Наследие кельтов. Древняя традиция в Ирландии и Уэльсе

праздника по случаю коронации Диармайда сына Кербалла, на собравшихся обрушился

страшный ливень. «И так велика была его сила, что единственный шквал навеки оставил

в Ирландии двенадцать больших потоков». В другой версии той же повести появление

этих двенадцати рек приписывалось чуду, с помощью которого св. Киаран прекратил

засуху, и подобно тому, как Миде, который зажег первый огонь, получал плату с каждого

очага, так и св. Киаран получал свою долю по всей Ирландии. В саге «Разговор

стариков» говорится, что, когда Кайльте, Патрик и их спутники были «у каменного

столпа в Уснехе», Ойсин отправился на поиски воды для пира. Он шел вперед, а голову

повернул назад, чтобы видеть, не идет ли кто-нибудь следом за ним. И так дошел он до

«белостенного» источника Уснеха, который никто не мог найти со времен битвы у Гавры.

Там увидел он «восемь прекрасных лососей, покрытых яркой искрящейся чешуей, и

было это место скрыто от людских глаз, так что не надо было им никого опасаться».

Тогда Ойсин сорвал восемь стеблей водяного креса и восемь стеблей вероники, связал их

вместе и, опуская эту вершу на дно источника, постепенно вытащил из воды живыми

всех восьмерых лососей, которые при этом отчаянно трепыхались. Вернувшись, он

поставил посудину с этими рыбами перед королем Ирландии, и ночь провели они, пируя

и рассказывая занимательные истории.

На самом деле Уснех не является гидрографическим центром Ирландии, хотя предание,

видимо, и осмысляетего именно так, приписывая чуду появление двенадцати потоков,

текущих по его склонам. Более того, упоминание о тайном источнике в его окрестностях

заставляет вспомнить об Источнике Коннлы, местонахождение которого не было известно

никому, кроме Нехтана и трех его кравчих. Как и источник Мимира, текущий у корней

скандинавского мирового древа, этот источник заключал в своих водах поэтическое

вдохновение и знание. Над ним росли девять лещин учености, из которых «мудрецы

берут свою мудрость». Орехи, падавшие в этот источник, создавали в водах ручьев,

которые он питал, пузыри высшего вдохновения. В свою очередь орехи эти поедались

лососями или же попадали в реку Бойне, и тот, кто отведывал этих орехов или мяса

лосося, обретал дар предвиденья и поэтического вдохновения. Сведения о

местоположении этого источника довольно разноречивы. В частности, называют исток

реки Бойне, а также исток реки Шаннон, равно как и истоки семи главных рек Ирландии,

более того, источник этот имеет своего двойника в Обетованной стране, где

вытекающиеиз него пять рек суть пять чувств.

Хотя политическим центром была Тара, Уснех, видимо, в свое время ничуть не

уступал ей значимостью. Согласно «Книге прав» (IX в.), область Мит, центром которой

является Уснех, включала также Брегу, где находится Тара. Собственно Мит состоял из

пяти свободных королевств и из пяти королевств-данников. Брега же состояла из шести

королевств-данников, одно из которых принадлежало народу десси. Обе зоны, видимо,

играли взаимодополняющую роль в национальном ритуале. Согласно диншенхас, когда

«верховный король созывал всех на праздник в Тару, король Мита устраивал пир на

склоне холма Слиав Миде. В отличие от других королей Ирландии, король Мита не

принимал материального участия в празднике Тары, поскольку для верховного короля

Ирландии было бы бедой (нарушением гейса), если бы король Мита не праздновал на

холме Слиав Миде, когда он сам празднует праздник Тары. В одном весьма древнем

тексте говорится, что все областные короли и, очевидно, король Тары имели «места в

Уснехе». «Король Тары должен был дать пир для них, и имели они право требовать этого

от него. И вслед за тем покупали они все свои места в Уснехе. И цена этих мест была

такова: золотые воинские браслеты, что носил на руке всякий знатный вождь, оставляли

они потом на своих питейных местах». В то время как праздник Тары, видимо,

представлял собой торжество (feis) в честь бракосочетания короля с государством,

большое собрание в Уснехе представляло собой, скорее, своего рода oenach —

воссоединение народа. Огонь в Уснехе был впервые зажжен для кланов Немеда, т.е. для

хозяев или для тех, кто допущен к жертвоприношениям, в то время как «начало Тары»

заложил Эохайд, идеальный король племени Фир Болг.

Дуализм Тары и Уснеха имеет поразительные параллели в аналогичном дуализме мест

одновременно в Риме и в Индии. В Брахманах установлено строгое правило, что каждое

священное место обязательно должно иметь два главных очага и один дополнительный.

Один из двух главных очагов, а именно очаг хозяина или приносящего жертву, был тем,

от которого зажигали все другие очаги, он — залог права владения землей и символ мира

людей. Другой очаг, к востоку от первого, символизировал космический небесный мир

богов; здесь было традиционное место жертвоприношений, причем в устройстве его

наблюдался тот же числовой символизм, какой мы отмечали в устройстве Тары. Первый

очаг, очаг хозяина, зажигали только при помощи палочки для добывания огня, а само

место непременно посыпали (в частности) солью, ибо «соль — это скот, а человек

умножает скот в этом мире». Этот очаг имел круглую форму, тогда как второй был

прямоугольным и ориентированным на восток. Что касается ассоциации Успеха с Эриу,

следует отметить, что в Индии восточный огонь зажигался в честь богов, огонь же

западный, возле которого во время обрядов сидела жена жертвователя, зажигался в честь

супруг богов. Проф. Дюмезиль сравнивает эти два типа огней с двумя типами

ритуальных алтарей, известных в Древнем Риме, первый из них представлен очагом

Весты, прообразом же второго, называмого templa quadrata, был город или его главный

символ. Очаг Весты был круглым, символизировал землю как дом людей и представлял

собой центр мира. Если очаг Весты угасал, его зажигали вновь при помощи Ignis Vesta,

добываемого трением друг о друга палочек священного дерева. Templa quadrata,

имевший, как говорит само название, прямоугольную форму и ориентированный на

восток, был центром политической обрядности страны.

Касательно неявного отождествления Тары с «миром богов», надо помнить, что

космогонические верования кельтов почти совершенно утрачены или, по меньшей мере,

«приземлены». В Индии царь был персонификацией Индры, царя богов, и его

придворные также имели свои параллели в небесной иерархии. И именно Тара, а не

Уснех, больше всего похожа на Небесный Иерусалим христианского Апокалипсиса,

четвероугольный, ориентированный на восток, — город, из стен которого изгнаны все

грешники, колдуны и адские легионы. Представляется, что Тара изначально

символизировала космос богов, противостоящий хаосу демонов. Уснех же, напротив,

был местом первозданного единения, где все противопоставления сняты.

Нам неизвестно, существовал ли обычай зажигать костры Халлоуина в самой Таре. Дж.

Китинг говорит, что друиды обыкновенно собирались в Тлахтге, в двенадцати милях от

Тары, именно в канун Самайна и что главный костер, на котором сжигались приносимые

дары, зажигали как раз там. Это была своего рода «прелюдия» к празднику Тары. Китинг

утверждает далее, что в эту ночь гасились все очаги Ирландии, и зажечь их снова можно

было только от огня Тлахтги. Если это действительно так, значит, источником всех

летних огней в Ирландии был Уснех, а зимних — Тлахтга. Данные Китинга

относительно функции центра не полностью соответствуют концепции Уснеха как пупа

Ирландии. Он рассказывает, что Туатал Техтмар построил в Митечетыре крепости,

каждая из которых соответствовала одной из областей Ирландии. Если следовать этой

схеме, то Уснех соотносится с Коннахтом, Тара — с Лейнстером, Тайльтиу — с

Ульстером, а Тлахтга — с Мунстером.

Достоверность построений Китинга вызывает сомнение у современных исследователей,

которые считают смехотворной идею географического соотнесения Тлахтги с Мунстером.

Однако существует и мнение, что свидетельство Китинга — не вполне фальшивка. Как

известно, Тайльтиу была супругой самого знаменитого короля племени Фир Болг, главы

военной аристократии, которая основала в Ирландии королевство, и не удивительно, что

центр собраний, носящий ее имя, имеет связь с Ульстером и что именно там находится

место погребения знатных уладов. Неудивительно также, что в двух сагах,

рассказывающих о встрече пяти братьев с женщиной — персонификацией Власти, эти

братья после испытания оказывались именно в Тайльтиу и что большое собрание в

Тайльтиу, которое устраивал король Тары, происходило на Лугназад, а как разв это время

на острове высадилось племя Фир Болг, и только оно.

Соотнесенность Уснеха с Коннахтом, традиционно жреческой областью, достаточно

естественна, тогда как сама Тара находилась в Бреге, которую средневековые авторы (и

сам Китинг тоже) считали частью Лейнстера. Персонификацию Власти, с которой короли

Тары должны были сочетаться браком, являла собой Медб Летдерг из Лейнстера. Кроме

того, если взять камень Фал как символ королевской власти, сердце которой в Тайльтиу,

то сексуальный символизм связывает его с третьей функцией — обеспечением

плодородия земли и скота. Таким образом, король как воин был связан с Ульстером, но

как даритель животворной силы соотносился с Лейнстером.

Согласно диншенхас, Тлахтга, ассоциирующаяся с Мунстером, обязана своим именем

Тлахтге, дочери Муг Рута из Западного Мунстера, «которая вместе со своим отцом

обучилась тайной премудрости мира». Именно к ней «церковная традиция питала особую

ненависть, какой не испытывала, пожалуй, ни к одной другой кельтской богине и

легендарной героине». Другой колдуньей из Мунстера, тесно связанной с Халлоуином,

была Монгфинд, дочь Фидаха из Мунстера, жена короля Эохайда Мугмедона и злая

мачеха Ньяля Девять Заложников. Она умерла в канун Самайна, приняв яд, который

сама же приготовила для своего брата-короля. Праздник Самайн в народе иногда

называли «Праздником Монгфинд», потому что, «пока была она жива, было у нее много

власти и была она ведьмой, вот поэтому в канун Самайна и обращаются к ней женщины и

чернь со своими просьбами». Все это согласуется с тем, что мы говорили выше о

традиционной соотнесенности Мунстера с рабами, ведьмами и демонами. Канун

Самайна — ночь, когда все эти нечестивые создания вырываются на свободу, и вполне

логично, что главный костер Самайна, который, как теперь говорят, зажигали, чтобы

«спалить ведьм», должен был находиться в месте, символизирующем Мунстер. Более

того, Тлахтгу можно приравнять к третьему, дополнительному огню из древнеиндийских

жертвенных обрядов — тому, от которого зажигали восточный огонь, соотнесенный

нами с Тарой. Именно на этом третьем огне сжигали подношения предкам, причем имя

его и местоположение связаны с югом. Он защищал жертву, приносимую на восточном

огне, от злых сил, угрожающих с юга.

То, что Китинг связывает Тлахтгу с праздником Тары соответствует средневековым

свидетельствам о трёх главных праздниках года в Ирландии — в Уснехе, в Тайльтиу и в

Таре. Сакральные ритуалы — прерогатива представителей первых трех функции,

поэтому естественно, что Тлахтга, представляющая Мунстер, и соответственно,

четвертую функцию, не должна обладать независимым статусом, необходимым для

проведения в ней ежегодного четвертого праздника. Тот факт, что собрания в Уснехе и в

Тайльтиу, т.е. в местах, ассоциируемых с половиной Конна, маркировали летние

праздники, Бельтан и Лугназад, тогда как сакрализованные пункты, отмечающие зимние

праздники, располагались в южной половине острова, подсказывают что север

ассоциировался с летом, юг же — с зимой, и в свете этого уместно вспомнить что именно

зимой простой люд должен был оказывать знати гостеприимство. В древней Индии север

означал день, а юг — ночь, север — мужское, юг — женское, весна и лето при этом

соотносились соответственно со жречеством и военной знатью, а сезон дождей — с

простым народом. Однако мы не располагаем данными о существовании анологичной

систематизации в кельтских странах, и инверсии, о которых мы говорили выше, лишают

гипотетические построения всякого смысла. Близость сверхъестественного элемента

ночью и зимой предполагает корреляцию этих двух периодов, а равно и юга с Иным

миром. Опять-таки Иной мир изображается как страна вечного лета, особенно когда на

земле царит зима.

Учитывая несовпадения между двухчастной и четырехчастной концепциями срединной

области и ее центров, остается лишь повторить, что сосуществование противоречивых

космологических систем характерно не только для кельтской традиции.

4

Столицы областей Ирландии имеют с центром много общих черт. Почти все они

располагались на естественных холмах или хотя бы на искусственных насыпях. И все

были местами погребения, что роднит их, скорее, с нашими церквами, нежели с

дворцами. Подобно церквам, они посвящались памяти их основателей, которые, как

обычно считалось, были в них погребены. Применительно к ирландской традиции

уместно говорить не столько об основателях, сколько об основательницах, поскольку в

основном это были женщины. В центре страны такой женщиной-покровительницей

оказывается в Уснехе — Эриу, в Таре — Tea, в Тайльтиу — Тайльтиу, а в Тлахтге —

колдунья Тлахтга. Сама Эмайн Маха, столица Ульстера была основана богиней войны

Махой, Наас был местом погребения Наас, жены Луга в то время как Круахан столица

Коннахта по преданию назван так в честь Круахи, служанки сопровождавшей Этайн когда

та была похищена Мидиром из Племени богини Дану. Имена и подвиги женщин

фигурируют также в повестях о менее известных местах, таких, как Кармун в Лейнстере,

о котором ниже мы поговорим подробнее. А пока, продолжая аналогию с церквами,

можно сказать, что большинство ирландских центров были своего рода «храмами

богинь», подобно религиозным центрам поздней Галлии.

В большинстве случаев женщины-основательницы, вроде Кессар, которая первой

прибыла в Ирландию, жили недолго и умирали безвременно. Так у Тальтиу разорвалось

сердце, когда она расчищала долину, получившую впоследсгвии ее имя, Кармун умерла в

изгнании от тоски, и «смерть явилась к ней в облике весьма непотребном». Маха умерла,

подарив жизнь двум близнецам, после того как ее, беременную, заставили соревноваться

в беге с конями короля. Талахтга была похищена тремя сыновьями Симона Мага, но

сумела впоследствии убежать от них, на холме, который носит теперь ее имя, она

произвела на свет тройню и умерла, и там, где было найдено ее тело, позднее построили

крепость. У ирландцев до сих пор бытует поверье, что тем, кто умер жестокой и

насильственной смертью, нет покоя и в могиле, а во многих регионах мира люди

особенно боятся покойниц, умерших во время родов, и их могил. Кельты разделяли этот

страх, о чем свидетельствует тот факт, что таких покойниц даже запрещалось хоронить

на кладбищах, основанных некоторыми кельтскими святыми. Подобные соображения

сближали места, о которых у нас идет речь, с миром сверхъестественного, священного,

придавая особую значимость словам и ритуальным действиям, там совершаемым.

Собрания, сходные с торжественными ассамблеями, происходившими в крупных

центрах Мита, устраивались и в столицах других областей и в ряде других, меньших

центров Ирландии, и, судя по их известным датам, проводились они в священные дни.

Народные обычаи, связанные с Самайном, Бельтаном и Лугназадом, являются, таким

образом, упрощенными версиями ритуала, который обеспечивал благополучие обществу

в целом и в давние времена требовал непременного присутствия королей, придворных и

представителей всех других классов. Пренебрежение этими собраниями было чревато

ужасными последствиями «Тот из уладов, кто в канун праздника не придет в Эмайн Маху,

теряет разум, и уже на следующий день быть ему погребенным в могиле, под кургаом и

могильной плитой». В одной средневековой рукописи сохранились стихи, описывающие

такое собрание, а именно собрание в Кармуне, которое происходило в честь праздника

Лугназад. Сопоставление со скудными свидетельствами об иных собраниях позволяет

сделать вывод, что все они происходили примерно одинаково. Устраивая в день Лугназада

большой пир, лейнстерцы верили, что обеспечивают себе богатый урожай и обилие

молока и будут избавлены от вторжений, что суд будет праведным, в домах воцарится

благоденствие, земля подарит богатые плоды, а в реках, озерах и заливах не переведется

рыба

Если пренебречь этим пиром,

Придут недуги, слабость и ранняя седина,

Король лишится радости и силы,

Гостеприимства и искренности.

Подобно древним грекам, которые заключали перемирие на время Олимпийских и иных

игр, ирландцы также прекращали междоусобные войны на время своих ежегодных

празднеств. Не случайно Самайн назывался «днем мира между людьми Ирландии, когда

ни один человек не должен испытывать к другому ненависти или вражды» Аналогичным

образом на время Лугназада в Кармуне были запрещены распри, похищения, разводы,

требования уплаты долга и т. д., а нарушения запрета сурово карались.

Тот, кто преступит закон королей,

Как предписано на века,

Не будет процветать в своем племени,

Но умрет за смертный свой грех.

Праздник был возвращением к началу начал. И в первую очередь — воспоминанием и

воссозданием мифологического события, которому данное место было обязано своей

святостью. Это были поминки по покойной героине, связанной с данным местом, и

скачки и разного рода иные состязания представляли собой поминальные игры

Туда пришли, чтоб восславить ее красоту

И впервые оплакать ее, —

Племя богини пришло в светлую долину к востоку,

И было то первое собрание в Кармуне.

Поэт старается воскресить память о сотнях собраний, происходивших после первого

посвящения, и следующие три четверостишия подобно христианскому Benedicite

(Благословляйте) как бы призывают вселенную и все ее творения

Небо, земля, солнце, луна и море

Плоды земли и морских глубин,

Рты, уши, глаза и иные чувства,

Ноги, руки, языки воинов,

Кони, мечи, боевые колесницы,

Копья, щиты и лица мужей,

Роса, плоды, блеск на листах,

День и ночь, прилив и отлив —

Гости Банбы, свободные от долгой тоски,

Принесли все это [в залог],

Дабы прекращались споры и ссоры

В этот день, наступающий раз в три года.

Здесь, перед лицом короля, знати и простого народа всё мифологическое и историческое

прошлое нации оживало благодаря искусству шанахи (рассказчика).

Несть числа рассказам о Финне и его воинах,

О разрушениях, угоне скота сватовстве,

О письменах на Камнях и деревянных табличках,

О поношениях и острых насмешках.

Там слышны были поговорки, мудрые изречения

И истинные наставления Фитала,

Темные строки песен диншенхас,

Наставления Кайрпре и Кормака.

Великий праздник Тары и другие праздники,

Собрание в Эмайн и другие собрания —

Все описано тут, без слов лжи,

Все разделы, совершенные в Ирландии.

Здесь рассказ об изобильном хозяйстве Тары,

О дворах всех областей Ирландии,

О славных женах, об искусных воинах, о распрях,

О гостеприимных домах, запретах, вторжениях.

Завет о десяти частях, что установлен Катайром,

принимающим сотни,

Одесную — красавец-отпрыск царственный видом —

Назначает каждому положенные обязанности

Так, чтобы все об этом услышали.

Смерти и убийства, музыки звуки,

Мудрость великого племени,

Его королевская родословная — благословенны

в Брегмаге

Сила его и победы в битвах.

Эта поэтическая декламация явно носила характер креативного обряда, призванного

восстановить основы традиции в начале нового временного витка и тем вновь укрепить

общественный порядок. Строки о том, что каждому были указаны «положенные

обязанности», согласуются с тщательным соблюдением законов в Таре и с тем, что на

собрании в Тайльтиу участники занимали места в строгой зависимости «от своего ранга».

Таким образом, собрания не только подтверждали существующий статус кво, но при

необходимости устанавливали и новые cтaтycы. Так, например, прием кандидатов в

воинство фениев происходил во время собраний в Уснехе, Таре и Тайльтиу. Там

устраивались скачки и состязания колесниц, которые также определяли новые

приоритеты, а на собраниях в Кармуне поэты, волынщики, скрипачи, барабанщики,

флейтисты, трубачи и глашатаи демонстрировали перед королем свое искусство, и он

воздавал всякому искусству должные почести. Соревнования, которые в наши дни

устраивают во время айстедвода (ежегодного фестиваля валлийских бардов в Уэльсе),

«собраний кланов», спортивных и артистических зрелищ и ярмарок, являются,

безусловно, реликтами подобных древних ритуалов.

Однако следует обратить внимание, что свидетельства касательно законодательной и

законоисполнительной функции ирландских собраний несколько противоречивы. Так, о

празднике Тары говорится: «Есть и такая причина, по которой установлен был этот

праздник: законы, принятые всею Ирландией, далее, в промежутке от этого собрания до

следующего, в конце года, никто нарушать не смеет, а того, кто случайно их преступит,

люди Ирландии объявляли вне закона». Известно, что в историческое время все законы и

уставы в Ирландии провозглашались с холмов местных собраний, более того,

провозглашение закона с холма Тинвальд поныне остается особенностью праздничного

церемониалана острове Мэн. Проведение диспутов — единственная цель собраний

друидов Галлии, судя по сообщениям Юлия Цезаря, а один из раннеирландских текстов

свидетельствует, что на празднике Тары короли Ирландии «улаживали дела Ирландии на

семь лет, так что до истечения этого срока обязанности, требования и поправки не

подлежали обсуждению; обсуждение происходило лишь через семь лет на таком

жепразднике...». Аналогичным образом устанавливались законы и обсуждались налоги в

Кармуне.

С другой стороны, стихи о собрании в Кармуне особенно подчеркивают, что на это время

необходимо прекратитьвсе распри и взимание долгов, описание собрания в Тайльтиу

гласит, что в эти дни под запретом были не только «распри и грабежи, ссоры, раздоры и

похищения», но и «тяжбы о собственности, судебные преследования, обсуждение

законов, побеги и взятие под стражу». Наиболее вероятным представляется следующее

объяснение: все упоминания о запретах на конфликты относятся к начальному этапу

собрания, который символизирует завершение годового цикла и его дел. Как в доме, куда

пришла смерть, принято останавливать все часы в знак явления мира, где время не

существует, так и на священных этапах собрания, когда в памяти народа оживало

наследие предков, профанное время с его распрями и ссорами останавливалось. И, как

мы можем заключить, именно объединяющее умонастроение способствовало

улаживанию разногласий и признанию закона. Пройдя очищение от распрей и

укрепившись в традиции, общество могло вновь начать свою жизнь.

Глава 8. Пять вершин

Уэльс в отличие от Ирландии представляет собой полуостров, часть более крупного

острова. Он был оккупирован римлянами, потом завоеван саксами, покорен норманнами

и, наконец, уже во времена Тюдоров окончательно присоединен к Англии. Поэтому

найти в его устройстве реликты некой идеальной географической модели было бы весьма

сложно. Однако мы имеем дело не с чистой географией, а с концептуальной схемой,

которая встречалась не только у кельтских народов и могла быть приложена к любой

территории, рассматриваемой как единое целое. У нас нет достаточно достоверных

свидетельств о том, как именно была разделена Британия до римского завоевания, однако

известно, что римляне делили ее на «Верхнюю Британию» и «Нижнюю Британию»,

причем каждая из этих областей делилась еще на четыре провинции, поделенные в свою

очередь на пять округов каждая. Слова же Эссекс, Суссекс, Уэссекс и Мидлсекс

напоминают о том, что и в мире саксов существовала данная модель.

Легенда о Бруте рассказывает о первом вторжении на остров Британия. Согласно

«Истории бриттов» Гальфрида Монмутского, Брут, выходец из Трои, родился от

инцестуальной связи. Мать его умерла при родах, и ему было суждено убить

собственного отца. Отправившись в Британию, он встретил по дороге четыре колена

потомков других троянских изгнанников, во главе которых стоял некто Кориней, муж

доблестный и отважный. Следуя пророчеству, Брут и Коринеи вместе со своими людьми

достигли берегов Британии и окончательно обосновались на острове, где жили

немногочисленные гиганты. Брут построил себе город в районе современного Лондона и

поделил остров между своими людьми. Коринеи выбрал для себя область Корнуолл,

«потому что гиганты здесь были в таком изобилии, как ни в одной другой области

острова», а когда двадцать четыре года спустя Брут умер, его владения были

распределены между тремя его сыновьями: первый взял себе Англию, второй — Уэльс, а

третий — Шотландию. Этих трех сыновей Брута можно, пожалуй, сравнить с тремя

родами Немеда, причем, продолжая это сравнение, Коринея, сражающегося с

гигантами, можно сопоставить с Партолоном, который первым начал войну с фоморами.

Гальфрид возводит название Каерлуд, валлийское название Лондона, к имени короля

Ллюда, который первым построил стены вокруг этого поселения. Этот же Ллюд,

согласно одному из валлийских преданий, измерил всю Британию вдоль и поперек и

пришел к выводу, что центральная точка острова находится в Оксфорде.

Миля и восьмерых его сыновей можно сравнить с Кунедой и восемью его сыновьями,

которые якобы завоевали Уэльс и осели там в начале V в н.э. Тибион, старший сын

Кунеды, как и Донн, старший сын Миля, умер незадолго перед тем, как вся семья

переселилась в Уэльс и, но в валлийской истории сын умершего, Мейрион, занял место

отца (подобно тому, как Лугайд, сын умершего Ита, тоже занял место своего отца).

Кунеда считается основателем династии северного Гвинеда, а его сыновья и внук —

основателями династий в других областях северного Уэльса, за исключением сына, чье

имя сохранилось в названии Кередигион (Церетикаун), что в графстве Кардиган.

В Уэльсе, как, впрочем, и в Ирландии, Франции, Англии, Германии, Египте, Израиле

и Индии, традиционно принято деление на северную и южную части, а не на восточную

и западную. Мы уже говорили, что, когда Эремон иЭбер поделили меж собой Ирландию,

на севере оказалось два горных хребта, а на юге — только один, и традиция гласит, что

Эремон разделил северную часть острова со своим другим братом, Иром, Эбер же

безраздельно владел Югом. Отношение севера к югу в пропорции 2:1 упоминается и в еще

одной ирландской повести, где рассказывается о нападении отрядов подвластного

местного населения на ирландцев. В результате учиненной ими кровавой резни погибло

много благородных ирландцев, и лишь трем беременным женщинам удалось бежать от

них в Альбан (Шотландию). Там произвели они на свет трех сыновей, которые затем

вернулись в Ирландию и отстояли свое право владеть этой страной. Это были предки

Конна (эпоним Коннахта), Арайде (Ульстера) и Эогана Мора (Мунстера). Во Второй

ветви валлийских эпических сказаний мабиногион содержится рассказ о том, как жители

Северного Уэльса учинили в Ирландии аналогичную резню, после чего на всем острове

осталось лишь пять беременных женщин. Они также в свою очередь дали жизнь пятерым

сыновьям, которые, достигнув зрелого возраста, вступили в брак с матерями друг друга.

Отсюда и появились в Ирландии пять родов и соответственно пять областей — «пятин».

Конн из Коннахта, Арайде из Ульстера и Эоган Мор из Мунстера изображены как «три

свободнорожденных предка Ирландии», и их можно сравнить с «тремя королевскими

родами Уэльса», упоминаемыми в рукописях позднего средневековья. Эти «три рода»

соотносятся с династиями Гвинеда и Поуиса — на Севере, и Дехеубарта — на Юге.

Гиральд Камбрийский приписывает такое деление страны трем сыновьям Родри Маура,

жившего в IX в, что также подтверждается данными Законов. В XI в к этим трем

династиям присоединяются еще две, что в совокупности дает «пять королевских родов».

Как принято считать, родоначальником первого из этих дополнительных «родов» был

властелин Гламоргана. О втором, по имени Элистан Глодрид, достоверных исторических

сведении нет, известно лишь, что его королевство находилось где-то на востоке

Центрального Уэльса — «между реками Уай и Северн». Совпадение пятичастного

деления Уэльса и выделения пяти «пятин» в Ирландии вряд ли можно назвать случайным.

Структура средневековых епископатов Уэльса свидетельствует об ином, видимо, более

древнем, четырехчастном делении страны Бангор (на северо-западе), Сент-Асаф (на

северо-востоке), Лландав (на юго-востоке) и епископат Св. Давида (на юго-западе). В

самом центре Уэльса, в точке, где сходятся северо-западная, северо-восточная, юго-

западная и юго-восточная области и, соответственно, все четыре епископата, находится

гора Пумлумон (в переводе с валлийского — «пять вершин»), на склонах которой берут

начало реки Уай и Северн. Подобно знаменитому Камню Раздела, лежащему на вершине

холма Уснех в Ирландии и подобно пятивершинной мировой горе древнекитайских

преданий, гора Пумлумон символизирует собой идею Целого. К западу от ее вершины

лежит область, называемая Первед («серединная»), а старинная кафедральная церковь

Лланбадан Фаур, находящаяся в этом приходе, считается центром пятого епископата. К

юго-востоку от горы Пумлумон, в пятой области «междуУаем и Северном», лежит район,

называемый Гуртеирнион, буквально — «Земля Гуртеирна (Вортигерна)», легендарного

правителя Британии времен вторжения саксов. Само его имя, как отмечено д-ром Н.К.

Чэдвик, является валлийским эквивалентом ирландского термина ard n («верховный

король») и, «возможно, изначально представляло собой не имя собственное, а титул —

g wrtheyrn)». И если Пумлумон имеет сходство с Уснехом, то немногие сведения о

Гуртейрнионе позволяют сопоставить его с королевской Брегой в Ирландии.

В своем исследовании живых диалектов ирландскогоязыка О'Рахилли приходит к выводу,

«что исторически правомерно говорить о наличии в Ирландии двух основных диалектов

— северного и южного — и что каждый из них (особенно северный), в свою очередь,

распадается на два малых диалекта». В Уэльсе лингвисты также выделяют два основных

диалекта — северный и южный, причем внутри каждого обнаруживаются черты,

свидетельствующие о более тонком разделе между Гвинедом и Поуисом, атакже

Гламорганом и Диведом.

2

В «Четырех ветвях мабиноги» доминируют три группы персонажей, две — с Севера

страны и одна — с Юга, хотя в одном из эпизодов появляется и четвертая группа — а

именно Тейрнон и его жена, живущие на юго-востоке. Дети Дон — мудрецы,

обладающие сверхъестественными знаниями и умениями, валлийский эквивалент

Племени богини Дану, — живут в Гвинеде. Дети Лира, которые фигурируют во Второй

ветви мабиноги, единственной, где присутствует дух воинской доблести, присущей

Ульстерскому циклу, также живут в Гвинеде, однако данные современной топонимики

соотносят их, скорее, с Поуисом, где происходит и действие большинства героических

поэм Лливарха Хена. В тексте «Мабиногион», особенно там, где речь идет о северных

родах, повествуется о бурных страстях и трагических смертях, о вечном счастье и

безвременной гибели. Что касается южного рода Уэльса, рода Пуилла, то мы встречаемся

с рассказами о покорности, сдержанности и терпеливом упорстве, противостоянии

тайным силам Аннувна, Иного мира, с одной стороны, и враждебным искусникам — с

другой. Сын Пуйлла, Придери, обнаружив, что его одурачил Гвидион сын Дон, идет

войной на Гвинед и, подобно Мугу и Эберу в Ирландии, терпит поражение и гибнет.

Имя короля Артура в той или иной степени соотносится с многими областями Британии,

но в валлийской традиции его двор обычно локализуется или в Корнуолле, или в юго-

восточной части Уэльса. В труде Ненния имя Артура фигурирует в рассказах о местах,

связанных с районом Буелта (Билта) и Эркинга (Эрхенфилд), в нынешнем графстве

Херефорд. В ранней валлийской поэме «Добыча Аннувна» он прямо ассоциируется с

правителями Диведа, а в повести о Кулухе и Олуэн его огромные охотничьи угодья

находятся в Южном Уэльсе. Таким образом, установить точную «географию» легенд об

Артуре так же трудно, каки сказать, где располагался королевский дом и двор

знаменитого Финна.

Фиг. 13. Карта Уэльса

Подобно Мунстеру, Дивед в той или иной форме смыкается с Иным миром, что, в

частности, отражают рассказы о некоем мистическом королевстве либо непосредственно

внутри его границ, либо где-то неподалеку. В Первой ветви мабиноги правитель Диведа

Пуйлл во время охоты одного за другим теряет всех своих спутников и сталкивается

лицом к лицу с Арауном, королем Аннувна, хотя и не узнает его. По просьбе Арауна они

меняются обликами сроком на год и один день, королевство Аннувн становится для

Пуйлла неожиданным открытием, при том что до Диведа, видимо, рукой подать. После

этого Пуйлл получает титул Властителя Аннувна, и между правителями завязывается

крепкая дружба, предполагающая обмен дарами; в частности, из Аннувна Пуйлл

получает чудесных свиней. В других повестях Придери сын Пуйлла предстает как

свинопас своего приемного отца Пендарана Диведа и как один из трех знаменитых

свинопасов острова Британия. В одной ирландской повести видение, явленное некоему

свинопасу, чудесным образом предвещает приход Конала Корка в Кашел и его воцарение

в Мунстере. Свинопас получил свободу для себя лично и для своих детей, он же

провозгласил короля, и тот одарил его одеждой со своего плеча. Родичи этого свинопаса

(Мускрайге), которые первыми оказали Коналу гостеприимство, тоже получили свободу.

Короче говоря, мы опять сталкиваемся со своеобразным противоречием: с одной стороны,

свиньи принадлежат по сути своей к Иному миру, пасти их — занятие презренное,

подстать лишь рабу, но при этом наследник Диведа — свинопас, а в Мунстере

свинопасы — свободные люди, тесно связанные с королевской властью.

Противоречивость Диведа проявляется и в другом, ведь не только его простодушный

правитель, известный как Властитель Аннувна, но и Манауидан, соотносимый с богом

Мананнаном, «внешним» верховным королем Туата Де Дананн, изображается «простым,

нечванливым владыкой», который занимается охотой и сельским хозяйством и с

удовольствием овладевает ремеслами.

У западного побережья Диведа находится остров Гвалес, который в «Мабиногион» назван

«последним пристанищем в пути» тех семерых, что пережили кровавую битву в

Ирландии и отправились на родину, чтобы похоронить голову Брана. Надо ли говорить,

что этот валлийский остров вызывает в памяти знаменитый ирландский «Дом Донна» —

остров смерти. У побережья Диведа расположена также чудесная страна, называемая

Плант Рис Дувн, что, вероятно, является искажением древневаллийского Plant yr Is-

ddwfn или Plant Rhi Is-dwfn (букв:. «Дети короля Иного мира»). Там обитает волшебное

племя, которое способно сделать невидимой свою землю, за исключением одной тропы,

на земле Диведа

3

Говоря о разделе Уэльса на три области — Гвинед, Поуис и южную область — между

сыновьями Родри Маура, Гиральд Камбрийский отмечает, что Юг был отдан Каделлу «с

благословения всех людей и всех его братьев. И хотя область эта была намного большей

по размеру, она, тем не менее, считалась наихудшей», поскольку местное дворянство

(uchelwyr), «многочисленное в этой области», имело обычай восставать против своих

господ. Ассоциация бунта с югом явно не чисто ирландская особенность. При каждом

королевском дворе в Северном Уэльсе было пять должностных лиц, из которых пятый

был официальным судьей, а в Южном — только по четыре с множеством судей, а

именно собственников земель. Множество собственников земель свидетельствует о

демократической третьей функции.

В одной недатированной поэме, опубликованной Археологическим обществом Уэльса,

даны характеристики разных районов Уэльса. Обрисованная картина довольно

расплывчата, однако следует отметить, что к характеристикам Гвинеда относятся

хвастливые речи, скромные (?) люди и большие замыслы, а к характеристикам Англси —

высокородные мудрые люди и святые реликвии. В Поуисе, как говорится далее, живут

храбрые мужи, которые без колебания вступают в битву, они же гостеприимно встречают

поэтов. В Гламоргане обитают мужи добрые, жены величавые, и много там скупцов и

богачей. Что касается Диведа, то его население названо рабским. Кстати говоря, устав,

который в начале XVI в. определял подготовку, поведение и привилегии поэтов, был,

как принято считать, составлен Грифидом ап Кинаном, предком королевского рода

Гвинеда. С другой стороны, в поэме XII в., рассказывающей о привилегиях людей

Поуиса, подчеркивается их аристократизм и воинская доблесть. Сами же привилегии

давали освобождение от некоторых обязанностей перед королем, как, например, от

предоставления лесных угодий для королевской охоты и от содержания придворных дам

во время путешествий короля по стране, с другой стороны, привилегии обеспечивали

людям Поуиса право первыми вступать в битву, быть в авангарде войска и оборонять тыл

в случае отступления. Традиционные качества, связанные с Гламорганом, — это

щедрость, учтивость и веселье.

Одна из упомянутых поэм приписывает женщинам Гламоргана особенно почетное

положение. Среди весьма немногих четко сформулированных различий в Законах

Северного и Южного Уэльса выделяется следующее: на Юге женщине, вступавшей в

брак самостоятельно, был гарантирован свадебный выкуп (от мужа), точь-в-точь как и

невесте, которую выдавали замуж родичи; на Севере же, если не было достигнуто

особого соглашения, она могла претендовать лишь на трех волов. Кроме того, на Юге

при отсутствии наследников мужского пола дочь могла наследовать все отцовское

состояние, тогда как в поэме о привилегиях Поуиса однозначно сказано, что «право брата

обеспечивает ему его долю, права сестры в Поуисе нет». Это свидетельство позволяет

предположить, что в некотором смысле южную половину Уэльса можно рассматривать

как женскую половину, что вполне отвечает и ирландской традиции. Как мы видели,

Мунстер ассоциируется в первую очередь с фоморами и богинями. Матрилинейная

система родства и наследования имущества характерна, в частности, для народа пиктов,

который в ирландских текстах называется «круитне» (cruithne) и впервые появился на

юго-востоке острова как союзник лейнстерцев. Им было дозволено осесть в Лейнстере,

потому что они умели лечить смертельно раненных воинов, помещая их во рвы,

наполненные молоком. В одном из ранних текстов рассказывается, что они украли у

сыновей Миля их жен, однако, по иным источникам, жен дал им сам Эремон, поставив

условием, что наследование у них пойдет теперь по женской линии или и по женской, и

по мужской — версии расходятся. После этого народ круитне был навеки изгнан из

Ирландии.

В Уэльсе, как и в Ирландии, внутри класса ученых существовала своя иерархия. В

дохристианском обществе, вне всякого сомнения, самый высокий статус имели друиды,

однако даже в ранних валлийских текстах друиды почти не упоминаются. Наивысшее

положение занимал «первый поэт» (pencerdd), который, выиграв состязание за это

почетное место, становился ровней знатнейшим из королевских придворных. Видимо,

звание pencerdd соответствовало рангу «оллама» — главы ирландских филидов.

Ступенькой ниже стоял придворный поэт (bardd teulu), входивший в группу из двадцати

четырех придворных, обыкновенно сопровождавших короля. Когда «придворный поэт»

получал это звание, король торжественно вручал ему арфу, с которой тот не должен был

расставаться никогда. «Придворный поэт» пел для уходящего в поход войска, а перед

самой битвой исполнял перед воинами поэму «Королевство Британия». Кроме того, в

текстах Законов встречается термин cerddorion, который, видимо, обозначал еще один

класс поэтов, подчиненных «первому поэту». Еще в Законах упоминаются так

называемые croesaniaid, видимо занимавшие самое низкое положение в рамках класса

поэтов. В средневековых трактатах о поэтическом искусстве встречаются несколько

видоизмененные термины, обозначающие, вероятно, те же ранги prydydd («поэт»),

teuluwr («поэт при дворе или при войске»), clerwr («странствующий поэт, менестрель»).

Поэту из teuluwr предписывались три обязанности: радовать благородных мужей, иметь

чистые помыслы и уметь учтиво выразить просьбу. Все это невольно напоминает о

праздничной музыке в Доме Бухета в Лейнстере. «Придворный поэт» писал и любовные

стихи и был учеником «первого поэта», которому, однако, следовало избегать

беспорядочного искусства поэта третьего ранга, clerwr (IV функция), ибо искусство

«первого поэта» и «странствующего поэта» «противостоят одно другому». По мере

стирания высших функций поэтов-мастеров их искусство свелось большей частью к

сочинению хвалебных гимнов. Когда законы и пророки уходят в прошлое, псалмы

остаются.

В начале XVII столетия в Ирландии один из южных поэтов бросил вызов

традиционному первенству Севера, что привело к долгим и широкомасштабным

поэтическим диспутам между половиной Конна и половиной Муга. В конце следующего

века аналогичные споры возникают и в Уэльсе, причем большую роль в этом, конечно,

сыграли и подделки Иоло Моргануга. В контексте рассмотренной нами четырехчастной

структуры утверждение Моргануга, что центром бардического искусства был именно

Гламорган, представляется достаточно оправданным, при условии, что за «бардом»

всегда было закреплено третье место в иерархии ученых людей. Следует добавить, что и

сам Йоло Моргануг утверждал, что его родина богата «приятной и сладостной домашней

поэзией» (сапи teuluaidd), т е поэзией бардов.

Дихотомия, проявляющаяся в противопоставлении Севера и Юга, заметна и в

устройстве в Уэльсе королевских палат. Все здание делилось на две половины, а

перегородку называли словом corf, которым обозначали также «лес накрутом берегу

реки», а такой лес зачастую служил границей между верхней и нижней частью

территориальных единиц. Король, его наследник, судья, первый поэт и иные вельможи

сидели в верхней части палаты; глава личной охраны короля и его люди, а также

придворный поэт занимали нижнюю половину. Когда король желал услышать песнь,

первый поэт вставал и исполнял в верхней части палаты две песни — божественную и

королевскую, а затем придворный поэт, сидевший в нижней части палаты, исполнял

свою песнь. Придворный поэт пел и в покоях королевы, но эту песнь должно было

исполнять тихим голосом. Соотношение песней как 2:1 едва ли требует особых

комментариев, равно как и ассоциация барда с королевой и войском. Следует вспомнить

и еще об одном должностном лице при королевском дворе Уэльса, а именно о maer

biswail (букв:. «навозный чиновник»). Этот человек отвечал за королевские земли, а

стало быть, под его началом находились крестьяне, и он обеспечивал своевременную

вспашку, сев и т.д. Подчиняясь сенешалю и ведая снабжением двора, он, тем не менее,

принадлежал к классу крестьян; в верхней, королевской, половине к нему почтения не

испытывали.

4

Странные приключения Пуйлла и Придери сосредоточены вокруг так называемого

«тронного холма» (gorsedd), который находился не в самом Арберте, а за его пределами.

Кто бы ни сел на этом холме, непременно либо видел чудесное видение, либо терпел

раны и побои. Именно с этого холма Пуйлл впервые увидел Рианнон на ее волшебной

белой кобыле. Там же сидел и Придери, когда на Дивед были насланы злые чары, там

Манауидан едва не убил сверхъестественную воровку «мышь», что помогло ему

освободить страну от чар и вернуть потерянную жену и сына.

О связи ритуального холма с Иным миром, Аннувном, говорит и поэма Gweledigaetheu

у Bardd Cwsc (1703 г.), принадлежащая Эллису Винну. В ней рассказывается о трех

видениях, что открываются поэту на этом холме, — видениях Мира, Смерти и Ада.

Поэт засыпает и видит толпу людей, которых принимает было за цыган или ведьм,

однако, присмотревшись, замечает их красоту, узнает среди них усопших родичей и

понимает, что перед ним феи (tylwyth teg). Они танцуют на холме свой танец, а потом

подхватывают поэта и несут его над морем и островами, пока наконец не прилетают к

прекрасному замку. В этом замке они пытаются заставить поэта сложить хулительную

песнь на его собственного короля. Спасает поэта лишь вмешательство ангела, который

открывает ему, что это были «дети Аннувна». Согласно народным верованиям, холмы,

на которых любят собираться для своих игр феи, находились в Уэльсе обычно неподалеку

от кладбищ или даже внутри кладбищенской ограды. Вершина холма была выровнена, а

вокруг площадки, где происходили игры и танцы, устраивались из торфа сиденья для

зрителей. Это напоминает упрощенный вариант корнуоллских plen an gwary (букв:.

«место игры»), которые описаны как «единственные сохранившиеся в Британии

средневековые театры». Ирландское слово оепасb («собрание») часто толкуется как

theatrum, а валлийское g orsedd, означающее одновременно «собрание», «двор» и

«тронный холм», порой имеет эквивалентом theatre. Таким образом, мы видим, что

понятия «собрание», «холм» и «театр» в кельтской традиции часто тесно связаны и даже

идентичны.

В ирландских сагах на холмах, находящихся неподалеку от королевского дома,

происходят игры и ритуальные состязания, равно как и чудесные видения, не

относящиеся к земному бытию, а проведение собраний на таких холмах и курганах — в

ирландской истории дело обычное. Можно предположить, что у каждой локальной

общины было подобное место для традиционных собраний, однако в саге «Установление

владений Тары» такие собрания отнесены к Мунстеру, а «тронный холм», воспетый в

валлийской традиции, расположен в Диведе. Более того, великана Курои, пастуха и

правителя Мунстера, сопоставляли с великаном-пастухом из артуровского цикла: он

сидит на холме и направляет героя в зачарованный замок, где его храбрость будет

подвергнута испытанию. В мабиноги «Дама Источника» эти функции исполняет

огромный, черный, уродливый лесник, одноногий и одноглазый, по его приказу лесные

звери, «бесчисленные, как звезды на небе», собираются и разбегаются прочь. И в

кельтской, и в скандинавской традиции человек, сидящий на холме, оказывается обычно

пастухом или королем (или и тем и другим сразу), тогда как многие волшебные повести о

фиане начинаются с того, что Финн восседает на холме среди своих охотничьих угодий, а

его товарищи выслеживают в лесу зверя.

Как и «тронный холм», находящийся вне королевскогодвора, «светлица» ( grianan)

расположена за пределами пиршественного зала и имеет ряд черт, которые позволяют

сопоставить ее с «внешней пятиной». В некоторых контекстах «светлица» — женская

половина королевского дома. Именно из «светлицы» Брикрен, который всегда стоит в

стороне от ссор, им же самим затеянных, наблюдает за происходящим в зале, откуда его

изгнали, хотя он-то его и построил. Брикрена и Курои, видимо, уместно сравнить с Локи

и Утгарда Локи, соответственно, в традиции исландской. Утгарда Локи — великан и

властелин окраинного мира, и его поведение по отношению к Тору, богу-герою, во

многом сходно с поведением Курои по отношению к Кухулину. Локи, безнравственный

обманщик, сеятель ссор и раздоров, принадлежит к богам и все же не входит в их круг.

Напрасно пытаются они прогнать его из пиршественного зала, а впоследствии он находит

себе убежище в горе, где строит для себя покой, откуда может видеть весь мир во всех

направлениях. Не случайно, что в Ульстерском цикле Брикрен и Голл названы сыновьями

Карбада (т. е. имеютодин и тот же патроним), в сагах Цикла Финна Конан Маэль,

сеятель ссор и раздоров, и Голл, убийца Финна, оба являются сыновьями Морны. Точно

так же не случайно, что Кей, злоязычный сенешаль из повестей артуровского цикла,

прислуживает при королевском столе, т.е. занимается устройством пиров.

Глава 9. Числа

Каждый миг начинается существование,

вокруг каждого «здесь» вращается

сфера «там». А середина — повсюду.

Фр. Ницше

Уснех и Тара представляют собой концентрацию символов. В этих центрах не только

соединяются и перемешиваются между собой области и королевства Ирландии, но

глубокий символический смысл приобретают такие понятия, как холм, камень, селение,

замок, дерево, источник, очаг. Все они превращаются в точки контакта с Иным миром.

Сходную концентрацию символов страны можно наблюдать в других крупных центрах.

Так, например, особенности Кашела, столицы Мунстера, видны из двух повестей. В

первой рассказывается о возвращении Конала Корка из Шотландии в Мунстер. В тот день

свинопас Аэда, короля Мускрайге, пас своих свиней, как вдруг ему явилось чудесное

видение, о котором он вечером сообщил королю. Он увидел тисовое дерево на скале, а

рядом — часовню и перед нею — каменную плиту, над которой поднимались и

опускались ангелы. Друид короля истолковал это видение следующим образом: Кашел

навеки останется резиденцией королей Мунстера, а править этой областью будут потомки

человека, который первым разожжет огонь под этим тисовым деревом. Выслушав

предсказание, король Аэд хотел немедленно отправиться на то место, но друид уговорил

его дождаться утра. Однако случилось так, что Конал невольно опередил короля. В

другой повести рассказывается, что, когда св. Партик наступил на эту каменную плиту,

из-под нее вылетели тысячи демонов. Тогда Патрик благословил камень и предрек, что,

во-первых, отныне каждый день в час заката над этим камнем будет являться ангел, во-

вторых, если король Мунстера и девять сыновей великого вождя будут поститься на этом

камне, то любая просьба короля исполнится, и, наконец, в третьих, огонь этого места

будет одним из трех огней Ирландии, которым суждено гореть до конца времен.

По сей день в Ирландии популярна загадка: «Где находится центр мира?» Правильный

ответ на нее гласит: «Здесь» или «Там, где ты стоишь». Тот же вопрос упомянут в

некоторых версиях средневековой европейской повести о «Беззаботном аббате»,

записанной и в Бретани. Чтобы объяснить столь странный ответ на этот вопрос,

достаточно поставить палец на поверхность шара, и сразу станет ясно, что центром

действительно автоматически становится любая точка, которой касается палец. Эта

загадка вполне гармонирует с пятью точками, упомянутыми в «Ригведе»: север, юг,

восток, запад и «здесь». Направления всегда «расходятся» из точки, где в эту минуту

находится человек. Поэтому вполне естественно, что символической значимостью

облечены не только крупные церемониальные центры. Каждое ритуализованное место

или культовый объект наделены тем, что проф. М. Элиаде называл «престижностью

Центра», будь то холм для собраний, каменный столп, инаугурационное дерево,

священный источник, могила или что-либо иное. Отождествление домашнего очага с

центральным очагом подтверждается обычаем вновь зажигать домашний огонь именно от

главного огня. Для этой цели в местных центрах устраивали особые очаги, или «вечные

огни», горевшие на холмах или специально сложенных каирнах, от которых можно было

разжечь огонь в очаге собственного дома. В недавних народных поверьях функции

древнего Уснеха отчасти исполнял очаг в доме священника — во всяком случае, когда в

юго-западных районах острова вспыхивала эпидемия, было принято гасить домашние

очаги и зажигать их вновь от угольков взятых в доме священника

Само слово Темра (Темайр, или Тара), восходящее к имени жены Эремона — Теи,

представляет собой широко распространенное название холмов, и, как говорят, все

другие Темры, существующие в Ирландии, тоже посвящены Tee, в том числе Темра

(Темайр) Луахра и Темра в Бреге. Поскольку Тара представляет собой холм, ее может в

принципе символизировать любой холм, избранный для этойцели. Всякая купольная

гробница в Греции считалась символом омфала («пупа земли»), а каждая ступа

(«могильный курган») в Индии — уменьшенным подобием горы Меру, находящейся в

середине мира. В районах Африки, населенных народом йоруба, Л. Фробениус нашел

небольшие культовые объекты из глины, которые представляли собой центральный конус,

символизирующий божество миропорядка, в окружении четырех конусов меньшего

размера, символизирующих божества четырех сторон света. Подобным образом каждый

каирн в Ирландии есть символ целого. Как известно, каирн — это небольшой «курган»

из камней, воздвигнутый над погребением или иной точкой, ассоциирующейся с Иным

миром, — это могло быть, например, место, где было найдено мертвое тело или на

время поставлен гроб. Однако в тексте, повествующем о споре по поводу титула Nia in

Chairn («герои каирна»), который был дан сыну Конхобаpa Кормаку, говорится «ученые

люди полагают, что всякое место, где собраны пять камней или иные пять вещей либо

пять областей Ирландии, можно назвать каирном». Таким образом, Кормак как «герой

каирна» становился героем «пяти областей». На юге графства Корк, в Кейманеге,

находится каменный столп, который, по преданию, был некогда живой женщиной, а в

нем вырезано пять пещерок, и в каждой помещен круглый камень. Учитывая

вышеприведенное определение, мы можем квалифицировать и этот столп как своего рода

каирн. Даже дети, играющие в «пять камешков», невольно играют символом всей

Ирландии.

Модель целого отражается и в устройстве домов, где жили родичи арендаторов, так

называемых fuidir. «Fuidir не в ответе за родичей и не в долгу перед ними, если не

содержат они пяти жилищ. Коли есть у них пять полноценных жилищ, то есть и доля в

семейных землях» Деление земли на четыре части имело, стало быть, символический

смысл. Так, в Уэльсе, согласно «Книге законов», земельный надел состоял из четырех

акров земли, участок в поселении состоял из четырех частей и т.д. На острове Мэн

четыре земельные четвертины объединялись в единицу, называемую treen, наименьший

элемент административного деления. Подобным же образом в Ирландии и в Западном

Хайленде в Шотландии четвертина считалась наименьшей административной единицей,

хотя и делилась далее на осьмины, шестнадцатое и т.д. В Ирландии baile biatach —

равно как и davach в Шотландии и на Гебридах — включал четыре четвертины и был

единицей налогообложения. Реликты подобной четырехчастной системы можно

проследить и в средневековой Англии, где четыре земельных участка, четыре городских

участка или четыре фермы составляли единицу для различных юридических целей. «В

мозгу средневекового человека число четыре явно стойко ассоциировалось с четырьмя

четвертями целого». Но если доминантной является идея четырех четвертей, неуловимая

пятая часть вовсе не отсутствует. Так, прландское faithche представляет собой четыре

участка земли, расположенных вокруг участка с жилищем, та же идея лежит в основе

устройства четырехакрового участка плюс участка с жилищем в Уэльсе. Известно также,

что, по крайней мере, в одном районе Южного Уэльса жители четырех прилегающих друг

к другу земельных участков имели обыкновение собираться во время трех календарных

праздников в некоей главной точке, символизирующей центр, устраивать там игры ипеть

песни

Пять не самое важное число в кельтской традиции, но, тем не менее, оно фигурирует во

многих значительных контекстах. Так, в Ирландии было пять основных дорог и пять

знаменитых заезжих домов. В Законах традиционно было выделено пять разделов, и для

королей каждой из четырех областей существовало пять запретов (у короля Тары их было

семь). Число пять было значимым и для саг Цикла Финна, и для фей. Так, сам Финн

считался одним из пяти мастеров каждого ремесла и каждого искусства, и убит он был

«пятью сыновьями Ургрена», каждый из которых «вонзил свое копье в царственного

вождя фениев» О таком преобразовании группы из пяти человек в качественно новую

единицу говорит в «Похищении» эпизод с отрядом гайлеойленов, чья верность Коннахту

вызвала подозрение у королевы Медб. По ее приказу отряд был расформирован и все

гайлеоилены распределены среди основного войска таким образом, «чтобы пятеро из них

не сходились в одном месте». В сагах мы часто встречаем мифических персонажей,

одетых в пятислойные плащи, а на щите Кухулина вырезано пять кругов, что особенно

интересно, если вспомнить, что знаменитый щит Ахиллеса состоял из пяти слоев и что

щиты, символизирующие космос, были широко распространены в иконографии Древнего

мира. Когда во время болезни Кухулина к нему приходит его супруга Этне и вместе с ней

три уладских героя, они становятся вокруг больного так, чтоФергус оказывается между

ним и стеной, Конал Кернах — между ним и опорой кровати, Лугайд Реодерг — между

ним и изголовьем, а Этне — между ним и изножьем, сам же Кухулин, таким образом,

лежит в центре

Группы (или «семьи») из пяти знаков составляют и основу тайного алфавита древней

Ирландии, называемого «ogam». Первые три группы пятерок передают различные

согласные звуки, а четвертая — гласные. Пятая группа представляет собой

дополнительную «семью» и, согласно средневековым трактатам, обозначает дифтонги. В

древнеирландских текстах есть упоминания о том, что огам служил для передачи тайных

послании, а также для гаданий. При этом обыкновенно использовались четыре круглые

палочки или одна палочка с четырьмя гранями. Ж Вандриес отмечает, что для системы

кельтских числительных необычайно важным было именно число двадцать. Так же

обстоит и у ряда народов Индии. Пять добавочных знаков в огамическом алфавите

(forfeda) считаются последующим вторичным дополнением, равно как и пятая область.

Даже по своему внешнему виду знаки пятой «семьи» значительно отличались от знаков

исконных «семей».

Можно ли рассматривать как случайность тот факт, что все знаки в пятой группе

построены при помощи креста (единичного, двойного или четвертного), ромба, круга

или спирали, т. е. символов центра?

В одном средневековом трактате о языке говорится, что есть «пять слов, составляющих

вздох поэта». «И если дан нам дифирамб или стих с метрическим размером, как мы его

измерим? Ведь в нем нет парной рифмы либо внутренней рифмы? Нетрудно сказать. При

помощи слова, завершающего вздох, обозначенный пятым словом...». Кроме того,

выделяется пять видов языка, а именно: «язык фениев, речь поэтов, язык разъединения,

сокровенный (?) язык поэтов, на котором они разговаривают между собой, а еще

iarmberla, наподобие cuicb (? coic — «пять») — это тайна, и ballorb, без коего не стать

поэтом...». Пятый вид языка поэт изучал на пятом году обучения,

В одной из повестей Цикла Финна над копьем поют заклинание, построенное на

повторении числа пять; затем копье вылетает из рук заклинателя и насмерть поражает

врага. В современных карточных играх используются четыре масти, однако по-

ирландски «взятка» в этих играх обозначается словом cuig («пять»). В индоевропейских

языках первые четыре числительных обычно склоняются и имеют формы мужского и

женского рода. Пять — первое число, которое имеет только одну форму, и именно при

помощи этого числа, которое одновременно и мужского и женского рода, Индра сумел

победить асуров в ритуальном «счетном» поединке. Так, согласно Шатапатха-

брахмане, жертвователь, когда было сделано первое подношение, провозглашает: «Один

для меня!» и «Одна для него, которого мы ненавидим». Затем: «Два для меня!» и «Две

для него, которого мы ненавидим и который ненавидит нас!» — и так до четырех. Во

время пятого подношения провозглашается: «Пять для меня!» и «Ничего для него,

который ненавидит нас и которого мы ненавидим! <...> Поскольку есть одно только пять и

это просто пять, и он (враг) побежден, и всякий, кто это знает, присваивает себе все его

(врага) имущество и лишает его(врага) всего».

Существуют древнеиндийские обряды, в которых группы из пяти богов размещаются

крестом вокруг главного символа, тогда как в буддизме считается, что само человеческое

тело и сердце состоят из пяти элементов: «О сын благородной семьи, эти царства

существуют не где-то вовне, они вмещаются в четырех сторонах твоего сердца, а его

центр — пятое царство». И еще: «В основе религии ацтеков <...> лежит

фундаментальная идея четырех главных точек и центра, расположенного над или под

ними, что вместе составляет пять». Или в вудуизме: «Число пять есть пересечение

четырех путей плюс распахивание двери, которая сама есть точка пересечения, миг

прихода и ухода».

2

Число девять встречается в кельтской традиции столь часто, что его называют «северным

аналогом священной семерки» культур Ближнего Востока. Брикрен был не единственным

подданным, выстроившим для своего короля палаты из девяти комнат. В валлийских

законах, например, говорится, что крестьяне должны строить для короля девять домов, а

собственный дом крестьянина должен состоять из центрального зала и восьми других

помещений. В произведениях Гутора Глуна (XV в.) постоянно упоминаются дома,

состоящие из девяти малых домов, или отдельных покоев, и это подтверждает

существование валлийской традиции, согласно которой законченный дом должен

включать в себя девять элементов. В качестве альтернативы более популярному

четырехакровому участку в валлийских законах иногда говорится о земельном наделе,

состоящем из восьми акров (erwau) плюс сама усадьба. В Ирландии есть примеры

королевств, состоявших из девяти кантредов (округов, включающих сто населенных

пунктов).

Кроме спорадических упоминаний подобного рода и подразделения четвертин на

осьмины, восьми-девятичастная концепция мироустройства не наложила отпечатка на

территориальное деление кельтских стран, однако число девять обнаруживается в

кельтских преданиях настолько часто, что нельзя не привести хотя бы несколько

примеров такого рода. Мы уже говорили о девяти орехах мудрости, которые растут у

истока семи главных рек Ирландии. Есть также повесть о чудесном дереве, которое

растет сверху вниз, как перевернутый скандинавский Иггдрасиль. У него девять ветвей,

из которых верхняя — самая красивая, и в его ветвях чистые белые птицы внимают

напевам, которые там слышны. Эта повесть аллегорически интерпретируется уже в духе

христианской традиции дерево — это Христос, девять ветвей — девять небес, а птицы

— души праведников. Однако же сам символ перевернутого дерева встречается еще в

«Ригведе». В древневаллийской поэме о Котле Головы Аннувна говорится, что его

«раздували дыханием девяти девушек», а в «Жизни Мерлина» (Vita Merlini) Счастливыми

Островами правят девять сестер, старшая из которых носит имя Моргана. В диншенхас

есть повесть о Руаде сыне Ригдонна, который на трех лодках отправился к берегам

Северной Ирландии, но вдруг почувствовал, что лодки не могут сдвинуться с места.

Тогда он вплавь добрался до берега и в тайном месте встретил девять красивых и сильных

женщин, с ними «провел он девять ночей подряд, без смущения, без слез раскаяния, под

морем без волн, на девяти кроватях из бронзы». Одна из этих женщин впоследствии

принесла ему ребенка.

Ирландская литература изобилует «компаниями из девяти человек», и в большинстве

случаев совершенно ясно, что девятка состоит из вожака и восьми равноправных членов.

Особенно яркий пример — описание свиты королевы Медб в «Похищении быка из

Куальнге». «Ехало с ней всегда девять колесниц — две впереди, две позади, по две с

каждой стороны от нее, а ее собственная колесница посредине». Когда король Лойгайре

послал своих людей задержать св. Патрика, он снарядил для этого девять колесниц, «как

было в обычае у богов». Когда Брикрен отправился на пир в свои палаты из девяти

покоев, его сопровождали восемь меченосцев. У Кухулина было по девять штук каждого

вида оружия, причем восемь маленьких и один большой. У друида Катбада было восемь

учеников, а Финна обычно сопровождали восемь товарищей.

Девять, как и пять, символизирует целое. В средневековом валлийском обществе девятое

поколение было признано пределом родственных отношений, даже человеческое тело,

как принято было считать, состояло из девяти частей. Видимо, это представление о

девятичастной структуре мира проявляется в традиционных британских играх вроде

кеглей (ninepins), где центральная кегля называлась «король», или «моррис с девятью

шашками», в которую играли на доске, поделенной на восемь квадратов вокруг

центрального поля. В Шотландии священный огонь по обычаю зажигали девятеро

мужчин, а в особо важных случаях группа, состоящая из девяти раз по девять человек,

причем все они должны быть старшими сыновьями в семье. В Шотландии, как и в

Уэльсе, а также в отдельных районах Скандинавии, ритуальный огонь Бельтана

разжигали при помощи девяти палочек, которые девять человек отломили от девяти

разных деревьев. При гаданиях и в народной медицине необычайно важным оказывается

как само число девять, так и каждый девятый элемент системы. Более того, даже волны

моря, как считалось, обрушиваются на берег сериями по девять в каждой, причем

девятая волна была якобы самой большой и посему самой «роковой» из всех.

Не менее значимо в кельтской традиции и число двадцать семь, часто представляемое как

трижды девять. Так, трижды девять воинов плюс вождь, т.е. в совокупности двадцать

восемь, видимо, образовывали весьма важную единицу. Калатин со своими двадцатью

семью сыновьями (и внуком) утверждал, что всех их надлежит рассматривать как одного

воина, ибо отпрыски его суть члены его тела. В саге «Сватовство к Эмер» Кухулин

противостоит отцу девушки и трем ее братьям, у каждого из которых было по восемь

воинов, т.е. в общей сложности опять-таки отряд из двадцати восьми человек. Бран сын

Фебала путешествует в сопровождении трех групп по девять человек, каждая под

началом одного из молочных его братьев. Среди фениев также были распространены

отряды из восьми рядовых воинов, подчиненных фению более высокого ранга. Эти

отряды затем объединялись по три в более крупные единицы, руководимые одним из

вождей фианы, что в числовом выражении снова дает:

[(8 + 1) х 3] + 1 = 28.

Важное место число девять занимает и в календаре кельтских народов. В валлийских

законах девятый день месяца нередко отмечает начало или конец некоего периода, а в

качестве законченного временного промежутка в литературе часто упоминается период в

девять дней и девять ночей. В Уэльсе время яркого свечения луны в полнолуние перед

осенним равноденствием носит название у nawnos olau («девять светлых ночей»), в

Ирландии также существует термин, восходящий к числительному «девять» и

обозначающий некий временной интервал (nomad, noinden), однако точное его значение

неизвестно: это или девять дней, или девять полудней («четыре дня и пять ночей либо

четыре ночи и пять дней»). Такие факты давным-давно привели Дж. Риса и других

исследователей к выводу, что у кельтов была девятидневная, а точнее — «девятиночная

неделя», поскольку счет времени они вели не по дням, а по ночам. Три таких

девятиночных недели составляли месяц из двадцати семи ночей, что, по всей

вероятности, соотносимо с двадцатью семью знаками лунного зодиака. Параллели можно

найти в индийской мифологии, где луна, царь Сома, имеет двадцать семь звездных жен,

с каждой из которых он проводит одну ночь месяца.

Помимо того, что девятидневная неделя у древних кельтов долгое время существовала

бок о бок с семидневной, числа девять и семь в ряде контекстов выступают как

альтернативные. Так, знаменитый Дом Да Дерга, по одним свидетельствам, имел девять

входов, а по другим — семь. В отдельных текстах валлийских законов говорится, что

подданные должны построить для своего короля не девять домов, а семь. Точно так же и

границы рода могут варьировать и составлять не девять поколений, а семь. Число семь

для кельтов, судя по всему, было не менее значимо, чем девять, что роднит их с другими

индоевропейскими народами дохристианской эпохи. Для античной Греции

относительную древность этих сакральных чисел установить невозможно, оба они

встречаютсяи у Гомера, и в древнейших культах. Необходимо отметить, что порой семь

чередуется с пятью. Так, например, рассматривая Фир Болг не как одно, а как три

равноправных племени, некоторые тексты говорят не о пяти, а о семи захватах

Ирландии. Известно, что вся Шотландия была поделена на семь районов, по числу

сыновей короля пиктов. Соответствующие гептархии отмечались и в Англии, и в

Ирландии. Помимо двадцати семи лунных созвездий существовал и более популярный

лунный зодиак из двадцати восьми «домов» (4 х 7), который, вероятно, возник в

Вавилонии и распространился по свету от Китая до средневековой Европы. Гильдас в VI

в. писал, что Британию украшали двадцать восемь городов. В отличие от палат

Брикрена, пышный дом Айлиля и Медб в Круахане имел «по семь покоев вдоль каждой

стены». В одном тексте уточняется, что четвертая часть этого дома предназначалась для

гостей и было в ней шестнадцать окон, да еще круглое отверстие в крыше, что еще раз

подтверждает соотнесение архитектурного плана в целом с числом двадцать восемь

(четырежды по семь). Покой с четырьмя колоннами, в котором обитали сами Айлиль и

Медб, находился в середине дома. У королевы Медб было семеро сыновей, все они

носили имя Мане, и, как можно предположить, каждый персонифицировал

определенный день недели. Для любовника Медб, Фергуса Мак Ройха тоже был важен

именно счет по семеркам. Таким образом, если королевская усадьба в Ульстере

отображала солнечный год, то усадьба Коннахта — год лунный.

Двенадцать персон вокруг короля, о которых мы говорили в связи с домом Брикрена,

находят не одну параллель в ирландской традиции. Вот, например, рассказ об идоле

Кром Кройхе в долине Маг Слехт:

«Маг Слехт почему так названа? Вот почему. Стоял там величайший из идолов во всей

Ирландии, что назывался Кром Кройх, и вокруг него было двенадцать каменных идолов.

Сам же он был из золота, и почитали его как божество все народы, что захватывали

Ирландию до прихода св. Патрика. По обычаю подносили ему первый приплод всякой

скотины и перворожденных любого семейства. Раз в день Самайна пришел к Кром

Кройху король Ирландии Тигернах сын Фоллаха со всем множеством мужей и жен

Ирландии, дабы почтить его. И простерлись они все перед ним, так что треснули их лбы,

переносицы, колени и локти, и погибло там три четверти всех ирландцев. Отсюда и Маг

Слехт» (Mag Slecht — «долина гибели»).

В стихотворной версии к этому рассказу добавлена интересная деталь: двенадцать малых

каменных идолов стояли вокруг главного идола группами по три, т.е. Был четко выделен

центр и отмечены четыре основных направления. Св. Патрик совершил чудо над

центральным идолом: «опрокинул его и повернул вправо, лицом на запад, ибо прежде

смотрело оно на юг, то есть в сторону Тары... Остальные же двенадцать идолов

погрузились в землю по макушку».

Относительно числа двенадцать, как и числа семь, всегда существует вероятность, что

исконная традиция затронута христианским влиянием. Автор одной из сравнительно

недавних работ объявляет весь рассказ об идоле Кром Кройхе «выдумкой, призванной

объяснить, откуда посреди долины взялись двенадцать низких валунов, окружающих

валун повыше, наклоненный вправо, на запад». Но если эта история и выдумка, то

происхождение столь странной «композиции» все равно должно иметь какое-то, скорее

всего ритуальное, объяснение. Число камней отнюдь не случайно, что подтверждает

обряд «окружения» священного холма, сохранившийся в Бретани, в Локронане, вплоть

до наших дней. Тропа вокруг подножия холма имела протяженность ровно двенадцать

километров и была поделена на равные участки, отмеченные особыми священными

валунами. Ритуальное окружение происходило каждые семь лет, начиналось оно у

западного склона холма, процессия двигалась на север в гору, затем шла на восток под

гору и дальше на юг. Достигнув самой южной точки, участники поднимались на холм и

спускались вниз уже по западному склону в ту же точку, из которой было начато

движение. Во время спуска они трижды обходили вокруг огромного валуна,

символизирующего луну. Здесь же неподалеку находилась роща, называемая Невет

(Nevet — букв:. «священное место»).

Символика чисел двенадцать и семь гораздо древнее христианства и распространена

шире. Учение о двенадцати знаках зодиака хорошо известно как в Азии, так и в Европе,

оно просматривается и в дохристианских верованиях скандинавов. Едва ли древние

кельты ничего не знали об этом.

4

И наконец, обратимся в нашем исследовании к числам семнадцать и тридцать три. Как

известно, прибыв в Ирландию, Партолон и Немед в сумме расчистили там шестнадцать

долин, что вместе с «древней долиной Эльта», созданной Богом еще до вторжений,

составляет семнадцать. Как указано в «Книге прав», король Кашела ежегодно одаривал

семнадцать королей, в Мите также насчитывалось семнадцать королевств (включая

Брегу). По преданию, Кайрбре Кром даровал св. Киарану семнадцать городов. Таким

образом, число семнадцать, вероятно, было значительной территориальной единицей.

Во многих интересных контекстах встречаются также упоминания о семнадцати днях,

семнадцати месяцах и семнадцати годах. Например, и Партолон, и сыновья Миля

прибыли в Ирландию в семнадцатый день месяца, битва при Тайльтиу также состоялась в

семнадцатый день месяца, а сроки королевских правлений в ряде случаев колеблются от

шестнадцати до семнадцати лет. В «Книге захватов Ирландии» перечислено шестнадцать

троек, или «триад», Племен богини Дану, не считая трех их богов. За свою жизнь Финн

был близок с семнадцатью женщинами, и ровно столько же вождей один за другим

возглавляли фиану.

В Ирландии, как и в Древнем Риме, юноша считался мужчиной, когда достигал возраста

семнадцати лет. Воспитание подходило к концу, можно было думать о браке. В жизни

Кухулина этот переход от юности к зрелости отмечен целым рядом подвигов,

совершенных им во время Похищения быка из Куальнге, и первым делом он воткнул в

землю раздвоенное дерево, которое затем Фергус, проведший семнадцать лет в изгнании,

семнадцать раз безуспешно пытался выдернуть. Монган, выросший в Обетованной

стране, через шестнадцать лет вернулся в Ирландию, а затем обручился. Друид советует

Майль Дуйну взять в знаменитое его путешествие семнадцать спутников, а три его

молочных брата, которые, вопреки совету друида, настояли, чтобы он взял с собой и их,

погибли в пути. Когда Майль Дуйн и его спутники достигли Острова Женщин, им

навстречу вышли семнадцать девушек и с ними — королева острова. Во всей повести

число семнадцать выступает как роковое, и сам МайльДуйн, и королева женщин в общем

счете не учитываются.

В космологии греков, римлян и древних германцев небесный свод делился на

шестнадцать уровней, а в верованиях этрусков это деление служило основой мантических

ритуалов. В Египте были известны шестнадцать гигантов, тесно связанных с небесными

регионами. Персидский Ахурамазда создал шестнадцать совершенных стран. С учетом

центра все эти космологии становятся семнадцатеричными. В Шатапатхабрахмане мы

встречаем все ту же знакомую игру четными и нечетными числами: «Пусть же тот, кто

совершает жертвоприношение, возьмет семнадцать жертв для центрального огня, дабы

все было в безопасности, ибо Праджапати — это семнадцать, а семнадцать — это всё;

и пусть будет по шестнадцать жертв на каждом из других огней, чтобы мог он добыть все

и обезопасить, ибо все в мире состоит из шестнадцати частей, Ашвамедха же есть всё».

В брахманах постоянно повторяется: «Праджапати — это год, ибо Праджапати — это

семнадцать». Корреляция года с числом семнадцать достигалась суммированием

двенадцати месяцев и пяти времен года. Порой, однако, Праджапати приравнивается к

восемнадцати, т.е. при этом суммируются двенадцать месяцев, пять сезонов и сам год.

Аналогичным образом в ирландской традиции семнадцать иногда дополняется до

восемнадцати. Так, например, Фергусу удалось вырвать воткнутое Кухулином дерево

лишь с восемнадцатой попытки (т. е. семнадцать+ один), а в плавании Майль Дуйна на

корабле присутствуют семнадцать его спутников, сам же он оказывается восемнадцатым.

Когда Кухулин впервые собирается «погулять на рубеже», король Конхобар дает ему одну

за другой семнадцать колесниц, которые тот разбивает, и лишь восемнадцатая колесница,

принадлежащая самому королю, оказывается под стать юному герою. Войско королевы

Медб во время Похищения состоит из семнадцати боевых отрядов, включая изгнанников

из Ульстера, — тайлеойлены же оказываются дополнительным, восемнадцатым

подразделением.

В Ирландии шестнадцатое и семнадцатое поколения, подобно девятому поколению в

Уэльсе, составляли границы рода, что могло учитываться и в наше время. «Не найдется в

Тирконнале старого рассказчика, который не слышал бы несчетно раз о шестнадцатом

поколении». «Проклятия» навлекаются на семнадцать поколений. Древнеирландская

родовая система вообще строилась на тех нечетных числах, о которых у нас шла речь.

Потомков классифицировали на четыре категории согласно их отдаленности

1 Geilfine простирается на пять человек

2 Deirbhfine простирается на девять человек

3 Iarfine простирается на тринадцать человек

4 Innfine простирается на семнадцать человек

Эта система задумана как расширение концентрических кругов, причем внешние

включают в себя внутренние. Другими словами, самый внутренний, наиболее близкий к

центру, круг включает пять человек, тогда как каждый из последующих расширяется

соответственно еще на четыре человека, что в совокупности составляет семнадцать. В

попытке идентифицировать этих семнадцать «человек» написано очень много, и хотя

ныне принято считать, что речь здесь идет скорее о классах потомков, чем об отдельных

личностях, природа этих классов остается неясной.

Числа, о которых мы говорим в этой главе, нередко разлягаются на кратные четных чисел

плюс число нечетное

4+1=5(4х2) 8+1=9(3х4) 12+1= 13(8х2) 16+1 = 17

Если мы продолжим эти вычисления, то получим (16 х 2) 32 + 1 = 33 т. е. число, которое

обычно учитывается при вычислении родства как с материнской, так и с отцовской

стороны. Согласно Гиральду Камбрийскому, в каждой из пяти областей Ирландии было

по тридцать два «кантреда» (tricha cet), а в Мите их было шестнадцать. В «Похищении

быка из Куальнге» говорится, что именной список мужей Ирландии состоял из тридцати

трех троек, в рассказе о Первой битве при Маг Туиред говорится, что Племенами богини

Дану управляли тридцать два вождя, в это число не входит Луг, появляющийся только

перед Второй битвой. С ними можно сравнить общество тридцати трех мужей, каждому

из которых было как будто бы тридцать два года и которые сидели за столом в

зачарованном островном замкев «Перлево». Немед добрался до берегов Ирландии только

на одном корабле — тридцать три его корабля погибли в пути. Кухулин пришел в сид и

убил тридцать три противника Лабрайда, во время Второй битвы при Маг Туиред у

фоморов было тридцать три вождя — тридцать два плюс верховный король

В повести об изгнании десси говорится, что этот народ был изгнан из Тары и лишь через

тридцать три года смог одержать верх над лейнстерцами. Наделы Фиаху Суидге, их

вождей, были числом тридцать три, и весьма знаменательно, что против имени

семнадцатого в списке эпонимов помечено «человек, вошедший в холм сида». В одной

старинной поэме, где рассказывается о двух соперничающих группах фениев — клане

Морны, который имел поддержку верховного короля, и клане Байшкне, — каждая

группа была представлена шестнадцатью мужами. В другой поэме перечисляются вожди

фениев, которые последовательно возглавляли это славное воинство в течение трехсот

двадцати лет (и половины года) вплоть до смерти Финна, а если добавить к этому десять

лет, которые Ойсин провел, блуждая по Ирландии, мы получим число триста тридцать.

В этой же поэме рассказывается, что сначала фениями правил клан Морны, причем

длилось его правление тридцать два года, затем власть над фениями перехватил Голл,

сроком ровно на десять лет. В повести «Пир у Брикрена» приводится перечень тридцати

двух уладских героев, сопровождающих короля Конхобара. Аналогично в валлийском

«Видении Максена» говорится, что императора сопровождали во время охоты «тридцать

два его короля»

Число тридцать три занимает достойное место и в традициях других индоевропейских

народов. Так, в Риме тридцать ликторов, представлявшие тридцать куриатов,

действовали вместе с тремя авгурами. Между официальным объявлением войны и

отправкой войск должно было пройти тридцать или тридцать три дня ( iusti dies). Веды

упоминают о тридцати трех богах (вишведэва — «всех богах»), чему можно найти

параллели и в персидской мифологии.

5

Итак, мы исходим из того, что каждое из нечетных чисел, о которых мы говорили,

представляет собой, так сказать, дополненное единицей предшествующее четное число.

Допущение наше подсказано тем, что и в старых документах, и в современном

валлийском языке группу в семь человек иногда называют mor-sheis-ear (букв «большие

шесть человек»), тогда как диалектальное словосочетание mor-ochtar (букв «большие

восьмеро») используется в значении «девять человек». Единица, превращающая четное

число в нечетное, есть нечто большее, чем просто количественное слагаемое. В

большинстве приведенных нами примеров этой соединяющей единицей является центр

или же лидер, вождь. Большую значимость нечетных чисел по сравнению с четными

подтверждает ряд примеров: так, после убийства ирландской знати aithech-thuatha

(«племенами, платящими дань») на острове осталось только четыре короля, а Ньяль

Девять Заложников был назван так, потому что взял пять заложников из Ирландии и

четырех — из других стран, обращаясь к валлийской традиции, отметим, что при дворе

в Северном Уэльсе было пять чиновников, а в Южном — четыре. Вспомним также, что в

описанных выше настольных играх королевская партия считается нечетной или четной в

зависимости от того, входит ли в общую сумму фигур сам король. Если нет, то число

фигур в обеих партиях оказывается равным и, соответственно, четным. В пифагорейской

доктрине нечетные числа традиционно считались мужскими, а четные — женскими, и в

связи с этим следует отметить, что, когда моровая болезнь уничтожила все племя

Партолона, оно насчитывало пять тысяч мужчин и четыре тысячи женщин. В индийском

сказании о поединке между Индрой и асурами женская природа последних приписывает

им число четыре, тогда как Индра получает число пять, при помощи которого он и

выходит победителем. Китайское противопоставление женского мужскому, Инь и Ян,

также выражается в противопоставлении четных и нечетных чисел, тогда как у вудуистов

«один и один составляют три, два и два — пять, поскольку само «и» в этом исчислении

есть, соответственно, третья и пятая часть, ведь все части должны быть значимы»

Однако концепция дополнительной единицы как объединяющего или высшего фактора не

исчерпывает числовой символизм. Во многих объединениях и делениях, описанных нами,

присутствует некий элемент, стоящий особняком не в силу превосходства, а просто

потому, что так или иначе является «внешним». И в данном случае уже неважно, с

четным или нечетным общим числом мы имеем дело. Как мы видели, число два

складывается из высшего и низшего элементов. Среди троих мужчин — спутников

Кесcap — Ладра стоял ниже двух других, из трех групп племени Немеда одна поселилась

где то вдали, при административном делении Уэльса и Ирландии на три области третья

считается «низшей». Аналогичным образом в четырех функциях последняя представляет

класс несвободных и потому стоит как бы в стороне от трех других. Смерть отделяет

Партолона и его народ от трех других догойдельских волн заселении Ирландии которые,

кстати, все одного происхождения, и мы уже отмечали неоднократно что среди областей

Мунстер стоит особняком. Кроме того, из пяти племен, заселявших Ирландию до

прихода гойделов, одно пришло на остров до потопа и возглавляла его женшина.

Обратившись к административному делению острова, которое было осуществлено

племенем Фир Болг, отметим, что «пятая» область в нем оказывается как бы лишней. В

одном из валлийских мабиноги говорится, что Остров Сильных (Британия) был оставлен

на попечение семи правителеи «и молодого Пендарана Диведа с ними». У Кунеды,

основателя королевской династии Гвинеда, было девятеро сыновей, но старший умер еще

до того, как семья прибыла в Уэльс, и чтобы сохранить это число, в группу наследников

Кунеды включают обычно сына умершего, т.е. королевского внука. Восемь сыновей Миля

отправились в Ирландию, девятым был Лугайд, сын их умершего родича, который

первым увидел вдали остров. Однако, если отвлечься от Лугайда один из восьми сыновей

Миля, Донн умер в пути; владениями его стал Остров Смерти.

Дополнительная единица меняет структуру числа, но ее идентичность нередко

проблематична. Так, в валлииских законах говорится о семи поколениях кровного

родства, но лишь шесть из них можно идентифицировать наверняка. Согласно одной

версии, этим седьмым родичем должен оказаться «племянник пятиюродного брата» ( nei

vab gorchaw), что показывает самое дальнее колено, по которому исчисляется родство.

Однако, согласно другим версиям, этим седьмым родичем оказывается сам человек,

находящийся как бы в центре группы, связанной кровными узами. Одной из самых

загадочных проблем ирландских родственных связей является идентификация пятого

члена geilfine, а в средневековых и в современных комментариях древних текстов читатель

сталкивается с загадкой «пятой пятины». И все же отметим оригинальный термин

переводимый буквально как «ноготь пальца» и обозначающий некоего родственника,

довольно близкого, но при этом неизвестно точно, в какой именно степени. Данный

термин встречается также в германских законах. Подобным же образом обстоит с

земельными участками: участки неиспользованной земли вокруг дёревень в Англии

называли «ничейной землей» или «землей всех и каждого», в Шотландии же эти земли

оставались нетронутыми отданными в пользование дьяволу. Г.Л. Гомме сравнивает эти

ничейные земли с клочками нерасчищеннои земли которые крестьяне в отдельных

районах Индии оставляли для мертвых и других сверхъестественных существ

Итп мы вновь возвращаемся к тому, что все якобы «лишнее», хаотическое, мертвое,

незрелое, женское, потустороннее занимает свое место в совокупной системе мира. И

значимая единица может быть как первой в этой системе, так и последней или сразу

первой и последней. Так Ньяль Девять Заложников ниже своих четырех брачьев

поскольку мать его была рабыней, но одновременно он стоял выше их так как именно ему

суждено было стать верховным королем Ирландии. Да, девятый вал — самый свирепый,

но именно он идет от границы осмысленного космоса. Все же что лежит за пределами

космоса оказывается низшим по отношению к тому, что лежит в центре космоса, но

именно за пределами рассудка находится источник всего сущего. И поэтому если центр

обращает множественность в единство, то запредельный фактор ставит ее в контекст

бесконечности. А единство и бесконечность странным образом тождественны*.

* Конечно, сказанное в этой главе не исчерпывает такой сложной темы, как числовой

символизм. Да, три может быть представлено как два плюс один, но одновременно это и

неделимая суть, проявляющаяся в триадах или в образах трехликих божеств. Девять —

это и восемь плюс один, и трижды три, а кроме того, взятое три раза, оно составляет и

двадцать семь, и двадцать восемь. Хотя в кельтской традиции число тридцать три

предстает впервую очередь как тридцать два плюс один, его можно интерпретировать и

как тридцать плюс три, и как взятое трижды одиннадцать, что встречается в

древнеиндийских текстах. Кроме того, мы оставили за пределами нашего рассмотрения

более крупные числа, например пятьдесят, которое было необычайно значимо не только

для кельтов, но и для древних греков, и для народов Ближнего Востока. В ирландских

текстах часто мелькают и упоминания о числе «трижды по пятьдесят», тогда как число

«трижды пять» встречается крайне редко. Числа, как и другие символы, обладают более

чем одним значением

Часть третья. Смысл повествования

Глава 10. Репертуар рассказчиков

Наверное, кому-нибудь покажется, что я всего лишь pазвлекаю самого себя и

пересказываю повести поэтов с тою же вольностью, с какой поэты их

сочиняли. Но это не так. Слишком хорошо я знаю, из какого податливого

материала созданы повести и как легко при известной сноровке и живости ума

привнести в них смысл, кторого там никогда не было. Все это я тщательно

проверил и взвесил.

Фр. Бэкон

В первой части книги мы познакомили читателя с главными персонажами кельтской

эпической традиции, сгруппировав их по «циклам». Хотя сказители древности,

несомненно, отдавали себе отчет в существовании таких «циклов», в каждом из которых

деиствовали особые персонажи, упоминний об этом во всей обширной литературе не

сохранилось. В дошедшей до нас классификации повести не группируются в циклы, а

события в историях жизни отдельных персонажей не упорядочиваются хронологически,

как в житиях святых. В основу классификации эпических преданий положены их сюжеты

— как в современных указтелях по сюжетам народных сказок. Сейчас пожалуй, уже

невозможно установить древность такого принципа классификации сюжетов. Можно

лишь сказать, что сохранившиеся средневековые версии, называемые ныне Список А и

Список Б скорее всего восходят к оригиналу, бытовавшему уже в Х в.

В каждом из списков содержится несколько сюжетных «разделов», причем совпадают они

друг с другом не полностью. Так, в Списке А содержится семнадцать типов повестей, а в

Списке Б — пятнадцать, и лишь тринадцать из них всгречаются в обоих списках. Однако

у нас нет никаких оснований предполагать, что типы сюжетов, упомянутые только в

одном из списков, например Зачатия и Рождения, Плавания и Насильственные Смерти,

менее аутентичны или не столь важны. Итак, списки можно сопоставить следующим

образом:

Сюжеты, общие для Списков А и Б

Разрушения (Togia)

Похищения скота (Тaпа)

Сватовства (Tochmarca)

Битвы (Catha)

Пиры (Fessa)

Приключения (Echtrai)

Похищения и Тайные бегства (Aithid)

Резни (Airgne)

Набеги (Tomadma)

Видения (Fisi)

Любовные истории (Serca)

Военные походы (Sluagid)

Вторжения (Tochomlada)

Сюжеты только из Списка А

Укрытия (Uatha)

Плавания (Immrama)

Насильственные смерти (Oitte)

Осады (Forbassa)

Сюжеты только из Списка Б

Зачатия и Рождения (Coimperta)

Безумия (Buili)

В небольшом предисловии к Списку А, содержащемся в «Лейнстерской книге»,

говорится, что филиды запоминали саги, группируя их по этим разделам:

«Поэт должен быть сведущ в Повестях и Деяниях, дабы исполнять их перед королями

или вельможами, а именно надлежит ему знать семь раз по пятьдесят повестей, то

бишь пять раз по пятьдесят главных повестей да еще дважды по пятьдесят повестей

дополнительных. И дополнительные эти повести недозволено исполнять никому,

только поэтам четырех рангов — Ollamh, Anrath, Cli и Сапо. И вот каковы главные

повести: Разрушения, Похищения скота, Сватовства, Битвы, Укрытия, Плавания,

Насильственные смерти, Пиры, Осады, Приключения, Похищения и Резни».

После перечисления саг по названным двенадцати разделам, в тексте представено еще

пять разделов, по поводу которых сказано:

«И эти тоже суть главные повести, а именно Набеги, Видения, Любовные истории,

Военные походы и Вторжения».

И хотя упомянутое предисловие утверждает, что репертуар повествователя должен был

включать двести пятьдесят главных повестей да еще сто дополнительных, в самих

списках названо менее двухсот главных повестей и ни одной дополнительной. Возможно,

отдельные категории главных повестей оказались в обоих списках утрачены. Например,

«Детские подвиги Кухулина» (Macgnimartha, фрагмент саги «Похищение быка из

Куальнге») и, соответственно, «Детские подвиги Финна». Так или иначе, отсутствие

сведений о характере «дополнительных» повестей (foscela), создает серьезный пробел в

наших знаниях. Тот факт, что они не включены в дошедшие до нас списки, а исполнять

их имели право лишь поэты первых четырех рангов, заставляет предположить, что,

вероятно, они не были предназначены для исполнения перед широкой публикой и что

термин «дополнительные», или «второстепенные», отнюдь не несет здесь

пренебрежительного смысла.

Совокупность традиционных повестей, исполнявшихся во время Собрания в Кармуне,

включает такие темы, как Собрания, Анналы, Запреты и Разделы, которые не вполне

перекрываются указанными в списках категориями. Кроме того, там упомянут такой

важный пласт нарративной традиции, как «Старины мест» (диншенхас — Dindshenchas),

который в списках не назван вообще. Таким образом, сколь бы ни были важны эти

списки как свидетельства подхода поэтов к организации эпического материала, их никак

нельзя считать исчерпывающим каноном традиционной литературы, хотя если вспомнить

об особом значении числа семнадцать (см гл IX), то Список А, включающий двенадцать

плюс пять элементов, представляет собой попытку упорядочить сюжеты в соответствии с

космологической моделью.

2

Остается не совсем понятно, почему поэты заучивали повести, пользуясь такой

классификацией по событиям и деяниям. Почему им не приходило в голову группировать

их по циклам или хотя бы ориентироваться на биографию того или иного героя?

Заключительные пассажи ирландской саги «Видение Мак Конглинне» как будто бы

проливают свет на эту важную проблему. Не без иронии рассказчик говорит «И ничего

печального не доведется более услышать тому, кто слушал сейчас эту повесть, рассказ

наш на целый год оградит всех слушателей от горестей и напастей». И чтобы не быть

голословным, он тут же добавляет: «Супруги, прослушавшие этот рассказ, не останутся

без наследника, никогда не будет у них недостатка в пище и одежде. Если будет

рассказана эта повесть первой в новом доме, то никогда не вынесут оттуда мертвого тела,

и никто в этом доме не будет испытывать нужды ни в пище, ни в одежде, и огонь не

сожжет никогда этот дом. Король, который услышит эту повесть перед битвой или

поединком, одержит победу. И когда собираются люди, чтобы сварить пиво, или устроить

пиршество для знатного господина, или принять наследство, то следует им непременно

послушать сначала эту повесть»

Отсюда можно заключить, что повести принято было рассказывать по случаю свадьбы,

«освящения» нового дома, варки пива, устройства пира, вступления в наследство, в

канун сражения. Стихотворный фрагмент, цитированный нами в гл. I, подтверждает, что

повести исполнялись и перед отправлением в путешествие, на судебное собрание или на

охоту. Кроме того, традиционные повести исполнялись во время календарных празднеств,

на поминках, на крестинах и свадьбах вплоть до наших дней. И хотя в цитированных

нами текстах говорится, что одну и ту же повесть исполняли в самых разных ситуациях,

изначально, по-видимому, для каждой ситуации, для каждого действия предполагалась

своя особая повесть. Так, в саге «Разговор стариков», где рассказывается, как св. Патрик

и его спутники путешествуют по Ирландии, останавливаясь то в одном, то в другом

достопримечательном месте, святому каждый разрассказывают легенды о том, откуда и

почему получило это место свое название. А в наше время, например, истории с

привидениями принято рассказывать именно в канун 1 ноября. Не следует ли поэтому

предположить, что «Битвы» исполнялись перед выступлением на войну, «Похищения

скота» — перед угоном коров у соседа, «Плавания» — перед выходом в море, «Зачатия

и Рождения» — во время родов, «Сватовства» — на свадьбах, «Насильственные

смерти» — на похоронах и т.д. Держа в памяти классификацию, подобную Спискам,

рассказчик мог легко извлекатьиз своего обширного арсенала подходящие к случаю

истории. Мы вовсе не настаиваем, что исполнение тех или иных саг было раз и навсегда

закреплено за соответствующей им жизненной ситуацией. Недаром мы отмечали, что на

Собрании в Кармуне, а возможно, и во время других аналогичных собраний исполнялся

весь репертуар. В этом кельтская языческая обрядность вряд ли сильно отличалась от

христианской. Вспомним, что крещение Иисуса в Иордане упоминается при каждом

обряде крещения, чудо в Кане Галилейской — при каждом венчании, Воскресение —

на каждом отпевании. Эти «отсылы» вполне отвечают названным ситуациям, однако

упоминания этих библейских событий никогда не сводились лишь к рождениям, свадьбам

или смертям.

Приведенные в гл. I стихотворные строки из повести об Этайн показывают, что

рассказчик «Видения Мак Конглинне» пародирует то, во что некогда искренне верили

слушатели, надеявшиеся, что та или иная повесть одним своим звучанием принесет им

долгую жизнь, наследников и благополучие. Но если оставить в стороне материальные

блага, то истории эти служили мифологическими моделями. По выражению А. Ван

Хамеля, «деяния других нужно рассматривать как повод для размышлений». Конечно,

дальнейший его вывод, что древние герои служили «образцами» для людей раннего

кельтского общества, нельзя понимать буквально. К проблеме соотношения мифа и

ритуаламы обратимся позднее, однако уже сейчас необходимо отметить, что вне ритуала

деяния мифологических героев смертными людьми повторены быть не могут.

Перенесенные в будничную жизнь, они всегда фантастичны, антисоциальны, аморальны

и катастрофичны. Однако, как будет показано ниже, один из величайших парадоксов

человеческой жизни в том-то и состоит, что она черпает глубочайший свой смысл в

царстве мифа, а поступки его обитателей прямо противоположны нормам повседневного

поведения и опыта.

В валлийском языке само слово «значение, смысл» (ystyr) происходит от латинского

historia, которое дало в современном английском языке два слова — «повесть» (story) и

«история» (history). Понятие «история» утратило ныне большинство изначальных

экстраисторических содержаний, присущих латинской «historia», которая восходит к

корню, обозначающему «знающий», «мудрый», «ученый», «судья». Древневаллийское

слово «повесть» (cyfarwyddyd) означает одновременно «руководство», «наставление»,

«ученость», «искусность», «предписание». Его основа, arwydd, также имеет значение

«символ», «знак», «проявление», «чудо» ивосходит к корню «видеть» (и «провидеть»).

Повествователь (cyfarwydd}, таким образом, был одновременно провидцем и учителем,

который вел души своих слушателей через мир «тайны».

В последующих главах мы опираемся на классификацию повестей, принятую древними

рассказчиками, но поскольку более трех четвертей названных в Списках текстов донас не

дошли, а известные нам тексты в Списках отсутствуют, мы взяли на себя смелость

применить традиционную классификацию к тому материалу, которым мы реально

располагаем. Кроме того, объем нашего исследования не позволяет проанализировать все

имеющиеся тексты, мы ограничимся лишь выборкой. В ч. I мы уже говорили о великих

Битвах при Маг Туиред и о самом знаменитом из Похищений; в ч. II достаточно подробно

освещены Вторжения, Видения, Пиры и Собрания. Поэтому ниже мы рассмотрим

повести, касающиеся непосредственно жизненного цикла индивида.

Миф принадлежит миру символов, а понимание их — вопрос интуиции. «Диапазон»

символических референций невозможно ограничить каким-то одним частным

представлением или рядом представлений, и едва ли следует особо подчеркивать, что

предложенные здесь комментарии отнюдь не исчерпывающи и не полны и вовсе не

исключают иного подхода к теме. Например, мы намерены рассмотреть, в какой мере

повесть о рождении героя проливает свет на тайну рождения человека, но это не означает,

что мифы о рождении не могут быть символами инициации, перехода или реинкарнации.

Полное «содержание» мифа невозможно адекватно выразить «иными словами».

Однозначного толкования тут быть не может.

Глава 11. Зачатия и рождения

Ведомые облаками славы, приходим мы

От Бога, а Он — наш дом.

У. Вордсворт

Все мифологические традиции уделяют большое внимание обстоятельствам зачатия и

рождения богов и героев. Не менее важными и значимыми событиями героической

биографии являются их юношеские подвиги, получение оружия, обретение признания и

власти, сватовство, брак, а смерть их обычно не менее достопамятна, чем рождение. В

этом состоит одно из фундаментальных отличии мифологического героя от реального

«знаменитого человека». Вообще говоря, рождение, женитьба и смерть человека

знаменитого ничем не отличаются от рождения, женитьбы и смерти других людей, они

вовсе не входят в историю как выдающиеся исторические события. Великие исторические