходный звук на скрипке пли фортепиано, после чего дети поют без всякого сопро-. вождения. Никто из учителей не принадлежал к числу профессиональных музыкантов, но зато большинство из них получило необходимую общую музыкальную подготовку.

Один из приездов в Чехословакию совпал с моментом, когда в стране повсеместно обсуждался самый насущный, волнующий, животрепещущий вопрос: как средствами музыки воспитывать учащихся общеобразовательных школ?

Я до сих пор восхищаюсь тем упорством и целеустремленностью, с которыми чешские и словацкие деятели культуры добивались подъема народного музыкального образова ния. Известные писатели, композиторы, артисты активно выступали с требованиями расширить преподавание музыки в школах, улучшить эстетическое воспитание молодежи. Крупнейшие газеты и журналы публиковали обращение видных музыкантов страны, к которым присоединились руководители консерваторий, филармоний, певческих коллективов, домов народного творчества, музыкальных кафедр педагогических институтов. Авторы обращения резко протестовали против отмены музыкальных уроков начиная с седьмого класса общеобразовательной школы. По их мнению, эта «реформа» грозила катастрофическим падением музыкальности чешской молодежи. Для них стала очевидной необходимость восстановить и расширить преподавание музыки во всех классах школы и подготовить для этого квалифицированные кадры учителей.

– Нельзя допустить, – утверждал председатель Комитета по делам культуры при Национальном собрании Чехословацкой республики, – чтобы были подорваны основы чешской музыкальной культуры, составляющей славу и гордость нашего народа во всем мире. Музыка должна быть доступна всем гражданам страны, и общеобразовательная школа обязана научить каждого гражданина не только петь, но и разбираться в музыке, знать свою национальную культуру.

Забота о повышении уровня эстетического воспитания подрастающего поколения Чехословакии воспринималась мной как должное. До этого мне довелось быть членом жюри конкурса исполнителей народной песни на фестивале молодежи и студентов в Софии. Несмотря на плотный график прослушиваний и напряженную программу конкурса, я посетила тогда несколько школ болгарской столицы. В одном из классов мне бросились в глаза два плаката на стене: «Ритм и гармония лучше всего проникают в глубь души и сильнее всего захватывают ее… Надо раньше браться за музыку» – Платон. На другом – высказывание Ушинского о хоре, в котором «тысяча сердец сливаются в одно большое сердце».

Меня поразило, с какой увлеченностью болгарские ребята постигают свою народную песню. Порадовалась и тому, что после школьных занятий в процессе подготовки уроков на следующий день школьники забегают в специальные музыкальные клубы, чтобы под руководством педагогов двадцать-тридцать минут поупражняться в пении гамм и этюдов.

Поговорила я с нашими болгарскими друзьями, посмотрела, как с детства прививается любовь к музыке в Чехословакии, и захотелось мне, чтобы у нас художественному воспитанию уделялось большее внимание. Смею утверждать, что чаще всего в школах крупных городов (в поездках по стране я не упускаю возможности посещать уроки музыки), а в районах и на селе тем более уроки пения проводятся кое-как. Почему? Потому, что этот предмет отнесен к числу «необязательных». Школьники у нас учат географию, историю, обществоведение, правоведение… И это естественно: без усвоения разносторонних знаний о своей Родине нельзя называть себя гражданином СССР. Но почему же урок музыки воспринимается как факультативный придаток? Почему нередко отмахиваются от песни русской, которую называют «душой народа»? И хорошо, что «Основные направления реформы общеобразовательной и профессиональной школы» предусматривают значительное улучшение художественного образования и эстетического воспитания учащихся. Необходимость «развивать чувство прекрасного, формировать высокие эстетические вкусы, умение понимать и ценить произведения искусства» продиктована самой жизнью, и решение этой важнейшей задачи неизбежно. К сожалению, выполняется она пока крайне медленно. Вопрос о коренной перестройке технического и эстетического воспитания школьников до сих пор не решен, и тяготение молодежи к подлинной, настоящей культуре ослабляется борьбой с заорганизованностью учебного процесса и внеклассной работы, с формальным отношением педагогов к мировоззренческому воспитанию юношества. Кое-где еще забывают, что без культуры в широком смысле слова нельзя научить молодежь мыслить, чувствовать, творить.

В начале восьмидесятых я снова (в который раз) приехала в Прагу, теперь уже с Государственным республиканским ансамблем «Россия». И опять меня захватил круговорот насыщенной впечатлениями жизни. Писать о пережитом я не могу без волнения – такими теплыми, искренними, по-настоящему братскими были эти встречи. Сколько цветов, улыбок, рукопожатий! Как тут не вспомнить слова Чайковского, потрясенного пылким приемом пражан: «И все это совсем не мне, а голубушке России!»

Германскую Демократическую Республику я посещала чаще, чем любую другую страну мира. Бывали периоды в моей жизни, когда я приезжала туда не просто ежегодно, а несколько раз в году. В моем дневнике сохранилось множество записей о пребывании в братской стране, но и по ним я не смогу сколько-нибудь точно определить количество и время встреч за Одером.

Начну сначала – с первых поездок в ГДР в 50-х годах.

Помню аэродром, расположенный довольно далеко от Берлина, широкое асфальтированное шоссе, слева и справа от которого утопали в зелени садов крытые красной черепицей небольшие уютные домики. Чем ближе мы приближались к центру города, тем чаще встречались новостройки. Берлин и еще Дрезден пострадали во время минувшей войны больше других городов Германии.

– В феврале сорок пятого, – рассказывал сидевший за рулем автомашины сотрудник посольства, – когда уже стал для всех очевиден крах Гитлера и противовоздушная оборона Германии была полностью дезорганизована, американская и английская авиации показывали «образцы» бомбометания. В течение часа сотни самолетов засыпали бомбами жилые районы Берлина, где не было ни казарм, ни заводов, ни военных объектов. Погибло за этот час тридцать тысяч гражданского населения. Еще больше – почти сорок тысяч – жертв было в Дрездене. Четырехмоторные бомбардировщики типа «Ланкастер» английского королевского военно-воздушного флота и «летающие крепости» США при поддержке штурмовиков первой эскадры американского военно-воздушного флота в течение нескольких минут превратили Дрезден в развалины. Операция из трех воздушных налетов под кодовым обозначением «Удар грома» закончилась тем, что огонь бушевал восемь дней и ночей. И теперь из года в год поздним вечером 13 февраля – а именно вечером и началось это зверство в 1945-м – двадцать минут гудят колокола всего Дрездена в память о зловещих событиях в истории города.

– Это не борьба, а просто варварски бессмысленное убийство и разрушение, – заметила я.

– Причем подвергались этому разрушению как раз те районы, которые впоследствии должны были оказаться в советской оккупационной зоне. А бомбометание над Веймаром? Над городком, не имеющим никакого военного значения, появился американский самолет. Летчик спокойно выбрал цель и сбросил бомбу на гордость Тюрингии – драматический театр, где еще при жизни Гете и Шиллера ставились их пьесы. Об ошибке не могло быть и речи, ибо это был единственный самолет и единственная бомба, сознательно и точно сброшенная на театр. Американский варвар кинулся разрушать в Германии то, что в ней осталось самое лучшее, что являлось достоянием всего человечества, – огромной ценности памятник культуры. Да и сам город – сердце культуры нации, один из красивейших городов Европы. Обязательно побывайте в нем. Дорога до Веймара превосходная, да и расстояние всего около пятисот километров – не так уж много.

Я воспользовалась советом и в один из солнечных дней отправилась в Веймар. Дорога действительно была в идеальном состоянии, и автомашина быстро доставила меня и моих спутников на вершины холмов, составляющих целую цепь гор под названием Гарц. Окрестности Веймара оказались чрезвычайно живописными: тут и поля, перемежающиеся с густыми рощами на холмах, и горные массивы, громоздящиеся над извилистыми речками, и развалины старинных замков на фоне голубого неба. Улицы, площади, парки и скверы города, словно немые свидетели прошлого, напоминают о великих людях, творивших здесь. В Веймаре жили Гете, Шиллер, Лист, а в гостинице «Русский двор» останавливались Гердер, Роберт и Клара Шуман, Элеонора Дузе, Толстой и якобы Пушкин. Кстати, великого русского поэта в городе почитают, ему поставлен отличный памятник. Посетила я и кладбище, где покоились Гете и Шиллер. Странной архитектуры часовня: одна сторона – сухие, холодные линии, другая – круглые византийские купола. Внутри часовня выбелена известью, кругом голо и пусто. Два небольших бюста на простых постаментах. Посередине – огороженный барьером вход в подземелье. С трудом спускаюсь по узенькой лестнице. И опять – холодные голые степы, освещенные дневным светом, проникающим сквозь отверстия в потолке. Два коричневых деревянных ящика. Гете и Шиллер. Никаких украшений, никаких надписей.

– Гете выразил желание быть похороненным как можно скромнее, – объяснили мне.

(Годы спустя правительство ГДР приняло меры по переустройству места вечного покоя двух гениальных людей. Потом я видела памятник Гете и Шиллеру, установленный в центре города на площади перед старинным зданием Национального театра, который помогали восстанавливать советские солдаты. Два поэта стоят, соединив руки в крепком рукопожатьи. В их взгляде и душевная сила, и простота, и вдохновение.)

С кладбища я направилась сначала в дом, где жил Гете. Он расположен на небольшой площади, низкий, двухэтажный, с мансардой. Просторный вестибюль, украшенный бронзовыми статуями. Широкая лестница на второй этаж, спроектированная самим Гете. В комнатах, принадлежащих лично Гете, куда никто, кроме него самого, не имел доступа, все сохранено в том виде, в каком было при жизни поэта. Простой, сколоченный из досок стол. Книжный шкаф. Высокий пюпитр, за которым работал Гете. Одна из комнат целиком занята шкафом с маленькими ящичками, где помещаются геологические коллекции Гете: минералы со всего земного шара, которые присылали поклонники поэта, зная его любовь к естествознанию. В небольшой спальне – кровать, над ней – коврик, рядом маленький столик и кресло со скамеечкой для ног. В этом кресле и умер Гете.

Дом Шиллера немного повеселей. На окнах зеленые жалюзи, стеклянные витрины с первыми изданиями его произведений, рукописи, письма, заметки.

– Шиллер внес существенный вклад в превращение Веймара тех лет в ведущий центр прогрессивной национальной культуры Германии, – рассказывал служитель музея, – а также в формирование целой культурной эпохи, обобщаемой понятием «веймарский классицизм». Жизнь, деятельность и творчество Шиллера побудило революционную Францию оказать ему почести, которыми удостаивали немногих: Шиллеру присвоили звание почетного гражданина Французской Республики. Присланная ему грамота была подписана Дантоном и свидетельствовала о благородстве ее владельца больше, нежели частица «фон» в имени Шиллера, которому за три года до смерти веймарский герцог Карл Август, известный своими гуманистическими взглядами, присвоил наследное дворянство.

– Чтобы пополнить ваши познания о жизни Гете и Шиллера, – советовали мне немецкие друзья, – следует непременно посетить Йену. И Гете, и Шиллер во второй половине XVIII века были там самыми знаменитыми людьми, а старейший в стране университет носит имя Шиллера. Тут недалеко, дорога займет у вас немного времени.

И вот я в городе, знаменитом еще и своей превосходной оптикой, вырабатываемой заводом «Карл Цейс».

Действительно, в Йене я узнала много интересного из уст местного ученого А. Гофмана – министра Веймарского княжества. Гете приводила в Йену его служба, а Шиллер был профессором университета. В обязанности Гете входило также решение вопросов, связанных с деятельностью университета, и этим он занимался с большой охотой. Гете писал Шиллеру, что благодарен Йене за «много продуктивных моментов» как в своем поэтическом творчестве, так и в научных исследованиях. Еще и сегодня в Йене можно увидеть остатки здания, в котором находился анатомический театр, где Гете обнаружил не известную до тех пор специалистам челюстную косточку.

В 1841 году в Йенском университете было присвоено звание доктора философских наук Карлу Марксу, который учился тогда в Берлине. Свою рукописную диссертацию он переслал декану философского факультета профессору Бахману. Прочитав ее, Бахман сказал, что эта работа свидетельствует об уме, проницательности, а также о большой начитанности автора и потому считает его исключительно достойным звания доктора философии.

Вернувшись в Веймар, я успела ознакомиться с музеем Листа. Внимательно рассматривала слепок рук величайшего пианиста и не менее великого труженика. Здесь же стоят рояль фирмы Бехштейн, чьих клавиш касались его пальцы, и передвижная этажерка для нот. На стене – фотография Листа в последние годы жизни. Умный, чуть скорбный взгляд…

В тех же пятидесятых годах я снова оказалась в ГДР. В печати сообщалось о знаменательном событии: передаче культурных ценностей, спасенных Советской Армией на территории Германии и сохраненных Советским Союзом для немецкого народа. Всего в ГДР было отправлено около полутора миллионов произведений, на перевозку которых понадобилось триста железнодорожных вагонов. Некоторые из сокровищ – картины Гольбейна, Рубенса, Гойи, Гальса, гравюры на дереве XVI и XVII столетий, выполненные Дюрером, Лукасом, Кранахом, – я увидела позже в Дрездене, Берлине и других городах ГДР.

Я убедилась, что Германская Демократическая Республика не жалела средств на развитие художественного творчества народа. Под руководством объединения свободных немецких профсоюзов и при активной помощи государственных органов культуры среди трудящихся велась планомерная культурно-воспитательная работа. Особую популярность приобрели ежегодные фестивали художественной самодеятельности с участием профессиональных коллективов. Эти фестивали прочно вошли в культуру и быт ряда городов страны, насчитывая до семи тысяч участников.

Хорошо помню, как на предприятиях выделялись специальные помещения, необходимые для занятий многочисленных художественных кружков, приобреталось соответствующее оборудование и создавались повсеместно студии, во главе которых становились профессиональные музыканты, артисты, художники. Я посетила несколько художественных выставок в Берлине, Лейпциге, Галле, Карл-Маркс-Штадте, Магдебурге. На них было представлено искусство самодеятельных живописцев, графиков, скульпторов. Эти выставки дали возможность тысячам народных талантов продемонстрировать свои достижения наряду с работами профессионалов.

– Нет никакого сомнения в том, – сказал нам художник и писатель Георг Кауфман на встрече во время проведения очередного рабочего фестиваля в Карл-Маркс-Штадте, – что художественное творчество народа живительным образом действует на профессиональное искусство. Наши художники все чаще и чаще признают, что постепенно исчезает «взаимная неприязнь» между ними и создателями самодеятельных произведений.

Я потом не единожды бывала на фестивалях в разных городах, и мне понравился лозунг одного из них, по-моему, шестого по счету: «Со всеми – для всех! Сделаем жизнь в нашей республике прекрасней, чем когда-либо!»

Запомнились мне и музыкальные фестивали, посвященные памяти выдающихся композиторов. Во время одного из них я побывала в городе Галле, на родине Генделя. Наряду с его произведениями познакомилась здесь с творчеством современных композиторов. Посетила дом, где жил Гендель; в нем устроен большой мемориальный музей, в котором сосредоточен богатый архив композитора, ценнейшее собрание музыкальных инструментов его времени, обширная библиотека книг о Генделе…

Семидесятые годы поразили повышенным интересом к произведениям русской и советской драматургии: 65 театров ГДР показывали за один сезон свыше двухсот (!) таких постановок. В афишах Берлина, Дрездена, Веймара, Ростока, Рудольштадта можно было встретить знакомые названия: «Кремлевские куранты», «Человек с ружьем», «Третья патетическая», «Время, вперед!», «Божественная комедия», «Иван Васильевич»…

– Обращение к драматургии Погодина, Вишневского, Тренева, Катаева, Штока, Булгакова, – говорил нам известный в ГДР театральный критик Вольфганг Винклер, – сыграло важнейшую роль в становлении театра ГДР. Порою эти постановки были наивны, сложнейшие проблемы общественного развития трактовались в них упрощенно. Но за всеми этими издержками можно увидеть главное: театральное искусство выработало систему художественных средств, раскрывающих накал и пафос классовой борьбы, в ходе которой рождаются принципиально новые характеры. Постановки пьес советских драматургов духовно и эмоционально обогатили немецких зрителей, показали, какую роль играет искусство в жизни человечества!

Многое я слышала в ГДР о создании спектаклей, отражающих сегодняшний день республики, но как-то не довелось посмотреть ни один из них.

Глубокий интерес вызывали и постановки классических произведений немецкой драматургии. В Лейпциге, Карл-Маркс-Штадте, Бранденбурге ставили «Принц Гамбургский» Клейста, «Коварство и любовь» Шиллера, «Эгмонт» Гете… Режиссер Петер Кунк пытался представить Эгмонта чуть ли не героем Сопротивления иноземным захватчикам, и это вызвало большой общественный резонанс, привело к ожесточенным спорам в печати.

Во время проведения традиционных Дней культуры СССР в ГДР, в которых с удовольствием принимала участие, я вдоволь налюбовалась архитектурными сооружениями и заново отстроенных городов, и тех, которые мало пострадали за годы войны.

Дрезден… Город-красавец, на четыре пятых превращенный войной в пепел. Теперь из руин восстали вновь многочисленные памятники архитектуры, поднялись ввысь кварталы новостроек. Я видела своими глазами, как восстанавливались Музей транспорта, Государственный театр, Католическая дворцовая церковь, картинная галерея старых мастеров, ратуша…

В Лейпциге, втором по величине городе ГДР, поразило обилие памятников старины. Среди них Старая ратуша и Старая биржа, церковь Николаикирхе и готический собор

Томаскирхе, жилые дома постройки XVI – XVIII веков. Много и современных зданий, радующих глаз полетом мысли и фантазии градостроителей.

– Это не город, а сонное царство, – в шутку напутствовали меня в Берлине мои немецкие друзья, когда я собралась в Шверин, один из немногих городов на территории ГДР, не пострадавших во время войны.

– Там любят поспать? – спросила я.

– Да нет, просто исторически сложилось мнение, что в тех краях, как отмечал еще Бисмарк, «все происходит на сто лет позже».

Действительно, когда существовали герцогства, эта географическая область на севере страны пребывала в глубоком сне, рост промышленности умышленно не стимулировался. До 1945 года крупные землевладельцы имели шестьдесят процентов земли и держали сельское хозяйство на таком уровне, который обеспечивал бы господствующим кругам власть и богатство. После окончания войны в Шверине упрочились демократические силы, налаживались специализация и кооперирование производства. Я побывала на местной фабрике кожаных изделий, где восемьдесят процентов – женщины, средний возраст которых 23 года. Обладающие солидной профессиональной подготовкой, работницы ежедневно изготавливают из искусственной кожи и текстиля несколько тысяч сумок двухсот образцов. Особое внимание здесь обращают на молодые семьи. У них есть все: и благоустроенные квартиры, н ясли, и детские сады. Для женщин после отпуска по беременности и уходу за ребенком специально оборудованы две поточные линии, называемые «конвейерами молодых мам». Особый режим работы, рассчитанный на женщин с маленькими детьми, встречался также и на других предприятиях.

Из местных достопримечательностей обращает на себя внимание старинный замок, расположенный на острове в самом центре озера. За долгие столетия – Шверипу исполнилось 825 лет – замок подвергался разрушению, и его постоянно реставрируют. Во время моего посещения города как раз работали художники и строители – 365 башен замка сохранить в первозданном виде непросто.

Понравился мне и музей, третий по величине в ГДР, прославившийся редчайшей коллекцией нидерландской живописи.

Остались в памяти также и судостроительные верфи

Ростока, и паутина железных дорог Магдебурга, и асимметрия построек старого Галле…

Восьмидесятые годы, как мне показалось, проходят под знаком успехов молодежи. Это подтвердили встречи с металлургами Эйзенхюттенштадта, строителями Берлина и студентами университета имени Гумбольдта, станкостроителями Карл-Маркс-Штадта и участниками творческих дискуссий на молодежных форумах… «Хочешь многого достичь, много знай, хочешь много знать, много читай». Этому девизу следуют тысячи и тысячи молодых жителей ГДР. 32 тысячи государственных библиотек в стране – подлинный кладезь знаний для молодежи. И подавляющее большинство их читателей – девять из десяти – молодые люди в возрасте до 25 лет. Молодежь организованна, развита, доброжелательна, умеет и любит работать. Трудится дружно, вдохновенно, что называется, с огоньком и задором юности. И понимает, что тесное сотрудничество наших стран, целеустремленное объединение усилий поможет успешно взять новые высокие рубежи.

Неутомимый Бруно Кокатрикс, один из крупнейших импресарио Европы, кавалер ордена Почетного легиона, хозяин театра «Олимпия», решил преподнести парижанам сюрприз – гастроли первой советской эстрадной труппы. Это было в начале 60-х годов. «Русские сезоны» в Париже до той поры связывались с именем Дягилева, Павловой, Нижинского, затем наших замечательных музыкантов, артистов балета, танцоров ансамбля Моисеева, «Березки»… И вдруг в той самой «Олимпии», где пели Эдит Пиаф и Шарль Азнавур, Шейла Боссе и Шарль Трене, где само участие в концерте является для любого артиста путевкой в большое искусство, – советский мюзик-холл! Не все верили в наш успех: мол, взялись пе за свое дело, мюзик-холл – искусство западное, а вы в этом деле новички и т. д. Буржуазные газеты откровенно иронизировали над нами, и, предвещая неизбежный провал гастролей, едко называли нашу труппу «мужик-холл». Что ж, будь что будет – поехали на репетицию в знаменитый зал, расположенный на Больших бульварах недалеко от Гранд-Опера. Я была несколько разочарована: снаружи «Олимпия» выглядела обшарпанной, а внутри напоминала гигантский сарай. Сказала об этом Кокатриксу.

– Ну знаете, сударыня, – ответил он мне, – вы очень придирчивы. Подумайте сами, зачем мне тратить деньги на обивку кресел? Украшают не они – люди. Когда увидите до отказа заполненный зал, вы поймете, что о лучшем окружении мечтать нельзя. «Олимпия» только тогда, как вы говорите, напоминает сарай, когда она пуста. С публикой же получается естественная драпировка. А какая превосходная акустика, сцена.

В последнем Бруно оказался прав – и сцена оборудована новейшими средствами звуко- и светотехники, и акустика действительно великолепна.

Технический персонал встретил нас настороженно, ритм репетиции был чрезвычайно напряженный. Каждый номер выверялся едва ли не по хронометру.

В общем, волнений было немало. Но мы видели одно: несмотря па скептические пророчества, интерес к нам – небывалый. И далекий, к счастью, от того буйства зрителей, о котором вскоре написали газеты. Когда на следующий день после первого нашего свободного от выступлений вечера мы пришли в «Олимпию», нас поразил вид зрительного зала: стекла перебиты, стулья сломаны, пол в каких-то трещинах…

– Что здесь произошло? – спросила я у рабочего из ремонтной бригады.

– Литтл Ричард выступал.

Появление в «Олимпии» американского «короля» рок-н-ролла было встречено молодежью, заполнившей зал, исступленным топотом и свистом. А когда «король» в порыве экстаза сорвал с себя рубашку и бросил ее в зал, к ней устремились сотни юнцов и девиц. Началось побоище. В ход пошли стулья. Толпа бросилась на сцену. Подоспевшие полицейские едва справились с разбушевавшейся публикой. В итоге – много раненых и погром в театре.

– К счастью, – сказал Кокатрикс, – такое случается нечасто.

Первые наши концерты… Кто бы мог подумать, что с самого начала будут бисировать многие номера программы. Аплодисменты, скандирования, корзины цветов. Признаться, не ожидали такого приема. По-настоящему поверили в успех, когда за кулисы пришел всемирно известный мим Марсель Марсо. Под впечатлением увиденного он написал статью о советском мюзик-холле: «Это посланцы России – страны высокой культуры, высокого интеллекта, страны настоящего и будущего…»

Он приходил к нам еще раз – слушал песни, с похвалой отзывался о наших балеринах и солистах. «Когда зрители идут на ваши представления, – говорил артист, – они не думают о программе. Они приходят, чтобы немного побыть в России…»

Марсель Марсо сказал, что нигде не слышал таких голосов, как в России, и сделал мне комплимент: «Эдит Пиаф пела душой. Не буду сравнивать ваши голоса… по в вашей душе много отзвуков Пиаф…»

Ученик Чарли Чаплина, Бастера Китона и Шарля Пюлена знал толк в искусстве. «Оно, – говорил Марсо, – должно нести людям прежде всего мысли, а уж потом все остальное».

Марсо дебютировал на сцене «Театр де Пош», создав образ Бипа, наследника Пьерро из французского народного театра. Через некоторое время он основал труппу пантомимы, которая за первые три года существования поставила более 20 спектаклей – «Шинель» по Гоголю, «Париж смеется, Париж плачет», «Пьерро с Монмартра», «Маленький цирк» и другие. Актеры труппы довольно скоро добивались известности. Жиль Сегаль, Сабина Лодс, Жак Фаббри, Раймонд Девос, Николь Круасиль, Фак Феррьере, Пьер Верри… Любого из них можно отнести к разряду незаурядных артистов. Правда, вскоре труппа распалась.

– Мы не имели финансовой поддержки, – объяснял Марсо, – тех субсидий от общества, которые нужны были, как воздух. А начали неплохо, обосновавшись в 1956 году в «Театр де л'Амбигю». Ставили мимические драмы по пьесам известных драматургов. Музыкальное оформление осуществляли талантливые композиторы и музыканты – Жозеф Косма, Жан Винер. В нашем театре обрел свой стиль и снискал славу художник-декоратор Жак Ноэль. Творческие замыслы росли стремительно, мы могли давать представления ежедневно, но, увы, денег не было и не предвиделось. И мне, как, впрочем, и остальным актерам, пришлось пробиваться в одиночку. Теперь я побывал в 65 странах, в некоторых из них образовались свои труппы пантомимы. Приятно, когда твоим искусством интересуются серьезно, изучают жанр с любовью.

Великий мим хотел бы говорить о своем времепи так, как это делали любимые им Пикассо, Гойя, Чаплин, Гоголь. «Шинель» и «Нос» Гоголя, считал Марсель Марсо, две чудесные темы для пантомимы.

– Гоголь был чрезвычайно прозорливый писатель, – говорил он, – его произведения глубоко философичны, п меня постоянно занимают гоголевские персонажи. Почему? Потому что, как очень верно сказал когда-то Достоевский, «все мы вышли из гоголевской «Шинели». Гоголь обладает неувядаемой способностью удивлять нас. В сатирической литературе от Сервантеса и Рабле до Свифта и Стерна он стоит на особом месте. Его видение мира не похоже ни на чье другое – он был действительно большой оригинал, у которого внезапные перемены в настроении зеркально отражались на его персонажах. Пошлость, серость, скука, отупелость существования в его понятии были смертью для всего живого.

Ко времени наших гастролей Марсо снимал театр «Ренессанс» на Больших бульварах. Спектакль «400 превращений Марселя Марсо» шел уже порядочное время и не собрал много зрителей, некоторые кресла пустовали. Мим был в ударе и изумил всех своим искусством. По окончании спектакля он вышел к нам в гриме, шутил, показывал пантомимы, предназначенные для друзей. В нашу честь появилось шампанское, Марсо дарил автографы, с гордостью показывал свои живописные работы, выставленные тут же, в фойе театра. Перед нашими удивленными взорами предстали картины, исполненные своеобразия и оригинальности.

«Марсель недурно фехтует, – открыл мне еще один «секрет» французский публицист, театральный критик и драматург, директор парижского артистического агентства Жорж Сориа. – Живи он во времена д'Артаньяна, гасконцу пришлось бы нелегко. Да, да, не смейтесь. Он вызывал на поединок многих спортивных знаменитостей, но те под разными предлогами отказывались». Я спросила Марсо, почему возникла необходимость взяться за шпагу. «Фехтование развивает нужную мне реакцию, – ответил он, – резкость, ощущение пространства. В юности я играл в футбол, увлекался легкой атлетикой и кое в чем преуспел. Вообще, спорт мне в жизни многое дал, и в первую очередь он развил чувство искренности: в командной, коллективной игре фальшивить, прятаться за спины других нельзя… Это качество необходимо всякому художнику, не так ли?»

На одном из наших представлений за кулисы пришел известный французский артист Жан Ришар, пригласил познакомиться с его детищем – детским городком развлечений по типу Диснеевского парка, устроенным на песчаных землях в пятидесяти километрах от Парижа.

Ришар встретил нас с группой всадников в ковбойских костюмах с пистолетами и лассо. Нам показали детский поезд, несущийся по песчаной пустыне мимо вигвамов и индейцев, мимо дерева, на котором висела фотография бандита (самого Ришара) с перевязанным глазом. На ней была надпись: «10 000 франков за поимку Билла Одноглазого». Вскоре произошла игра в ограбление, разбойники на лошадях догоняли поезд, стреляли, врывались в купе, обыскивали… Да, игры отражают то, что есть в реальной жизни Запада. И как тут не задуматься о все растущей преступности в странах капитала…

В эту же поездку на приеме в советском посольстве я познакомилась с Морисом Торезом. Он подошел ко мне, представил свою жену.

– Знаете, что вы сделали? – спросил Торез. II сам ответил: – Вы сломали представления, которые складывались здесь десятилетиями. Вы, певцы и танцоры, показали нового человека новой России – свободного, раскованного, духовно богатого. Это прекрасная работа, это настоящая партийная пропаганда!

Я испытала удовлетворение от слов Генерального секретаря Коммунистической партии Франции, особенно от последней фразы. Уж кто-кто, а он знал, что такое партийная пропаганда, зовущая к борьбе за мир между народами, за социальное и политическое освобождение, против буржуазной идеологии, антикоммунизма и антисоветизма. Как раз состоялся 17-й съезд Французской компартии, и проблемы международного сотрудничества были на нем в центре внимания.

Обнаружила я и неплохую осведомленность Тореза в вопросах литературы и искусства. Он отдавал должное международным конгрессам писателей в защиту культуры и ее ценностей, проходившим еще перед второй мировой войной, и считал, что подобные мероприятия сыграли бы определенную положительную роль и в настоящее время. «Во всяком случае, – заметил он, – польза от них была бы существенной».

Торез дал высокую оценку творчеству прогрессивных писателей Л. Арагона, Л. Муссинака, А. Мальро, А. Стиля. «Прочтите эти книги, – советовал он, – и вы поймете и полюбите Францию всем сердцем. С каким теплом описаны подлинные властелины земли – люди-труженики, простые рабочие и крестьяне. Вы узнаете истинную цену этих парней, среди которых немало участников движения

Сопротивления, выявившего решающую роль рабочих, коммунистов Франции в завоевании национальной независимости». О героях книг Морис Торез рассказывал, как о друзьях, которые ему близки и дороги. Когда же заговорил о проблемах современной музыки, песни, у него появились беспокойство и озабоченность, лицо сделалось сосредоточенным.

Волновался лидер французских коммунистов не зря. В это время во Франции, как и в некоторых других странах Западной Европы, распространилась мода на твист, и многие джазы стали специализироваться на нем сверх всякой меры. «Джазовый бум» привел к гибели симфонические оркестры и ансамбли весьма высокого профессионального уровня, а оставшиеся в «живых» переживали такие трудности, что музыканты в любой день рисковали оказаться без работы. Кризис охватил и легкую музыку. Распустили своп оркестры такие известные эстрадные дирижеры, как Филипп Брэн, Жак Эльян, Рэй Вентура и ряд других. Алике Комбел, считавшийся лучшим саксофонистом Европы, отдавший профессии 35 лет жизни, вынужден был покинуть сцену. Потерявшие работу музыканты огромными толпами собирались по пятницам вечером на площади Пигаль, организуя своего рода биржу труда.

– Виртуозы стали не нужны, – сокрушался Торез. – Нынче в моде магнитофоны и невежды, убивающие музыку. Дергание на сцене и бормотание в микрофон затмили настоящее искусство. «Твистсры» и всякого рода псевдо-музыкапты теснят подлинных исполнителей эстрадной и классической музыки. Молодые парни с пустым взглядом, нечесаной гривой волос и напыщенно-циничным видом имеют больше шансов завоевать известность, нежели молодые люди, окончившие с отличием консерватории! Коммерсанты от зрелищ избегают профессиональных музыкантов, они занимаются убожествами и бездарями, умеющими лишь бренчать на гитаре, извлекая из нее один и тот же часто повторяемый звук. Дилетантство губит музыку. Но и это еще не все. Вопрос стоит шире, он касается влияния жанра на широкую публику, воспитания ее средствами музыки, и нам не безразлично, какое место займет она в общечеловеческом масштабе. Попросите юного ученика любой парижской школы назвать вам десять имен музыкантов-классиков. Уверяю вас, пи от одного из них вы не получите ни тотчас, ни через день исчерпывающего ответа.

Торез обладал эрудицией, глубоким знанием того, о чем шла речь. У него был отличный слух, и он прекрасно чувствовал каждый полутон. В этот вечер я услышала в его исполнении «Четыре песни страдающей Франции» Орика, несколько народных французских напевов. Знал Торез немало и русских песен, пел их с удовольствием. После того как мы вместе исполнили «Катюшу», сказал, что собирается к нам на отдых – в Крым. Я очень обрадовалась – вскоре и мне предстояли гастроли в Ялте. Договорились встретиться, чтобы спеть у моря русские и французские песни.

Увы! Еще раз я увидела его, стоя в почетном карауле у гроба. Он умер на корабле по пути в Советский Союз; его могила на кладбище Пер-Лашез не забыта…

Во время моего пребывания в Париже большое впечатление на меня произвело посещение шестиэтажного дома № 4 на улице Мари-Роз. Здесь, в стороне от шумных бульваров, в начале столетия целых восемь лет жил В. И. Ленин.

Крутая старинная лестница ведет в музей Ильича. Три комнаты, простая обстановка – лишь все самое необходимое для работы.

– Когда Ленин приехал в Париж, – рассказывал экскурсовод, – французские товарищи предложили ему квартиру в центре города. Владимир Ильич отказался, просил подыскать жилище подешевле, в рабочем районе. Ленин берег каждую партийную копейку. Хозяин квартиры, увидев скромность вещей будущего постояльца, через некоторое время начал поговаривать, что ему выгоднее сдавать комнаты более богатому человеку. Узнав об этом, один из друзей Владимира Ильича встретил хозяина на улице и как бы невзначай сказал, что русский господин выдает себя за бедняка, а на самом деле очень богат, держит во французском банке большой капитал. После этого хозяин низко кланялся при встрече с Владимиром Ильичем и говорил, что лучшего жильца он и не мечтал иметь у себя в доме.

Впервые Ленин посетил Париж в мае 1895 года во время своей первой поездки за границу и пробыл в нем почти полтора месяца. Здесь он встретился с выдающимся деятелем французского и международного движения, зятем Карла Маркса Полем Лафаргом. И в последующие годы Ленин бывал здесь неоднократно. В июне 1902 года он выступал в Париже на собрании политэмигрантов с рефератом против эсеров, а в феврале 1903 года под бурные овации студентов прочитал четыре лекции в Русской высшей школе общественных наук в Париже на тему «Марксистские взгляды на аграрный вопрос в Европе и в России». Весной 1905 года Ленин проездом из Лондона в Женеву, куда он возвращался с 111 съезда партии, останавливался в Париже и осматривал Лувр, Эйфелеву башню. Владимир Ильич вместе с группой делегатов съезда побывал на кладбище Пер-Лашез у Стены коммунаров – памятника, воздвигнутого па месте их расстрела. В мае 1908 года Ленин выступил в Париже с рефератом о характере русской революции, а в конце того же года Ленин и Крупская переехали из Женевы в Париж, куда было перенесено издание газеты «Пролетарий». Сначала они жили в «Отель де Саблие» на бульваре Сен-Марсель, затем поселились на окраине города, на улице Боиьс, 24, откуда и переехали в эту, более дешевую квартиру на улице Мари-Роз. Живя в Париже, Ленин много раз выступал перед различными аудиториями с докладами и речами о положении в России, о Парижской коммуне и по другим вопросам. Осенью 1911 года читал реферат «Столыпин и революция», в том же году встречался в Париже с Горьким…

Судя по всему, экскурсовод хорошо знал парижский период жизни Владимира Ильича и многое рассказывал посетителям музея о вожде мирового пролетариата.

…По приглашению профсоюза автомобильной промышленности я вместе с группой наших артистов посетила завод Рено. В обеденный перерыв на площади перед входом поставили два больших грузовика. На этой «сцене» каждый из нас старался показать все, на что способен. Несмотря на ливень, никто из зрителей не докинул концерт, и он продолжался довольно долго, к взаимному удовольствию.

В один из вечеров Кокатрнкс пригласил пас в крупнейшее фешенебельное варьете «Лидо» в центре Парижа на Елисейских полях. Обычный эстрадный театр для миллионеров и туристов с весьма высокой входной платой. Зрители попивали напитки, сидя за столиками, расположенными амфитеатром возле небольшой, выдвинутой в зал сцены. Чего только на ней не происходило! Балетный номер «Гимн любви», довольно эротический по содержанию, сменили озорные акробаты, перебрасывающиеся со зрителями шутками, от которых уютный зал грохотал от смеха. Затем появились американские прерии, ковбой на лошади, показывающий искусство обращения с лассо. Maстерство жонглера исключительно. Далее следовал секстет уличных музыкантов в живописных лохмотьях. Музыкальную буффонаду сменили гёрлс. Их отбирают сюда со всего мира, по принципу «сексуальной зрелищности». Откровенная демонстрация своего обнаженного тела, как мне показалось, не вызывает у них никаких эмоций. Вся программа занимала одно отделение, около двух часов. Она отличалась артистизмом, однако была совершенно лишена какой-либо одухотворенности.

Наши гастроли совпали с четырехсотлетием Нотр-Дам. Ночью собор высвечивался изнутри. Круглые окна с витиеватыми витражами ярко горели, мрачные силуэты химер четко вырисовывались на крыше. Вся прилегающая к собору набережная Сены была запружена народом: слушали трансляцию мессы.

В асфальт площади перед собором вделана истертая миллионами ног медная пластинка. Она – центр Парижа. Отсюда начинается отсчет всех парижских дорог, и здесь же рядом, ъ моста Нотр-Дам, пятьсот лет назад была начата нумерация парижских домов.

По вечерам чуть ли не все церкви французской столицы превращаются в концертные залы, где исполняется хоровая, симфоническая, органная, камерная музыка. В соборе Инвалидов – музыка Стравинского, в церкви Мадлен – произведения Гайдна. Ежедневно в нескольких церквах можно услышать Баха, Моцарта, Генделя. Иногда их величественные аккорды заглушаются сумасшедшими ритмами, которые доносятся из полуоткрытых дверей ночных клубов и кафе, где отплясывают новомодные сногсшибательные танцы. «Выделывайте все, что вам вздумается» – таков основополагающий принцип этих безудержных кривляний.

Разочарована я была, когда пришла в неповторимую церковь Сен-Жермеп де Пре, чтобы послушать классическую музыку. Однако здесь исполнялись немудреные эстрадные песенки под аккомпанемент гитары. К клиросу выходил юноша в джинсах и дирижировал пением прихожан.

Билеты на концерты классической музыки дороги (от 30 до 60 франков), и для парижанина среднего достатка посещение хорошего концерта – настоящий праздник, который бывает нечасто. Кому же предназначена музыка? Рабочим, учащейся молодежи она не по карману.

Зато кинотеатры наводнены детективами и эротическими фильмами. С рекламных щитов на вас направлены дула крупнокалиберных револьверов, искаженные лица убийц, наркоманов, садистов. Наши артисты просмотрели несколько лент мастера фильмов ужасов голливудского режиссера Хичкока. Потом им долго снились кошмары, они вздрагивали и просыпались от малейшего звука.

Вторая поездка во Францию состоялась в 1978 году с одним из крупнейших музыкантов страны, главным дирижером Ленинградского театра оперы и балета имени Кирова, народным артистом СССР Ю. Темиркановым. В Па риже к нам присоединился Д. Ойстрах. Известный скрипач выступал в первом отделении концерта, а мы с Темиркановым – во втором.

Оратория Р. Щедрина «Ленин в сердце народном» вызвала живой отклик у парижской общественности. Газеты дали высокую оценку новому сочинению советского композитора. Увлеченная идеями большого общественного звучания, тепло приняла ораторию и публика. Немалую роль сыграли мастерство и вдохновение дирижера, который смог особо подчеркнуть все достоинства работы Р. Щедрина.

Хотя наши гастроли продолжались всего несколько дней, новая встреча с Парижем оставила еще один незабываемый след в памяти. Столица Франции жила, как всегда, кипучей творческой жизнью. Огромные рекламные щиты призывали послушать «новую Эдит Пиаф» – Мирей Матье, чье искусство уже завоевало зрителей. Старшая дочь бедного авиньонского каменотеса, отца еще двенадцати детей, в одном из интервью заявила, что самая заветная ее мечта – купить большой дом для своей семьи и своих младших сестер и братьев. На сцене театра де ля Виль ставили Горького, Булгакова, в городском музее современного искусства демонстрировалась выставка, посвященная творчеству Феллини. В Казино де Пари цирковые номера чередовались со сценками-анекдотами. В соборе Нотр-Дам шли концерты старинной музыки с оркестром и хором. Цены опять же баснословные – 60 франков за билет. В театре Бобино – кукольный театр Образцова. На этой сцене выступали Эдит Пиаф, Морис Шевалье и другие знаменитости. Напротив, недалеко отсюда идет фестиваль американских фильмов ужасов. На бульваре Сен-Жермен звенит гитара, какой-то парень глотает пылающий факел, другой прямо на тротуаре выставил свои живописные опусы. Если вам нравятся картины, вы должны бросить монету в потрепанную шляпу, лежащую тут же, у холстов. В концертном зале «Плейель» поет известная негритянская певица Махелия Джексон, исполнительница духовных псалмов. Рядом – афиши о гастролях Святослава Рихтера. На Елисейских полях новые фильмы Микеланджело Антониони, выступления группы бродячих музыкантов XX века – «труверов». Громадная афиша извещала о серии концертов Сальваторс Адамо, в ту пору одного из популярнейших шансонье Европы. Мне довелось услышать несколько собственных сочинений певца. Публика неистовствовала, Адамо смущенно улыбался. Не сразу ему удалось покорить Париж. Он учился в университете, хотел стать филологом, изучил пять языков. В Бельгии, где проживали родители, в нем открыли музыканта, певца, артиста. Он стал известен в других странах. Вскоре и во Франции среди грохота электроинструментов и умопомрачительных ритмов зазвучала его свежая струна. Романтика любви, которую он проповедовал, оказалась необходима парижанам. Диски с записями Адамо стали расходиться огромными тиражами, и ему предоставили лучшие концертные сцены и залы.

Утомительной уличной суете и крикливой рекламе Елисейских полей и Больших бульваров противостоял другой Париж, устремленный в века. Тихая площадь Вогезов и прозрачные строения Лувра, отражающий солнечные лучи двор Пале-Рояля и играющий светотенью своего искусно «гофрированного» купола собор Инвалидов создают образ города, в котором ничто не кажется чужим.

Утром с высоты Эйфелевой башни Париж выглядит серебристо-опаловым. Облик города несет в себе черты праздничности.

Нелегко разобраться в массе парижских впечатлений. Но в любом случае сквозь них проступает главное – дружественное отношение народа к посланцам пашей страны – артистам, музыкантам, туристам, всем, кому посчастливилось хоть однажды встретиться с Парижем.

16 марта 1968 года исполнением гимнов СССР и ФРГ в гамбургском «Мюзик-холле» открывалось наше турне по Западной Германии под девизом «Поющая и танцующая Россия» (в составе группы была еще танцевальная пара). А потом на сцену вышел генеральный представитель фирмы граммофонных записей

«Ариола – Евродиск» д-р Кенлехнер и вручил по «Золотой пластинке» солисту Большого театра Ивану Петрову, художественному руководителю оркестра имени Осипова Виктору Дубровскому и мне.

Вручение «Золотой пластинки» западными фирмами преследует в первую очередь, конечно, рекламные цели. Вместе с тем этот поощрительный приз объективно фиксирует популярность того или иного артиста, исчисляемую количеством проданных записей его песен.

На коктейле после премьеры Кенлехнер говорил о том, что наш приезд и полмиллиона разошедшихся пластинок с русскими песнями пробили маленькую брешь в ознакомлении Запада и других стран мира (фирма «Ариола – Евродиск» имеет свои предприятия во многих европейских странах и в Латинской Америке) с русской музыкой и песней.

Дело в том, что монопольным правом в этой области завладели тогда осевшие на Западе эмигранты русского, полурусского и совсем нерусского происхождения типа Бикеля, Бриннера, Рубашкина и др. Особое место в этом ряду занимал Иван Ребров, который поражал своим действительно незаурядным голосом почти в три октавы. Для западной публики он «кондовый славянин» с окладистой бородой и «архирусским» именем. Его концертный костюм непременно включал в себя соболью шапку и броский, яркий кафтан с расшитым золотом кушаком.

Популярность Реброва складывалась, на мой взгляд, из нескольких компонентов: хорошие вокальные данные (на Западе басы всегда в большом почете), экзотический внешний вид, сценический образ этакого кряжистого русского медведя, акцент на меланхоличные и грустные русские песни, находящие особый отклик среди сентиментальной публики. Интересно, что Ребров пытался исполнять и немецкие народные песни, но особого успеха не имел.

Его репертуар – удивительная мешанина из старинных русских песен в убогой собственной обработке. Исполнял он, например, «Помню, я еще молодушкой была», почему-то фигурирующую у него под новым названием «Наташа»; песни из репертуара Ф. Шаляпина – «Из-за острова на стрежень», «Двенадцать разбойников»; «Две гитары», «Ухарь-купец» и все, что только душе угодно. Модно петь «Подмосковные вечера» – пожалуйста, мелодии из кинофильма «Доктор Живаго» – извольте!

В песнях Реброва слышались и отголоски белогвардейской обреченности, и мелодии, которые исполнялись расплодившимися на Западе бывшими донскими казаками.

Своими записями Иван Ребров явно старался потрафить мещанскому вкусу обывателей, знавших (вернее, не желающих знать больше) Россию только по водке и икре. Показательны уже названия его песен: «В лесном трактире», «В глубоком погребке», «Рюмка водки» и др. Л сама пластинка называется «На здоровье!».

В общем, Иван Ребров – типичный представитель коммерческого «массового искусства».

Любопытно, что он бывал в Москве – как турист. И при посещении ВДНХ даже пел с ансамблем Мацкевича, выступавшим в ресторане «Колос».

Я позволила себе подробнее сказать о Реброве потому, что во время гастролей в Западной Германии мне пришлось часто слушать его, и еще потому, что многих интересует мое отношение к этому певцу, как я его оцениваю…

В Мюнхене па наших концертах был наплыв эмигрантов. Завязывали с нами разговор и те, кто подвизаются дикторами, редакторами и прочими сотрудниками на радиостанции «Свобода».

Прямо на концерте, а потом еще в гостинице мне вручили несколько анкет с просьбами сообщить сведения о культурной жизни СССР. В одном из конвертов была «объяснительная записка». В ней говорилось, что «Институт по изучению СССР» проявляет интерес ко всему, что происходит в Советском Союзе, включая развитие его культуры. Как пример этого на отдельном листочке был приложен мой репертуар за все годы работы на эстраде. Чтож, пусть изучают, может, и вынесут для себя что-нибудь полезное.

Как-то в Мюнхене настырный корреспондент с радиостанции «Свобода» все не давал мне уснуть после концерта. То звонил по телефону, то стучал в дверь.

– Только один вопрос, госпожа Зыкина, – повторял он на каком-то ломаном русском языке с англо-немецким акцентом. – Не надоедает ли вам петь так много о Родине, о Волге, о вашей Москве?

– Нет, не надоедает. Такой вопрос могут задать только люди без рода и племени, которые торгуют родиной в благодарность за то, что она вырастила их и воспитала…

В Мюнхене запомнилось мне одно знаменательное событие. Неподалеку от центра на одной из тихих улочек города была торжественно открыта мемориальная доска «в честь пребывания в Баварии основателя Советского государства В. И. Ленина-Ульянова». На эту церемонию приехала вся наша группа, тогдашний посол СССР в ФРГ С. Царапкин. Пришли немецкие рабочие, студенты. Как приятно было сознавать, что в самой консервативной части Западной Германии, бывшей колыбелью фашизма, есть маленький уголок, хранящий память о великом вожде революции. Уже потом я узнала о неоднократных попытках сорвать эту скромную доску: одно имя Ленина вызывает дикую злобу и ненависть ярых последователей фюрера.

На наши концерты приходили юноши и девушки – члены прогрессивных студенческих и рабочих организаций (некоторые из них присутствовали на открытии мемориальной доски В. И. Ленину). Приходили для того, чтобы не только послушать русские песни, но и побеседовать с советскими людьми. Они говорили о своих отцах, которые, став жертвой нацистской пропаганды, оказались в прошлую войну в России. Повторяли – уже с их слов – запомнившиеся на всю жизнь названия русских, украинских, белорусских деревень и поселков. Рассказывали, как в то трудное время, когда в разоренных селах и городах нечего было есть, простые женщины со звучными русскими именами – Авдотья, Прасковья, Пелагея, Антонина – делились с немецкими военнопленными последним куском хлеба. Так в ту суровую годину раскрывалась «таинственная» русская душа, преподнося чужестранным захватчикам наглядный урок гуманизма.

В Нюрнберге советские артисты были гостями всемирно известной фирмы по производству радиоаппаратуры «Грундиг». В сопровождении главы фирмы д-ра Макса Грундига мы побывали на заводе, с интересом наблюдали за процессом сборки последних моделей транзисторных радиоприемников и магнитофонов. Затем был дан концерт для рабочих и служащих фирмы, после чего генеральный директор «Грундига» Отто Зивек поблагодарил нас за интересное выступление. Он подчеркнул, что радиоприемники и магнитофоны намного расширяют сферу воздействия музыки на людей, способствуют сближению народов.

Успех оркестра имени Осипова в ФРГ поразил даже видавших виды музыкальных критиков и специалистов. Газеты писали: «Выразительная русская песня безгранична в пространстве и времени, как и удивительная широта породившей ее русской души». И еще: «Со сцены неслись русские народные песни без дешевой сентиментальности и надрыва. На фоне захлестнувшей нас псевдорусской цыганщины старинные песни русского народа оставляют серьезное и солидное впечатление».

Что особенно характерно было для ФРГ в те годы? Рост дороговизны, безработицы и преступности. Крупная западногерманская газета «Генераль-анцайгер» печально констатировала, что «среди населения все сильнее крепнет убежденность в том, что наше государство уже не в состоянии гарантировать ему безопасность». Опубликованные данные о преступности являлись наглядной иллюстрацией к этому пессимистическому утверждению. Каждые 15 секунд – преступление. Впервые за всю историю ФРГ число уголовных дел превысило два миллиона. При этом, как подчеркивалось в докладе руководителя криминалистического центра Дикопфа, речь шла только о преступлениях, известных полиции. Фактически же убийств, ограблений, изнасилований совершалось намного больше. Особенно преуспевали воры. В стране ежедневно происходило 30 тысяч мелких магазинных краж. Крупных хищений было меньше, но, как говорится, их «качество» вполне компенсировало «издержки в количестве». Например, в результате одного налета на мюнхенскую меховую фирму грабители утащили шкурки норки и выдры на сумму 600 тысяч марок. Во время этого «великого пушного ограбления» гангстеры буквально под носом у полиции разобрали двухметровой толщины каменную стену и бесследно исчезли. «Сейчас в ФРГ разыскивается 80 тысяч преступников, – рассказывал знакомый журналист из Бонна. – Можно не сомневаться, что большинство из них избегнет наказания, поскольку, согласно официальным данным, в целом но стране западногерманским детективам не удается разыскать половину преступников».

Естественно, приходивших в ужас бюргеров спешили успокоить и официальные лица, и близкая к правительству печать.

«Ди вельт» обещала избавление от преступников в «случае обновления закона о криминалистическом центре». «Нойе ренн-цайтунг» призывала всех, кто «борется с преступностью, работать рука об руку и преодолеть все, что их разъединяет». «Генераль-анцайгер» требовала «переучить и доукомплектовать» полицию, которая «не в состоянии выполнить стоящую перед ней задачу». Журнал «Штерн» рекомендовал «изменить раскладку товаров в магазинах». Некий профессор Хентинг советовал заняться психикой женщин, которые, дескать, в определенном возрасте заболевают острой формой клептомании. Но официальная пропаганда старательно замалчивала тот факт, что подобные мероприятия уже осуществлялись в недавнем прошлом, но результатов не дали, ибо широкий рост преступности в капиталистическом обществе – закономерный процесс

О разного рода чудовищных преступлениях рассказала переводчица, с которой мне в ту поездку очень повезло. Шарлотта Штатлер, блондинка лет пятидесяти, отличалась редкой осведомленностью и информированностью, сопровождая с юных лет различные делегации, в том числе и из Советского Союза…

– Все, о чем пишут сегодня газеты, – рассказывала Штатлер в один из холодных дождливых вечеров, удобно устроившись в кресле номера отеля и пытаясь согреться чашечкой бразильского кофе, – не идет ни в какое сравнение с преступлениями нацистов всех мастей и рангов. Многие из них получили по заслугам, но сколько избежало смерти, не попав под карающий меч правосудия. Однажды я сопровождала делегацию журналистов из Москвы, которые должны были посетить концентрационные лагеря для бывших эсэсовцев и гестаповцев. В знойный июньский полдень мы подъехали к лагерю в Дармшта-дтс, обнесенному высоким забором из колючей проволоки, которая имела чисто символическое значение. На огромной территории здесь благополучно проживали двенадцать тысяч наиболее опасных военных преступников. Для них были оборудованы четыре театра, спортивная площадка с футбольным полем, университет, в котором преподавали профессора. Через несколько месяцев после нашего посещения дармштадтского лагеря оттуда бежал небезызвестный организатор побега Муссолини гауптштурмбаннфюрер СС Отто Скорцени. Как было установлено позже, его побег устроил бывший гитлеровский дипломат Раушенбах вместе с сотрудниками американской разведки. После войны Раушенбах принял испанское подданство и по заданию Франко открыл свою главную квартиру в Швейцарии, куда и был доставлен Скорцени, а оттуда его переправили в Америку. Потом он вернулся в Европу и сейчас живет или в Испании, или в Италии, сказать точно не берусь. Американцы оправдали и выпустили на свободу многих головорезов времен второй мировой войны. Генерал-полковнику Гудериану, «специалисту по русскому вопросу», досрочно освобожденному вместе с девятью другими генералами, писавшими мемуары, поручили создание новой армии. Гудериан составил список на 10 тысяч офицеров, освобожденных или еще находящихся в лагерях. Они и должны были образовать костяк будущей армии.

– А правда ли, что в Нюрнберге американские военные трибуналы работали под охраной фашистов?

– Да, охрану здания «Дворца юстиции» несли беглые военные преступники различных национальностей, завербованные американскими военными властями в специальные отряды, создаваемые из так называемых «перемещенных лиц». А в самой практике жрецов правосудия были просто уникальные случаи. Вместо того, чтобы повесить палачей-фельдмаршалов во главе с Листом, Гойтнером и Вейксом, которые разбойничали на Балканах, американский суд узаконил их преступления. Все советские люди, приезжавшие сюда, до предела были возмущены этими действиями, их привела в негодование также реставрация тайной резиденции Гитлера неподалеку от курортного баварского городка Берхтесгадена.

– Вы были там?

– Была. Туда ехали люди со всего света. Два года три тысячи невольников строили полублиндаж на вершине неприступной скалистой горы высотой в тысячу семьсот метров. Закончили его перед началом войны. Из этого штаба в глуши Альпийских гор Гитлер намеревался руководить войной и управлять покоренными странами. У подножия скалы были расположены виллы Геринга, Бормана, Риббентропа, Гесса. В 1945 году они превратились в руины. В полной неприкосновенности сохранилось лишь убежище Гитлера. Я помню искусственный грот в центре утеса, облицованный серым гранитом и ярко освещенный изнутри. Отсюда на вершину скалы можно подняться только с помощью лифта. Двухэтажный лифт – нижний этаж для охраны и верхний этаж для Гитлера – был в отличном состоянии. Подъем проходил довольно долго: глубина шахты достигала 125 метров. У пульта управления стоял «настоящий» лифтер – эсэсовец из личной охраны Гитлера Ганс Фойтнер. Американцы его оберегали, как некую дорогую реликвию. Угощали галетами, давали сигареты…

Десять лет спустя я снова побывала в ФРГ. Пресса то и дело пичкала читателей очередными сенсациями. В Гамбурге участились случаи самоубийств среди молодежи. Отчаяние, безнадежность, страх перед будущим пугали юношей и девушек, подходящих к порогу совершеннолетия. Жизнь со всеми ее заботами, беспощадностью и полным отсутствием перспективы оказалась для них невыносимой.

В Бонне разразился скандал в связи с подслушиванием телефонных разговоров разведывательными органами. Телефонная слежка, как отмечали газеты, велась главным образом за прогрессивными деятелями, участниками антивоенного движения. Были публикации и иного рода: дальновидные представители деловых кругов Западной Германии открыто высказывались за создание и укрепление экономических и культурных связей между ФРГ и Советским Союзом, находя в них огромные резервы для развития межгосударственных отношений. Такие высказывания укрепляли веру в возможность сотрудничества в духе добрососедства и взаимопонимания.

Перебираю вырезки английских газет и журналов, пожелтевшие от времени афиши и программки. Их порядочно, особенно если учесть, что англичане не слишком любят писать (или говорить) о достижениях иностранцев и проявлять к ним повышенный интерес. Пресса как будто следила за каждым моим шагом по земле древнего Альбиона. Сегодня Манчестер, завтра Бристоль, послезавтра Кардифф – 75 концертов за считанные недели. Что ни день, то новый город, новые гостиницы, сцены, концертные залы, зрители… Не было даже минутки, чтобы как следует осмыслить разнообразные впечатления от увиденного и пережитого. Из аэропорта – в отель, из отеля – в автобус, на концерт и вновь в автобус… Тяжелая, изнурительная поездка. Помню, как один журналист в конце турне сказал после беседы:

– С такой нагрузкой может справиться только человек, имеющий отличное здоровье. Не так ли?

– На здоровье не жалуюсь. Истинно русские люди редко бывают хилыми.

На другой день увидела в газете: «У Зыкиной мощный голос, потому что она обладает крепким здоровьем. Таких в Советском Союзе хватает, но не настолько, чтобы петь в Британии». Прочла заметку и улыбнулась: «Экая снисходительность!»

Наши гастроли пришлись на время острого экономического кризиса в Англии в 1973 году. Небывалого за всю историю страны уровня достигла безработица, подскочили цены на продукты питания, квартплату, промышлейное же производство шло на убыль. Правительство прибегло к чрезвычайным мерам – трехдневной рабочей неделе, нормированию топлива, резкому сокращению потребления электроэнергии. «Во всем виноваты шахтеры, отказавшиеся от сверхурочной работы» – такое объяснение происходящему давали официальные круги. 270 тысяч горняков бастовали, требуя повышения зарплаты, улучшения условий жизни и труда. К ним присоединились транспортники. Сложилась довольно драматичная ситуация. На железных дорогах царил хаос. Машинисты отказывались вести составы. Графики движения поездов срывались. Такси из-за нехватки горючего простаивали в гаражах на приколе. В Ливерпуле и Манчестере не работали текстильные предприятия. Большинство магазинов торговали при свечах или газовых фонарях. Их витрины – даже фешенебельных торговых центров лондонского Вест-Энда – окутал мрак.

– Вам нечего беспокоиться, – говорил шофер автобуса, на котором мы отправились на первый концерт, – сейчас стало значительно лучше с освещением. А было время, когда вечером владельцы автомобилей отыскивали свои «шевроле» и «форды» на ощупь.

Газеты смаковали подробности краха авиакомпании «Корт лайн». «150 тысяч англичан, заплатив за свой отдых, остались ни ~с чем», – сказано было в одной из них. Тут же сообщалось о «преступлении» некой миссис Энн Килгэрифф, официантки лондонского отеля, пытавшейся унести домой для трехлетнего сынишки несколько пакетиков сахара, исчезнувшего с прилавков магазинов. Сахарный кризис длился многие недели, пока не пошли в ход правительственные резервы, но и этот шаг решил проблему лишь частично. Цена на сахар мгновенно поднялась. Одновременно увеличились цены на кофе, молоко, чай, как на «сопутствующие» продукты. Вместо сахара англичане стали употреблять вынужденно вошедший в моду «слимси» – сладковатый порошок для страдающих ожирением.

Не уставали писать газеты и о новой волне преступности, охватившей страну. Сообщение о какой-нибудь сенсационной «операции», которая принесла большую, порой колоссальную сумму ее организаторам, подхватывало и телевидение. «Полицейские Скотланд-Ярда, – услышала я в вечерней программе, – вынуждены были признать очевидную истину: старая пословица «Преступление не вознаграждается» в Великобритании совершенно устарела… Английские преступники коренным образом изменили технику и способы преступлений. Их стиль – совершенно оригинальный, не имеющий ничего общего ни со стилем Арсена Люпена, ни с грубой манерой Аль-Капоне. И результаты поразительны. Всякий раз поражает смелость замысла, безопасность и эффективность исполнения. Почти всегда «операции» совершаются менее чем за полчаса, и преступники исчезают до того, как бьют тревогу».

Через два дня по той же программе давал интервью представитель Скотланд-Ярда. Он сожалел, что публика, по-видимому, «испытывает некоторое восхищение преступниками, если не сочувствие к ним», и обвинил печать и телевидение в том, что они создают рекламу преступникам.

На другой же день газеты сообщили, как перед дверью почтенной лондонской «Тайме» пять человек, одетых как джентльмены Сити – в котелках, полосатых брюках, с зонтиками, – вышли из нового «ягуара» и поднялись па второй этаж именно в тот момент, когда привозят зарплату сотрудникам. За несколько секунд они расправились со служащими, забрали сумку с деньгами и спокойно уехали.

«За последние десять лет, – прочла я в одной из статей, – число преступлений и серьезных правонарушений в Великобритании растет гораздо быстрее, чем народонаселение. Если сделать сравнение с началом века, можно заметить, что в 1900 году на 100 000 жителей приходилось в год 250 преступлений. В 1965 году цифра преступлений подскочила до 2400, сейчас она около 3000. При этом речь идет об известных фактах. Между тем некоторые специалисты, например профессор криминологии Кэмбриджского университета Радзинович, сравнивают преступность с айсбергом, только верхняя часть которого выступает над поверхностью воды. Он считает, что лишь 15% преступлений становятся известными полиции. Когда же власти всерьез начнут бороться с этой волной преступности и правонарушений? Кто же вскроет причины этого бедствия?»

«Ответ на эти вопросы пытались дать социологи, психологи, специальные правительственные комиссии, крупные специалисты но криминалистике, адвокаты… Но воз, как говорится, и ныне там – преступность стала своеобразным обязательным атрибутом жизни на островах, и борьба с ней пока не дала ощутимых результатов». Так считал профессор Эйсенн, читавший лекции в Лондонском психиатрическом институте.

Широкую огласку в печати получили также трагические случаи, связанные с нищенским существованием пенсионеров. В Ливерпуле была найдена 68-летняя женщина, которая умерла три месяца назад. Только через два месяца и девять дней после кончины обнаружили пожилую женщину, умершую в Портсмуте. Пенсионерка из Нортгемптона едва не пополнила этот список. Соседи нашли ее на грани голодной смерти. Эти случаи усиленно старались выдать как исключительные. И все разговоры велись не о бедности пенсионеров, а об их изолированности. «Создается впечатление, – писала «Обсервер», – что мы спокойно смотрим на то, что пожилые люди умирают в нищете, но нам не нравится, что трупы подолгу лежат на месте. Проще всего призывать, чтобы мы были по отношению к пожилым людям более внимательными соседями. Однако самым лучшим знаком внимания было бы дать им нормальное пенсионное пособие, чтобы они могли по-человечески питаться, одеваться, иметь жилье. Ведь тридцать процентов пожилых людей живут в холодных, лишенных необходимых удобств домах. По меньшей мере, 300 тысяч пенсионеров нуждаются в немедленном переселении… Как бы реагировали вы, если бы вам отказывали в средствах к существованию, но приходили справляться, живы ли вы еще?»

…Лондон на вид показался не таким мрачным и серым, как я ожидала. Наоборот, он ошеломлял шумом и пестротой. Современность и старина уживались в нем прекрасно. У Букингемского дворца, как сто и двести лет назад, шла смена гвардейских караулов. Офицеры па староанглийском языке зычными хрипловатыми голосами подавали команды. Сверкали на солнце латы конногвардейцев, трепетали па ветру плюмажи на их касках. На головах пеших гвардейцев в красных мундирах чернели медвежьи шапки, правда, не из настоящего меха, а синтетические. Из нейлона же были и парики адвокатов, выступавших в средневековом готическом здании лондонского суда.

Одеты лондонцы были по-разному, сразу не определишь, что модно, а что нет. Темные костюмы, белые рубашки клерков в котелках и рядом обтрепанные джинсы с пятнами и грязными заплатами экстравагантных юных джентльменов. Девушки в раскрашенных брюках и ботинках на квадратных каблуках, в безрукавках до земли, женщины в «макси» до пят и «мини» – таких коротких, что уже дальше некуда. Куртки «под индейцев», майки с эмблемами футбольных клубов, шинели на худеньких девичьих фигурках… Словом, толпа довольно разноцветная и разноликая. На концерты или в театр лондонцы идут не во фраках, смокингах и вечерних платьях, а в том, что из одежды попадается под руку.

На перекрестке фешенебельных улиц Пикадилли и Риджеит-стрит, у фонтана со скульптурой крылатого Гермеса в центре площади толкутся наркоманы. Когда их собирается чересчур много, появляется полиция – скапливаться на улицах не принято и считается дурным тоном.

Молодежных проблем предостаточно. Большинству молодых людей некуда деться и нечем заняться – вот и возникают банды, наводящие страх на обывателей. Потоки фильмов, прославляющих насилие, стимулируют потасовки, убийства, ограбления, насилования. Предостаточно и всякого рода порнографии, превратившейся в настоящий бизнес.

Один из углов Гайд-парка – «спикер-корнер» – отведен специально для ораторов. Выступают все кому не лень. Можно говорить что угодно – нельзя лишь ругать королеву. Это создает у выступающих иллюзорное ощущение свободы. Вот на возвышение, напоминающее стремянку, забрался худощавый бледный человек в потрепанной одежде и увлеченно начал «держать речь». Слушающих было трое – две девушки и парень. «О чем он говорит?» – спросила я переводчика. «О религии, о взаимоотношениях бога, дьявола и человека». Пылкая речь оратора не привлекала массы, и минут через десять он слез со стремянки, сложил ее и пошел прочь. Невдалеке, у подножия колонны Нельсона, собралась толпа с транспарантами и плакатами. Человеку в плаще с поднятым воротником нельзя было отказать в страстности, взволнованности, умении увлечь слушателей. Он говорил о грязной войне во Вьетнаме, призывал к сплочению в борьбе против агрессоров. Рядом стояли полицейские и тоже внимательно слушали выступавшего. Когда по толпе пронеслось, что здесь русские артисты, он учтиво умолк, и все посмотрели на нас с нескрываемым любопытством. После некоторого замешательства оратор продолжал говорить с еще большей пылкостью, изредка поглядывая в нашу сторону. Видимо, он понял – мы на его стороне.

Посетила я и могилу Карла Маркса, возложила венок к подножию простого, но величественного памятника, на котором золотыми буквами по серому граниту высечены бессмертные слова: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Была в Британском музее, где работал В. И. Ленин, изучая английское рабочее движение. Неподалеку от музея сохранился дом, где жили В. PL Ленин и Н. К. Крупская.

Встретилась с известным английским писателем и публицистом Джеймсом Олдриджем, который поделился своими творческими планами. Он завершал многотрудную работу над романом «Горы и оружие», готовил к печати несколько журнальных статей. Закончил он и газетную статью о разгуле банд протестантских экстремистов, развернувших небывалую кампанию убийств в Ольстере.

– В последнее время, – рассказывал Олдридж, – террор протестантских банд достиг такого размаха, что об этом вынуждены были высказать свое суждение все английские газеты. Представьте себе картину. Возле небольшого магазина в Белфасте четырнадцатилетний мальчик мирно беседует со своим приятелем. И вдруг из автомобиля, проезжавшего мимо, грянула пулеметная очередь. Она прошила юного ирландца-католика насквозь, его друг был тяжело ранен. Как? Почему? А потому, что протестантские банды имеют возможность действовать до определенной степени легально. Как указывает статистика, в настоящее время в Северной Ирландии находятся в личном пользовании семьдесят тысяч пистолетов, принадлежащих главным образом протестантам. Британские колонизаторы сейчас говорят о так называемой «путанице» в Ольстере и перелагают вину за нее на местное население. Однако подобная тактика Лондона не может скрыть того факта, что население Северной Ирландии остается, как и прежде, многострадальной жертвой английской вооруженной интервенции.

С Олдриджем я познакомилась еще в Москве, куда он часто приезжал с женой Диной. Здесь у него много друзей среди писателей, художников, общественных и политических деятелей. В столичном институте кинематографии учился его старший сын Вильяме, а младший, Том, в награду за учебные успехи нередко отдыхал в Крыму, в молодежном лагере «Спутник».

– Я не погрешу против истины, – говорил во время нашей встречи Олдридж, – если скажу, что чувствую себя в Москве как дома. Вот уже несколько лет подряд я остаюсь ей верен, верен ее деловой жизни, аромату скверов и парков, уютным старым улочкам и простору новых проспектов. Всегда с большой радостью прилетаю в вашу столицу в короткие дни отдыха, чтобы всякий раз открыть для себя нечто новое, необычное и прекрасное, то, что выражается одним замечательным русским словом – «очарование». И я благодарен судьбе за то, что имею возможность так часто приезжать в Москву. Я знаю людей, которые летят из лондонского аэропорта Хитроу в Шереметьево только для того, чтобы прийти в Мавзолей и почтить память Ленина. Однажды со мной летели парижане, родственники погибших во время войны летчиков полка «Нормандия – Неман», чтобы возложитьвенки к могиле Неизвестного солдата. Гостеприимство и радушие москвичей, их теплота и сердечность общеизвестны. Но главное – это то, что успехи, достигнутые Советским Союзом, обнадеживают, заставляют верить в возможность мирного хода истории, и именно поэтому так велика тяга к вашей стране, ее столице. Люди, хоть раз побывавшие в Москве, с большей надеждой смотрят в будущее. Не раз я приезжал и в Крым. С этим солнечным краем связаны воспоминания военных лет: как корреспондент английского и американского агентств я еще в 1944 году посетил Симферополь, Ялту, Балаклаву, Севастополь, Феодосию, был свидетелем разгрома гитлеровцев на Херсонском мысу. На эту тему написал книгу, название которой дала стихотворная строка из Байрона «Пленник земли».

Годы мало изменили Олдриджа. Он был все такой же голубоглазый, светловолосый, энергичный, с открытым мужественным лицом летчика-испытателя, в темно-синей куртке на «молнии» и светло-голубой рубашке. Только гряда глубоких морщин на лбу и возле глаз свидетельствовала о том, что жизнь писателю легко не дается. Столь же настоятельной, как и прежде, осталась в нем потребность поразмышлять над волнующими явлениями в жизни или искусстве. Вот и тогда он только что вернулся с Московского международного кинофестиваля, в котором принимал участие в качестве члена жюри.

– Когда я покидал Великобританию, – рассказывал он, – друзья, среди которых были коммунисты, представители левых сил, говорили мне, чтобы я как член жюри был по-настоящему беспристрастен в оценке фильмов и непременно учитывал их социальную направленность. Они не представляли себе, что на Московском форуме все художественные кинофильмы – социально направленные, выражающие то, что происходит в мире нынче, сейчас. И этот факт меня особенно радует, потому что я заканчиваю работу над новым романом, в котором социальным событиям отведено много места. Это будет книга о молодежи, о двух точках зрения на современную революцию.

Олдридж подробно, в деталях разобрал состояние современного кинематографа Запада, рассматривая его со всех сторон. Однако чувствовался его особый интерес к фильмам политическим, имеющим, как известно, большое значение для идеологической борьбы средствами кино. Он приветствовал появление кинолент, обличающих расизм и милитаризм всех мастей, с глубокой убежденностью говорил о том, что только полное освобождение от колониального и неоколониального гнета может обеспечить демократическое развитие и подлинную независимость народам стран Азии, Африки, Ближнего и Среднего Востока.

– В современном западном кино всемерно обнажаются невозможность да и нежелание людей понять друг друга, констатация всеобщей разъединенности переходит в ужас перед жизнью. Западный зритель давно утратил способность анализировать свое бытие. У него чаще всего стало возникать ощущение бессмысленности, пустоты существования, потому что экран заполонили ленты, не дающие пищи для размышлений, не способствующие воспитанию благородных и прекрасных чувств. Можно ли считать подобное кино передовым, гуманистическим? На Западе много талантливых художников, не мыслящих свое творчество вне раздумий о жизни, человеческих судьбах, будущем нашей планеты. Именно их взгляды и суждения должны с помощью кинематографа формировать духовный облик человека, помогать его воспитанию. Но это, по вполне понятным причинам, считается нежелательным в определенных кругах. Вот почему чуткие и честные мастера экрана остаются нередко без работы, вот почему многие думают, что западного прогрессивного кино нет, что оно – утопия.

– Ну а если говорить о фильмах Англии?

– Тоже утешительного мало. На сотню лент приходятся одна-две приличные. Остальные либо страдают серостью и примитивностью художественного решения, либо нагнетают в сознание кошмары. Упрощенное, вульгаризаторское, циничное понимание запросов зрителя привело к тому, что фильмов волнующих, настоящих почти нет, как нет и лент о молодежи, к которой я питаю особое пристрастие.

– У вас два сына…

– Да, мы вместе взрослеем. Но мне кажется, что если бы даже я не был отцом, то все равно интересовался бы молодыми и их проблемами. С годами человек не всегда утрачивает то, что приобрел в юности.

Олдридж расспросил меня о гастрольном маршруте, программе выступлений, посоветовал, что посетить.

– Вы в Лондоне впервые?

– Да, но я уже кое с чем успела познакомиться. Вестминстерское аббатство, здание парламента, Трафальгарская площадь, национальная картинная галерея и даже некоторые магазины…

– И какое впечатление от торговых фирм?

– Продавцы очень вежливы и предупредительны, не дают скучать.

– Это потому, что их обычно больше, чем покупателей. Олдридж рекомендовал посмотреть древние памятники истории и архитектуры, назвав их с добрый десяток.

– Вам все это по пути. И Виндзорский замок, и замок Мальборо, где родился Уинстон Черчилль. Кстати, скоро в Лондоне откроется выставка его картин. Премьер-министр увлекался рисованием, любил живопись. Картины яркие по краскам, довольно экзотические.

Писатель растолковал, как лучше всего добраться до места, где родился Роберт Берне. Он увлекался стихами, хорошо знал творчество шотландского поэта.

– Когда вы увидите длинный, крытый соломой дом, в котором появился на свет Берне, обратите внимание на расположенное рядом небольшое строение из глины всего с одним узким окном. Его построил отец Бернса, человек скромный и бедный, еще в то время, когда в числе других налогов существовал и налог на окна. Так как денег не было, ему пришлось ограничиться одним окном.

Я с благодарностью воспользовалась этими и другими советами Джеймса Олдриджа.

В Стратфорде – утопающем в зелени небольшом городке я зашла в старенький домик под черепичной крышей, где родился Шекспир. Простота и минимум удобств: деревянная кровать, камин, кухня с чугунной и глиняной посудой. Под стеклом хранятся различные документы, посмертное собрание сочинений, изданное в 1623 году. На средства, собранные почитателями памяти великого драматурга, построен театр, в котором ежегодно с апреля по ноябрь ставятся шекспировские пьесы.

Следующим городом, где проходили наши гастроли, был изрешеченный автострадами и бедный зеленью Глазго. В городском музее есть немало отличных работ французских, английских и шотландских художников, среди которых центральное место занимают полотна Рембрандта. Уникален музей моделей торговых и военных судов, вряд ли где в мире есть еще такой. Роскошные отели и помпезные дома городской элиты соседствуют с черными от копоти трущобами рабочих кварталов. Знаменитый некогда судоверфями город стал рекордсменом по безработице.

В Солфорде – городе, расположенном на берегах Айруэлла, особенно поразил меня район под названием Нижний Броутон. На его узких, мощенных булыжником улочках, заваленных отбросами, теснятся десятки ветхих хибар. Их стены – в глубоких трещинах, кирпичная кладка того и гляди разрушится. Некоторые строения снесены, другие покинуты жильцами из-за угрозы обвала. «Не подходите, пожалуйста, так близко к стенам, – предупреждала сопровождавшая пас Лилиан Бауерс, член комитета группы содействия решению жилищной проблемы. – Только вчера здесь упала стена и придавила двух прохожих. Муниципалитет Солфорда не может найти денег па ремонт пришедших в негодность строений, заселенных бедными семьями, хотя само существование этих лачуг является, согласно закону, «нарушением общественного порядка».

Если столь трудна жизнь бедняков, имеющих крышу над головой, то что говорить о бездомных. В одном только Лондоне их насчитывалось в то время несколько десятков тысяч. Еженедельник «Обсервер» сообщал о мытарствах лишенных крова англичан. Дело дошло до того, что муниципалитет одного из городов близ Ливерпуля переделал под жилье старую ветряную мельницу, куда могли попасть лишь счастливчики за довольно умеренную по английским стандартам плату – 15 фунтов стерлингов в неделю.

Приглядываясь к англичанам, я не заметила в них какой-либо замкнутости, сухости в общении, молчаливости. Встречали радушно, в гостеприимстве им не откажешь. В Ричмонде жена настоятеля местного собора и его дочь – сам настоятель умер – пригласили меня на чашку чая, показали костел. И когда под его сводами подхваченная разными голосами и многократно усиленная великолепной акустикой прозвучала фраза: «У нас сегодня знаменитая русская певица Зыкина», прихожане все, как один, повернули головы в мою сторону и стали рассматривать меня с нескрываемым удивлением и заинтересованностью. Мне «зтало неловко, но тут запели здравицу в мою честь, послышались аплодисменты – все эти знаки внимания были выражением искреннего дружелюбия, – и я почувствовала себя удивительно легко.

Во всех городах концерты прошли при аншлагах. Студенческая молодежь посещала их и для лучшего усвоения русского языка. В Англии очень популярен журнал «В помощь изучающим русский язык». В Глазго есть институт по исследованию проблем, связанных с нашей страной, подобные центры существуют и в подавляющем большинстве университетов. Энтузиасты русского языка были первыми среди тех, кто хотел послушать наши народные и советские песни. Часто случалось так, что зал превращался в огромный хор, и все мы – русские и англичане – чувствовали, как сближает нас раздольная, рожденная душой народа мелодия. В Ричмонде песню «Течет Волга» пришлось повторять до тех пор, пока не погас свет, так полюбилась она аудитории.

…«Эван Маккол», – представили мне в один из вечеров симпатичного джентльмена, известного драматурга и собирателя старинных народных песен. Я думала услышать от него нечто о тонкостях и особенностях фольклора Англии, Шотландии, Ирландии, наконец, об истоках народных песен и мотивов, восходящих к Робину Гуду. Но за все время встречи он не сказал ни единого слова о том, что мне хотелось узнать. Оказалось, англичане редко рассказывают о своих профессиональных успехах, о главном деле жизни. Хвастовство же здесь и вовсе исключено. Показывать свою эрудицию считается дурным тоном. Зато сэр Эван Маккол не поскупился на комплименты, вспоминая о гастролях в Англии балетной труппы Большого театра в 1956 году.

Разные, не похожие друг на друга люди с одинаковым восторгом и восхищением рассказывали тогда о выступлениях балета ГАБТа так подробно, как будто они прошли всего неделю, а не добрых семнадцать лет назад.

Однажды, когда я выходила из отеля, неизвестный господин средних лет протянул журнал с моей фотографией на обложке и попросил расписаться. Затем на ломаном русском языке рассказал о своей коллекции, начало которой положила Г. С. Уланова. В то время сэр Уильям Бастор – так звали любителя автографов – в числе тридцати двух англичан-статистов был привлечен к участию в спектаклях советской труппы.

– После премьеры «Ромео и Джульетты», – не без удовольствия вспоминал он, – овации длились более получаса. Девятнадцать раз выходили па поклон ваши артисты, к ногам которых сыпались сотни алых гвоздик, тюльпанов, образовавших на рампе густой и яркий цветник. Поверьте, ни королева Англии, ни премьер-министр Великобритании с супругой, пи ведущие артисты английского балета, театра, кино – а среди них были такие знаменитости, как Марго Фонтейи, Берил Грей, Гильберт Хар-динг, Мойра Ширар, Лоуренс Оливье, Вивьен Ли, – никогда прежде не видели ничего подобного. Желающих посмотреть советский балет оказалось столько, что, выходя поздним вечером из театра, в темноте и тумане октябрьской ночи можно было увидеть множество закутанных в пледы человеческих фигур, устраивающихся на раскладушках, матрацах, стульях на ночь, чтобы утром встать в очередь за билетами. Ажиотаж вокруг гастролей Большого театра опровергал все традиционные представления относительно неторопливого, спокойного, вежливо-холодного характера жителей Альбиона.

Видимо, откровением для англичан явилось многообразие выразительных средств в танце, актерской игре наших артистов, богатство хореографических ресурсов, одухотворенность и непринужденность исполнительского стиля, основывающегося на реалистических принципах русского балета.

– Мои соотечественники получили несколько полезных уроков, – говорил Джеймс Олдридж в связи с выступлениями артистов Большого театра. – Для всех стало очевидным, что постоянные контакты между Востоком и Западом играют для культуры жизненно важную роль. Они имеют значение и в идеологическом аспекте, с одной стороны, доказывая миру, что рассматривать достижения искусства вне связи с политикой, вопросами, волнующими умы человечества, нельзя, с другой – укрепляя веру миллионов в высокие и гуманистические идеалы искусства, взращенного гением свободного парода.

Я потом еще дважды посещала Англию, но, думаю, она так и не открыла мне нараспашку своего сердца. Кто знает, может ли чужестранец до конца разобраться в мыслях и чувствах выдержанных и все-таки скупых на излишние эмоции обитателей древнего Альбиона, понять эти непривычные серые туманы, изредка пробиваемые редкими лучами солнца, подстриженные и ухоженные газоны и лужайки, традиционные зонтики, котелки и курительные трубки? Кто знает?…

Мысль написать о Норвегии возникла под впечатлением встречи М. С. Горбачева с премьер-министром Норвегии, председателем Норвежской рабочей партии Гру Харлем Брундтланд, состоявшейся в Кремле в декабре 1986 года.

Собеседники договорились о продолжении диалога, о поддержании конструктивных, содержательных связей как на государственном, так и на партийном уровне – между КПСС и Норвежской рабочей партией.

– У нас в отношении Норвегии нет никаких злых намерений, – говорил Генеральный секретарь нашей партии. – Симпатии к ее народу в пашей стране давние. И холодок, который наблюдается в отношении Норвегии к Советскому Союзу, не имеет никаких оснований.

Действительно, норвежская земля, давшая миру Грига и Ибсена, Нансена и Амундсена, помогавшая русским военнопленным залечивать раны от зверств гитлеровских палачей в дни Великой Отечественной войны, не может и не должна служить почвой для антисоветизма, конфронтации, недоверия.

Будучи в Норвегии в 1983 году, я встречалась с оленеводами севера и земледельцами юга страны, студентами университета в Осло и шахтерами Киркенеса, рыбаками Танангера и судостроителями Ставангера… Их симпатии – на стороне всех миролюбивых народов. В этом я убеждалась не раз за время моего пребывания в скандинавской стране, организованного обществом «Норвегия – СССР». Может быть, истоки дружбы между двумя странами – в самой истории. Ведь еще в прошлом столетии деятели культуры и искусства двух государств обменивались визитами и вели оживленную переписку. Например, Лев Толстой и Бьёрнстьерне Бьёрнсон. Два писателя нашли общий язык, и их переписка вошла в анналы истории. В доме-музее известного норвежского писателя, поэта и драматурга я видела портрет Толстого, его книги с пометками на полях. Наверно, не случайно Энгельс отмечал, что за последние два десятилетия прошлого века Норвегия пережила такой подъем литературы, каким не может похвастаться ни одна страна, кроме России. Надо сказать, что именно в эту пору в Норвегии шла ожесточенная борьба за независимость и во главе этого движения стоял не кто иной, как Бьёрнсон. Народ, имеющий давние демократические традиции, победил: в 1905 году страна обрела независимость, расторгнув унию с соседними государствами, существовавшую более четырех столетий.

В Норвегии приятно удивило меня обилие памятников и памятных мест, напоминающих о совместной борьбе народов наших стран с фашизмом. В Осло, на Западном кладбище, на сером обелиске с фигурой советского воина высечена трогательная надпись: «Норге таккер дэрэ!» – «Норвегия благодарит вас!» Это памятник доблестным советским воинам. Их фотографии бережно хранятся во многих домах норвежцев.

– Оккупация обошлась норвежскому народу в 15 миллиардов крон, тысячи патриотов погибли в застенках гестапо, – заметил сопровождавший нас представитель прессы, когда наша делегация оказалась на лесистой вершине одного из холмов Холменколлена, пригорода норвежской столицы, – И разумеется, военные приготовления, которые берут начало в штабе вооруженных сил НАТО, здесь совершенно неуместны…

Осло запомнился ратушей, которая была торжественно открыта в 1950 году, когда отмечался юбилей – 900-летие со дня основания города. Это огромное здание, облицованное красным кирпичом, очень своеобразно и интересно по архитектуре. Две ее широкие башни видны из любой части города. Многочисленные деревянные и живописные панно, выполненные по мотивам скандинавской мифологии, вделаны в кирпичные стены ратуши. У входа конная статуя основателя Осло – короля викингов Харальда Хардроде. Все скульптурные группы и рельефы из гранита или дерева, а также монументальные росписи говорят о стремлении мастеров воссоздать в художественных образах историю родины, воспеть ее природу и свой трудолюбивый народ.

Центральный зал ратуши высотой двадцать один метр. В нем много настенной живописи хорошо известных в стране художников – колористов и декораторов. На втором этаже, в одном из самых парадных залов города, регистрируют браки.

– Имеет ли эта церемония отношение к фигуре девушки над главным входом? – спросила я гида.

– Думаю, что имеет, ибо скульптура эта – символ равноправия женщин страны. У нас они не любят подчиняться мужчинам и во всем усиленно подчеркивают свое равенство. В одежде, манерах поведения, даже походке.

– И так же истово курят, и так же обожают спорт?

– Да.

– А в кафе и ресторанах кто платит за обед или ужин?

– Каждый сам за себя.

– Что же, у мужчин и женщип одинаковая зарплата?

– Нет. Женщинам платят значительно меньше.

…В Королевском парке всегда многолюдно. Находясь здесь, посетители подкармливают всевозможными лакомствами доверчивых диких уток, черных и певчих дроздов, синиц и белок. Но самое большое впечатление произвело на меня посещение парка Фронгер. Никогда и нигде я не видела такого сосредоточия интереснейших скульптур, выполненных рукой гениального мастера. Их автор, Густав Вигеланн, отдал им свою жизнь.

Вся композиция состоит из трехсот фигур, в каждой из которых символически отражается единственная тема: человеческая жизнь от рождения до старости.

– Если учесть, – прояснял гид, – что на каждую гранитную группу затрачивались полтора года, что обелиск высотой в семнадцать метров весит двести семьдесят тонн и что Вигеланн только ему одному отдал пятнадцать лет жизни, – можно представить себе, какой титанический труд вложен в создание всей композиции. Вигеланн был не только прекрасным каменотесом, но и отличным архитектором, скульптором, резчиком по дереву, кузнецом…

Музей Эдварда Мунка – один из немногих примеров современной архитектуры Норвегии и прекрасный образец современного музейного здания. Работы этого крупного норвежского живописца и графика – одного из основоположников европейского экспрессионизма, в творчестве которого легко обнаруживаются следы пессимистического отношения к жизни и человеку, занимают все экспозиционные залы. Художник прожил долгую жизнь и оставил солидное художественное наследие – свыше тысячи работ маслом, более четырехсот рисунков и акварелей, пятнадцать тысяч гравюр. Воспитанная на произведениях искусства другого характера, я, к сожалению, не нашла в его твореньях того, что согревает сердце и душу…

Особый интерес вызвали у меня музеи викингов, корабля «Фрам» и «Кон-Тики». Они дают представление об отваге норвежских мореходов, их высоком мастерстве. «Фрам» – легендарный корабль, связанный с именами Нансена и Амундсена, – стоит в натуральную величину под крышей, как дом, и в его каютах и трюмах можно осмотреть вещи, ставшие реликвиями великих походов в Арктику и Антарктику. Дух самоотверженных исканий, сопровождавший изучение и освоение вечных льдов и снегов, конечно же, объединяет русский и норвежский народы. Ведь никто так много не сделал для открытия далеких ледовых земель и материков, как мореплаватели и ученые России и Норвегии.

Побывала я и на могиле Эдварда Грига. Великий музыкант и его жена похоронены в скале у подножия Тролль-хаугена в живописных окрестностях Бергена, где он жил. На одном из серых кусков скалы – скромная надпись всего в три слова: «Эдвард Нина Григ».

Убранство Дома-музея Грига говорит о бесконечной преданности искусству этой небольшой семьи. Ведь жена Грига известна не только как верная подруга всей его жизни, но и как талантливая исполнительница романсов композитора, пропагандистка богатого вокального наследия.

С юных лет у Грига выработалась привычка сочинять в полном одиночестве, которая сохранилась до конца жизни, даже обстановка усадьбы казалась ему беспокойной. Это заставило его выстроить на берегу фьорда уединенную хижину. Там-то и рождались лучшие произведения последних лет. В небольшой комнатке с одним окном все сохранилось неизменным: пианино, письменный стол с нотной бумагой и перьями, кушетка, соответствующая росту самого хозяина. Плащ, старенькая серая шляпа, бархатная курточка, дорожная сумка на ремне и кожаный кофр, серебряная сахарница с выгравированной на ней музыкальной фразой из произведения Грига – все эти вещи, принадлежащие композитору, не только отражают дух прошлого века, но и отличаются какой-то особой одухотворенной простотой.

На одной из стен дома висит фотография: низенький, седовласый Григ снят на прогулке рядом с высоким, статным Бьёрнсоном. Два великих современника были большими друзьями…

Нравы и обычаи норвежцев неприхотливы. Пища обыкновенная – овощи, рыба, молочные продукты составляют ее основу. Цены на продукты питания, одежду, коммунальные услуги весьма высокие. Но как ни трудно добывать норвежцу средства к жизни и вести борьбу с неподатливой, суровой природой – ведь обрабатывается только четыре процента территории страны, он непременно бодр, закален и оптимистичен.

Гостей в Норвегии встречают с зажженными свечами, и в честь каждого события не только общественного, но и личного значения вывешивается государственный флаг. Например, исполнилось селу 50 лет – и над всеми домами красуются государственные флаги; родился в семье долгожданный сын – и над домом поднимается флаг.

…Покидала я Норвегию вечером. Многолюдные улицы делового Осло остались где-то в стороне, а я шла к трапу самолета и как бы подводила итоги. «Первое, самое главное в жизни, – думала я, – это творчество, второе, без чего человек не может обойтись, – это любовь, и третье, что дано человеку и что прекрасно по сути своей, – это конечно, бродить по белу свету». И когда я вспоминаю лица норвежцев, их небольшие города и селения, зелень парков и распаханные склоны скал рядом с замысловатыми фьордами, я чувствую, насколько прочно все это осело в моей памяти.

Весной 1985-го Первомай и 40-летие Победы над фашизмом я встретила в Исландии. Поездка туда была организована обществом «Исландия – СССР» и продолжалась девять дней. Празднование Победы и установление дипломатических отношений между СССР и Исландией в самый разгар второй мировой войны имели прямую связь.

Моим собеседником в самолете оказался один из руководителей федерации исландских кооперативных обществ в Рейкьявике Гердар Изольфссон. Высокий, статный, с мягкими чертами лица, он, несмотря на солидный возраст – на вид ему было за шестьдесят, запомнился совершенно детским выражением абсолютно голубых глаз и обширнейшими познаниями о своей стране. По сути дела, от него я узнала об Исландии все или почти все, что необходимо знать человеку, захотевшему поближе познакомиться с историей и географией далекого острова. Говорил он по-русски вполне сносно, часто по делам службы бывал в нашей стране и при каждой поездке в Москву старался побольше узнать о ее культурных ценностях.

– Вы впервые летите в Исландию? – спросил меня Гердар Изольфссон. Я кивнула.

– Ну что же, это хорошо. Когда-то ваши соотечественники тоже впервые посещали Исландию.

– Да, было такое. В 1951 году «открыла» Исландию делегация деятелей советской культуры. В ней принимал участие композитор и музыкант Арам Ильич Хачатурян, с которым мне часто приходилось общаться.

– Ист, первыми на исландскую землю ступили в 1949 году члены советской делегации, возвращавшиеся из США с конгресса сторонников мира. Писатель Фадеев, кинорежиссер Герасимов, ученый Опарин, композитор Шостакович и еще один человек по фамилии Павленко, кажется, тоже писатель (П. Павленко. – Л. 3.). Они просидели в аэропорту два дня, пока ремонтировался мотор самолета, на котором летели из Штатов в Москву. А делегация, о которой вы говорите, прибыла в Исландию летом. Ее приезд совпал с проведением Первого Все-исландского конгресса общества «Исландия – СССР», и я показывал вашим деятелям культуры Рейкьявик. В то время у нас была популярна ваша народная песня «Из-за острова на стрежень», которую пели взрослые и дети на улицах и в автобусах, в городе и в сельской местности.

– Кто же содействовал ее популярности?

– Свейн Кристианссон, руководитель самодеятельного хора Рейкьявика. Инвалид, воевал, был в России. Великий энтузиаст, не получивший от государства никакой поддержки.

– Зато церковная музыка получает необходимую дотацию, – не преминула вставить я.

– Получает, и не зря. Во всех исландских кирхах имеются органы. При каждой кирхе – штатный органист. Большинство из них – серьезные, образованные музыканты, исполняющие обширный репертуар от Баха до Регера и свои сочинения. Оставлять их без зарплаты нельзя. На эту тему мы часто спорили с Халдором Лакснессом.

– Тем самым знаменитым Лакснессом, лауреатом Нобелевской премии и международной премии мира?

– …И лауреатом премии имени Нексе.

– Для исландского народа это – настоящая гордость нации. Я помню, как в Москве в Малом театре ставили его пьесу «Серебряная луна» и какой общественный резонанс она вызвала.

– Да, это большой художник-реалртст, размышляющий над важнейшими проблемами эпохи. Он выступал против попыток растлить нашу культуру, подчинить ее духу наживы, интересам монополий. Его произведения представляют собой как бы единое эпическое повествование о людях труда. Писатель проводит в них мысль о необходимости вести беспощадную борьбу ъ миром собственности, клеймит его за искалеченные жизни, за поруганные мечты простого человека.

…Внизу, под нами, чернела водная гладь, которую бороздил большой отряд рыболовецких судов. Я спросила о рыбном промысле страны, о расширении возможности добычи рыбы.

– По размеру улова на душу населения Исландия опережает многие «рыбные» государства, а по объему улова занимает восьмое место в мире, – ответил мой попутчик. – В среднем вылавливается три с половиной тысячи килограммов рыбы в год на одного человека. Ваша страна давно покупает рыбу, добытую исландцами: примерно одну десятую экспортного улова. Много рыбы продаем США, а всего рыба и рыбная продукция составляют почти три четверти стоимости экспорта. Так что рыбная индустрия неотделима от внешней политики страны.

– Но ведь, наверно, – поинтересовалась я, – рыбный промысел не может быть всегда стабильным?

– Год на год не приходится, конечно. Бывали времена, когда сельдь и треска уходили от берегов Исландии, и тогда наступал застой в экономике, падал национальный доход. Пришлось ограничить зону деятельности иностранных траулеров вокруг острова и в прилегающих к нему водах. На этой почве разгорались всевозможные скандалы между Исландией и ее соседями. Дело доходило до военных конфликтов, но все же зона вокруг острова шириной в 200 миль была установлена.

– Значит, Исландия без рыбы не Исландия?

– Как вам сказать… Рыбный промысел прямо влияет на национальную экономику. Но у нас есть еще энергоемкие предприятия, работающие на экспорт. Богатством страны являются и огромные запасы горячей воды. Давление пара в недрах земли достигает 20 атмосфер, и этого вполне достаточно, чтобы преобразовать тепловую энергию в электрическую.

– А что же все-таки привело к дестабилизации экономики вашей страны? В газетах так часто пишут об инфляции, о непомерных налогах, об отставании доходов трудящихся от роста стоимости жизни. Совсем недавно исландская крона обесценилась наполовину, что явилось рекордом Европы. В чем тут дело?

– Об этом вы спросите лучше членов парламента, – ответил сосед, слегка поерзав в кресле. – Они лучше знают, как решать подобные проблемы, и могут дать исчерпывающий ответ.

Я поняла, что исландец не хочет распространяться на политические темы, и перевела разговор в более спокойное русло – на вулканы и гейзеры, о которых наслышалась еще накануне отлета в Рейкьявик.

– Да, вулканов у нас действительно много – где-то около ста сорока. За время существования страны зарегистрировано более 150 извержений. Самое крупное из них было в 1783 году. Тогда Лаки (так называется вулкан) настолько разбушевался, что под его лавой оказались сотни километров территории острова. Погибло более четверти населения острова, животные, пастбища, жилые строения. 17 раз просыпалась Гекла, ее последнее извержение в 1947 году продолжалось 13 месяцев. Извержение Геклы было заснято на цветную пленку, и этот исключительно интересный документальный фильм шел на экранах местных кинотеатров несколько лет подряд. 26 действующих вулканов на такой в общем-то небольшой территории, согласитесь, – явление уникальное, нигде в мире невиданное. И гейзеров предостаточно – их почти восемьсот. Самый мощный из них, Дейлдартунгювер, находится приблизительно в 100 километрах от Рейкьявика и выбрасывает из недр земли почти 250 литров горячей воды в секунду.

– Получается, вся страна – сплошь вулканы да гейзеры?

– Получается.

…Рейкьявик «встретил» нас, коллектив Государственного республиканского народного ансамбля «Россия», людной цепочкой магазинов, тянущихся вдоль центральной улицы города под названием Банкастрайти. Торговые точки расположены в двух- и трехэтажных домах, тесно прижатых друг к другу, как правило, под черепичной крышей яркой окраски, с преобладанием красных тонов. Улицы чистые, площади миниатюрные. В самом центре города – небольшое озеро, примыкающее к аэродрому, на котором совершают посадку самолеты местных авиалиний. У озера горожане любят совершать прогулки, подкармливая водоплавающих птиц.

Народ Исландии дружелюбный, рослый, красивый. При встречах с нами многие приветливо здороваются. Очевидно, появление новых лиц не может остаться не замеченным для постоянных жителей этих мест.

Рядом с современным отелем «Сага», где мы остановились, расположен университет. Кстати, моим гидом в Рейкьявике была профессор этого университета Маргрет Гуйнадоттир. Однажды, после посещения Национального музея, в котором представлены картины исландских художников и образцы древней иконописи, мы прогуливались вдоль берега озера. Зашла речь о музыке, культуре, истории Исландии.

– Вон там, – протянула руку Маргрет Гуйнадоттир в направлении статуи, стоящей на зеленом холме, – воздвигнут памятник первому поселенцу и основателю столицы Исландии норвежцу Ингольфуру Арнарсону, который в 874 году из-за междоусобицы, разгоревшейся в знатных родах Норвегии, вынужден был навсегда покинуть родину. Приблизившись к неизвестным берегам, Арнарсон увидел облака пара, которые исходили от извергавших горячую воду гейзеров. Он посчитал пар дымкой, окутавшей бухту, в которую зашли ладьи пришельцев. Отсюда и образовалось название поселения – Рейкьявик, что означает буквально «бухта в дымке». Следом за норвежцами на незнакомые земли потянулись выходцы из Ирландии, Шотландии, Швеции. Устроившись на новом месте, переселенцы как бы оказывались отрезанными от остального мира, и эта многовековая изоляция сказалась на исландской народности. Поэтому, например, современный исландский язык отличается от языка соседних стран и очень близок к древнескандинавскому. Языческие обычаи не помешали исландцам принять в десятом веке христианство, а в двенадцатом – основать колонию в Гренландии. Уже в те же годы начался подъем культуры и экономики Исландии. Появились первые поэты – скальды, воспевающие в своих произведениях жизнь и быт выдающихся людей Исландии. Их сказания о легендарных героях глубокой древности и старины стали основой фольклора, народного творчества.

– Долгое время Исландия была под норвежской и датской короной. Сказалось ли это на обычаях исландцев?

– Безусловно. Исландцы как нация образовались из норвежцев, шотландцев, ирландцев и других «околоостровных» народностей. Если говорить об условиях жизни народа, то они значительно ухудшились после введения датской торговой монополии, и в поисках лучшей доли множество семей фермеров и поморов-промысловиков вынуждены были эмигрировать в Северную Америку. В стране началась борьба за национальную независимость, и вы можете увидеть историческое место, где эта независимость была провозглашена.

Я воспользовалась советом и в один из относительно свободных дней отправилась в долину Тинга, что в 100 километрах от столицы. В эпоху народовластия сюда в середине лета со всех концов страны съезжались на две недели исландцы, чтобы принимать законы, участвовать в решении тяжб, обмениваться новостями, обсуждать события, слушать саги и стихи.

Долина Тинга расположена на берегу озера, окруженного горами, и прорезана каньонами, где течет прозрачная родниковая вода. Рядом – водопад, черные скалы, а внизу – заросли золотого кустарника на фоне зеленого моха. Очевидно, ни один приезжавший сюда иностранец не мог не взобраться на «Скалу закона» – возвышение из камня, служившее в древности трибуной. Когда стоишь на ней, то взору открывается красивейшая панорама: озеро и река Эзсарау, окаймленные целым семейством гор. Долина Тинга – самое дорогое для каждого исландца место. Это символ древней национальной культуры, символ свободы страны. Отсюда «берет свое начало» альтинг – общенародное собрание, сейчас – парламент.

– Альтинг был основан в десятом веке, – рассказывала президент -страны, госпожа Вигдис Финнбогадоттир, когда я посетила исландский парламент – двухэтажное белое здание с барельефами духов под серо-зеленой крышей, выходящее фасадом на центральную площадь Рейкьявика Эйстурветлюр. – В 1800 году альтинг был распущен и только чюрок три года спустя восстановлен. Сейчас парламент состоит из двух палат. Две трети депутатов в нижней палате, одна треть – в верхней. Всего в парламенте 60 депутатов.

– Может ли парламент обсуждать такой вопрос, как, например, ликвидация расположившейся здесь, на острове, американской военно-морской и военно-воздушной базы?

– Все партии страны против размещения этой базы в Кеблавике. Нам она не нужна, нам некого бояться. Но дело в том, что после окончания второй мировой войны между США и Исландией был заключен договор о предоставлении американцам базы на 99 лет. Сейчае это база Северо-атлантического блока, но обслуживают ее американские военнослужащие. Зато мы не намерены создавать свои собственные национальные вооруженные силы и к войне и военным приготовлениям никакого отношения не имеем.

Я не стала вдаваться в подробности и тонкости политики, однако из беседы с президентом поняла, что влияние США на судьбу республики существенно – больше половины внешнего долга Исландия обязана вернуть, и заокеанские представители бизнеса могут в любой момент навязать островитянам неравноправное партнерство. В этой связи в стране растет недовольство трудящихся. «Исландия должна сама решать свою судьбу», – слышала я не раз от рыболовов и фермеров, членов кооперативного движения Исландии и партии Народный союз.

Но осталась без внимания во время беседы и тема деловых связей с пашей страной. Оказалось, Исландия поставляет нам помимо рыбопродуктов шерстяные и швейные изделия, обувь и прочие промышленные товары.

Узнав, что мы намерены посетить тепличные хозяйства Исландии, президент посоветовала нам отправиться в Хворагерди, небольшой поселок в сорока километрах от Рейкьявика, известный далеко за пределами острова. Мы сели в новенький автобус и, не торопясь, отправились в путь. Чем дальше продвигались в глубь страны, тем скучнее становился пейзаж – каменистые взгорья, долины, песчаные и лавовые поля, напоминающие поверхность Луны. Не случайно американские космонавты перед тем, как лететь на Луну, проводили здесь, в центре Исландии, тренировки.

– В Исландии мало пригодных для обработки земель, – рассказывал сопровождавший нас представитель посольства. – Сельскохозяйственные угодья заняты почти сплошь под луга и пастбища. Восемьсот тысяч овец составляют национальную гордость страны: исландская шерсть пользуется на мировом рынке большим спросом – она крепка, тепла и неприхотлива к капризам погоды. Избыток природной горячей воды способствовал развитию тепличных угодий, круглый год можно потреблять помидоры, огурцы… По сути, Хверагердн и вырос на кипятке.

Оставив автобус около небольшого отеля, мы прошли в одну из оранжерей. Взору предстала удивительная, поистине тропическая картина: в пышной зелени пальм золотились лимоны, свисали связки спелых бананов. То тут, то там шныряли по деревьям обезьяны. А какое обилие всевозможпых цветов! И это среди скал, ледников и вулканов при суровом северном климате, когда дожди и пронзительные ветры властно хозяйничают большую часть года и до северного Полярного круга рукой подать. Поистине человек всесилен!…

По приглашению местных властей я посетила несколько средних школ в Рейкьявике. Здания просторные, светлые, оборудованы всем необходимым, в том числе мастерскими, в которых учащиеся получают определенные навыки (мальчики – в технике, девочки – в кулинарии и вышивании). Имеются специальные кухни, где юные школьницы сами варят различные блюда, получая соответствующие оценки. Присутствовала я и на уроках хорового пения – обязательном предмете школы. Свободно, стройно, полнозвучно и интонационно точно хор в моем присутствии спел несколько произведений Моцарта и народных песен. Меня порадовал самый стиль исполнения – живой, увлеченный. Слушала и думала: как умело зажгли в юных хористах подлинный творческий энтузиазм, неравнодушное отношение к содержанию самих произведений.

Большое впечатление на меня произвели исландские народные песни очень давнего происхождения. В исландском фольклоре сохранились почти в неприкосновенности многие черты древней кельтской культуры. Отсюда часто встречающиеся архаические лады, нечетные тактовые построения и свободная, нерегулярная метрика. Содержание подавляющего большинства народных песен связано с образами природы, с жизнью моряков и поморов. Многие песни носят печальный характер. Иногда встречаются очень красивые и выразительные мелодии, полные глубокого чувства и настроения.

В Акюрейри, Коупавогюре, Эльгистадире, Лагуаре, Хюсавике, Нейшкайпштадире я не раз убеждалась, насколько бережно хранит исландский народ традиции в своей духовной культуре. Молодежь хорошо знает историю своей родины, прекрасно разбирается в ее непреходящих ценностях, чтит память предков. Я слышала в исполнении студентов старинные плясовые и шуточные песни, уходящие корнями в глубины средневекового эпоса. Меня поразило и то обстоятельство, что в стране, по существу, нет неграмотных.

Исландия всегда была родиной поэтов. Об этом свидетельствует обилие памятников не только там, где они жили и творили, но и там, где бывали хоть раз.

В любой семье, несмотря на довольно высокие цены на книги, можно встретить сочинения талантливых поэтов и писателей прошлого и настоящего, многотомное собрание древних саг. Тиражи, какими издавались древне-исландские саги, чуть ли не превосходили общее количество населения в стране.

– Классическая исландская литература, – рассказывала М. Гуйнадоттир, – возникла семь веков назад. В основном это родовые саги, а также героические и мифологические песни. Их собрание позволяет Исландии претендовать на выдающееся место в истории мировой литературы и культуры, особенно литературы, потому что нигде в средневековой Европе не было создано таких самобытных и подлинно народных произведений. До сих пор языком Исландии остался язык ее древней литературы, не похожий на любой другой современный язык близлежащих скандинавских стран. Исландская грамматика такая же, как и тысячу лет назад, и язык сохранил свою архаическую метафоричность и конкретность.

Встречаясь с исландцами, я обратила внимание на то, как высока их культура поведения, воспитанность. Ни в Рейкьявике, ни в других исландских городах и поселках ни разу не встретила ни одного подвыпившего человека, хотя виски и водка продаются повсюду наряду с чрезвычайно популярным здесь безалкогольным пивом.

Где бы ни была, я не видела никаких пропусков и не предъявляла документов, удостоверяющих личность. В коттеджах фермеров нет замков, заходи в любой дом – окажут приют и согреют теплом и гостеприимством.

Ни разу я не услышала ни одной фамилии – даже в официальном обращении исландцы называют друг друга по имени. Поражает огромное трудолюбие этого народа. Почти каждый человек имеет несколько профессий. К труду здесь приучают с детства, все старшеклассники и студенты во время летних каникул работают.

Не заметила я и особого пристрастия исландцев к религии, но суеверных, верящих в привидения людей хватает. Правда, всевозможные рассказы о привидениях бытуют чаще в сельской местности.

С удовольствием отведала одно из блюд исландской национальной кухни – ломтики сыра, изготовленного из кислого молока, – и с удивлением узнала о пристрастии жителей этого сурового острова к черному кофе: выпить в день 12 – 15 чашек кофе горожанину ничего не стоит, это обычная норма.

Расставались мы с исландцами исключительно тепло: дружеским рукопожатиям, казалось, не было конца. Такой народ не может не оставить следа в памяти.

Более года спустя, когда в Рейкьявике произошла памятная встреча М. С. Горбачева с Р. Рейганом и когда миллионы людей обратили к Исландии взоры надежды, я была уже на другом континенте – в Австралии. Жадно впитывая в себя любые вести, приходившие из Рейкьявика, я не могла поверить, что в стране, где о мирном труде думают прежде всего, нельзя не найти пути к взаимной договоренности. И хорошо, что напряженный и очень плодотворный диалог руководителей двух стран укрепил веру миллионов в возможность определения путей к сближению народов, сохранению мира, свободного от ядерного оружия и войн.

В ноябре 1984 года мне впервые довелось побывать в датском королевстве, где проходили дни Советского Союза в связи с 60-летием установления дипломатических отношений между Данией и СССР.

Сюда я прилетела в составе большой художественной группы, основу которой составлял Государственный республиканский народный ансамбль «Россия». 22 концерта за 20 дней в 16 городах вызвали интерес 16 тысяч любителей песни и музыки. Маршрут гастролей был сложный, напряженный и охватывал все основные населенные пункты страны.

Выступления нашей группы готовились обществом «Дания – СССР» и проходили как манифестации дружбы между советским и датским народами при участии Коммунистической и социал-демократической партий Дании, прогрессивных организаций просвещения рабочих, профсоюзов рыбаков, обществ культуры.

Нередко до начала концерта или после него приходилось рассказывать присутствующим о жизни советских людей, их планах и достижениях в тех сферах деятельности, о которых я имела наиболее полное представление. Датския пресса широко освещала наши выступления. В ряде городов концерты транслировались по телевидению. Я выучила несколько датских народных песен, и их исполнение привело в восторг публику. Газеты также не скупились на похвалы. По душе пришлись критикам и обозревателям и «Растет в Волгограде березка» Г. Пономаренко, и «Я люблю тебя, Россия» Д. Тухманова, и «На солнечной поляночке» В. Соловьева-Седого… Мне как артистке было приятно узнать, что датчане предпочли наши концерты всем другим коллективам, гастролировавшим в это время по стране, среди которых были и весьма популярные на Западе эстрадные инструментальные группы.

– Этот факт подтверждает, – поделился мыслями президент общества «Дания – СССР» Хермод Ланнунг, – с одной стороны, что вы по художественным достоинствам выше других, с другой – большинство молодых зрителей и слушателей впервые «живьем» видят народную певицу из СССР и русских артистов, способных и петь, и играть, и плясать (вместе с нами в поездке принимали участие четверо солистов из Красноярского ансамбля народного танца Сибири. – Л. 3.).

– Не думаю, что мы являемся первооткрывателями, – не согласилась я с ним. – До нас в Дании было немало советских артистов, например моисеевцев, из Большого театра…

– Да, они приезжали, но я что-то не припомню такое количество концертов, городов, встреч с людьми.

Действительно, чего-чего, а встреч было предостаточно. Однако я убедилась, что датский народ мало знает о нашей жизни, а если и имеет информацию о ней, то чаще в извращенном виде.

– В этом-то и состоит одна из трудностей политического порядка, – говорил мне член ЦК Коммунистической партии Дании, председатель Хельсингерской городской партийной организации Антон Нельсон. – Буржуазная пропаганда делает все возможное, чтобы очернить, например, внешнеполитический курс СССР на разрядку международной напряженности, истолковывая его миролюбивые цели совсем иначе, чем есть на самом деле. Договариваются до того, будто Советский Союз того и гляди развернет свои ракеты в сторону Дании и датчанам ничего не останется, как просить помощи у США. Вообще американизация страны достигла небывалых размеров. Иногда задумываешься: уж не хотят ли за океаном сделать Данию своим штатом?

– Позитивные сдвиги, однако, есть, – включился в разговор руководитель партийной организации города Раннерса Рудольф Диттман. – Люди стали чаще прислушиваться к голосу Советского Союза, не верить во всякого рода фальшивки и выдумки, потому что понимают: такая великая держава, где хозяином является сам народ, не может быть источником зла, ненависти к другим народам и национальностям, что люди, перенесшие столько лишений во время борьбы с фашизмом, знают истинную цену миру.

Слова лидера коммунистов г. Раннерса находили свое яркое подтверждение в том, что различные группы людей в разных городах толпами приходили не только за кулисы, но и в отель, выражая благодарность Советскому Союзу за его усилия в борьбе за мир и социальную справедливость. В Копенгагене это были студенты и домохозяйки, представители акционерных обществ и судостроители; в Орхусе – портовые рабочие и учителя гимназий; в Выборге – рыболовы и энергетики. В Марибо молодые люди просили оказать помощь им в приобретении книг, нот, текстов советских песен. Нашлось немало желающих вступить в общество «Дания – СССР». В Эсбьерге, городе рыболовов, нас принимали за кого угодно – норвежцев, англичан, шведов, шотландцев, – но не русских. И когда убеждались, что мы действительно из Советского Союза, дружеским рукопожатиям не было конца. Может быть, это происходило оттого, что небольшой город-труженик знал о нашей стране больше, чем другие?

– Вряд ли, – отвечал сопровождавший нас представитель министерства культуры. – Просто здесь знают цену труду лучше, чем где-либо.

Так оно и было на самом деле – с раннего утра до позднего вечера город жил насыщенным трудовым ритмом. В порту разгружались и снаряжались в плавание десятки траулеров. Запах свежей рыбы витал в воздухе, и чайки тысячными тучами, галдя, висели над головой. Вдоль бетонных причалов кипела работа. Никто не суетился, не бегал без толку туда и сюда, каждый знал точно, что и как надо делать, и делал это с мастерством профессионала. Порт производил впечатление трудяги.

Вообще Дания славится своими портами, где одновременно швартуются суда из десятков стран мира. И основной вид транспорта – морской. Поэтому не удивительно, что в стране насчитывается более восьмидесяти гаваней.

Дания – это 495 больших и малых островов и один полуостров. Проливы изрезали страну, как каналы. Тем не менее можно проехать из одного конца ее в другой, не выходя из вагона. Поезда совершают свой путь по морю, как по суше: в трюмах огромных морских паромов.

Ландшафт Дании мягок, поэтичен. Подавляющее большинство населения тесно связано с землей. Четверть его живет в Копенгагене, но почти у всех есть нити, ведущие к маленьким домикам среди зеленых участков. Копенгаген, по-моему, слишком большой город для такого небольшого государства.

Несмотря на плотность гастрольных выступлений, я хорошенько осмотрела этот, безусловно, один из красивейших городов мира. Столица Дании словно увенчана величественным куполом дворца, в котором помещается риксдаг. Шпили старинных готических башен то здесь, то там стремительно вонзаются в синее небо. Своеобразен и витой шпиль капища Копенгагена – его биржи. Привлекательные витрины магазинов, пышная зелень многочисленных парков, скопища автомашин всех лучших марок мира, нарядные столики осенних кафе, шумная и пестрая толпа в «Тиволи» – все это осталось в моей памяти.

В Копенгагене преподаватель русского языка местного университета Эрик Шмит поразил меня широкой эрудицией, в частности знанием истории России в эпоху Петра I. Он подробно, как будто это было вчера, а не двести пятьдесят лет назад, рассказал мне о встречах русского государя с датским королем Фридрихом IV, и в частности об одной из них, весьма забавной.

– Петр I вставал рано и спал не более пяти-шести часов в сутки. В 8 часов утра он послал гонца сказать королю, что хочет с ним встретиться. Русскому царю ответили, что король спит. Спустя два часа Петру сказали, что, хотя его величество уже не спит, никто не имеет права входить в его покои. Еще через час Петра уведомили, что король начал одеваться. Тогда Петр попросил сказать королю немедленно, что его, Петра, терпению пришел конец. Несколько сконфуженный Фридрих IV вскоре предстал перед царем. Выслушав все доводы русского государя в пользу утренней беседы, король согласился с ним, но встречаться в утренние часы отказался, мотивируя отказ силой сложившейся привычки.

Я спросила Шмита об источниках его познаний.

– В нашем университете, – отвечал он, – проведено фундаментальное научное исследование о российской политике альянсов в 1720 годах. Труд этот отмечен Золотой медалью Копенгагенского университета. Его автор – ученый-историк Ханс Баггер, защитивший еще в 1970 году кандидатскую диссертацию по русской филологии и истории России. Несколько лет он провел в Советском Союзе, занимался на кафедре истории СССР периода феодализма исторического факультета Московского университета под руководством профессора (Г. А. Новицкого. – Л. 3.). Вернувшись на родину, Баггер продолжил исследования в области русской истории времен Петра I. Ученый и поныне читает в Историческом институте Копенгагенского университета курс лекций по истории России XVIII века. Кроме того, в библиотеке университета есть немало источников, в том числе и на русском языке, по которым можно представить себе не только эпоху Петра I, но и личность этого государственного деятеля, полководца и дипломата. Кстати, у Баггера есть обширная библиотека, в ней собраны уникальные материалы о Петре Великом и его времени.

К тому же, Дания богата на места, связанные с пребыванием Петра I в нашей стране. Например, Петровская башня в Копенгагене, бывшая когда-то маяком. По ее внешней винтовой лестнице русский царь поднялся на лошади на самую вершину, чтобы обозреть оттуда представшие взору проливы и берега. Бесстрашие Петра осталось в памяти поколений. В Роскилде, некогда столице Дании, есть старинный кафедральный собор – усыпальница королей. Посередине одного из залов на столбе, подпирающем своды собора, сделаны зарубки, отмечающие рост коронованных особ. Самая высокая из них принадлежит русскому царю.

Слушая в Копенгагене датскую народную музыку, я, к сожалению, не нашла в ней сколько-нибудь ярко выраженного самобытного стиля. Правда, некоторые народные песни, выдержанные в эпическом духе, несут на себе печать своеобразия. Композиторы же скорее подражали народным мелодиям и вдохновлялись ими, нежели создавали свои собственные шедевры. Отсюда – скудость датских имен в сонме великих музыкантов мира. Даже таких крупнейших мастеров прошлого века, как Н.-В. Гаде и И.-П. Гартман, первых значительных композиторов Дании, нельзя отнести к разряду лучших музыкантов Европы, хотя они и пытались получить признание за пределами своей страны.

То же самое можно сказать и о датской живописи. Просмотрев собрание Государственного художественного музея, Датской королевской академии изящных искусств, убедилась в том, о чем читала еще в Москве: на всех полотнах датских авторов чувствовалось влияние художников Голландии, Германии, Франции. Даже родоначальники национальной школы живописи Н.- А. Абильдгаард и Е. Юель, члены Датской академии художеств, основанной в 1754 году, не избежали влияния академического классицизма и натурализма, свойственных, например, французской живописи. Однако позднее на почве реакции против иностранных влияний утверждались национально-самобытные тенденции в развитии не только живописи, но и искусства вообще. В этом отношении добрую службу сослужили художественные поиски таких мастеров, как Кройер и Туксен.

Большое впечатление произвел на меня музей знаменитого датского скульптора Торвальдссна, автора архитектурного оформления главного собора столицы Дании, памятников Джорджу Байрону в Кембридже, Фридриху Шиллеру в Штутгарте, Николаю Копернику и королю Станиславу Понятовскому в Варшаве и других выдающихся произведений.

Огромное, специально построенное на его средства еще при жизни здание в самом центре Копенгагена украшено по всему периметру живописным фризом, изображающим триумфальное возвращение Торвальдсена из Рима на родину.

В музее собраны все слепки с его работ в натуральную величину и большинство подлинников, характеризующих эволюцию его творчества. В музее представлена и обширная картинная галерея полотен современников, собранная самим Торвальдсеном. Здесь же, у стен музея, хранится л прах ваятеля.

В Государственном музее искусств Копенгагена мне показали интересные графические материалы, характеризующие русско-датские художественные связи в XVIII веке.

В Дании сохранилось множество замков из эпохи феодального дворянства, и мы посетили один из них, связанный с именем Гамлета. Это был замок Кронборг, построенный в XVI веке голландскими мастерами из красного кирпича в форме квадрата и служивший долгое время резиденцией короля Фредерика II. Зеленые шпили замка, прикрывающие сверху круглые башни, создают неповторимый архитектурный ансамбль. Я спросила гида, какое отношение к замку имеет принц Гамлет.

– Некогда Дания была воинственной страной, – услышали мы. – Ее отважным вождям-викингам удалось даже лет на 50 подчинить себе Англию. О викингах существует большая литература. Викингам поставлены памятники. В Северной Ютландии над могилой одного знатного викинга лежит большой камень со старинной надписью. Викинга звали Гамлет. Он жил в VI столетии. Сагу, о нем Шекспир положил в основу своей трагедии, совершив при этом хронологический скачок вперед на тысячу лет. Своего Гамлета, принца датского, Шекспир поместил в Эльсиноре, на месте крепости Кронборг. Гамлет получил новую жизнь, и Дания гордится именно им.

Я бродила по залам замка, и гид показывала мне покои, где был заколот Полоний, двери, у которых несчастный принц объяснялся с Офелией, зал, в котором был убит король-преступник, – она говорила так, как если бы все это происходило в действительности. Потом с вала крепости была показана тропа: по пей шествовал призрак отца Гамлета… Английские актеры в 1585 году давали в замке представление для королевской четы, а многие годы спустя ставили «Гамлета», используя покои замка как естественную декорацию.

С башен замка хорошо виден противоположный шведский берег: ширина пролива Большой Зунд, разделяющего две страны, всего три километра.

– В те времена, – продолжала гид свой рассказ, – когда Кронборг был не музейным экспонатом, а настоящей крепостью, Дании принадлежали оба берега Зунда, и корабли всех стран, проходя из Северного в Балтийское море и обратно, должны были платить датчанам «пошлину Зунда». Это сделало Кронборг знаменитым. Поэтому и Шекспир поместил своего Гамлета здесь, на берегу Зунда. В наше время это место приобрело еще одну славу. Она связана с героическим движением Сопротивления в годы второй мировой войны. В темные ночи смельчаки на утлых ботах, а то и вплавь переправлялись на другой берег пролива с сильным и быстрым течением. Сотни и тысячи людей были спасены от фашистских палачей датской молодежью, которая, пренебрегая опасностью для жизни, проявила подлинную доблесть.

Я долго любовалась проливом, овеянным романтикой разных времен.

В Оденсе я посетила домик Ганса Христиана Андерсена, превращенный в национальный музей его имени. Он не замысловат в архитектуре, трогательно прост внутри. Я внимательно осмотрела ту обстановку, в которой были сотворены «Гадкий утенок» и «Храбрый оловянный солдатик». Образы, пленившие нас в детстве, – это самые прочные образы памяти. И потому об Андерсене можно сказать, что он и наш русский сказочник, чудесный поэт, воспитатель наших детей и, конечно же, подлинный датчанин, классически выразивший национальные черты датского народа. Он любил свою страну, свой тихий город, те места, где в постоянной нужде прошла жизнь его отца, бедного башмачника, матери, день и ночь стиравшей белье на богатых людей, и где сам поэт долго испытывал лишения, прежде чем завоевал славу, мировое признание, приобрел материальную обеспеченность. Андерсен много путешествовал, объехав всю Европу. Выдающиеся писатели первой половины прошлого века были его личными друзьями. Но он всегда возвращался в Оденс.

Покидала Данию я в хорошем настроении, потому что чувствовала, что наша миссия по расширению контактов с политическими, общественными и культурными кругами этой страны была выполнена. Небывалый, по нашим представлениям, интерес к визиту советских артистов, без сомнения, способствовал укреплению советско-датского сотрудничества. Жители городов, где были вывешены рядом советский и датский флаги, вряд ли припомнят такое сочетание цветов прежде.

Писали о Финляндии многие: историки и географы, путешественники и журналисты, туристы и дипломаты… Восхищались страной и ее народом писатели, поэты, и среди них А. Пушкин, Е. Баратынский, А. Куприн… Мне же больше всего по душе пришлись слова М. Горького: «Среди болот, среди озер, на кусках неплодотворной земли, затерянной в камнях… под бесстыдным гнетом русской монархии, цинически убивавшей все стремления к свободному творчеству, – финны, молчаливые, упрямые люди, в течение нескольких десятков лет умели создать все, что необходимо для культурного государства, все, чем может гордиться человек, – науки, искусства, промышленность!… Человек победил. Его творчество, его труд осуществили почти невозможное. Его мощная воля ограничила бедную каменную землю, и в короне, которой украшена наша планета, – Суоми одна из лучших драгоценностей».

Я бывала в Финляндии не раз и не два, а намного больше и во все времена года, хорошо знаю быт и нравы Хельсинки, Турку, Тампере, Лахти, Порво и еще доброго десятка финских городов и местечек. Я встречалась с политическими деятелями и рабочими, актерами и художниками, музыкантами и студентами. Наши беседы были всегда дружелюбны, откровенны и сначала носили познавательный характер. Хорошо помню первую встречу в середине 50-х годов с известным скульптором Вяйне Аалтонеиом, поставившим во многих городах Финляндии прекрасные памятники. Он подробно рассказывал мне о временах, когда Финляндия была провинцией Швеции, входила в качестве автономного княжества в состав России. От него я впервые узнала историю возрождения древнего финского эпоса «Калевала», в сказаниях которого оживали картины героического прошлого народа.

– Издание «Калевалы» в 1835 году, – рассказывал Аалтонен, – произвело переворот в представлениях об истоках финской культуры, оказав воздействие на все виды искусства. Период расцвета национального искусства, и в частности художественного творчества, связан с именами А. Здельфельта, Э. Ярнефельта, П. Халоиена. Еще М. Горький высоко оценил произведения талантливых художников, работы которых были представлены на Всероссийской выставке 1896 года в Нижнем Новгороде. Обращение к народным образам получило поддержку всех передовых людей России. Так что взаимодействие русской и финской культур имеет давние традиции.

Известный финский историк Пекка Сухоыен поделился впечатлениями об искусстве выдающегося архитектора Алваре Аалто, сумевшего поднять на небывалую высоту современное зодчество страны. Аалто соорудил Дом культуры рабочих в Хельсинки, дворец «Финляндия», в котором проходило Совещание глав правительств по вопросам мира и безопасности в Европе, и ряд других строений и памятников. Спустя несколько лет я встретилась с Алваре Аалто в Национальном музее Хельсинки. Он давал мне необходимые пояснения к экспозиции предметов быта, советовал поближе познакомиться с экспонатами музея изобразительных искусств «Атенеум», который потом меня буквально очаровал богатством картин и скульптур финских и зарубежных мастеров. Видимо, не зря Финляндию еще в XIX веке называли страной живописи.

В творениях зодчих Суоми виден смелый поиск, свободный полет фантазии, неистощимая выдумка. Архитектура отражает именно тот характер нации, который вполне совпадает с традиционными представлениями. Когда смотришь на современные здания, то поражаешься сплаву новаторства и целесообразности. Строения таковы, что при массе всевозможных отделок и орнаментов в них нет никаких излишеств, работать и жить в таких домах удобно. Может быть, поэтому неповторим облик Хельсинки. Запомнились и строгая архитектурная классика центра, и оригинальность строений пригородов, и «звучащие» металлические конструкции памятника Яну Сибелиусу, и белоснежный дворец в центре города с надписью «Финляндия», и памятники сказочнику Сакари Топелиусу, художнику Альберту Эдельфельту, основоположнику финской литературы драматургу Алексису Киви… Оставила след в памяти и статуя русалки, возвышающаяся на площади возле президентского дворца. В ночь на 1 мая (Вальпургиева ночь) сюда собираются тысячи студентов, и самые смелые из них пытаются водрузить на голову русалке… белую студенческую шапочку. Неудачники обычно падают в окружающий скульптуру фонтан под дружный хохот собравшихся.

Познакомили меня и с архитектурой крепости Свеаборг в южной части Хельсинки, места настоящего паломничества туристов. Стоящие там пушки, защищавшие город от англичан и французов еще в годы Крымской войны, выглядят как новые. Крепость знаменита еще и тем, что летом 1906 года в ней произошло одно из крупных восстаний в армии и на помощь восставшим сюда пришел отряд Красной гвардии, чтобы сражаться рядом, плечом к плечу, с солдатами и матросами Свеаборга.

Особенно тронуло меня то, что в Финляндии всегда чтили и чтут память о В. И. Ленине. Похмнит Владимира Ильича страна, которую он так любил. 26 раз бывал Ленин в Финляндии, проведя в ней в общей сложности более трех лет. В Хельсинки на нескольких зданиях я видела мемориальные доски в честь его пребывания в 1905 – 1907 и 1917 годах. Посетила я и дом на площади Хаканиементори, где Владимир Ильич скрывался осенью 1917 года от ищеек Временного правительства. В год празднования столетия со дня рождения вождя революции один из самых любимых горожанами скверов финской столицы был назван именем Ленина. В Турку, в конце улицы Аура, на мемориальной плите у дома, в котором он жил, всегда свежие pi яркие цветы.

Многолюдно и в музее Ленина в Тампере, первом ленинском музее за рубежом, открытом в 1946 году. У него есть, как и у других памятных мест пребывания Ильича в Финляндии, неразрывная связь с комнатой вождя революции в Смольном, у входа в которую в 1959 году президент Финляндской Республики установил мемориальную доску с надписью: «Владимир Ильич Ленин подписал 31 декабря 1917 года в этом помещении постановление Совета Народных Комиссаров РСФСР о признании государственной независимости Финляндии. Этим благородным актом он заслужил неразделимую благодарность финского народа». И как хорошо, что семена дружбы, посеянные в то далекое и славное время, принесли сегодня замечательные плоды.

Неоднократно встречалась я и с Урхо Кекконеном. Беседы наши проходили под знаком искренности и сердечности. Прекрасно помню первую нашу встречу в начале 60-х годов, когда председатель общества «Финляндия – СССР» г-жа Сюльви Кюлликки Кильпи вручала мне почетный знак общества, в состав правления которого входил президент страны. До этого такой же знак был вручен Юрию Гагарину.

– Мы пригласили советского космонавта в нашу страну сразу после его исторического подвига, – говорил Кекконен. – На стадионе в Турку собралось более десяти тысяч человек. Такое количество народа не мог вместить ни один зал города. И футбольное поле пришлось покрывать специальным деревянным настилом. Хотя Гагарин сидел в ложе для почетных гостей, каждый из присутствующих хотел протиснуться поближе к космонавту, обменяться с ним взглядом, поприветствовать его как самого дорогого гостя. На всех лицах сияли улыбки, отовсюду неслись одобрительные возгласы, и казалось, что восторгам не будет конца. То же творилось и в летнем парке Кеми, городе, связанном узами дружбы с Волгоградом. Юрий Алексеевич оказался превосходным оратором. Его речь, с которой он выступил после концерта финских и советских артистов, отличалась необычайной простотой, а слова были согреты чувством безграничной любви к Родине. Вспомнил он и красоты Вселенной, и замечательные достижения отечественной науки и очень сожалел, что ни разу не пролетел над Финляндией, не полюбовался ее многотысячными озерами. Его забросали цветами, преподнесли множество подарков, и с каждым, с кем говорил, он был сердечен и приветлив. Редкой души был человек…

Кекконен посоветовал мне посетить универмаг Стокма-на в центре Хельсинки, который славится обилием товаров на любой вкус, съездить в Ярвенпаа, где жил Ян Сибелиус. Я воспользовалась советами президента и выбрала денек, прошлась по огромному магазину, сделав кое-какие покупки, а затем поехала в Ярвеипаа. Дорога туда очень красива. Машина неслась мимо поросших мохом гранитных скал, через густой сосновый лес. Двухэтажный коттедж, живописно расположенный в лесу, невелик, хотя комнаты довольно просторны. Широкие окна выходят на озеро, окаймленное скалами и холмами. Обстановка, выдержанная в финском национальном стиле, проста и удобна.

– Сибелиус, – рассказывал Д. Кабалевский, впервые встретившийся с маститым композитором еще в 1947 году, – хорошо знал Чайковского, Брамса, Грига, Бузони, встречался с Горьким, внимательно следил за творческими достижениями Глиэра, Прокофьева, Шостаковича… Он очень любил молодых талантливых музыкантов. Я встречался с ним и когда ему уже было почти 90 лет. Запомнился высокий лоб, глубоко сидящие глаза, в которых искрился живой огонек. Он держался прямо, в движениях и походке не было ничего старческого. И всегда жил не прошлым, а настоящим…

Любуясь синеющим в предвечерней дымке лесом, я думала о том, как неразрывно связаны эти образы северной природы с музыкой Сибелиуса, глубоко поэтичной, мелодичной и национальной. Вспомнила я в тот момент и слова художника Алваре Аалто: «Всякое произведение искусства, как и человек, рождается на национальной основе. И если оно чего-нибудь стоит, оно становится интернациональным, общечеловеческим. Конечный результат творения искусства всегда шире, чем его происхождение, и в то же время они существуют одно рядом с другим».

…На моей подмосковной даче хранятся две игровые клюшки с автографами лучших хоккеистов мира 70-х и 80-х годов. В минуты отдыха я любуюсь ими еще и потому, что сделаны они в Финляндии, стране, с которой у меня связаны самые лучшие воспоминания.

Грецию я летела с особым душевным трепетом, в ожидании чуда знакомства с древнейшей страной и ее бессмертной культурой. Греческий импресарио Теодор Критос, возивший на полуостров ансамбль Моисеева, Грузинский танцевальный ансамбль, «Березку», цирк, артистов балета Большого театра, «добрался», наконец, и до меня.

Коммерсант, владелец многих кинотеатров, отелей, концертных залов, мюзик-холлов и жилых домов, он был человеком, хорошо осведомленным в области мировой культуры, знал толк в разных сферах искусства. Критос начал свою деятельность в Советском Союзе в конце 50-х годов и к моменту переговоров посетил нашу страну с деловыми визитами более шестидесяти раз.

Гастроли получились короткие: 4 концерта за четыре дня в рамках ежегодного традиционного музыкального фестиваля в Салониках. Однако этого времени оказалось достаточно, чтобы заметить кое-какие характерные черты быта и жизненного уклада греков.

Первое, что бросилось в глаза, – это необыкновенная музыкальность и любовь к народной музыке. В автобусе, кафе, театре, на стадионе, пляже – всюду можно было услышать самые различные вариации народных песен и мелодий в бесконечном сочетании размеров и ритмов.

Музыкальный фольклор Греции во многом напоминает народную музыку республик Закавказья. Мелодии красивы и носят ярко выраженный восточный характер.

Энтузиазм любителей музыки, песни просто невероятен. После исполнения нами песни или романса зрительный зал буквально ревел, стонал, гудел от шквала оваций и возгласов одобрения. Пока я размышляла над истоками такого воодушевленного приема, местная печать – газеты «Апогевматини», «Месимвриыи», «Эстия» и другие – подтвердила, что концерты советских артистов, как и следовало ожидать, вызвали всеобщее восхищение. Оказалось, что так в Греции принимают посланцев моей Родины всегда.

Вспоминается и такой эпизод. Напротив советского посольства – казармы королевской гвардии. Часовой в диковинном трико и туфлях с помпонами приветствует нас… поднятием ноги, приставляет лихо ружье и улыбается: «Руссико, хорошо! Руссико, браво!»

Подметила я и необыкновенный резонанс, который здесь вызвала Олимпиада, прошедшая в Москве. Ее эмблему – веселого Мишку – полюбили все греки, от мала до велика.

– Миса! Миса! – кричали восторженно афинские мальчишки, тыча пальцем в улыбающуюся мордочку на наших сумках.

– Мнса-а-а! – только и протянул осчастливленный гид, получив в подарок плюшевого медвежонка.

– О, Миса! – уважительно и с почтением говорили те, кого не оставил равнодушным дух дружбы и солидарности, царивший па Московской Олимпиаде.

Эллада… Кто из нас не читал об истории этой удивительной страны, не преклонялся перед античным искусством. Когда же я увидела своими глазами картины, скульптуры, фрески великих мастеров да еще в интерьерах дворцов, храмов и музеев, для которых они создавались, то намного острее почувствовала красоту этих шедевров. Никакая даже самая совершенная репродукция или фотография не дает и приблизительного представления о них. Я бродила по каменным, до блеска отполированным за тысячелетия плитам мостовых и площадей и, казалось, переносилась в то далекое время. А в сумерки, когда улицы освещались фонарями, бледно-теплый свет их подчеркивал архитектурное совершенство строений из серого гранита или мрамора.

Акрополь поразил соразмерностью архитектурных ансамблей, как бы «человечностью» всего комплекса. У его подножия – театр Диониса, где сохранились площадка-сцена и амфитеатр из каменных скамей, на которых кое-где можно явственно различить имена досточтимых афинских граждан, постоянных владельцев этих «кресел».

Через Пропилеи поднимаемся к Парфенону. Чуть наклонные колонны из белого мрамора придают храму удивительную легкость и воздушность. Небольшой храм Ники Аптерос и Эрехтейои, просторная площадь на вершине Акрополя кажутся слитыми с голубым небом. Гид рассказывает истории, превратившиеся в мифы: о трагической гибели Эгея, о споре Афины и повелителя морей Посейдона, выигранном богиней…

В Дафнии осмотрели древний византийский храм. Запомнились Дельфы, Кастальский ключ, развалины храма Аполлона на фоне фиолетовых гор. О Кастальском ключе существуют легенды: он рождает вдохновение, древние герои омывались его водами. Я не стала искушать себя: с нас было достаточно и того злополучного «освежения», когда, покачавшись немного на волнах Эгейского моря, мы вышли из воды с пятнами мазута на купальных костюмах.

В Салониках то здесь, то там встречались ослы, выполнявшие свои привычные обязанности. Гид рассказал такую историю. Когда-то власти повысили налог на содержание животных, верных помощников беднейших слоев населения. Жители выгнали скотину на улицу – «пусть их кормит правительство». Ослы съели все кустарники, газоны и, полуголодные, ревели, словно не одна, а сотни «иерихонских труб». Так продолжалось пять дней. Властям пришлось уступить.

Фестиваль в Салониках прошел под знаком дружбы и взаимных симпатий. За кулисы приходили артисты, представлявшие разные страны Европы, местные ремесленники, служащие, студенты, крестьяне. Расспросам, казалось, не будет конца. Посетителей интересовало буквально все: здоровье космонавтов, урожайность зерновых, досуг чемпиона мира по шахматам, московские моды, новости политики… В который раз я воочию убедилась, как высок среди людей труда авторитет Советского Союза, с каким пристальным вниманием и уважением они относятся ко всему, что мы называем нашим советским образом жизни. Мне приходилось не только рассказывать, но и самой расспрашивать моих собеседников о том, как они живут. И слышать в ответ грустные слова об инфляции, дороговизне, неуклонном росте цен. В горьких исповедях многих людей угадывались неуверенность в завтрашнем дне, страх перед безработицей. Поневоле вспомнилось, как накануне отлета в Афины я была гостем рабочих Урала и Западной Сибири. Там, на российской земле, в тысячах километров отсюда, ковали свое счастье те, у кого было главное – спокойное чувство хозяина своей страны.

В связи с двадцатой годовщиной образования Общества советско-кипрской дружбы в декабре 1982 года в Никосию была направлена делегация СССР во главе с академиком М. Я. Студеникиным, директором Научно-исследовательского института педиатрии АМН СССР. Искусство представляли четверо: заслуженные артисты РСФСР В. Коршунов (солист московской филармонии), В. Гридин и А. Соболев из Государственного республиканского ансамбля «Россия» и я.

Жаркая островная маленькая страна, расположенная в восточной части Средиземного моря, давно манила меня. Именно здесь, как рассказывают мифы, у самых берегов острова, там, где сейчас находится город Пафос, родилась из морской пены богиня Афродита.

Что я знала о Кипре раньше? Только то, что публиковали газеты и рассказывали очевидцы событий двадцатилетней давности. Помню, с каким волнением все мы следили за долгой и героической борьбой населения острова, являвшегося английской колонией и крупной британской военно-морской базой, за свою независимость, когда киприоты, вооруженные ятаганами да ружьями, самодельными пистолетами и гранатами, изготовленными из консервных банок и обрезков водопроводных труб, вырвали из лап колониальной державы право на самоопределение. Правда, на острове оставались английские военные базы и медные рудники по-прежнему находились в руках иностранных монополий.

Вспоминаю и другое. В конце 1963-го мир облетело известие: киприоты греческой и турецкой национальности, с незапамятных времен жившие в дружбе и согласии, помогавшие друг другу в трудную минуту, вдруг стали врагами. Тихий солнечный остров, сама природа которого, казалось, дышала миром и спокойствием, разделила линия фронта. На улицах выросли баррикады. Дома превратились в крепости. Но нашелся человек, который призвал прекратить братоубийственное кровопролитие, бросил вызов провокациям, тайным и явным интригам империалистических держав, пытавшихся втянуть Кипр в систему НАТО, решить судьбу народа путем сговора за его спиной. Таким человеком был президент страны, архиепископ Макариос – мудрый и прозорливый политик. Сын крестьянина-бедняка, он смело принял участие в народно-освободительной борьбе, проявив и твердую волю, и личное мужество, и веру в победу правого дела.

Итак, наш огромный самолет, сверкая серебристыми крыльями, распростертыми над облаками, розовый от лучей клонящегося к закату солнца, вдруг резко накренился и, вынырнув из их пышной пены, оказался над синевой бескрайнего моря, а затем пошел на снижение. Справа, в стороне, остались вершины пологих гор, и машина, резко притормозив, остановилась на плитах небольшого аэродрома. Оказалось, мы приземлились в Варнаке, так как аэропорт в Никосии был занят под английскую военно-воздушную базу. Но до столицы Кипра – рукой подать. Она встретила нас солнечным ласковым теплом – из московской декабрьской стужи мы попали в «прекрасное место отдохновения от дел и житейских бурь», как записано в путеводителе. Столбик ртути в термометре остановился па отметке плюс двадцать два градуса в тени. Зато ночи здесь прохладные, без шерстяного одеяла не уснешь. Никосия расположена в долине между двумя грядами гор, как бы на дне желоба, по которому при восходе и на закате солнца начинается стремительное перемещение воздушных потоков: они-то и создают такой перепад температур.

Город небольшой, жителей в нем тысяч сто или чуть больше. Очень красивый, несмотря на пестроту архитектурного решения (дома разительно не похожи один на другой), отсутствие тротуаров, тесноту и кривизну улочек – не то что машинам разъехаться, двум ослам, груженным поклажей, трудно разойтись. Местные музеи, не очень известные в мире, необыкновенно содержательны и интересны. Деловой центр Никосии строг и современен, но то тут, то там «проглядывают» остатки античности, средневековья – развалившаяся крепость, полуразрушенный храм… И заборы, заборы, заборы… По одну сторону – греки, по другую – турки. Отношения между ними, столетиями жившими бок о бок, работавшими рядом на полях и фабриках, все еще неспокойные. Поэтому сюда введены войска ООН – в самой большой гостинице Никосии «Ледра палас» полно офицеров и в форме, и в штатском. Датчане, финны, шведы, итальянцы, англичане… Последние чувствуют себя как дома, их значительно больше, чем остальных. И это не случайно. Английские монополисты продолжают эксплуатировать здешние очень щедрые хромовые, железные и медные рудники и вывозить за бесцепок в необработанном виде эти богатейшие дары кипрской земли. Когда британское правительство под давлением общественного мнения и прогрессивных сил было вынуждено «подарить» независимость своей колонии на Кипре, оно подготовило конституцию, ограничивающую права суверенного правительства и не отвечающую интересам большинства кипрского народа. Конечно, как и следовало ожидать, киприоты не снесли этой обиды и потребовали исправления унижающих их пунктов конституции. И стоило президенту Макариосу, чрезвычайно популярному повсюду, поставить этот вопрос, как страсти накалились, остров забушевал. Однако в год нашего приезда не было ни одного конфликта на национальной почве.

Между прочим, в беседах с нами рабочие, крестьяне, представители интеллигенции единодушно благодарили Советский Союз за помощь в борьбе против империалистических козней, направленных, в частности, на разжигание вражды между проживающими здесь народами и раздел острова. Как мне объяснили в посольстве, где мы провели первый день и дали концерт, между СССР и Кипром осуществляется всестороннее сотрудничество. Наша страна приобретает в больших количествах сельскохозяйственное сырье, цитрусовые, соки, табак, коньячный спирт. Значительные закупки традиционных товаров кипрского экспорта, осуществляемые Советским Союзом, позволяют сохранить и даже увеличить площади под цитрусовыми и виноградом, обеспечивая таким образом работой сотни и тысячи киприотов. Они это отлично понимают и высоко ценят.

В Лимасоле нашим гидом был один из руководителей отделения Общества кипро-советской дружбы Васис Пупис, учившийся в СССР в Университете дружбы народов имени Патриса Лумумбы. По профессии он глазной врач, возглавляет местную клинику, где ему приходится работать за терапевта, хирурга, уролога, педиатра… Словом, универсальный в медицине человек и, главное, очень нужный тамошнему населению. Знает русский, английский, греческий, турецкий языки. Сам грек по национальности, он мечтал снова побывать в Москве, где провел шесть незабываемых лет.

– Не только я, а все, кто учился в Советском Союзе, – говорил он, – сохраняют и поныне самые дружеские, сердечные чувства к вашей стране.

У Васиса двое детей – отлично воспитанные мальчик и девочка. Дочери исполнилось семнадцать, она старше брата и прекрасно знает русский, которому ее научила мать (жена Васиса – коренная москвичка). Мы не пожалели, когда юной киприотке поручили вести вечером концерт. Свои обязанности ведущего она исполняла с величайшей радостью и ответственностью.

Большой концерт в мэрии был снят на видеомагнитофон, видеозапись нам потом подарили на память. Народу собралось столько, что зал не мог вместить всех желающих послушать выступление советских артистов. Публика окружила сцену плотным полукольцом, зрители расположились так близко, что можно было обменяться рукопожатием с теми, кто сидел впереди. Крики и возгласы одобрения, шумные овации перекрывали треск кинокамер, непрерывное щелканье затворов фотоаппаратов. Хотя в зале курили, я не испытывала неудобства – такой гостеприимной, радушной была обстановка.

На другой день Васис Пупис познакомил нас с содержанием местных газет, подробно описывавших паше пребывание па острове, показал свою хорошо оборудованную, славящуюся на всю округу клинику и местные достопримечательности.

– Лпмасол, – говорил Пупис, – находясь на пересечении путей античного мореходства, испытывал на себе влияние и воздействие различных культур. Кто только не побывал на Кипре – египтяне, ассирийцы, персы, греки, римляне, венецианцы, турки… Поэтому культура коренных жителей острова, обогащенная пришельцами, очень самобытная.

В этом мы смогли убедиться, посетив второй по величине кипрский город – Фамагусту. Над самой бухтой нависла громада старинной крепости, где, по преданию, жил венецианский генерал-губернатор Отелло, так жестоко наказавший свою красавицу жену, дочь венецианского сенатора. Это произошло, как нам объяснили, внутри крепости, в сохранившихся развалинах дворца.

Рядом с Фамагустой – развалины знаменитого города Саламиса, двадцать с лишним столетий назад бывшего одним из крупнейших и оживленнейших центров Средиземноморья. Но однажды, давным-давно, в мгновение ока, неизвестно по каким причинам, он исчез, погрузившись в море. Та незначительная часть города, что осталась па земле, раскопана, и удивительно было видеть сквозь заросли миндаля и матовую зелень олив мозаики древних полов и выщербленные столетиями статуи.

– В Фамагусте очень сильны профсоюзы, – рассказывал Васис Пупис, – и поэтому там греки и турки по-прежнему сохраняют добрососедские отношения. Профсоюзы одинаково твердо и непоколебимо защищают права как тех, так и других. Так что пролетарская солидарность оказалась сильнее империалистических инсинуации.

Замечу попутно, что у меня лично остались очень благоприятные впечатления не только от деятельности Пупи-са, знающего и толкового человека, но и от работы всего Общества кипро-советской дружбы. В Никосии, как и во многих городах и целом ряде сельских районов, постоянно функционируют отделения общества. В них входят, как правило, известные люди – врачи, адвокаты, представители духовенства, прогрессивно настроенные рабочие и крестьяне. Общество проводит на предприятиях и в селах немалое количество лекции, бесед о нашей стране, ее истории, внешней п внутренней политике СССР, стремптся поближе познакомить киприотов с достижениями советской культуры. На Кипре знают ансамбль народного танца СССР под руководством Игоря Моисеева, Большой Балет и его «звезд». В Пафосе, где работали тогда польские и греческие ученые, раскопавшие древнегреческие мозаики возрастом более двух тысяч лет, я зашла в библиотеку и увидела на полках книги русских и советских писателей – Пушкина, Тургенева, Достоевского, Л. Толстого, А. Толстого, Горького, Шолохова… В Большой Советской Энциклопедии (к тому времени вышел 24-й ее том на греческом языке) нашла и о себе исчерпывающие сведения. Немало попадалось на глаза книг и на русском языке.

Народ на острове музыкальный. Я была буквально очарована мелодичностью и особой проникновенностью песенного творчества киприотов. Помню, после нашего концерта в Лимасоле на сцену вышли два гитариста, их выступление меня совершенно покорило – таких пронизывающих душу звуков я прежде никогда не слышала. Оба исполнителя не профессионалы, студенты местного политехникума. Из любителей образовалась и труппа под названием «Базука», на веселые и задорные представления которой не так легко попасть. Кстати сказать, создал это ревю некто Филия, человек, специально изучивший русский язык, чтобы не только в подлиннике читать Станиславского, но и знать, каковы современные достижения в искусстве Советского Союза.

Уже возвращаясь домой, в самолете, обмениваясь мнениями о пережитом и увиденном, вспоминая киприотов, богатства и неповторимую гамму красок их земли, мы пришли к выводу: Афродита не ошиблась, избрав местом своего появления на свет этот красивейший уголок планеты.

Если сложить все дни в месяцы, которые я провела в США, получится больше года. Срок вполне достаточный, чтобы приглядеться к жизни на Североамериканском континенте.

Главный вывод, который я сделала для себя, однозначен: трудовая Америка заинтересована, как и все народы, в том, чтобы сохранить в целости планету, установить на ней прочный мир и уберечь ее от ядерной катастрофы.

…В сентябре 1964 года по приглашению известной фирмы «Колумбия» в составе большой группы артистов, представляющих многие республики Советского Союза, я впервые вылетела в США.

Турне под условным названием «Радуга» было призвано ознакомить широкие круги американской публики с достижениями советского искусства, главным образом в тех городах и штатах, где о них имели весьма ограниченное представление. Пятнадцать штатов, двадцать восемь городов, сорок концертов – такова арифметика гастролей. Программа довольно разнообразна, в нее были включены многие жанры – от классического балета и характерных танцев до народных песен и мелодий.

…Громада лайнера, прорезав серую мглу, неожиданно очутилась над гигантской грудой небоскребов Ман-хэттена. После нескольких разворотов самолет приземлился на новом нью-йоркском аэродроме, которому теперь присвоено имя президента Кеннеди. Это самый большой аэропорт в мире – более пятисот самолетов в сутки взлетают и садятся на его бетонные дорожки. Знакомые и незнакомые люди улыбались нам. Тут же состоялась короткая пресс-конференция, и машины понеслись по ущельям нью-йоркских улиц, нырнув затем в довольно длинный тоннель. Из него мы вылетели на мост Куинз-бридж и увидели Рокфеллер-центр с его уходящими в облака вечернего неба сооружениями из стекла и бетона. Огни большого города, сверкая и переливаясь, казались мириадами звезд на фоне затухающего небосвода. На 55-й авеню автобус остановился у подъезда отеля. Резкий запах газолина, отработанных газов, напоенный сыростью воздух…

Маршрут гастролей составлен так, что не только осмотреться – вздохнуть некогда. И все же мы кое-что успели повидать, обменяться мнениями со многими американцами.

Первый концерт – в Стратфорде, в Шекспировском мемориальном театре неподалеку от Нью-Йорка. Неброский с виду, он внутри оказался уютным и красивым. После выступления – прием городскими властями, дружеские напутствия, рукопожатия, тосты, ответные речи. Затем – Гарвард, встречи со студенческой молодежью, осмотр знаменитого университета, его аудиторий, залов, прекрасной библиотеки, где было немало книг на русском языке. Заведующий кафедрой русского языка профессор Иоганн ван Страалеи несколько раз приезжал в нашу страну, восхищен ее гостеприимством.

– Каждый день моего пребывания в СССР превращался в праздник, – говорил он. – Мне хочется, чтобы и вы, наши гости, почувствовали ту же теплоту, которую я постоянно ощущал, будучи в Москве или Ленинграде.

После выступлений в небольших городах поблизости от Нью-Йорка мы дали концерт в новом зале «Нью-Йорк филармоник холл» Линкольн-центра, посередине которого вскоре разместилась «Метрополитен-опера». Неподалеку – балетный театр Жоржа Баланчина, и, выкроив немного времени, я вместе с В. Чабукиани, Ш. Ягудиным, Ю. Ждановым, Э. Власовой и другими артистами балета посмотрела небольшие миниатюры известного хореографа. В перерыве подошел сын Бела Бартока Питер Барток, по образованию звукорежиссер, возглавляющий фирму «Барток рекорде», которая занималась производством и распространением грампластинок с музыкой Бартока. Сетовал на материальное положение фирмы, далеко не блестящее, так как произведения Бартока не слишком популярны в США. Барток-младший с горечью рассказал о трудностях, которые ему приходилось преодолевать, пропагандируя и популяризируя творчество Бартока-старшего.

В центре Нью-Йорка, на Манхэттене, я зашла в один из самых, как мне показалось, респектабельных магазинов. Его просторные витрины поражали роскошью товаров и баснословными ценами. И чего здесь только не было! Разноцветные спортивные костюмчики, шелковые халаты красочных расцветок, смелые бикини, матрацы из дорогого меха шиншиллы. Отдельно выстроились на полках зубные щетки и эликсиры для полоскания рта. Рядами стоят с прекрасно оформленными этикетками консервированные продукты – на любой вкус. Другая витрина переливается и серебрится мягким светом меховых манто – порка, горностай, ягуар – по 600 долларов за штуку.

И все перечисленное выше предназначено для… собак. Надо купить дождевик из габардина для овчарки или наклеить ресницы пуделю и сделать маникюр? Пожалуйста! Если вы любите все прекрасное, то можете снабдить своего пса драгоценностями. «Только на предметы роскоши для любимых собачек американские миллионеры тратят 500 миллионов долларов в год, – рассказывал корреспондент газеты «Правда» в США Б. Стрельников. – В одном Нью-Йорке полмиллиона комнатных собак, к услугам которых не только портняжные мастерские, фотоателье, но и специальные собачьи рестораны. Между собаками проводят конкурсы красоты, и без драгоценностей, скажем бриллиантов на ошейнике, не обходится ни одно подобное мероприятие. Поэтому четвероногих модниц охраняют дюжие и неразговорчивые частные детективы. Стоимость собачек превышает многие тысячи долларов…

А многие миллионы американцев проживают в нищете, и на всю годовую программу «борьба с бедностью» выделяется около 2,3 миллиарда долларов. Как тут не задуматься, кому же живется лучше в богатейшей капиталистической стране мира».

Несколько лет спустя в нью-йоркском суде разбиралось дело восьмидесятилетней вдовы автомобильного короля Доджа, родственницы Рокфеллера. Богатая старушка ассигновала 50 тысяч долларов в год на мясо для своих собак. Опекуны миссис Додж – сама она уже была не в состоянии вести свои дела – подсчитали, что, если отказаться от отборных кусков и перейти на мясо среднего качества – не все ли, дескать, равно псам-то! – то собак можно прокормить за 14 – 15 тысяч.

Судья, выслушав опекунов, постановил отпускать на корм собакам те же, что и раньше, 50 тысяч долларов, мотивируя свое решение тем, что эти деньги – ничто по сравнению со всем состоянием вдовы магната. Такой «собачьей» жизни могли позавидовать многие обитатели знаменитых ночлежек на не менее знаменитой нью-йоркской Бауэри-стрит, где ютятся тысячи бродяг и нищих, которым даже во сне не видать таких ароматных кусков свежего парного мяса, какими кормят псов миллионерши.

Из зрелищных мероприятий Нью-Йорка остались в памяти довольно длинный и скучный фантастический фильм «Куколка», а также эстрадное ревю в Радио-сити: на фоне ярких цветовых декораций 64 довольно техничные и пластичные танцовщицы эффектно проделывали каскады самых разнообразных движений и комбинаций. Оставили впечатление и музеи. Метрополитен-музей поразил полотнами Гогена, Моне, Сислея, Эль Греко, Модерн-музей – работами французских импрессионистов Пикассо, Модильяни… Ничего не изображающие скульптуры знаменитой галереи Соломона Гугенхейма удивили не только меня. Ни одну из них, по-моему, нельзя отнести к произведениям искусства.

Неувядаемая Русланова.

Я многим обязана В. Захарову.

С М. Мордасовой и Б. Александровым меня связывает давняя дружба.

Народные артисты СССР М. Плисецкая. Р. Щедрин, В. Васильев. А. Огнивцев.

Маршал И. Баграмян.

А. Долуханян.

Г. Свиридов.

Незабываемый Ю. Гагарин.

Встреча с профессором Ю. Пытелем.

«Импресарио века» С. Юрок.

В. Клиберн в Большом зале консерватории.

Р. Гуттузо всегда считал постоянный труд законом искусства.

Среди соотечественников за рубежом.

Импровизированный концерт на площади Загреба.

В Японии я подружилась с членом общества «Япония – СССР» Аоки-сан

На гостеприимной земле Вьетнама.

Автографы на память.

У станкостроителей Тбилиси я вспомнила юность.

Выступления на полевых станах стали традиционными.

Круг почета на сельском стадионе

Откровенный разговор с Т. Мальцевым.

Концерты для воинов – моя давняя страсть и привязанность.

Пою тебе, моя Россия!

В Вашингтоне поехали на Арлингтонское кладбище возложить венок на могилу президента Джона Кеннеди. Там была длинная молчаливая и сизая, как пасмурный день, очередь, начинавшаяся у подножия холма и извилисто тянувшаяся к его гребню. Мгновенно сработал «беспроволочный телеграф», стало известно: приехали русские артисты. Нас пропустили вперед. Шли вдоль очереди и все время слышали: «Рашен, рашен…» Чувствовалось, что американцы смотрят на нас, советских людей, пришедших отдать дань уважения злодейски убитому президенту, с большой почтительностью. Возложили венок, на минуту застыли в траурном молчании. Тут заработали фото- и кинокамеры неизвестно откуда взявшихся репортеров. Медленно покинули кладбище, унося в памяти могилу под голыми деревьями да синий огонь, горящий день и ночь на дне чаши. Очередь озябших людей расступилась, провожая глазами, и мы снова слышим: «Рашен, рашен…»

Вашингтон мне показался не таким уж чопорным и холодным, каким его считали побывавшие в нем. Наоборот, он больше, чем какой-либо другой город Штатов, похож на европейский: в нем есть и уют, и неторопливость, нет нервозности и суеты, во всяком случае внешне – люди ходят спокойно, неспешно, услужливо уступают дорогу. Примерно половина жителей – негры, преимущественно мелкие служащие, подсобные рабочие. Основанный более полутора веков тому назад, город не знал ни войн, ни стихийных бедствий, ни других потрясений. Респектабельные особняки утопают в пышной зелени бульваров и парков. Ни в центре, ни в пригороде не видно фабричных или заводских труб. Зато монументальный обелиск первому американскому президенту, выложенный из белого камня и устремленный ввысь, виден едва ли не с любой точки в черте города. Национальная художественная галерея изящных искусств, музеи, памятники Вашингтону, Линкольну, Джефферсону вместе с многочисленными гостиницами, кинотеатрами, магазинами, спортивными сооружениями создают внушительный архитектурный ансамбль.

Прямоугольный Кеннеди-центр не просто центр искусств, но и мемориал. Огромное фойе – «Холл Наций», в оформлении которого принимали участие лучшие художники и архитекторы из многих стран мира, соединяет сразу пять театральных и концертных залов. Ежедневная программа чрезвычайно насыщена. Помимо нас в соседних залах выступали симфонический оркестр, театральная группа, джаз и группа «поп-музыки»…

Американский юг! Я знала о его жизни и быте, проблемах и заботах только из газет да книг Марка Твена, Джона Стейнбека, Эрскина Колдуэлла. Теперь кое-что увидела сама.

Атланта – небольшой город, один из представителей «одноэтажной Америки». Лишь в самом центре – кучка небоскребиков. Как тут не вспомнить И. Ильфа и Е. Петрова, прекрасная книга которых не устарела и сейчас. Стрэтфорд, Хартфорд, Норфолк, Гринвилль, Рок Хил л… Все эти маленькие городишки, где проходили наши гастроли, как близнецы похожи друг на друга, они словно меньшие братья и сестры крупных центров и напрочь лишены какого-либо индивидуального облика.

В каждом из них все та же реклама, те же архитектурные, подчас унылые сооружения из стекла и бетона, вереницы машин, стоящих возле колонок.

Концерты в Атланте совпали с моментом, когда комитет ненасильственных действий студентов-негров развернул энергичное наступление против сегрегации. Поводом послужил отказ некоторых содержателей ресторанов допускать представителей темной расы в свои заведения. Пикеты то тут, то там. Даже у входа в церковь, куда посмели войти священник и несколько негров. Белые прихожане вышвырнули цветных, что и возмутило молодежь. Печать сообщила, что местная тюрьма переполнена протестующими против сегрегации. В небольших камерах на двух-трех человек томилось до пятнадцати заключенных. По очереди спали на полу, всего было два тюфяка. Не могли успокоить демонстрантов и пикетчиков ни слезоточивые газы, ни дубинки. Эти и подобные им меры лишь поощряли сопротивление, поднимая на борьбу новые негодующие отряды молодежи.

Подобное положение сложилось и в Миссисипи. Я увидела здесь несколько сгоревших церквей, взорванные дома. Акты насилия и террора в ответ на действия молодежи совершались одной из организаций ку-клукс-клана, насчитывающей около двух тысяч человек. Этот снискавший печальную славу орден насильников и погромщиков стал в те дни возрождаться в Алабаме, Флориде, Джорджии, Вирджинии и других южных штатах. Накануне нашего приезда в Джорджии был убит членами клана негритянский учитель. Делом их рук был и взрыв бомбы в доме негритянской семьи в Джексон-вилле (штат Флорида). «Ку-клукс-клан еще долгое время будет представлять собой серьезную проблему», – признался один из сопровождавших нас.

В противовес ку-клукс-клану и подобным ему организациям начали действовать «школы свободы», созданные молодыми борцами против рассовой дискриминации. Этими школами руководил «Совет федеративных организаций», в который входил и союз борьбы за гражданские права – «Студенческий координационный комитет ненасильственных действий».

– Все эти добровольные союзы малочисленны, но одно то, что начало положено, уже хорошо, – говорила двадцатилетняя Линда Дэвис, одна из руководителей школы, студентка колледжа в Огайо. – Рассовые насилия на Юге не могут быть ничем оправданы. Тот, кто унижает других, унижает себя. Такой путь ведет к духовному опустошению. Вы со мной согласны?

Наивная девочка, она, наверное, и не предполагала, что через год американский Юг станет районом безудержной вакханалии расизма, когда борьбе за гражданские права будет противостоять неслыханный террор. Куклуксклановцы разожгут костры, взлетят на воздух взорванные дома людей, поддерживающих движение негров, загремят выстрелы из-за угла… И я не знаю, уцелела ли эта миловидная девушка с прекрасными каштановыми локонами. Может, судьба и сжалилась, не тронула Линду, охотно рассказавшую мне тогда о своем житье-бытье.

Она – дочь инженера-технолога одного из машиностроительных предприятий. Мать не работает – ведет хозяйство, воспитывает шестерых детей. Обстановка в семье трудовая. В конце субботы, когда все собираются за ужином, отец зачитывает составленный график домашних обязанностей на предстоящую неделю. График вывешивается с внутренней стороны входной двери, и каждый беспрекословно выполняет то, что возложено на него главой семейства. Поступившие в колледжи дети содержат себя сами – семья им не помогает. Стоимость учебы, вместе с платой за квартиру и еду, две тысячи пятьсот долларов в год. У окончивших среднюю школу с отличием – на 500 долларов меньше. Учеба в государственных университетах стоит дешевле, но, поскольку таких заведений мало, они неспособны вместить всех желающих. И все равно денег на еду и одежду не хватает, приходится учиться и работать. Кроме того, студентам необходимо покупать книги и учебные пособия. К девушкам в частных университетах проявляют несколько более чуткое отношение, взимая с них за учебу, квартиру и еду на 140 долларов меньше, чем с парней. В государственных университетах такого разделения нет: и те, и другие платят одинаково. Но если студент родом из соседнего штата, то с ним обращаются не по-соседски – его заставляют платить на 440 долларов больше, чем студента своего штата. Плата за обучение в частных университетах равна заработку хорошего специалиста за год. Как прав был один старый американец, заявивший: «Жевательная резинка стоит у нас гроши, зато образование обходится в тысячи. Поэтому многие останавливают свой выбор на первой».

Замуж Линда пока не собралась – не принято, чтобы студенты женились или выходили замуж раньше окончания учебного заведения.

– А ваши студенты красят волосы, ресницы? Курят? Платят за учебу?… – начала она задавать вопросы один за другим..;-.

– Да, конечно, бывает и красят, если нравится, – отвечала я, – и курят тоже.

Потом я вкратце рассказала о бесплатном обучении, стипендиях, общежитиях для студентов. О том, что наша молодежь следит за модой и во многих столицах мира демонстрируются советские моды.

Линда слушала учтиво, внимательно, не перебивала, но, судя по недоверчивому взгляду, не всему верила. Она мало что знала о Советском Союзе, и неоткуда ей было почерпнуть объективной информации о жизни нашей страны. Да, она слышала о космонавте Терешковой, балерине Плисецкой, вот теперь знает обо мне, певице. Но разве эти познания ее глубоки? Разве она хоть когда-нибудь читала о героизме и отваге русских женщин, ужасах перенесенной нами войны? Да, она далека от этого, ей хотелось бы узнать как можно больше. А что делать? Это не ее вина.

В Балтиморе, Детройте, Колумбусе я видела немало студентов, пораженных тяжелым недугом наркомании. Наркотики – неизлечимый бич США. Невооруженным глазом видно было, что это за трагедия.

По данным органов здравоохранения США, в стране каждые 6 часов умирает один человек в результате злоупотребления героином. В Нью-Йорке специально объявлено, что ежегодно рождается почти 500 наркоманов. Новорожденные – жертвы героина, который их матери принимали в период беременности. Дети умирают, если им прекращают вводить наркотики.

– Наркомания стала настоящим бедствием, – рассказывал один из сопровождающих нас лиц Джордж Кристофер, пока мы ехали в автобусе из Рокфорда в Чикаго. – Поставщиков марихуаны ловят, газеты сообщают о разного рода удручающих фактах – спекуляции, убийствах, а наркоманы процветают себе, и никому нет до этого ни малейшего дела. Увлечение наркотиками – одна из главных причин безудержного роста преступности. Тысячи и тысячи наркоманов готовы любой ценой заполучить доллары, чтобы купить из-под полы дорогостоящие героин или марихуану. Поклонники героина – а их не менее полумиллиона – совершают ограбления ежегодно на сумму почти в 3 миллиарда долларов. Львиная доля этих денег, добытых с помощью оружия, переходит к поставщикам наркотиков, прежде всего к мафии. Полиция пытается с ней бороться, выслеживает и ловит отдельных мафиози, но среди полицейских немало и таких, что состоят на содержании у мафии и предупреждают главарей ее о готовящихся против них операциях. У нас нередки случаи, когда стражи законности и порядка занимаются вымогательством, взяточничеством. Коррупция в полицейских управлениях и на полицейских участках становится нормой жизни. В Нью-Йорке шел процесс по делу полицейских чинов, которые в течение нескольких лет старательно помогали мафии заметать следы. За свой труд они получали нечто вроде второй зарплаты: рядовые – по 12 тысяч долларов в год, офицеры – по 24 тысячи и больше. Как видите, сделка была выгодной. Из-за резкого роста преступности переполнены все тюрьмы. Во Флориде наркоманов содержат под охраной в специально оборудованных брезентовых палатках, в Луизиане используют для этой цели старые пассажирские суда, в штате Миссури даже католическую семинарию превратили в место заключения. Наиболее ужасным явлением, помогающим расцвету организованной преступности в США, является то, что американцы, иногда даже не ведая сами, помогают ее существованию: домохозяйки покупают продукты у компании, контролируемой гангстерами; молодежь танцует под музыку музыкальных автоматов, принадлежащих преступному синдикату; бизнесмен обращается за займом к ростовщику, представляющему синдикат преступников; бедняк бросает последние 50 центов в игровой автомат, надеясь на выигрыш, – они тоже достаются гангстерам.

…Вот и голубая гладь озера Мичиган, ряды белых парусов яхт. Наши машины несутся вдоль берега по широкой автостраде, окаймленной каменным ожерельем небоскребов, в которых разместились крупнейшие промышленные фирмы, банки, торговые конторы, редакции газет, издательства. Блестят и играют на солнце желтоватыми бликами огромные витрины главной чикагской улицы Мичнган-авеню. «Кройдон-отель», в котором мы остановились, расположен возле великолепного ансамбля современных зданий. Но… совсем рядом от этого нарядного и светлого центра – лабиринты кварталов с ужасающе грязными, мрачными и облезлыми постройками. Они занимают огромную территорию, и кажется, что скопищу уродливых лачуг нет конца – они тянутся до самого горизонта. По вечерам возле них бродят полураздетые люди с одутловатыми лицами.

– Вечером одному показываться на улице опасно, – предупредил меня портье, когда я захотела выйти на прогулку перед сном. – Даже днем мы не рекомендуем выходить за пределы городского центра.

Портье не преувеличивал опасность – ночные выстрелы здесь дело обычное. Накануне нашего отъезда, утром, недалеко от гостиницы, полицейские обнаружили труп человека средних лет с воткнутым в спину ножом. Не случайно разгул бандитизма и грабежей привел к появлению в Америке новой профессии под названием «хауз ситтинг», то есть сидение дома. «88 процентов жителей крупных городов в США, – откровенно признавался журнал «Лайф», – боятся вечером выходить из дому».

При переездах из одного города в другой, мельком прочитывая переводы из американских газет об успехе, выпавшем на долю нашей программы, нельзя было не убедиться в растущем интересе к нашей стране, к ее миролюбивой политике, науке, искусству и в желании найти взаимопонимание. При встречах вне сцены, в дружеских беседах с рабочими и студентами, служащими и спортсменами, домашними хозяйками и артистами шел оживленный обмен мнениями по разным вопросам, касающимся отношений между двумя странами. Чувствовалось, что необходимость плодотворных советско-американских контактов находит поддержку и одобрение. К тому времени уже была установлена прямая телеграфная связь между Кремлем и Белым домом, подписано соглашение об использовании космического пространства в мирных целях, получил поддержку миллионов американцев и пародов подавляющего большинства стран исторический Договор о запрещении испытаний ядерного оружия. Ледяные заслоны «холодной войны» таяли на глазах.

…В 1972 году я снова отправилась на гастроли в Америку. В самолете узнала последние новости прессы. Впервые после двадцатилетнего изгнания приехал в США Чарли Чаплин. Политические преследования, которым он здесь подвергался, вынудили его покинуть родину и поселиться в Швейцарии. Около ста репортеров встречали Чаплина в аэропорту Кеннеди в Нью-Йорке, и ни одному из них он не дал интервью. В Линкольн-центре состоялось чествование 83-летнего артиста, получившего «Оскара», присужденного ему Академией киноискусства.

В штате Аризона было объявлено о продаже за сорок тысяч долларов «мерседес-бенца», принадлежавшего Гитлеру. Нашлось немало желающих приобрести потрепанный автомобиль.

Как сообщал «Биверндж буллетин», Лос-Анджелес стал «восьмикратным чемпионом мира» по потреблению алкогольных напитков на душу населения. Жители этого города выпили их за год более 730 миллионов литров. Всего в стране, по официальным данным, стало 9 миллионов алкоголиков, общий ущерб от которых составил 15 миллиардов долларов.

Журнал «Тайм» писал, что 40 миллионов американцев фактически никогда не видят врача, а миллионы других встречаются с ним, лишь очень серьезно заболев. Но даже те, которые имеют доступ к врачу, порою задумываются – стоит ли лечиться? За осмотр терапевта надо платить как минимум 10 долларов! Многие крупные медицинские центры взимали со своих больных за суточное пребывание до 166 долларов! В некоторых районах Нью-Йорка на 12 тысяч человек приходился лишь один врач. А Национальный комитет просвещения в области здравоохранения установил, что в 134 графствах страны с населением в 500 тысяч человек вообще нет ни одного врача. Из-за высокой стоимости лечения, отмечал журнал, «огромное количество американцев предпочитает смерть серьезному заболеванию».

Сообщали газеты и о хулиганских выходках распоясавшихся молодчиков из «Лиги защиты евреев». В отделение ТАСС в Вашингтоне была брошена зажигательная бомба, вызвавшая пожар. До этого инцидента рвались бомбы со слезоточивым газом на концертах Ансамбля народного танца СССР, советских мастеров балета, скрипача Давида Ойстраха… Госдепартамент не раз выражал советскому посольству сожаление по поводу случившегося, заверяя в том, что будут приняты все необходимые меры для розыска н наказания виновных. Но ни один из сионистских погромщиков, пойманных на месте преступления, не был наказан американскими властями. Этого и следовало ожидать. Ведь главари «лиги» были связаны с влиятельными реакционными кругами в США, выступающими против улучшения советско-американских отношений. «Лига защиты евреев» стала легальной террористической организацией. Ее пускали в ход те силы в США, которым не по душе пришлось укрепление двустороннего сотрудничества между Москвой и Вашингтоном.

Пресловутая «лига» не обошла и меня. Вот как это было. Поездка по стране началась с Бостона. Оркестр имени Осипова в Америке был мало известен. Репертуар – от Чайковского до современных авторов – казался американцам более чем странным.

Некоторые критики в начале гастролей утверждали, будто исполнение классики на осиповских балалайках и домрах – кощунство… Но после первых же концертов тон высказываний изменился.

«Триумф «Балалайки» – очевиден», – заявила устраивавшая гастроли компания «Колумбия». Газеты писали, что русские песни «преодолели языковой барьер»…

Однако наш успех шел вразрез с планами провокаторов. В Бостоне, еще перед выступлением, нас предупредили о возможных «осложнениях»…

После первого оркестрового номера раздались аплодисменты, они долго не утихали, и я вышла к рукоплещущему залу.

Начала старинную – «Вот мчится тройка почтовая». Едва докончила первый куплет, перевела дыхание, как вдруг из партера до меня донесся какой-то шорох (потом нам объяснили: один из провокаторов пытался бросить на сцену «аммиачную бомбу» – баллон со слезоточивым газом, но в последний момент его же сообщник провалил «операцию». Обоих вывели, и в зале установилась тишина).

Я допела «Тройку» – и вновь оживление… Тогда зрители сами стали поддерживать порядок в зале.

Ни одна бомба, к счастью, не взорвалась… Видно, просто испытывались наши нервы.

Как я убедилась, хулиганы, размахивавшие звездно-полосатым американским флагом или бело-голубым полотнищем с шестиконечной звездой, вовсе не выражали чувств большинства американцев, желающих добрых отношении с СССР.

После таких инцидентов и беспрестанных анонимных телефонных звонков о бомбах замедленного действия наши хозяева и сопровождающие лица в смущении извинялись перед нами, пытаясь объяснить все это по-своему: у нас, мол, свобода волеизъявления.

Но кому нужна такая «свобода», если она направлена против искусства! Она же способствует дискредитации самой идеи культурных связей.

А если бы мы у себя на Родине так встречали зарубежных артистов? Подумала – и сама мысль показалась чудовищной. Во-первых, это противоречит всей сути нашего гуманного общества. Во-вторых, идет вразрез с правилами человеческого общения – раз пригласили, полагается принимать радушно, как мы и делаем с подобающим нам гостеприимством. К тому же для того и ездят деятели культуры и искусства друг к другу, чтобы снимать недоверие, избавляться от предрассудков, устанавливать взаимопонимание.

На концерты академического Русского оркестра имени Осипова приезжали русские, украинцы со всех уголков Соединенных, Штатов и даже из Латинской Америки. Они наперебой зазывали нас в гости, вручали визитные карточки, обижались, когда приходилось отказывать.

Однажды в Сан-Франциско после концерта мне передали маленький сверток. Я развернула и увидела несколько перевязанных ниткой цветов. Служитель гостиницы протянул мне записку, которую я бережно храню. Вот она: «Людмила Зыкина! Спасибо Вам от всего сердца за незабываемую радость, которую Вы доставили своим выступлением. Примите этот скромный букетик цветов (большего позволить себе не могу, ибо уже полтора года безработный) как высший знак восхищения. Слава Родине, воспитавшей Вас! А. Савпнко, Калифорния».

Кое-какие американские газеты и журналы, публикуя сообщения о гастролях осиповцев, старались или вообще умолчать, или, по крайней мере, приуменьшить успех оркестра и солистов. К тому же они «сдабривали» свои отчеты рассуждениями о каких-то «гонениях» на советских евреев в музыкальном искусстве, а другие вообще «забывали» рассказать о самом концерте, откровенно упиваясь подробностями наскоков провокаторов. Какой только чертовщины не было на газетных полосах! Вот уж действительно «свобода печати».

– Иначе и быть не может, – пояснял мне один знакомый журналист. – Большинство из 1750 ежедневных газет, издающихся в СШЛ, и почти все периодические журналы, общий тираж которых выше 200 миллионов экземпляров, принадлежат крупным монополиям. Их хозяева являются не только профессиональными апологетами буржуазного строя, но и крупными магнатами. Такой воротила от бизнеса, как Самюэль Ныохауз, владеет газетной корпорацией «Бутс Ныоспейнерс», купив ее «с потрохами» за рекордную сумму – 305 миллионов долларов. Муж Мэри Рокфеллер, Томас Морган, имеет «под рукой» старейший американский еженедельник «Нейшп». Ежедневная вечерняя газета «Нью-Йорк пост», основанная еще Александром Гамильтоном в 1801 году, принадлежит богачу – австралийцу Руперту Мердоку. Во главе английского «Обсервера» – председатель совета директоров нефтяного концерна «Атлаптик рич-филд компани» с оборотом в семь миллиардов долларов – и владелец крупнейшего – в один миллион акров – поместья в США, американец зРоберт Андерсен. Так что «свободу слова», «свободу печати», «издательскую свободу» американская буржуазия рассматривает как свободу для капитала. Кто платит за обед, тот и заказывает музыку. Возьмите рекламу. И на нее капитал наложил свою лапу: он основной рекламодатель. Вы хотите, чтобы газеты о вас писали правду. Раз она сегодня невыгодна кому-то, по сулит определенных барышей заинтересованным кругам, значит, ее вы не найдете ни в одном издании.

Вспоминается еще такой случай. На улице была слякоть, и даже нам, привыкшим к капризам московской зимы, было на редкость зябко и неуютно.

У концертного зала уныло топтались пикетчики с мокрыми рваными плакатами и флажками. Я хотела было пройти мимо, по вдруг мое внимание привлекла женщина с двумя детьми, одетыми явно не по погоде. Жалко стало, подошла. Смотрю, мать дрожит от ветра, а девочка и мальчик прямо посинели от холода.

«Что ж ты детей мучишь?» Отвела их в вестибюль – погреться. А женщина эта, с давидовой звездой на плакате, смотрит на меня – и пи слова. Потом я увидела, как она снова вывела мальчика и девочку на улицу.

Вечером, после концерта, вся в слезах, она подошла ко мне – оказывается, упросила администрацию разрешить ей войти в зал послушать. Извинилась и объяснила детей надо кормить, а за каждый час, что с плакатом ходишь, платят пятнадцать долларов…

Сколько же их, обманутых, несчастных, в этих «манифестациях» и «шествиях протеста»!

Но как бы то ни было, «дух советизма захватил Америку», как писала одна из влиятельных газет, и потуги опорочить все то полезное, доброе, ценное, что везли с собой посланцы нашей страны за океан, терпели крах. Дело, начатое Соломоном Юроком – я имею в виду культурный обмен, – и продолженное его последователем Шелдоном Голдом, президентом компании «Юрок консертс», не только непоколебимо продолжало служить популярности советских артистов, но и знакомило с их образом жизни, взглядами, мироощущением.

Отношения между США и СССР в прошлом и настоящем были, как правило, в центре внимания на большинстве встреч.

Один из чиновников на коктейле в Белом доме отметил, что исполненный оркестром Осипова «Полет шмеля» Римского-КорсаКова напомнил американцам об одном эпизоде в истории их страны. В разгар гражданской войны в 1863 году к американским берегам прибыли две русские эскадры, которые в немалой степени помогли укреплению позиций президента Линкольна, обратившегося к России за содействием в критический момент борьбы с рабовладельцами Юга, когда нависла угроза иностранной интервенции. В составе эскадры под командованием контр-адмиралов А. Попова и 10. Лисянского был клипер «Алмаз», на котором служил впоследствии великий русский композитор, а тогда совсем еще юный гардемарин Н. А. Римский-Корсаков.

Подобный разговор произошел и на пресс-конференции в Сан-Франциско. Корреспондент местной газеты спросил меня, знаю ли я о том, что когда-то шесть русских кораблей бросили якорь в заливе Сан-Франциско, чтобы оказать помощь Линкольну в борьбе против пиратов Конфедерации. Пришлось напомнить вкратце об этой странице истории русско-американских отношений, оставившей добрую память о дружеских чувствах американцев к команде и офицерам русского флота. В своем ответе я обратила внимание на то, что передовые люди России достойно оценили деятельность Авраама Линкольна, который положил конец рабству в Америке, спас страну от раскола и, что особенно важно, немало сделал для укрепления дружественных связей между двумя странами. В частности, я отметила, что накануне этих событий выдающийся русский мыслитель и публицист Герцен писал, что между Россией и Америкой целый океан соленой воды, но нет целого мира застарелых предрассудков.

Когда переводчик перевел на английский последнюю фразу, в зале раздались аплодисменты.

– Что вы скажете о подписанном недавно советско-американском соглашении по вопросам морского судоходства? – последовал еще вопрос.

– То же, что сказал на пресс-конференции после подписания соглашения ваш министр торговли П. Питерсон: «Соглашение является необходимым важным шагом на пути к новой эре в торговле с Советским Союзом». И не только в торговле. Насколько мне известно, более трех четвертей американцев высказывались в пользу расширения советско-американских контактов.

Пресс-конференция близилась к концу, как вдруг один из журналистов процитировал корреспонденцию газеты «Нью-Йорк тайме» о праздничном концерте в Кремлевском Дворце съездов. В ней почему-то утверждалось, что советские люди угрюмы, суровы и сдержанны в своих чувствах, что «их жизнелюбие отягощено думами о выполнении плана».

Руководители делегации предложили мне как неизменной участнице таких концертов ответить этому журналисту. Я говорила о том, что трудолюбие советских людей всем хорошо известно. Это их трудом за такой короткий срок наша страна стала мощной державой. А жизнелюбия, задора нам не занимать – иначе бы многое было не по плечу. Даже в Великой Отечественной войне, принесшей советскому народу столько бед, люди не теряли самообладания. Ярким доказательством служат песни. Тогда звучали и торжественные, мобилизующие песни, такие, как «Священная война» Александрова, и лирические, например, «С берез, неслышен, невесом…» Блантера, и шуточные «Вася-Василек», «Самовары-самопалы» Новикова, и многие другие, поднимавшие дух людей, внушавшие им веру в неизбежную победу. Ну а что в мирное время нам просто нельзя без юмора и шутки – это ясно каждому. Для иллюстрации я пропела по куплету из каждой песни прямо перед наставленными на меня кино- и телекамерами…

На другой день «Сан-Франциско кроникл» опубликовала заметку, в которой говорилось, что на пресс-конференции «русская певица не утаила ничего из того, о чем ее спрашивали, ловко объединив политику с историей и искусством»…

Третью поездку по Америке я совершила в 1978 году.

Из четырех миллионов миль асфальтовых дорог США на мою долю выпало целых сто тысяч. В бесконечном множестве перед окнами автомобиля, несущегося со скоростью более ста километров в час, мелькали, иногда до назойливости надоедая, небольшие деревянные и кирпичные коттеджи с плоскими крышами, серые унылые складские помещения, рекламные щиты, силосные башни, кукурузные поля, овощные и цветочные плантации, окраинные улочки и переулки… Чем больше ездила я по Америке, тем сильнее бросались в глаза ее контрасты: сверкающие стеклом и алюминием высотные здания и обветшалые жалкие лачуги; белозубая улыбка рекламной голливудской «звезды» и сморщенные лица сотен и тысяч безработных, которые в поисках средств к существованию доходят до того, что пытаются отнимать у себе подобных жалкие гроши, получаемые в виде пособия (в Балтиморе я видела такие потасовки средь бела дня прямо на улице); прекрасные автомобили, автострады и ржавеющие бензоколонки, приходящие в упадок мотели; высокопроизводительные сельскохозяйственные предприятия и тысячи разорившихся из-за роста издержек производства фермеров, задолжавших стране многие миллиарды; лесные массивы с прозрачным и чистым воздухом и крупные города, в которых гибнет все живое (только Детройт но этой причине потерял за последние четверть века более ста тысяч деревьев!); реклама «равноправия», «всеобщего благоденствия» и самая неприкрытая дискриминация.

В Техасе, Луизиане, Арканзасе, Миссисипи, Алабаме нам без конца твердили о сухом законе, однако подвыпивших людей в этих же штатах и днем и вечером хоть отбавляй. Миллионы и миллионы консервных банок из-под пива, кажется,, усеяли всю страну.

Гигант Нью-Йорк ничем особенным при новой встрече меня не удивил. Новинкой выглядел разве что четырехсотметровый «Уорлд трейд сентер» – «Всемирный торговый центр». На крышах домов все так же соседствовали цветочные оранжереи и гаражи, а внизу «стояла» плотная завеса от выхлопных газов и нечистот. Грязь и теснота прилегающих к порту улиц и переулков казались все темп же, что и шесть лет назад. Mycojp, гонимый ветром вдоль улиц, никто не убирал – мусорщики бастовали. Метро, услугами которого пользуются четыре миллиона горожан, производит отталкивающее впечатление. Вагоны в синих, оранжевых, темно-зеленых пятнах испещрены к тому же всевозможными сочетаниями слов различной высоты, ширины, смысла. Несмотря на патрулирование полицейских, особенно усиленное после восьми вечера, кражи, убийства, изнасилования стали ежедневными атрибутами подземной жизни. Поезда то и дело останавливаются, движение надолго стопорится, и выбраться быстро из-под земли невозможно. Некоторые станции настолько «оборудованы», что сильному ливню затопить их ничего не стоит.

В Нью-Йорке меня ожидало и приятное. Я узнала, что здесь всегда можно купить грамзаписи русских и советских опер, вокальных циклов, эстрадных программ. Несколько раз попались на глаза, как, впрочем, и в других крупных городах Штатов, мои записи в отличном оформлении. Подумала: значит, приезжала сюда не зря, и моя песня нужна Америке.

В Вашингтоне едва я вошла в холл отеля, как услышала знакомые и дорогие сердцу мелодии – из репродукторов звучали песни русских и советских композиторов. В столице США меня ждали еще две новости: открылся, к радости книголюбов, огромный магазин советской книги, а в Национальной галерее экспонировались картины старых мастеров из коллекции Эрмитажа и Русского музея. Знаменитые полотна показывали затем е Лос-Анджелесе, Хьюстоне, Детройте и Нью-Йорке. Интерес к ним был небывалый – тысяча посетителей в час.

Вашингтон не произвел на меня того впечатления, как в первый раз. Мне он показался более унылым и серым, чем раньше.

Сан-Франциско удивил меня в этот приезд поборами. Проехал по мостам через прибрежную бухту или залив – плати! Поднялся на Русский холм, чтобы с него обозреть главную достопримечательность города – красавец мост через пролив Золотые Ворота, – снова плати! Между прочим, именно с этого моста с высоты почти 250 футов немало бросается людей, решивших расстаться с жизнью.

– Сан-Франциско при всей красоте и респектабельности занимает первое место среди городов США по ежегодному количеству самоубийств, – объясняла миловидная девушка-гид. – Средний возраст самоубийц не превышает 30 лет.

– Почему в этом возрасте американцы решают по кончить с собой?

– Не знаю.

– Возможно, от разочарования жизнью?

– Я не занимаюсь исследованиями в подобной сфере. Знаю только, что эти люди слабы духом.

– А почему бы не поставить заградительную решетку вдоль перил моста?

– Это дорогое удовольствие для властей.

– Какой же выход?

– Никакого. Кто хочет, тот пускай прыгает.

– И много таких желающих?

– Больше ста человек в год.

Подходя к середине моста, увидела кучку репортеров, жаждущих очередной сенсации. В ясные погожие дни они проводят на мосту долгие часы в ожидании жертвы. Один из журналистов, узнав меня, подошел, осведомился о ближайших планах и в конце интервью спросил, понравился ли мне «лучезарный Фриско».

– Город, конечно, красив, но в нем опасно проживать. Сан-Франциско стоит на первом месте по числу жителей, пострадавших от преступников. Нападению бандитов и хулиганов подвергается ежегодно 70 человек из каждой тысячи жителей.

– Откуда вы это взяли?

– Из «Нью-Йорк тайме», где были опубликованы данные министерства юстиции США.

Мой ответ, видимо, оказался неожиданным для репортера, он медленно направил своп стопы к коллегам, позабыв даже попрощаться. А я продолжала думать о той ситуации, которая сложилась в Америке: на городских окраинах люди каждый день в течение долгих часов вынуждены просиживать дома из-за страха перед бандитами и хулиганами, запираясь с наступлением сумерек. Преступность превратилась в неизлечимую болезнь.

Из памятником старины особенно запомнился мне небольшой особнячок в Филадельфии под названием «Зал независимости». В нем Джордж Вашингтон был назначен командующим американскими войсками, сражающимися за независимость народа. Показали нам и дом великого американского ученого и государственного деятеля Бенджамина Франклина, основавшего первый в Америке журнал. В Филадельфии есть также музей живописи, считающийся па континенте одним из лучших, – он оо-ладает отличными коллекциями картин старых мастеров. В его залах выставлена и модернистская абстрактная живопись. Очевидно, она уже не вызывает никакого интереса – перед бесформенными кляксами на полотне и бумаге никого не было.

На нашу долю во время гастролей по Америке выпало много встреч и бесед с представителями искусства, литературы, общественными и политическими деятелями. Высказывались различные точки зрения на проблемы культуры, вопросы интерпретации песни, поиск новых форм исполнительства. Моих собеседников интересовало, как удается сохранить советской песне народные традиции, какие новые течения и направления существуют в современной эстраде. Расспрашивали о поэзии, высоко оценивали мастеров советского балета, тепло отзывались о наших космонавтах. Да разве все запомнишь! Но главное, что оставляет след на всю жизнь, – это сами люди. Те, кому дорог мир на земле. И таких в США немало. Я убедилась: рядовые американцы заинтересованы в налаживании контактов между двумя народами, в поисках путей ограничения стратегических вооружений, в расширении торговли и культурном обмене. Это подтверждалось и данными опросов, проведенными различными организациями, в том числе службой Харриса, службой Кэддела, фондом Кеттеринга и другими. Строго научные результаты опросов отражали решительную поддержку политики разрядки. Они подтверждали, что подавляющее большинство считает взаимное сокращение вооружений, воплощенное в соглашении об ограничении стратегических вооружений, одним из путей разрядки напряженных отношений между нашими странами…

В 1982 году я вновь оказалась за океаном. И с удовольствием отметила, что интерес к нам, советским людям, со стороны широких слоев трудящихся Америки с годами не уменьшился.

Какова же была социальная и политическая атмосфера в США в то время?

Едва я очутилась в нью-йоркском аэропорту «Ла-Гардия», как стала очевидцем забастовки 11 тысяч авиадиспетчеров. Они решились на забастовку лишь после того, как власти категорически отказались продолжить переговоры о заключении нового трудового контракта, рассмотреть справедливые требования улучшения условий труда, повышения безопасности полетов. В удушающе изнуряющий жаре они безостановочно маршировали мрачной вереницей с плакатами в руках. Но… федеральная комиссия по трудовым отношениям приняла решение распустить непокорный профсоюз. Авиадиспетчеров вышвырнули на улицу, им отказали в пособиях по безработице, помощи по другим социальным вопросам. Предприниматели, компании не брали их на работу – ведь они «смутьяны»! Такова «свобода» профсоюзов по-американски.

Заметно возросла и преступность. Президент США Рейган в послании конгрессу писал: «Страх перед насилием навис над большинством американцев… Каждая третья семья стала жертвой преступности». Я убедилась, что это хроническое заболевание с каждым годом прогрессирует. Президент был вынужден назвать потрясающую цифру – за год убито 22 000 (!) американцев. По данным ФБР, число преступлений в США перевалило за 13 миллионов. Вот почему, выступая в штате Канзас, Рейган признал, что «мы не можем добиться, чтобы граждане могли спокойно совершить вечернюю прогулку по парку». В каком бы городе штатов я ни была, меня всюду предупреждали, чтобы воздерживалась от вечерних прогулок. И оснований на то более чем достаточно. Криминальная статистика сообщает такие данные: убийство происходит каждые 23 минуты, изнасилование – каждые 6 минут, вооруженное ограбление – 58 секунд. Угроза для жизни американца все возрастает. Марафон преступности в стране перешел в непрерывный спринт, стал повсеместным. В США уже мало кто вспоминает, что конституция" страны провозглашает личную неприкосновенность граждан (статья IV), ибо эта статья, как, впрочем, и многие другие, ничем не гарантируется. Так что гражданин США фактически сам должен изворачиваться, чтобы спасти жизнь от насилия со стороны соотечественников.

Исполнительный директор Национального совета за ответственную политику в области огнестрельного оружия Д. Стайнберг признал, что оружие имеется у каждого американца. Оружие действительно продавалось любому, имеющему хотя бы водительские права. Можно купить револьвер и «по почте», прислав в магазин стоимость «товара». Американцы стали настоящими жертвами фабрикантов оружия. Это доказано всем XX столетием, на протяжении которого было застрелено 800 тысяч американцев, на двести пятьдесят тысяч больше, чем США потеряли во всех войнах, которые они вели.

В США я нашла не менее опасный «вирус» социального заболевания американского общества – это культ силы, который воспитывается в каждом американце чуть ли не с грудного возраста. В материалах Национального гражданского комитета США по вопросам вещания приводились результаты весьма поучительного исследования телевизионных программ ведущих телекомпаний США в те часы суток, когда у экранов находилось наибольшее количество зрителей. В течение месяца в программах Эй-бп-си нашло отражение 4446 актов насилия, в программе Эн-би-си – лишь на двести меньше. За этими цифрами – кровавые перестрелки, жестокие драки, изуверские убийства, похищения и издевательства над человеком. «Нынешний американский телезритель, – говорили мне в Вашингтоне журналисты из АПН, – едва достигнув пятнадцати лет, успевает посмотреть около тринадцати тысяч актов насилия. Даже герои детских мультфильмов постоянно орудуют дубинками, ножами, револьверами, динамитными шашками».

В результате этого обилия крови, стрельбы, насилия и человеческих смертей, которые ежедневно заполняли и заполняют теперь экраны телевидения и кино, страницы газет, книг и журналов, в американском обществе происходит процесс дегуманизации. Агрессивность стала нормой жизни. Все больше укоренялось убеждение, что, прибегая к перестрелкам и поножовщине, можно достигнуть желаемой цели гораздо эффективнее и быстрее, чем если добиваться соблюдения законов и справедливости. По словам одного массачусетского судьи, многие подростки считают, что «если у человека чего-то нет, он вправе отнять это у другого». Не случайно, по данным журнала «Ю. С. ньюс энд Уорлд рипорт», одна треть всех серьезных преступлений совершается людьми моложе двадцати лет. «Вместо того чтобы просто ограбить универсам, – свидетельствовал директор Национального центра по изучению правонарушений среди несовершеннолетних Хантер Херст, – подросток может застрелить директора и ударить кассира пистолетом по голове. Преступность возрастает не количественно, а качественно».

Так называемые средние американцы воспринимали насилие в качестве обычного явления повседневной жизни, отводя себе в лучшем случае роль пассивных наблюдателей. Именно поэтому полицейские эксперты советовали, чтобы жертвы разбоя сразу кричали «пожар!», поскольку только так можно было привлечь внимание окружающих.

Поразило меня в той поездке и вот еще что. Начавшаяся кампания запугивания американского народа советской военной угрозой привела к тому, что многие доверчивые, политически инфантильные американцы стали всерьез считать Советский Союз чуть ли не инициатором войны с… США. Поддавшись великодержавной идее так называемой «сильной Америки», люди начали верить политиканам и генералам, требующим наращивания гонки вооружений, разжигающим национализм, высокомерие и гегемо-нистские стремления. Но трезвые умы нашли в себе силы признать, что в ядерной войне победа невозможна и необходимость переговоров о ликвидации ядерного и другого оружия неизбежна. В сознание миллионов проникла в общем-то простая мысль: тратить бесчисленные миллиарды на совершенно бессмысленную гонку вооружений – безумство. «Только идиоты могут думать в нынешний век о ядерной войне», – сказал мне однажды старый американский фермер. «Хорошо, если бы так было на самом деле», – отвечала я, – но ведь кому-то выгодно производить оружие. Разве на этом производстве не обогащаются определенные круги?'«И тем не менее мир устал от военных угроз и приготовлений. Должен же когда-то наступить такой критический момент, когда ответственные государственные деятели пойхмут, что так дальше продолжаться не может».

Слова фермера я вспомнила после завершившейся в Вашингтоне в конце 1987 года встречи на высшем уровне, которая привела меня к убеждению, что понимание интересов друг друга и глобальных интересов всего человечества берет верх над нелепым традиционализмом мышления, устоявшимися, закоренелыми предрассудками, бредовыми идеями о неизбежности войны.

Из своих поездок по Канаде в конце 70-х и 80-х годах я вынесла впечатление, что на севере Американского континента очень мало знают о подлинной жизни в Советском Союзе, не верят в возможность существования на нашей Родине высокоразвитой культуры. В этом отношении весьма характерно признание газеты «Оттава Джорнэл», которая писала после одного из моих концертов: «Собравшаяся большая аудитория нашла выступление Зыкиной привлекательным, так как чувствовалось мастерство. Это больше, чем развлечение. Это демонстрация того, что уровень музыкальной культуры в России высок. Через музыку и песню растет понимание, если этого понимания искренне желают. Мы были бы неблагодарны, если бы не дали достойной оценки как артистке, так и тем, кто организовал и предпринял поездку…» До меня в Стране кленового листа побывали многие известные советские певцы, музыканты, артисты балета. Нашим артистам удалось проложить «дорожку» к сердцам местных любителей искусства, тем более что в Канаде мало постоянных профессиональных музыкальных и театральных коллективов. По пальцам можно перечесть симфонические оркестры, балетные труппы, а драматических и оперных театров и вовсе нет – их сюда «импортируют». Впрочем, канадские украинцы, потомки эмигрантов конца прошлого столетия, приехавших искать счастья за океаном, создали свою художественную самодеятельность.

…В Виннипеге перед концертом у входа в местный театр нашлись люди, которые вышли с куцым плакатом: «Свободу Украине!»

Я обратилась к ним, рассказала, что незадолго до поездки за океан проехала по Украине, своими глазами видела, как хорошеет и цветет наша братская республика, что и украинские песни пою наравне с русскими, постоянно участвуя во многих музыкальных фестивалях, таких, как, например, «Киевская весна»…

Не знаю, дошли ли до них эти слова, только сорвали мы мероприятие «Украинской лиге» – пикетчики окружили нас, внимательно слушали рассказ о Советской Украине, слушали украинские песни, просили приезжать почаще. А картонку с призывом: «Свободу Украине!» кто-то бросил в сторону, пока шел разговор, так никто о ней и не вспомнил…

Оттава показалась уютным и провинциальным городом, и только готическое здание парламента с национальным флагом напоминало о том, что я в столице Канады. «Национальный центр искусств», построенный по проекту Фреда Лебенсола, решен в современном стиле, строг по форме, прекрасно спланирован внутри, с большой сценой и хорошими залами для репетиций, словом – образец рационального строительства. В один из свободных вечеров я отправилась туда на концерт выдающейся негритянской певицы Эллы Фитцджеральд. Я слышала множество записей «Черной Эллы», но увидела ее впервые.

Многих певцов и певиц на Западе отличает «повышенный градус» сценического поведения, экспансивная, а попросту говоря, суетливая манера держаться на сцепе. А Элла – довольно полная темнокожая женщина с добродушным, простым и в то же время выразительным лицом – почти не двигалась. Пока не начинала петь, в ней трудно было угадать певицу. Но как только она подходила к микрофону, совершенно преображалась. Казалось, ей доступно все – от негритянских баллад – подлинных шедевров искусства до невероятно сложных голосовых импровизаций.

Неповторимый по тембру (особенно на низких регистрах) голос властвовал над залом. Я разобрала всего несколько английских слов, но глубокий общечеловеческий смысл песен Эллы Фитцджеральд был понятен без перевода. Каждая нотка, каждая краска в ее вокальной палитре говорили о самых потаенных женских переживаниях: страсти, горе, отчаянии, тоске, блаженстве…

Начало артистической карьеры певицы складывалось далеко не лучшим образом. Проведя детство в сиротском приюте Нью-Йорка, где она пела в самодеятельном хоре, юная негритянка – ей едва исполнилось шестнадцать – решила в одиночку попытать счастья на эстраде.

– Мои шансы на успех были равны нулю. Для американских негров есть только два пути в жизни: спорт и музыка. Я выбрала второе.

В те далекие времена в Гарлеме был в большом почете зал «Аполло» – один из центров американского джаза. Еженедельно здесь устраивались конкурсы музыкантов-любителей, и Элла стала победительницей в одном из них. Ее заметил «звезда» Гарлема ударник Чик Уэбб, горбатый, тщедушный, внешне совершенно непривлекательный человек. С ним она выступала два года, выйдя на большую певческую орбиту. Ей улыбнулся успех – отныне постоянный ее спутник в жизни. Она не знала творческих невзгод. Менялись музыкальные и исполнительские школы, пересматривались эстетические критерии и каноны, происходили целые перевороты в негритянском искусстве (вспомним Билли Холидей или Бесси Смит), а она словно игнорировала их, продолжая петь, как пела, заставляя наслаждаться широкую публику. Время не лишило ее ни безупречной музыкальности, ни природного дара импровизации, ни многих других качеств, которым могли бы позавидовать даже выдающиеся певцы и музыканты.

…Монреаль запомнился хоккейными страстями, кипевшими всюду, где играли ведущие клубы национальной хоккейной лиги. Концерты мои весной 1983 года совпали с финальным турниром на Кубок Стэнли, и прогнозов, споров и просто разговоров на хоккейную тему было предостаточно. Накануне отлета в Канаду знакомый московский журналист попросил меня передать кумиру канадских болельщиков Уэйну Гретцки, объявленному по итогам 1982 года «канадцем номер один», хоккейную клюшку, своего рода сувенир, в натуральную величину, выполненный с отменным художественным вкусом. Гретцки не играл в Монреале, его клуб «Эдмонтон Ойлерз» сражался в других городах, и поэтому клюшку я отдала одному из многочисленных поклонников знаменитого форварда, который поклялся передать ее Уэйиу при удобном случае. Не знаю, получил ли ее Гретцки, но когда об этом узнали любители автографов, пришедшие за кулисы, расспросам, казалось, не будет конца. Спрашивали о моем отношении к игре, здоровье А. Тарасова, буднях В. Третьяка, планах сборной и даже о призерах соревнования «Золотая шайба». По всему было видно, что в Канаде живо интересуются состоянием и развитием советского хоккея. Раненое самолюбие канадцев после сокрушительных поражений в борьбе за Кубок Канады в Монреале осенью 1981 года и других проигранных ранее матчей давало о себе знать. А надежда на то, что в ближайшем времени Страна кленового листа снова станет законодателем мод в мировом хоккее, была весьма сомнительной.

Страховой агент одной из монреальских компаний по изготовлению спортивного инвентаря спросил:

– Вы привезли клюшку Гретцки. Значит, вам нравится игра этого парня?

– Во-первых, клюшку Гретцки прислал друг Третьяка, журналист. Во-вторых, я не видела его в игре и знаю о нем лишь из прессы и рассказов очевидцев.

– Как, по-вашему, он отвечает идеалу тренеров вашей национальной команды?

– Я не специалист в хоккее. Знаю только, что у нас ценится игрок сильный, ловкий и разносторонний, умеющий быстро бегать, обладающий прекрасным «взрывным» стартом, высокой маневренностью, не боящийся любых единоборств. В волевом плане он должен быть непреклонен, смел, решителен, стоек и, как хороший актер, неповторим в своих действиях, в игровых решениях, в творческой манере. Если все это есть в вашем форварде, то он мог бы играть за нашу национальную команду.

– За кого вы «болеете» в вашей стране?

– За столичное «Динамо», где играют такие «звезды», как Мальцев, Васильев, Первухин.

– А Харламов?

– Харламов был и остается в памяти всех «суперзвездой» мирового хоккея. Таких природа создает нечасто.

– Что вы испытали, когда узнали о его гибели?

– Чувство потери, можно сказать, личной потери. У нас в стране все любили этого спортсмена.

– Долго ли он останется в вашей памяти?

– Долго. Такие люди скоро не забываются.

– Как вы думаете, ваша команда всегда будет побеждать на чемпионатах мира?

– Такого не может быть, потому что это противоречит диалектике. К тому же, поражения учат. У нас они не рассматриваются как трагедии. И резервы в нашем хоккее есть немалые.

– Говорят, что ваши тренеры сборной не любят, когда их противники избирают в игре тактику от обороны?

– Возможно. Но об этом лучше спросить их самих.

– Вам бы хотелось побывать на финальных матчах на Кубок Стэнли?

– Нет, большого желания не испытываю, но при наличии свободного времени на игру Гретцки можно было бы посмотреть, если она действительно этого стоит.

Переводчица едва успевала переводить мои слова, собеседники и не думали расходиться. Все они обожали хоккей и советовали мне при случае не оставить без внимания матчи профессионалов. В гастрольной суматохе, перелетая из города в город, я тем не менее смогла убедиться в этой приверженности к хоккею. Какие бы катаклизмы ни сотрясали страну или даже планету, хоккейные баталии, несмотря ни на что, всегда являются здесь событием № 1. Перед самым отлетом домой у меня нашелся час для передышки, и я включила телевизор. С экрана па меня смотрел ничем внешне не примечательный, совсем юный, немного застенчивый парнишка. «Уэйн Гретцки», – произнес вошедший в этот момент в комнату секретарь посольства, кивнув головой в сторону телевизора. Так вот он какой, очередной идол, которому поклоняются сотни тысяч болельщиков. «Таких у нас столько, – подумала я, – что хоть косой коси… А тут всего один на весь континент».

Зимой 1967 года с оркестром имени Осипова я побывала в Австралии. Впервые я выезжала за границу так надолго – почти на трехмесячные гастроли, впервые – с таким замечательным коллективом, впервые – в такую далекую страну.

Мельбурн встретил нас огромными щитами с экзотической рекламой: «Только в Австралии вы увидите самые мощные эвкалипты в мире, только здесь сможете любоваться уникальными животными – кенгуру, ехидной, сумчатым медведем коала. В прибрежных океанских водах вас ожидает встреча с акулами».

Но мы-то приехали на «зеленый континент» не как туристы, и думалось совсем о другом. О том, как выйдешь па сцену, как примут, поймут ли, оценят.

И вот премьера.

За несколько минут до начала заглянула в зал – какая там публика? В партере рассаживались мужчины в строгих черных смокингах, многие с тростями в руках, лица надменные, невозмутимые, на них словно написано: ну-с, посмотрим, чем вы нас собираетесь удивить! Женщины в длинных вечерних туалетах, в мехах. Импресарио назначают весьма высокую цену за билеты, поэтому позволить себе пойти на премьеру зарубежных гастролей может далеко не каждый.

Из солистов я выступала первой. Вышла, поклонилась. Почувствовала сразу, как наставили на нас бинокли и лорнеты: изучают, в диковинку, поди, домры да балалайки, владимирские рожки!

Запела сначала задушевную «Ивушку», потом искрометный «Снег-снежок» Григория Пономаренко, в самом конце – «Рязанские мадонны».

В Москве убеждали меня – австралийцам подавай только старинную народную песню, ничего нового они не приемлют. И вот «Рязанские мадонны» на подмостках Мельбурна – рискованный эксперимент!

Оркестр вступил первыми тактами, я вся мобилизовалась, будто изготовилась к поединку с этой «застегнутой на все пуговицы» публикой. Запела и мысленно перенеслась на Родину, на Рязанщину, где живет героиня песни. Хотя зрители не знали нашего языка, я все равно хотела заставить их понять, о чем пою.

Я увидела, как замелькали носовые платки, услышала всхлипывания. Реакция зала передалась мне, и финал песни я спела с большим эмоциональным подъемом.

После концерта меня попросили встретиться с группой зрителей. Это были респектабельные господа с женами и детьми. Они принесли гигантскую корзину алых роз (там не принято вручать цветы на сцене) и представились. Правительственные чиновники, преподаватели университета, бизнесмены. Им хотелось знать, что означает указанное в программе название этой песни – «Рязанские мадонны».

– Наш поэт Анатолий Поперечный, – сказала я, – воспользовался образом мадонны, чтобы запечатлеть подвиг русской женщины в минувшей войне.

– А почему мадонна называется Рязанской?

– Рязанщина – одна из областей России. В войну очень пострадала. Там осталось много вдов, сирот…

В зарубежных поездках часто приходится выступать в роли лектора-пропагандиста. Убеждать, рассказывать, растолковывать. Вот и тогда я рассказала, что героиня этой песни – юная мать, «солдатка в двадцать лет», что это прямо-таки социальная категория женщин, появившаяся во время войны. Мои собеседники попросили пропеть вполголоса эту песню еще раз. Они слушали, затаив дыхание, стараясь уловить смысл незнакомых им русских слов, из которых складывался обобщенный образ женщины России.

Я говорила моим новым знакомым о московских вокзалах сорок первого года, о сотнях «мадонн», провожавших на фронт своих мужей, братьев, женихов.

– Но вы сами не были в такой роли?

– Нет, к тому времени мне исполнилось всего двенадцать лет. Но осенью сорок первого, когда враг бомбил столицу, я дежурила по ночам на крышах домов, потом была награждена медалью «За оборону Москвы».

– Не может быть, – изумился один из собеседников.

– Не верите? Приезжайте, покажу и медаль, и дома, где по ночам дежурила.

– Да, война – это страшно, – включился в разговор крупный коммерсант, хозяин фирмы по производству медикаментов. – Русским людям хорошо известно, что такое война. Вот мы с женой очень переживаем за нашего единственного сына – скоро в составе австралийского экспедиционного корпуса ему придется ехать во Вьетнам.

Встреча вылилась в очень интересную и, что самое главное, искреннюю беседу. И это благодаря песне!

На следующее утро после концерта коммерсант-фармаколог с супругой пригласили меня к себе домой. Все показывали, рассказывали и заодно расспрашивали о наших традициях, нравах, о русской кухне. Как видно, хозяин знал в кулинарии толк. «Да что об этом говорить, давайте, лучше покажу», – предложила я.

Пошла на кухню и быстренько «соорудила» щи – благо продукты под рукой оказались. Вся семья с удовольствием отведала русское блюдо, да еще рецепт записали, как готовить.

Много месяцев спустя я перечитала в дневнике запись о том концерте в Мельбурне, и снова все ожило перед глазами. Я вспоминала «чопорные фраки» и то, как на вид сдержанные, сухие господа смахивали кончиком платка слезы, а более непосредственные женщины плакали открыто, не стесняясь. И радостно мне стало за русскую песню, которая открывает души…

Сергей Владимирович Михалков как-то говорил мне, что вызвать у зрителя смех не так уж сложно, много труднее – заставить его плакать. Сила настоящего искусства – в мощном воздействии па чувства людей. Песня – самый доходчивый, самый демократичный жанр. Звучит-то ведь всего три-четыре минуты, а какая сила в ней может быть заложена!

Вспомнила я и о том, как знакомилась с далекой страной и ее обитателями в короткие часы отдыха между выступлениями.

…Мельбурн. На главной улице Сваысон-стрит расположен Олимпийский стадион, стоит привезенный из Англии дом первооткрывателя Австралии капитана Джеймса Кука. В центре Национального мемориального храма лежит мемориальная плита, на которую каждый год в одиннадцатый месяц одиннадцатого числа в одиннадцать часов падает сверху солнечный луч. Именно в такое время был объявлен мир в первую мировую войну.

В Новом театре Мельбурна шла документальная драма «На сцене – Вьетнам», поставленная режиссером Теренсом Уордом. Диапозитивы, кинокадры, цитаты из речей политических деятелей и танцевальные номера – такими сценическими средствами рассказана и показана в спектакле история вьетнамского народа и его героической борьбы за свободу. Несмотря на то что за несколько часов до начала спектакля из театра были похищены злоумышленниками костюмы и реквизит (кому-то не хотелось увидеть и услышать правду о грязной войне, затеянной империализмом), премьера честного и мужественного спектакля состоялась вовремя. Зрителям, заполнившим зал, по душе оказалась превосходная драма Боны Бренд и Пата Баркетта.

Выдающуюся австралийскую писательницу Катерину Сусанну Причард я встретила на приеме женщин Мельбурна. Она была з центре всеобщего внимания. Автору «Золотых миль», «Измены», «Охотника за брэмби» и других книг, изданных и переизданных во многих странах мира (только у нас в Союзе к тому времени их общий тираж составил более полутора миллионов экземпляров!), было уже больше восьмидесяти. Но как молода душой, своими сердечными порывами оказалась эта женщина таких преклонных лет! Она тепло отозвалась о моих песнях и считала их пропаганду «делом полезным, нужным и ответственным». В беседе мы нашли взаимопонимание в вопросах интерпретации и влияния народной музыки, классического искусства. Поговорили и о поездках по разным странам… Причард увлеклась рассказом, и слушать ее было очень интересно.

– В Париже я всегда чувствовала себя на редкость уютно. Город очаровал меня сразу и сразу показался мне удивительно родным. Прежде чем отправиться туда, я довольно долго и тщательно готовилась – изучала французский, прочла множество книг французских классиков Флобера, Мопассана, Дюма, Анатоля Франса, основательно познакомилась с искусством Франции… Как давно все это было, почти полвека назад. А кажется, словно вчера я прикатила поездом из Кале к вокзалу Сен-Лазар и старый извозчик с невероятных размеров животом, лежащим на коленях, долго, всю дорогу, пока мы ехали в отель на Рю да л'Аркад, смеялся над моим произношением. А я-то думала, что уроки французского, которые мне давала на родине мадемуазель Дрейфюс с тринадцати лет, сделали из меня знатока языка. Конечно, я разговаривала сносно, хотя всех и забавлял мой язык, старомодный, давно вышедший из употребления.

– В Париже вы оказались проездом? – спросила я.

– Нет, я ехала специально по поручению одного журнала, чтобы встретиться с самой Сарой Бернар. Во мне жил дух познания великих людей, их жизни и тех обстоятельств, что делают их великими. Бернар была еще и моим кумиром. Ей исполнилось в ту пору шестьдесят, выглядела она измученной и безразличной ко всему, хотя ее зеленые с желтизной глаза под нимбом сухих соломенно-желтых волос источали невероятную жизненную силу, как и ее худощавое тело, свободно и изящно облаченное в одежду юноши. Такой она предстала передо мной и толпой друзей, поклонников сразу после спектакля. Сара играла без грима, только линия губ была слегка очерчена помадой. Сначала я ужасно волновалась, как-то невпопад стала расспрашивать, задавать вопросы, но через некоторое время привела в порядок свои мысли и чувства. Встреча с Сарой Бернар запомнилась во всех мельчайших подробностях, и статья для журнала удалась.

Во Франции я впервые услышала от русских студентов-эмигрантов о революции в России. Меня заинтересовало все, что с ней было связано, и я жадно изучала те идеи, что двигали большевиков к победе. Мы многим обязаны Ленину и другим большевикам тех лет, поднявшим народ на борьбу против господства помещиков и капиталистов. С чувством глубокого уважения я отношусь к тысячам и тысячам неизвестных героев и героинь, чей доблестный труд и любовь к Родине помогли создать могучее во всех отношениях государство, пользующееся в настоящее время огромным влиянием в мире. Так что нет нужды подчеркивать, что Октябрьская революция – событие № 1 XX века. Нынче ведь у вас как раз юбилей – 50-летие вашей страны. Почему мы отмечаем эту знаменательную дату вместе с вами? Потому, что все потрясающие научные и культурные достижения Советского Союза направлены на благо всего человечества. Потому, что для очень многих стран он стал примером построения нового общества на сугубо научной основе. Потому, что он дал надежду униженным народам всех стран, борющимся за лучшую жизнь. И наконец, прежде всего потому, что Советский Союз стоит на страже интересов мира во всем мире. Теперь, по-моему, нет ни одного человека на земле, который бы усомнился в победном шествии государства, основанного Лениным.

– Ну что вы, – возразила я. – Таких на Западе сколько угодно. Даже находятся люди, серьезно верящие в реставрацию монархии в России. Например, великий князь Владимир Кириллович, чей отец, кузен царя Николая II, после Февральской революции эмигрировал в Финляндию. Там-то и явился на свет божий Владимир, который после смерти своего отца в 1938 году объявил себя потенциальным царем.

– Теперь он, кажется, находится в одном из предместий Мадрида? – поинтересовалась Причард.

– Да, живет в небольшой вилле, окруженный фамильным серебром. Он считает, что у него есть трон в Москве в…Оружейной палате. И исподволь подготавливает к нему свою дочь Марию – будущую русскую императрицу.

Причард улыбнулась.

– Это все сказки. Мало ли какие бредовые идеи кто вынашивает! Надо быть поистине без головы…

– Без царя в голове, – вставила я.

– Да, да. Без царя в голове, чтобы стать царем на Руси через пять десятилетий после революции.

Интересным и живым собеседником в моей поездке по Австралии оказался и известный писатель Алан Маршалл. Его домик на окраине Мельбурна расположен в живописной местности недалеко от реки. Маршалл с любовью говорил о животных, о том, как их надо беречь и сохранять для пользы природы. От него я узнала, что в Австралии растет почти четыреста видов эвкалиптов, что сумчатые австралийские медведи коала питаются листьями только лишь одного из них, и поэтому забавные зверьки не могут существовать где-либо еще. Писатель советовал посетить заповедник под Бризбеном, где обитают редкие виды змей, попугаев, кенгуру, страусов, черных лебедей. Размышлял он и о судьбах аборигенов, коренного населения Австралии, живущих в резервациях.

– Среди аборигенов, – говорил Маршалл, – есть немало одаренных личностей. Вы, вероятно, слышали о художнике Альберте Намаджиру, работы которого экспонировались в музеях всех крупных городов Австралии. Это настоящий певец австралийской природы. Умер, а слава его продолжает жить.

Маршалл три месяца был гостем нашей страны, очень тепло отзывался о тех, с кем ему довелось общаться.

– Вы посмотрите, как изменился облик моей комнаты. Раньше, до поездки в Союз, она отражала мою страну. На стенах висели бумеранги аборигенов разных эпох, на полках располагались воловьи колокольчики, лошадиные подковы, машинки для стрижки овец – сотни предметов, и каждый из них со своей историей. Теперь рядом с ними соседствуют расписные чашки из Хохломы, шкатулки палехских мастеров. Есть даже бивень мамонта, подаренный профессором Флеровым.

Маршалл бережно приподнял со стола бивень, лежащий на пачках писем от советских друзей и прикрывавший их от порывов ветра, который то и дело врывался в открытое настежь окно.

– Теперь меня как будто окружают люди, которых я встречал в Советском Союзе, – продолжал писатель. – Я обладаю сокровищами – дружбой, любовью, верой в человека. Эти сокровища подарили мне советские люди, и я буду их беречь всю свою оставшуюся жизнь…

В Сиднее мне показали театр Елизаветы, где выступали «звезды» советского балета и другие мировые знаменитости, новое здание оперного театра. Сиднейская опера прославилась немыслимой стоимостью и продолжительностью строительства, перекрывшей все мировые стандарты и рекорды. Начало строительству положили лейбористы под грохот рекламы: «Мы строим лучший оперный театр в мире!» Либералы находили контрдоводы: «Смотрите, какое безобразие они творят! Вот куда идут народные денежки. Сколько бы на них можно было построить школ и больниц, спасти бедняков и безработных». В конце концов главный архитектор датчанин Йорн Уотсон, человек талантливый и дальновидный, обиделся и уехал. Его австралийские коллеги в знак солидарности проявили принципиальность и единодушие: ни один из них не пошел на его место. Тогда власти пригласили Уотсона обратно. Тот не поехал. С грехом пополам строительство сдвинулось с мертвой точки при помощи… лотереи. Шесть долларов за билет – сумма для лотереи немалая по любым меркам. Теперь здание величественно возвышается на Бенелонгском мысе фасадом к заливу. Его словно наполненные упругим океанским ветром купола, придуманные датчанином, прекрасно смотрятся с просторов гавани.

В один из воскресных дней я отправилась на чашку чая к новым знакомым в старый район Сиднея Киррикилле. Решила пешком пройтись по городу, посмотреть на него с огромного портового моста, за проезд по которому берут плату, и завершить прогулку в назначенном месте. Разыскать нужную улицу оказалось делом непростым. Несколько человек ничего путного на мои расспросы не могли ответить. «Возьму такси», – пронеслось в голове. Таксист тоже пожал плечами. Но связался по радио то ли с полицией, то ли с каким-то центром по уточнению коор-динатов. Проехав метров сто, мы завернули за угол. Машина остановилась.

– Вот эта улица, а вот дом, – сказал водитель, указывая на утопающий в зелени небольшой особнячок в тени деревьев.

Я протянула деньги. Таксист даже не взглянул на них.

– Всего вам доброго, сударыня, – вымолвил он. – Такая работа не стоит и цента.

…Годы спустя я снова ступила на австралийскую землю. Интерес к нам, посланцам Страны Советов, оставался по-прежнему искренным и живым. Пресса широко и объективно освещала мое пребывание в стране. В этом я убеждалась ежедневно, знакомясь с местными газетами и журналами. На встрече, организованной обществом «Австралия – СССР», фото-, кино- и телекорреспонденты забрасывали множеством вопросов, среди которых были и такие: «Сколько стоит фунт чая?», «Продается ли в Москве белый хлеб?», «Боитесь ли вы мышей и тараканов?», «Какие духи вы предпочитаете?», «Что вы цените в мужчине?», «Могут ли в вашей стране девушки по собственному желанию прервать беременность?», «А правда, что ваши женщины не умеют пользоваться косметикой, делать прически?» Много было вопросов, касающихся жизни советских женщин. И это закономерно: о них знают за рубежом, в том числе в Австралии, по существу, очень мало.

Когда меня просят рассказать о женщинах, которыми я восхищаюсь, то всегда говорю о тех, перед кем я действительно преклоняюсь. О летчике-испытателе Марине Попович, чьи спортивные достижения зафиксированы в таблицах абсолютных мировых рекордов Международной авиационной федерации; об Анне Владимировне Никулиной, прошедшей 5000 километров нелегких фронтовых дорог, штурмовавшей Берлин и под ливнем огня водрузившей в ночь с 1 на 2 мая 1945 года красное полотнище, которым была опоясана, над последним логовом фашизма – гитлеровской канцелярией; о Майе Плисецкой, танцевавшей под грохот аплодисментов и оваций на всех лучших сценических площадках мира… Родине они посвятили свои подвиги.

В Мельбурне, Сиднее, Канберре, Аделаиде, Бризбене меня слушали, затаив дыхание. И я видела в глазах симпатию и доверие.

В марте 1986 года позвонил известный австралийский импресарио Майкл Эджли: «Предлагаю вам маршрут, по которому еще никто из ваших коллег, советских артистов, не ездил. Точнее, в нем есть только пять-шесть городов, в которых раньше проходили гастроли «звезд» ансамбля Моисеева, Большого театра, «Березки» и, разумеется, ваши… Короче говоря, 19 городов в Австралии и 9 в Новой Зеландии. Всего 70 концертов за 80 дней. Гастроли планируются осенью…»

Итак, предстояла новая встреча с Австралией. Какая она будет на этот раз?

Я начала готовиться к поездке. Выучила несколько австралийских песен на английском языке pi две специально для племени маори – аборигенов Новой Зеландии.

…Несмотря на плотность графика выступлений, я успела пообщаться с самыми разными людьми – студентами, учителями, скотоводами, журналистами, дипломатами, представителями местных властей… Их дружелюбие сопровождало нас всюду. Атмосфера доверия и взаимопонимания остались такими, как и раньше. Нас хорошо помнили по прежним выступлениям тысячи людей, и это придало общему приему оттенок тепла и радушия. Видимо, и широкая реклама нашего визита сыграла в успехе немаловажную роль, потому что желающих попасть на концерты ансамбля «Россия», с которым я выступала, было более чем предостаточно. «Добро пожаловать, дорогие советские артисты!» С такими транспарантами встречали нас в Сиднее, Бризбене, Канберре, Калангате. 7 ноября после концерта в Сиднее толпы людец заходили за кулисы, поздравляли, желали успеха. «Мы рады поздравить вас с вашим великим национальным праздником». «Мы счастливы, что в день революции находимся среди русских». «Желаем вам всем счастья и радости в нашей стране». «Ждем снова в гости». Такого радушия я никогда прежде здесь не встречала.

Не менее впечатляюще прошли концерты и в других городах. Груды цветов на сцене и оглушительные овации говорили сами за себя.

В один из дней импресарио организовал в Таунсвилле культпоход на катамаране. В 74 километрах от города в открытом океане сооружен плавающий островок для любителей насладиться водными просторами. Тут же у причала острова пришвартован прогулочный катер, сделанный из старой подводной лодки. В его трюмах, через иллюминаторы, можно понаблюдать за подводным миром. Пока я с интересом смотрела на коралловые рифы и на их обитателей, наши парни спасли тонущего австралийца, которого отнесло течением в сторону. Придя в себя, он долго жал руку В. Гриди ну, первым увидевшему надвигающуюся смертельную опасность.

…Новая Зеландия восхитила живописными пейзажами и несметными стадами овец и баранов, которые бывают до такой степени ленивы и толсты, что на рассвете их поднимают и ставят на ноги, чтобы заставить бодрствовать и совершать немудреные земные обязанности.

Коренные жители островов – маори и метисы – на редкость музыкальны, с обостренным чувством ритма. Изумительной красоты песни в их исполнении надолго останутся в памяти.

В Окленде, Веллингтоне и Крайстчерче многие вспоминали Майю Плисецкую, выражая восхищение ее танцами в дни гастролей советской балерины в 1982 году.

В Веллингтоне после концерта в гримерную зашел мужчина с листом бумаги в руках, просил, чтобы я подписала воззвание в защиту евреев в Советском Союзе, которые якобы всячески притесняются в нашей стране. Я объяснила, что вошедший глубоко ошибается и его представление о положении евреев в СССР не имеет ничего общего с действительностью. Разумеется, ни о какой подписи не могло быть и речи.

Из Новой Зеландии мы снова вернулись в Австралию. Перед отлетом из Сиднея па Родину собравшиеся представители общественности и властей, работники аэропорта провожали нас аплодисментами:

– Счастливого вам пути, друзья! Привет Москве! Ждем вас снова!

В 1965 году японский импресарио Исия-сан – кстати, певица в прошлом – обратилась с просьбой в Министерство культуры СССР направить на гастроли в Страну восходящего солнца «наиболее характерного исполнителя русского фольклора». Выбор пал на меня.

Когда мы прибыли пароходом из Находки в Иокогаму, мне принесли японскую газету, перевели: «…Впервые русская певица будет выступать с сольными концертами в Японии».

Как сейчас помню, в день премьеры в токийском концертном зале «Хосей Ненкин» у входа висела огромная афиша. Спрашиваю, что значат иероглифы справа от моего портрета. «Известная певица из Москвы. Выступала в самодеятельности. Работала токарем на заводе».

Потом, во время гастролей, ко мне не раз приходили за кулисы японские рабочие, профсоюзные активисты. Они приносили ту же афишу, уменьшенную до размеров программки, показывали пальцем на иероглифы и спрашивали, так ли все было на самом деле. Даже эти дружески настроенные люди с трудом верили, что в СССР искусство не является монополией какого-то избранного круга.

Я объясняла: да, все правда. Говорила, что у меня на Родине таланту не дадут погибнуть. Он обязательно раскроется. Моя собственная судьба тому яркий пример.

Японцы оказались благодарными и чуткими слушателями. Обычно я с некоторой сдержанностью отношусь к оценкам зарубежных музыкальных критиков из-за их излишней восторженности. Но на этот раз мне было особенно приятно прочесть: «Со сцены в зал не неслось оглушающего рева электроинструментов. Певица пела безо всякого сопровождения, своим голосом она творила прекрасное прямо у нас на глазах, прикасаясь к душам и сердцам слушателей очаровательными звуками русской народной песни». Большим успехом в Японии пользовались также и современные советские песни, и прежде всего о Великой Отечественной войне. Как-то по-особому взволнованно прозвучала песня Серафима Сергеевича Туликова «Лишь ты смогла, моя Россия» на концерте в Хиросиме после посещения мемориального музея жертв атомной бомбардировки 1945 года.

Когда я исполнила песню Е. Калугиной -

Ой, война, война,

Смерть горбатая,

Пропади навек,

Распроклятая! –

краткое содержание которой излагалось в программке, группа юношей передала мне гирлянду из бумажных журавликов, ставших в Японии символом мира и надеждой па лучшее будущее. Мне рассказали о хрупкой девочке по имени Садако Сасаки, которая умерла от лейкемии в 1955 году – это результат облучения при атомном взрыве. Ей было тогда всего двенадцать лет. Неизлечимо больная, она стала вырезать из бумаги журавликов – в Японии существует поверье что недуг отступает, если сделать тысячу таких бумажных птиц. Садако умерла, когда их было сделано шестьсот сорок три. В хиросимском парке Мира у памятника Садако – девочка, стоящая на стабилизаторе атомной бомбы с журавликом в руках, простертых к небу, – лежат три миллиона белых бумажных птиц – дар японских детей.

После концерта мы встретились с молодежью и долго говорили о том, как песня сближает наши народы, которые понесли немалые жертвы в минувшей войне.

Один из концертов (он был в Токио) превратился в настоящий фестиваль японо-советской песни. Об этом стоит рассказать подробнее.

Глава компании «Исии мюзик промоуши» сообщила, что вечером на концерте нас будет приветствовать популярный в Японии и Советском Союзе вокальный квартет «Дак дакс» («Черные утята»).

«Отработали» мы первое отделение, идет второе. В самом конце его значилась по программе песня Григория Пономареико «Оренбургский платок». Не успела я допеть последнюю ноту, как на сцене появились симпатичные парни из «Дак дакс», с которыми я познакомилась еще в Москве. Один из них рассказал публике об авторе песни (между прочим, этот квартет прекрасно исполняет «Тополя» Пономаренко), о далеком Оренбурге, где делают известные на весь мир платки из теплого козьего пуха, о том, что оренбургский платок в песне – трогательный символ дочерней любви к матери:

Сколько б я тебя, мать, ни жалела,

Все равно пред тобой я в долгу.

Потом по знаку старшего они выстроились полукругом около микрофона и стали петь, как видно, очень популярную в Японии песню, потому что публика зааплодировала. А когда все вместе, впятером, мы запели «Подмосковные вечера» Соловьева-Седого, в зале раздались такие овации, что заходила гигантская люстра под потолком. Я исполняла первый куплет, они – второй, а потом подхватывал весь зал.

После концерта я поинтересовалась, о чем была песня, на которую в первый раз так бурно реагировали слушатели. Оказывается, японская песня, как и «Оренбургский платок», тоже посвящалась матери. Только там мать посылает своему сыну, уехавшему на заработки в город, варежки, чтобы он не мерз и чаще вспоминал родной дом.

– Вы знаете, – сказал Тору Сасаки, один из певцов квартета, – в Японии, как ни в какой другой стране, высоко развит культ матери, учителя, воспитателя. На свадьбе, например, учителя сажают рядом с матерью и молодоженами. Вот почему публика так откликнулась на ваш лиричный «Оренбургский платок» и на «Варежки», ведь обе песни воспевают одни и те же морально-этические ценности, определяющие национальный характер наших народов. Только ваша песня глубже. Ведь матери всегда любят своих детей, тут все ясно, проблема в том, как дети отвечают на материнскую любовь.

В Японии с легкой руки одного бойкого журналиста меня окрестили «королевой русской песни». «Так надо для рекламы, – объяснили мне, – в бизнесе без броских эпитетов не обойтись. Мы ведь должны на вас заработать».

Однажды со мной пожелал встретиться представитель одного хорового общества; он приехал в гостиницу, представился и осторожно спросил, не соглашусь ли я участвовать вместе с его хором в телевизионной программе.

– Правда, нам известно, – добавил он, – что у вас «закрытое» общество и поэтому такое не приветствуется.

– Что ж, – шутливо ответила я, – если вы считаете, что наше общество «закрытое», я постараюсь его открыть хотя бы для того, чтобы вы больше никогда об этом не говорили. – И раскланялась типичным японским поклоном в знак уважения и почтения к собеседнику.

В тот же день по телевидению состоялось мое выступление с японским хором. В передаче среди других песен прозвучала и очень любимая в Японии «Калинка».

Вообще, находясь на гастролях в разные годы в этой стране, я воочию убедилась, как велик интерес японцев к нашей культуре. К пластинкам здесь, как правило, прилагаются буклеты с текстами песен на русском и японском языках, издается большое количество всяких красочных каталогов и песенников. Когда я спросила, чем объяснить такой интерес к советской музыке в стране, испытывающей огромное воздействие американского образа жизни, в том числе американского джаза, мне ответили, что русская песня привлекает японцев своей эмоциональностью, задушевностью, глубиной содержания… И не только песня. Токийская группа «Гэкидан тоэн» поставила спектакль по повести Бориса Васильева «А зори здесь тихие…», используя опыт Театра на Таганке. Артисты труппы – а их более пятидесяти – не пропустили ни одного выступления советских театральных и музыкальных коллективов, приезжавших на гастроли.

– За шестнадцать лет работы в театре сыграно немало ролей в пьесах Горького, Чехова, Островского, – рассказывал режиссер и актер Нобуо Лцукава. – А спектакль о героических прекрасных девушках, гибнущих от пуль фашистов, вызвал живой интерес общественности. Даже такие влиятельные, солидные газеты, как «Асахи», «Майнити», «Иомури», благожелательно откликнулись на нашу работу.

В то время японский театр переживал период подъема. Несколько театральных трупп, объединенных под названием «Сингэки» («Новая драма»), поставили десятки пьес, начиная от Мольера и Чехова и кончая Теннеси Уильямсом и Юкио Миснмо. Благодаря слиянию чужеземного наследия с национальным, взаимному оплодотворению и синтезу культур создаются спектакли, существенно влияющие на характер, взгляды и суждения жителей японских островов.

Встретилась я и с господином Аояма, руководителем песенно-танцевального ансамбля «Катюша», пропагандирующим много лет русские и советские песни и танцы. Он влюблен в свою работу, не жалеет на нее ни сил, ни времени.

– Нам, конечно, далеко до коллективов Игоря Моисеева или Бориса Александрова, – говорил нам Аояма, – но мы уже имеем в репертуаре примерно полторы сотни русских и советских танцев и песен, и выступления нашего ансамбля пользуются неизменным успехом. За год проводим более ста дней в гастрольных поездках и даем до восьмидесяти концертов, включая музыкальные спектакли. Желающих попасть к нам молодых певцов и танцоров хоть отбавляй. Мы принимаем, разумеется, самых талантливых и обязательно любящих русские и советские песни и танцы всем сердцем. А таких немало. Поначалу, правда, нам приклеивали ярлык «красные» и всячески мешали развитию нашей деятельности. Но прошли годы, и все больше японцев понимают: наше искусство вселяет силу и бодрость в людей, содействует дружбе и миру между народами Японии и СССР.

Отношение японцев к Советскому Союзу было поистине замечательным. Я имела случай лишний раз в этом убедиться на торжественном открытии пятого на острове Хоккайдо Дома японо-советской дружбы в Хакодате. Место для красивого двухэтажного здания, построенного на средства общественности города, было выбрано очень удачно, на живописном холме. И когда ходишь по светлым залам и уютным комнатам, чувствуешь, что архитекторы и строители вложили всю душу в дело рук своих, тщательно продумав проект и претворив его в жизнь. Я беседовала с председателем комитета по созданию Дома дружбы, президентом Общества японо-советской дружбы Т. Като.

– Долг каждого честного человека, – сказал он, – всеми силами содействовать улучшению отношений между народами и государствами. Соседи тем более никогда не должны жить в ссоре. Развитие контактов, культурных связей служит благороднейшему делу – установлению и укреплению мира на земле. Я уверен, Дом японо-советской дружбы, открытый в Хакодате, сыграет свою важную роль в этом процессе. Мы не пожалеем усилий на пути укрепления добрососедских отношений с советским народом, какие бы препятствия ни чинили нам молодчики из числа «ультра».

(Я тоже видела таких молодчиков, которые носились на своих автомобилях с репродукторами и выкрикивали антисоветские лозунги.)

Подобные разумные и добрые слова можно было услышать и в Саппоро, где проходил фестиваль японо-советской дружбы, организованный телевидением. В красочно убранном помещении работала фотовыставка, рассказывающая о нашей стране, многочисленные киоски предлагали «русские сувениры», пластинки с песнями народов СССР, среди которых были и мои диски. В одной из комнат на столе шумел самовар, одетые в яркие сарафаны японские девушки угощали гостей крепким грузинским чаем и русскими пирогами с повидлом, мясом, луком, рыбой… Звучала русская музыка, повсюду улыбки…

Один из токийских журналов писал: «Русские песни распахивают сердца японцев для дружбы с Советской страной». И еще вот такое высказывание запечатлелось в памяти: «Талантливые интерпретаторы русской песни убедили японцев, что породившая и приславшая их сюда родина не может желать войны. Они доступнее, чем дипломаты, апеллирующие к разуму, но не к чувствам, доказывали своими выступлениями, что мир – это лучший путь в наших отношениях».

Примерно в таком же духе высказывались газеты и о гастролях советского цирка, проходивших в то время в Японии. Особенно шумный успех имел аттракцион «Медвежий цирк» под руководством прославленного дрессировщика народного артиста СССР В. И. Филатова.

– Больше всего здесь полюбились медведи-мотоциклисты, – рассказывал мне артист при встрече с ним в Саппоро. – Японцы удивлены умением медведей свободно управлять машинами: увеличивать и уменьшать скорость при помощи ручки газа, пользоваться тормозами, включать и выключать фары, подавать звуковой сигнал. На днях произошла любопытная встреча с владельцами мотоциклетной фирмы «Тахацу». Придя за кулисы, они попросили показать им медведей-мотоциклистов. Убедившись, что это медведи, а не одетые в медвежьи шкуры люди, они спросили: «Филатов-can, видимо, вы управляете мотоциклами с помощью радио?» – «Ну что вы, – ответил я, – ни в коем случае». – «Но это невозможно, вы просто не хотите раскрывать свои профессиональные тайны», – настаивали гости. Что оставалось делать? Показал им наши мотоциклы. Поговорив между собой, они предложили – с извинениями, конечно, – заменить советские мотоциклы японскими. Я согласился, и через два дня уже на японских мотоциклах медведи отлично выполнили всю программу. Вчера владельцы фирмы подарили нам эти мотоциклы, а сегодня рядом с афишами о наших гастролях появились плакаты: «Мотоциклы фирмы «Тахацу» столь удобны и легки, что даже медведи быстро научились ездить на них».

Я напомнила Валентину Ивановичу о том, как он со своим любимцем медведем Таймуром, который сидел за рулем, свободно разъезжал на мотоцикле с коляской по улицам Лиссабона и Парижа и как медведица по кличке Девочка получила в Штутгарте международные права на вождение мотоцикла.

– Вы хотите, чтобы я запустил медведей на автотрассы Японии? – с добродушной улыбкой спросил дрессировщик. – Боюсь, они тут наломают дров… Подобралась-то молодежь, гонщики лихие, любят скорость, а потом за них отчитывайся в полиции. Здесь все по-другому, чем в Европе. Вообще, поездки по Японии дают немало пищи для размышлений…

Филатов был прав: невозможно, например, не задуматься о быте и нравах этой страны. Меня поразило почти полное отсутствие указательных дорожных знаков и ориентиров. Дома не имеют номеров, а улицы – названий. Чтобы отыскать какое-либо учреждение или магазин, нужно хорошенько попотеть, прежде чем достигнешь желаемого объекта. Плутая среди современных и ультрасовременных подземных и наземных дорог, скоростных шоссе, искусственных лыжных гор и гоночных треков, концертных залов, обладающих отменной акустикой и отвечающих всем требованиям современной технической эстетики, можно вдруг забрести в средневековое поселение ремесленников с крошечными мастерскими, где работают только вручную, до полного изнеможения к концу рабочего дня, и натолкнуться на лавочки со специями, словно сошедшие со старинных японских гравюр.

Японцы питают пристрастие к телевидению. Сегодня в Японии оно сильнее всех святых, учителей и наставников, университетов и школ и потому представляет собой одну из самых влиятельных сил общественной жизни. Телевизоры есть в кафе, универмагах, банях… Программы более выдержанны, чем в США. Однако дух насилия, перекочевав в страну из-за океана, распространился и на телевидение: появились 20- и 30-серийные боевики с убийствами чуть ли не каждую минуту, порнографические мультфильмы, дешевые мелодрамы, убогие и невероятно длинные. Особенно популярны щекочущие нервы самурайские и каратистские «остинато». Сами японцы, как, впрочем, и американцы, пристрастие к темам насилия считают одним из главных недостатков своего телевидения, получающего от этого громадные прибыли, но развращающего подрастающее поколение. Нельзя сказать, чтобы столь удручающий факт не занимал умы прогрессивных деятелей японского телевидения. Проводятся всевозможные опросы, интервью, заполняются анкеты, газеты и журналы публикуют критические статьи. Но у тех, кто заправляет телебизнесом, свои задачи – отвлечь простых японцев от растущих противоречий в стране, политических скандалов в кабинете министров, подлакировать действительность, которой на самом деле ох как далеко до красочных живописных картин благополучия и блеска, что мелькают на телевизионных экранах.

Из некоммерческих телекомпаний выделяется «Эн-Эйч Кэй», которая уделяет главное внимание учебным и общеобразовательным программам. Вместе с тем немалое место она отводит спорту (около 5 часов в день), историческим хроникам, спектаклям классического и современного театрального искусства. Есть и неплохие музыкальные передачи на любой вкус и возраст. Я просмотрела несколько передач из цикла «Наследство культурных ценностей» и получила удовольствие и от их содержания, и от высокого качества съемок…

В Токио я бывала чаще, чем в других японских городах, и замечала, что с годами он меняется мало. Когда я впервые посетила Японию, Токио поразил меня разно-стильностью построек. Рядом с небоскребами ютились одноэтажные деревянные конторы, а напротив роскошного кафе влачил жалкое существование старый дом, пропитанный ядовитыми испарениями от сточных канав под ним. Застраивался город без всякой планировки, при полном отсутствии фантазии и чувства перспективы – все определяли средства. Сейчас эта недальновидность обходится дорого, как и каждый квадратный метр свободной земли.

Чудо техники – Токийская башня в 333 метра высотой не произвела на меня впечатления, хотя, поднявшись на ее площадки, можно рассмотреть весь город и водные пространства с силуэтами морских и океанских лайнеров на рейде. Зато поразило другое техническое достижение – в высочайшем небоскребе «Саишайн» можно за 30 секунд подняться на 60-й этаж. К началу 80-х годов это был самый быстрый лифт в мире.

Центральные улицы, несмотря на различного рода автострады и эстакады, захлебываются в потоках автомашин. Давка в городском транспорте – также дело обычное, но ни при каких обстоятельствах вы не услышите ни единого слова на повышенных тонах, все улыбаются, даже если стиснуты до такой степени, что сделать шаг гораздо труднее, чем, скажем, взобраться на вершину горы Фудзи.

Трудности, связанные с транспортными пробками, вынудили японцев спуститься под землю. В большинстве крупных городов там выстроены целые кварталы с сотнями магазинов, лавок, кафе, ресторанов. Образовались даже подземные города с улицами, площадями, фонтанами. Под Осакой, например, большой фонтан стал местом встреч влюбленных.

По-прежнему в Токио полно всевозможных прорицателей. За небольшую плату, разглядывая линии либо ладоней, либо лица, ясновидцы с точностью до мельчайших подробностей предскажут все, что случится с вами завтра. А на следующий день столь же убедительно объяснят, почему их предсказания не сбылись.

В один из вечеров я зашла в парикмахерский салоп. Он был переполнен. Усевшись в удобное кресло и ожидая своей очереди, я рассматривала посетительниц и насчитала более пятидесяти видов женских причесок. А ведь сравнительно не так давно японские женщины носили только те прически, которые более всего подходили к национальному костюму «кимоно». Сегодня традиции остаются верны лишь пожилые японки.

– Я не была в вашей стране четыре года и вижу, как заметно изменился вкус женщин к прическам, – обратилась я к сидящей рядом даме средних лет.

– По статистике, – словоохотливо объяснила она мне, – женщины Токио посещают салон для перманента каждые 2 – 3 месяца, а для стрижки или укладки волос – раз в месяц. Удовольствие дорогое. Перманент стоит 5000 йен (23 доллара), мытье головы шампунем и укладка – 2000 йен (9 долларов). Зато придя домой и посмотрев на себя в зеркало, уже не думаешь о расходах с такой грустью.

Да, мода, импортированная из Европы и Америки, властно заявляла свои права и на консервативных японок – из дверей салона нет-нет да и выходили женщины с волосами, окрашенными во все цвета радуги или завитыми, как у африканок.

В Киото, культурном центре Японии, средоточии исторических памятников и ремесел, бережно сохраняются древние обычаи и традиции. В городе, построенном в VII веке, можно увидеть уникальную архитектуру, здесь зародилась японская живопись. Мне показали иероглифы, начертанные знаменитыми художниками прошлого на вратах храмов, общественных зданиях, жилых постройках. И сегодня живописью и рисованием в Киото увлекается едва ли не каждый второй. Трудно передать словами обаяние японского искусства – это целый культурный пласт, совершенно особьш художественный мир. Традиционные гравюры и картины – а они есть в каждом японском доме – волнуют раздумьями о месте человека на земле, его предназначении, смысле жизни, красоте, любви к родине. Интересно, что японские мастера издревле специализировались на каких-то определенных мотивах. Одни рисовали марево туманов, обволакивающих вершины гор, другие – цветы и птиц, третьи – горы и водопады, четвертые – только зверей… При этом, как правило, они избегали работать с натуры, все их создания, прихотливые и изящные, – плод памяти и воображения, творческой фантазии.

В Киото мне удалось услышать несколько народных мелодий. Ритмическое строение их значительно разнообразнее и богаче, чем в европейской народной музыке. По характеру японская музыка в основном унисонная, в ней почти отсутствует элемент гармонический, но при ее некотором однообразии на слух она таит в себе несомненную прелесть. Сколько утонченности в построении мелодических линий – самые затейливые украшения, фиоритуры, всевозможные трели составляют обычный декоративный фон. Как-то, перелистывая книгу Сен-Санса о тенденциях развития музыки, я нашла в ней строчки о том, что европейская музыка на пути к своему возрождению, несомненно, попадет под влияние восточных гамм. Именно они, считал композитор, «способны открывать новую эру в музыке, освободить плененный в течение долгих столетий ритм». Трудно сказать, на сколько «процентов» сбылись пророчества Сен-Санса, но сегодня бесспорно одно: в мировом искусстве японская музыка занимает одну из ведущих позиций.

Познакомилась я и с церемонией чаепития.

– Вы не должны приглашать па чай больше пяти друзей, – напутствовал старый японец, усаживая меня на соломенную циновку «татами» около очага, в котором тлели раскаленные угли с нависшим над ними бронзовым чайником. – Иначе трудно испытать радость пребывания вместе с дорогими сердцу людьми.

Наступило молчание. Все присутствующие «созерцали и размышляли», прислушиваясь к бульканью кипящей воды. Затем хозяин дома взял бамбуковый половник и разлил кипяток по чашкам. Смысл процедуры чаепития заключается в том, чтобы в минуты тишины и молчания прислушаться к голосу ветра или насладиться чем-то красивым, скажем, орнаментом чайного прибора или букетом цветов. Между прочим, искусство составлять букеты, или «икэбана» по-японски, родилось также в Киото и связано с церемонией чаепития. Ни в одной стране Европы, где оно получило распространение, я не увидела и частицы того необыкновенного вкуса, подлинной красоты и естественности, которые отличают японскую «икэбану». Да это и не удивительно: существует свыше 300 различных ее школ, и постигнуть все совершенство каждой из них мудрено.

Показали мне и квартал гейш Гион. Институт гейш основан в XII веке во времена императора Тоба. К жизни его вызвала традиция «сирабуёси» – утонченные и изысканные манеры придворных дам. В дни нашего визита в Киото в городе было более 200 гейш, в совершенстве владеющих искусством танца, пения, игры на музыкальных инструментах, обладающих безупречными манерами и отменным вкусом. Тем из них, кто достиг наибольшей популярности, гарантирована обеспеченность на всю жизнь.

В Никко, жемчужине древней архитектуры, я посидела под кедрами, в тени которых еще два века назад отдыхали японские принцы и их телохранители. Буддийские храмы и синтоистские святыни прекрасно гармонируют с окружающей их природой. Кстати, во все времена японцы относились к ней с высочайшей любовью. Преклонение перед горными водопадами или рисовыми полями, дарами океана или стаями птиц стало в Японии традиционным. Сегодня желание быть поближе к природе вынуждает жителей крупных городов и промышленных центров заниматься разведением в специальных горшках и плошках карликовых растений, в точности воспроизводящих в миниатюре дикие деревья с искривленными и обветренными стволами и ветками, листьями, окутывающими их и меняющими свою окраску в зависимости от времени года.

– Интенсивная урбанизация страны заставила нас думать о том, как внести в свой дом хотя бы клочок живой природы, – говорил президент фирмы по выпуску грампластинок, с которым мне довелось беседовать за чашкой чая в кабинете, сплошь уставленном горшками с маленькими сосенками и кленами. Он с восхищением отзывался о своем увлечении, получившем в Японии название «бонсан». Бонсан стало любимым занятием людей всех слоев общества, независимо от их состояния, образования и профессии.

Не меньшей популярностью в Японии пользуется гончарное ремесло. Это тоже одно из средств для горожан вернуться к жизни, более близкой природе. В Токио мне показали школу, расположенную в небоскребе района Синдзюку. Один раз в неделю приходят сюда студенты, домохозяйки, чтобы под оком опытного преподавателя мастерить изделия из глины – столовую посуду, вазы, декоративные украшения. Любителей-гончаров развелось в стране столько, что не хватает печей для обжига.

За дни моего пребывания в Японии я освоила многие привычки, традиции, поняла вкусы, увлечения… И ветки сакуры, которые я храню, часто напоминают мне об удивительной Стране восходящего солнца, где у меня появилось так много друзей.

В один из погожих дней осени 1980 года комфортабельный Ил-62, поднявшись с аэродрома Шереметьево, взял курс на юго-восток. На его борту – делегация, возглавляемая министром культуры РСФСР 10. Мелентьевым. Кроме ансамбля «Россия», в ее составе были лауреат Государственной премии народный артист СССР солист прославленного Краснознаменного ансамбля имени Александрова Е. Беляев, лауреаты премии Ленинского комсомола и Всесоюзного конкурса артистов эстрады И. Дагаева, А. Карпенко, лауреат международного конкурса артистов эстрады В. Руднев, четверо талантливых танцовщиков яз хора имени Пятницкого, группа артистов ансамбля «Березка», передовики производства, общественные и партийные деятели разных областей и краев Российской Федерации.

В Бомбее бастовали рабочие аэропорта. На приколе стояли десятки воздушных лайнеров из разных стран мира. Узнав, что самолет наш из Советского Союза, руководители забастовки сделали исключение, и через полтора часа мы поднялись в воздух. Затем – посадки в Рангуне, Вьентьяне, и, наконец, мы в Хошимине. Сквозь стену дождя увидела улыбки сотен вьетнамцев, встречавших нас с букетами цветов.

Так начался наш первый день на вьетнамской земле. Потом последовали еще четырнадцать – незабываемых. И думаю, не только для меня. У каждого, кто участвовал в этой поездке, она навсегда останется в памяти – мы попали, образно говоря, в объятия десятков тысяч тружеников далекой героической страны, видевших в нас добрых, искренних, сердечных друзей. Побывали на многих предприятиях, шахтах, в вузах, школах, детских садах, выступали на митингах и всюду рассказывали о Советском Союзе, чья бескорыстная поддержка и помощь вызывают у вьетнамского народа чувство глубокой признательности.

При содействии наших специалистов в Ханое, Хайфоне, Хошимине, Бьенхоа, других городах и провинциях поднялись предприятия-гиганты таких отраслей экономики, как машиностроение, горнодобывающая промышленность, энергетика, металлургия, текстильное производство. На одной из ткацких фабрик Хайфона мне с восторгом говорили о нашей знатной ткачихе Валентине Гагановой, которая вызвала на соревнование целый цех и вышла победительницей. Я беседовала с рабочими, многие из которых с оружием в руках отстаивали свободу своей родины и теперь вели борьбу за ее возрождение.

– Моя страна не знала мира несколько десятилетий, – сказал мне видный вьетнамский ученый, член президиума Всемирного Совета Мира профессор Фам Хюи Тхонг, – Мы вынуждены были защищать свою землю сначала от французских колонизаторов, затем от американских интервентов и, наконец, от китайских пограничников. Мир пришел на нашу землю совсем недавно, и мы дорожим им. Нам необходимо окончательно восстановить разрушенное длительной войной народное хозяйство, строить новую жизнь.

Годы войны серьезно подорвали экономику Вьетнама, особенно Южного. В Сайгоне была создана единственная индустрия – индустрия развлечений. Вьетнамская авантюра Вашингтона привела к подрыву земледелия и животноводства, к уходу миллионов крестьян в города. Деревни пустели, тысячи из них дотла уничтожены напалмом. В последние годы войны Южный Вьетнам не только перестал экспортировать рис, но и вынужден был кормить городское население импортным продовольствием. В результате химической войны многие поля лишились урожаев, погибли леса.

Вспоминаю одну из горьких историй, рассказанных мне во время поездок но городам и селениям Вьетнама.

В дни войны американцам даже с воздуха, с высоты птичьего полета, никак ос удавалось обнаружить вьетнамские части, скрывавшиеся в джунглях. II для того чтобы уничтожить листву, служившую народно-освободительной армии маскировкой, захватчики разбрызгали над огромными площадями около 30 миллионов литров ядовитого вещества – дефолианта. Пострадали не только флора и фауна, но и тысячи вьетнамцев, у которых обнаружились различные тяжелые заболевания. Ужас охватил меня, когда я узнала, что и дети пораженных этим веществом страдают всевозможными недугами – от анемии конечностей до психических расстройств.

– Дефолиант и диоксин настолько пропитали все живое, – сокрушался профессор Тон Тхам Тунг, ученый с мировым именем, занимающийся исследованиями в области биологии, – что трудно даже представить последствия этой катастрофы.

Больше других пострадала провинция Тьензянг, земля которой стала неплодородной после того, как ее не один раз «обработали» американские ОВ. Но несмотря ни на что, мертвые зоны, где недавно не было ни деревца, ни кустика, начали оживать. Люди проявляли невиданные трудолюбие и упорство, хотя страну то и дело преследовали стихийные бедствия – в 1977 – 1978 годах она недополучила около 3 миллионов тонн продовольствия из-за одних только наводнений. Летом 1980 года на равнинные и предгорные районы северной части Вьетнама обрушился тайфун. «В результате тайфуна, – заметил в одной из бесед заместитель министра ирригации Динь За Кхань, – страна потеряла примерно две тонны риса с каждого гектара площади, подвергшейся наводнению». Это много, если учесть, что рис для вьетнамцев заменяет хлеб и выращивать его нелегко.

Ко времени нашего приезда Вьетнам постепенно оправлялся от ран и с надеждой смотрел в будущее. На юге страны национализировались предприятия компрадорской буржуазии, проводилась социалистическая перестройка промышленности, в деревне создавались госхозы, восстанавливались промышленные предприятия и жилой фонд в городах, пострадавших от бомбардировок.

Благодаря титаническим усилиям крестьян, вернувшихся на свои поля, увеличивались площади под рисом, кукурузой, маниокой, табаком, кофе, чаем. В когда-то бедствующих деревнях внедрялась прогрессивная агротехника, использовались семена высокоурожайных сортов. Изменялся и образ жизни крестьян. На месте бедственных хижин строились кирпичные дома, школы, медицинские пункты, спортивные сооружения.

Увенчалась успехом и широкая программа обеспечения миллионов людей медицинской помощью. Бесчисленное множество медицинских бригад регулярно посещают самые отдаленные уголки страны, а 56 фармацевтических предприятий в какой-то мере обеспечили потребности населения в медикаментах. Кроме того, расширено производство различных препаратов из традиционных лекарственных растений, которыми богата тропическая природа Вьетнама. Сочетание современной и традиционной медицины дает хорошие результаты: полностью ликвидирована малярия, резко сократилась детская смертность, в полтора раза увеличилась средняя продолжительность жизни мужчин и женщин. Институты восточной медицины и иглотерапии стали ведущими лечебными заведениями, широко использующими народные средства, что, безусловно, содействует улучшению медицинского обслуживания. В стране работает десять медицинских институтов и факультетов, более сорока медицинских училищ, которые даже в самое тяжелое время войны против американских агрессоров не прекращали занятий. Число врачей с высшим образованием увеличилось в триста (!) раз.

Глядя на жизнеспособность и жизнелюбие вьетнамцев, я все больше убеждалась: им по силам многое.

Я видела утопающий в цветах Ханой, в центре города – красивейшее озеро «Возвращенный меч» с маленькими островками, на которых возвышаются старинные пагоды, а вокруг расположены магазины, кафе, ателье. В дни народных гуляний взрослые и дети устремляются к озеру. На самом берегу, под густой кроной вечнозеленых деревьев можно отдохнуть, выпить сок кокосового ореха, лимонад со льдом. Рядом на прилавках – горы бананов, мандаринов, сахарного тростника. Отовсюду слышатся песни, небо расцвечено фейерверками. Бьют барабаны, взрываются петарды. Окруженные густой толпой, величественно шествуют «драконы».

Улицы Ханоя оживленны и опрятны. Бесконечное множество велосипедистов – настоящий велосипедный муравейник. Каждый едет так, как считает нужным, но столкновения при этом исключены. За спиной сидящих за рулем часто пристраиваются дети, иногда по двое и даже по трое. Их радостные, непринужденные улыбки говорят о том, что велосипедная езда доставляет им удовольствие. В почете продукция Харьковского велосипедного завода имени Петровского, особенно полуспортивные велосипеды типа «Турист» или «Спутник». Вьетнамцы украшают их разноцветными ленточками, помпончиками, воздушными шарами. На центральных перекрестках в часы «пик» можно увидеть регулировщиков уличного движения в белых перчатках. Жесты их необычайно пластичны и выразительны.

Прямо на тротуаре продаются связи рыбы, соломенные шляпы, сувениры или лекарственные наборы из цветков лотоса – своеобразный «чай». Придерживаясь древней традиции, уличные цирюльники «по совместительству» рвут и больные зубы. Разносчики бойко торгуют с лотков мороженым, сигаретами, соком тут же вскрываемых кокосовых орехов. Пагоды функционировали немногие. Монахов мало. Зато всюду детвора. Дети составляют едва ли не половину населения всей страны. Еще Хо Ши Мин говорил, что они «рождаются и растут быстрее риса». Поэтому правительство отпускает немалые средства на строительство яслей, детских садов, школ.

Программа дополнительного обучения, осуществляемая через местные комитеты, сняла с повестки дня такую проблему в стране, как неграмотность. Ныне в Социалистической Республике Вьетнам 11 тысяч семилетних школ. Они есть даже в самых отдаленных горных районах, где раньше и понятия не имели о книге. Практически сегодня учится каждый третий вьетнамец. В 1945 году на весь Вьетнам не было и десяти тысяч учителей. Сейчас их более полумиллиона. Подавляющая часть лиц этой гуманной профессии получила образование в 144 национальных педагогических институтах и училищах.

Я побывала в школе-интернате, где учится около двухсот мальчиков и девочек. Большинство из них круглые сироты. Самые маленькие не знали ни своих имен, ни возраста, ни судьбы родителей. На конфеты, привезенные из Москвы, они смотрели как па чудо, но в конце концов худые ручонки малышей дружно потянулись к коробкам, и те в мгновение ока оказались пустыми.

Детишки приветливы, выдержанны, дисциплинированны. Узнав, что мы из Советского Союза, они пестрой гурьбой сопровождали нас, с радостью выкрикивая: «Лен-со! Ленсо!» Я видела, как они легко ловили цикад. Оказалось, этих насекомых жарят и едят.

В зоосаде Ханоя полно всякой живности. Не увидели мы лишь знаменитого слона, награжденного орденом Сопротивления и орденом Труда. Не дожил до нас старый воин, верно служивший Народной армии Вьетнама. Это он перевозил раненых, боеприпасы, снаряжение, прикрывал могучим корпусом солдат, идущих в разведку. И в мирной жизни сделал немало – таскал тяжести, помогал строить переправы и мосты. Где еще найдется такой чудо-слон?

Многоголосый и пестрый базар шумит и бурлит в центре города. Крестьяне из окрестных деревень везут на продажу рис, батат, маниоку, бананы, ананасы, папайю, кокосовые орехи, свежую рыбу. Есть и изумительной красоты ювелирные изделия из серебра, художественная роспись по дереву.

Одеты люди просто, хотя вьетнамцы и любят яркие краски, контрастные тона. Девушки и женщины носят черные шелковые шаровары, белую ситцевую блузку или кофточку, коричневый или бордовый шарфик вокруг шеи. Походка свободная, легкая, взгляд черных, как угли, глаз, едва видных из-под конусообразных головных уборов с шелковой лентой, завязанной у подбородка, полон доброжелательности.

Где бы мы ни были, теплое отношение к нам ощущалось постоянно. Каждый, кто оказывался рядом, старался пожать руку или сказать какое-нибудь слово по-русски: «Ленин», «Москва», «Здравствуйте», пригласить на чашку душистого, ароматного, чуточку горьковатого зеленого чая – традиционное местное угощение.

Вьетнамцы очень музыкальны. Ритмы национальной музыки довольно сложны. Но, несмотря на это, она излучает какую-то особую доброту и сердечность. У обаятельного народа не может не быть обаятельной музыки.

Спектакли народного театра представляют собой сочетание диалога с песней. Играют, как правило, на народных инструментах: барабанах, флейтах из бамбука, щипковых.

Во многих деревнях пользуются успехом кукольные представления на воде. Это один из самых увлекательных видов театрального искусства, и никто не знает, когда он возник. Огромные куклы вырезают из мягкого дерева и из-за бамбуковой ширмы иной раз с расстояния метров в тридцать, а то и больше ими управляют с помощью длинных бамбуковых палок со сложной системой веревок. Движения кукол по воде пластичны и легки. Обычно они изображают сказочных героев, зверей и птиц из народного эпоса и старинных легенд.

Из народного театра «Тео» выросла и популярная опера – синтез вокала, танца, инструментальной музыки. Время наших выступлений и оперных спектаклей совпадало, поэтому мне и моим коллегам так и не удалось на них присутствовать. Зато с музеями и памятниками старины и архитектуры мы смогли познакомиться основательно. Вьетнамские архитекторы и строители обладали замечательным вкусом и мастерством. Сильное впечатление оставили здание городского театра и пагода в Ханое, тронный зал Дворца совершенной гармонии в Хюэ, храм Бо-Кхат-Ре-Соа в Мишоне и многие другие достопримечательности. Особенно запомнилась мне пагода на горе километрах в тридцати от Ханоя, одна из уникальных в мире. В ней – 60 скульптурных изображений долголетия, выполненных из дерева. Каждая из них – явление искусства. Сделаны они и триста, и четыреста, и пятьсот лет тому назад. Поразили три скульптуры Будды – безусловно, творение рук гения. Многие заезжие иностранные скульпторы – в том числе и именитые – пытались воспроизвести их, но ни один успеха не добился.

Вьетнамский народ, как я убедилась, питает глубокий интерес к искусству – это было видно и по живому отклику на наши выступления. Концерты проходили, как правило, на открытых площадках стадионов, вмещавших до 30 тысяч человек. Что бы мы ни исполняли: произведение ли композитора – нашего современника или старинную народную песню – все вызывало бурю восторженных аплодисментов. Особенной популярностью пользовались вьетнамские песни северных провинций, которые я пела на родном языке своих слушателей. Кстати, должна заметить, что массовая патриотическая песня, выращенная на благодатной почве революционного фольклора, возникшего в годы национально-освободительной войны против колониализма, получила в республике всеобщее признание. Более того, она, а также трудовые и обрядовые песни послужили основой для формирования таких нехарактерных для вьетнамской музыки жанров, как кантата, оратория, симфония. К числу поборников их развития принадлежит Нгуен Тхиен Дао, ученик видного французского композитора и педагога Оливье Мессиана. На Руанском фестивале, где в 1969 году впервые прозвучали произведения Дао, мир узнал о юном, самобытном, набирающем силу таланте. Придавая инструментам совершенно неповторимое звучание, он одной тональностью мог выразить любое состояние человеческой души. Оратории, фортепианные концерты, пьесы, оперы – все оказалось по силам композитору. Теперь сочинения Дао известны во Франции, США, Польше, ГДР и других странах. Я встретилась с музыкантом в Ханое на одном из концертов. Он одержим мыслью о создании вьетнамской симфонической музыки.

– Выразить музыкальную мысль родины, сочинить симфонические масштабные произведения, неразрывно связанные с чаяниями народа, – такова задача, – говорил Нгуен. – Вьетнаму нужна современная музыка, глубоко национальная, опирающаяся на богатые традиции, отражающая героику борьбы и радость творческого мирного труда. Я верю, что моя мечта осуществится в ближайшие годы.

Как-то рано утром из окна гостиницы я увидела спешившего в музыкальную школу малыша – он шел со скрипкой и кипой нот в руках, с трудом удерживая музыкальные принадлежности. Таких начинающих музыкантов оказалось в Ханое немало – более трехсот человек. С вьетнамскими педагогами, что учат местных ребятишек, в свою очередь, занимаются специалисты из нашей страны, Венгрии, Болгарии, Чехословакии, Польши. Нужда в музыкальных кадрах велика – ведь жизнь без искусства мертва. И наверное, не случайно наши выступления были высоко оценены правительством Социалистической Республики Вьетнам. Нас наградили орденами, медалями, грамотами, в которых сказано, что гражданин Советского Союза (следовала фамилия) внес вклад в укрепление боевой солидарности между вьетнамским и советским народами.