Настенька

4

Отец Сержа пришел домой с работы немного раньше, чем обычно и вечером совсем никуда не выходил из дома. Он даже и делами своими не занимался. До самого вечера был молчаливым, задумчивым, но как только Серж оделся, чтобы пойти на улицу, он сердито крикнул ему:

— Никуда не ходи, сиди дома.

Серж, известно, не привык слушать то, что говорит ему отец и направился к двери, но услышал отцовский голос:

— Кому я говорю, — тебе или этой стене?

— Стене, — весело хихикнул Серж и открыл дверь, но отцовская рука схватила его за плечо и затащила обратно в комнату.

— Раздевайся, — сказал отец.

— Почему это я должен раздеваться?

— Раздевайся.

— Не хочу.

— Нет, ты сейчас захочешь.

— Нет.

— Захочешь.

— А вот и нет.

Отец сорвал с Сержа пальто и швырнул в угол.

— Нужно раньше было думать про это, а то ты ублажал все его капризы, а теперь опомнился, когда из него получился хулиган, — сказала мать и заплакала.

Видя, что мать плачет, Серж догадался, что произошло что-то неприятное, и он встревожился. Опустив глаза в пол, он стоял и молчал.

— Смотри мне в глаза, — сказал отец.

Серж вперил свой взгляд в отца так, что тот аж содрогнулся.

— У тебя хватает смелости смотреть мне в глаза?

— Ты же сказал, чтобы я смотрел тебе в глаза.

— Ты издеваешься над своим отцом?

— Я же тебя слушаюсь.

Отец аж позеленел от злости и схватил сына за воротник рубашки. Он хотел его ударить, но мать не позволила. Серж злой и обиженный гордо сказал отцу:

— Что ты меня мучаешь?

— Это ты папу мучаешь, — сказала мать.

— Что плохого я ему сделал?

— Ты пожилого человека в воду сбросил — он теперь болеет.

— И еще раз сброшу, если он будет меня хватать на улице за воротник. Я его не трогал, он первый.

— Он защищал от тебя девочек.

— Из-за этих девочек я в лужу упал.

И вдруг Сержа наполнила обида; он вспомнил, как запачкал грязью свои новые штаны. К тому же он почувствовал, что над его головой собираются большие неприятности, и нужно было спасаться. И он заплакал. Он уже не слушал, что кричал отец и что говорила мать, но все сильнее и сильнее плакал. И чем больше он плакал, тем больше ему становилось жалко самого себя, и ему стало в конце концов казаться, что он большой страдалец, что его все обижают и он из за всех невинно страдает. Сквозь свои слезы он с ненавистью смотрел на отца и мать, которые, вместо того, чтобы пожалеть его, обходятся с ним так нехорошо, что сочувствуют тому старику, который первый его задел. Весь мир виноват перед этим Сержем, и только он один невинный и многострадальный. Он наконец бросился к постели, упал лицом в подушку и остался так лежать, почмыхивая и похлюпывая носом.

— Может, и вправду он не виноват, — тихо сказал отец.

— Вбросить пожилого человека в воду — это не виноват?! — не стерпела мать.

— Может его до этого довели? Я ещё разузнаю, как всё это было.

— Это мы его довели до этого. Я же вижу, — он никого не уважает, помимо себя самого.

— Уважать себя нужно.

— Уважает себя только тот, кто уважает других.

— Я это знаю, что ты меня учишь?

— Если знаешь, то нужно стараться, чтобы и Серж был таким. Нужно стараться, чтобы из него вырос такой человек, который бы знал, что если ты пакостишь другому человеку, то лучше тебе не жить на свете. Я знаю, что происходит: когда он подъезжает к школе на машине, то он ощущает это не так, что машина облегчает человеку ходьбу, бережет его силы, а видит в этом только свое преимущество перед другими детьми. Он привыкает с презрением смотреть на всех. Если у взрослого человека такое черствое самолюбие, то он не поможет другому. Такого человека никто не будет любить, а каждый будет его бояться, а значит и ненавидеть. Я не хочу чтобы мой сын был таким. Я однажды видела, как женщина на улице поскользнулась и упала и как двое рослых франтов, видевши это, рассмеялись. Это такое же дело. Если бы, скажем, кто-нибудь из детей, с которыми Серж вместе учится, нёс что-нибудь тяжелое и устал от тяжести, Сержу и в голову бы не пришло помочь своему товарищу.

— Откуда ты знаешь?

— Тебе же сказали в школе, что он пробил гвоздем бидон, в котором девочка керосин несла. Разве может быть бо́льшая пакость? Пусть даже его первого задели. Но это расправа гордого паночка. Та девочка и учится, и трудится, а он не чувствует этого. Я сама пойду к тому пожилому человеку и поговорю с ним. И, если нужно будет, я заставлю Сержа попросить у него прощения. Пусть попросит, чтобы этот человек простил его.

— Хорошо, ты сходи к тому человеку, а я поговорю с Сержем.

— Если мой сын доставил тому человеку огорчение, то для меня это тоже, что я сама обидела его. Мне самой противно и горько.

Серж все это слышал. Он ощущал только то, что он попал в беду.

На следующий день отец пришел с работы так же раньше: он хотел как можно больше побыть вместе с Сержем. Он вышел с ним на улицу, и они пошли к железнодорожному переезду. Вдоль рельсов, над высоким откосом, была узкая тропинка, протоптанная пешеходами. По обе стороны железнодорожного полотна стояли небольшие дома с садочками и огородиками. Здесь много было деревьев, они стояли совсем голые, и на замёрзшей уже земле лежали высохшие их листья.

— Скоро будет зима, — сказал отец Сержу. — Земля замерзает. — И отец Сержа подумал про себя, что он сам очень мало за последние годы отдавался огромному удовольствию — замечать, как живет природа. Он так был всегда занят работой, что день за днем проходили для него незаметно. «Так же я не замечал, как растёт Серж», — думал он. У него появилось чувство, что будто он потерял что-то хорошее и нужное, даже что-то такое, без чего нельзя ему жить счастливо, и это потерянное необходимо вернуть назад. Он вел Сержа за руку и ощущал радость от того, что вот начинается вечер, и что тихий ветер веет из далека и обдувает его лицо, и что где-то там, за далекими деревьями, куда идут железнодорожные пути, ветер расчистил от туч небо, и тёмная синева его сгущается в вечерний мрак. «Всё хорошо, — думал он, — хорошо, что в окнах больших и малых домов зажигаются огни, хорошо, что покачиваются ветки старой березы, под которой они теперь шли, хорошо, что из заводской трубы, где-то над крышами домов, плывет поток дыма и что там завыл гудок». Они шли всё дальше и дальше, дошли почти что до окраины этого поселка и пошли назад.

— Когда я был малым, таким как теперь ты, — сказал он Сержу, — я любил такое время, когда приближается зима. Хоть я любое время года любил.

Говоря так со своим Сержем, он ощущал потребность рассказать кому-нибудь о своей жизни, о самом себе, о том, что было и есть в его жизни хорошего, доброго и славного. И ему вдруг стало обидно, что его сын ничего не знает о нём, своем отце, и что он сам мало интересовался своим сыном. Ему даже стало страшно от того, что между им и его малым нет дружбы. А без этой дружбы чего-то большого и нужного не хватает в жизни. Дружба тут должна быть большая, сильная и вечная.

— Знаешь, Серж, — сказал он, — мне нужно много чего тебе рассказать.

— Ну, расскажи, — сказал Серж. Ты ж мне никогда ничего не рассказываешь.

— Нет, это не то, что можно рассказать за один раз. Я тебе много чего буду рассказывать. У меня была очень интересная молодость. И мне стыдно перед самим собой, что я никогда о ней не вспоминаю, даже для себя.

— А чем ты занимался, когда был молодым? Расскажи как ты учился? На отлично?

— Я тогда не учился.

— То ты, должно быть, и комсомольцем не был? Потому что, как это, — чтобы комсомолец не учился.

— Подожди, тогда комсомол только что появился на свет. Это было пару десятков лет тому назад. Я тогда недалеко от нашего города, в одном большом посёлке, служил батраком у кулака. Здесь тогда были поляки, они захватили было эту местность, с ними тогда воевали. А когда Красная Армия их отсюда прогнала, в наш посёлок приехал из города человек. Он был раньше рабочим на заводе, а тогда много рабочих, которые боролись против поляков за советскую власть, посылали во все концы Белоруссии устанавливать после поляков советский строй. Этого человека назначили для того, чтобы собрать хлеб у кулаков для Красной Армии. Он был уполномоченный на это по всей нашей области. Кулаки не хотели отдавать хлеб. Кулаки шли в банды. А в нашей области было много лесов, и самый большой лес километров за десять от поселка. Там банда кулацкая и засела. Бандиты нападали на советских работников и убивали их. Фамилия того человека, о котором я тебе сейчас рассказываю, была — Закревский. И вот бандиты очень хотели его убить. Меня тогда наша комсомольская организация назначила помогать Закревскому в работе. Нам вдвоем приходилось каждый день ездить по кулацким хуторам и искать, где кулаки прячут хлеб. А они закапывали зерно в землю, оно там гнило и пропадало напрасно, но кулаку это было приятней, чем отдать Красной Армии.

Однажды мы с Закревским поехали на дальние хутора. Нам нужно было проезжать неподалеку от того большого леса, где особенно много случалось бандитских нападов на проезжих. Из дому мы выехали после полудня, а пока объехали несколько хуторов, то солнце уже начало склоняться к вечеру. Нам нужно было успеть ещё на самый далёкий хутор. Мы ехали на сельской повозке, нас было трое: Закревский, извозчик — человек из нашего посёлка — и я. У меня была винтовка, Закревский научил меня хорошо стрелять, у Закревского был револьвер, ну, а у извозчика, известно, кроме плети, ничего не было. Мы ехали широкой дорогой, по обе стороны которой были луга и местами мелкие ельники. Место было низкое, иной раз к самой дороге подступало болото с высокой осокой и грузными кочками. На солнце было жарко, хоть к вечеру зной уменьшился. Птицы пели вокруг нас, в хвойных лесах густо рос вереск и зеленел ягодник. Сквозь, по дороге шли телеграфные столбы, а перед нами всё время летал мелкий ястребок. Мы с интересом за ним наблюдали. Он отлетит от нас далеко вперёд и сядет на телеграфный столб, а когда мы подъедем ближе, он снова отлетит и снова сядет. Так он, может, километров семь летел перед нами. В одном месте дорога пошла немного под горку, и слева от дороги мы увидели большой кусок посаженного молодого хвойного леса. Ёлочки были высотой с человеческий рост, небольшие, и росли они так густо, что через них, казалось, трудно было пойти. Я поднялся на повозке, чтобы повыше заглянуть, и увидел, что эта молодая поросль тянется в глубину от дороги на несколько километров; конца её не видно было.

— Ох, здесь волков много собирается, здесь осенью их целое сборище, — сказал извозчик, махнувши плетью на заросли.

— С простым волком приятнее встретиться, чем с волком кулацким, — сказал Закревский.

— Правда, — сказал извозчик. — Я, признаться, боюсь здесь ехать, ещё напоремся на бандитов.

— Умные говорят, что мир держится на смелых людях, — ответил на это Закревский.

Отец Сержа замолчал и остановился закурить. Они были уже неподалеку от своего дома. В отцовском рассказе Серж уже несколько раз слышал фамилию Закревский, и каждый раз, слыша это слово, он с неприятностью и какой-то непонятной тревогой вспоминал Настю Закревскую. И каждый раз старался не думать о ней.

— Ну, рассказывай дальше, — сказал он отцу.

— Мы проехали ещё километра два, как вдруг увидели, что из хвойных зарослей вышел человек. Он был небольшого роста, в сапогах, в штанах из покрашенного в чёрный цвет полотна и в суконном жакете внакидку. Шапку он держал в руке и обмахивал ею вспотевшее лицо.

— А кто это был? — не вытерпел Серж.

— Подожди, расскажу всё по порядку. Этот человек стал подходить ближе к нашей повозке, и мы между собой переглянулись.

— Ой, утомился идти, — сказал человек, подойдя совсем близко. Ноги болят. Может, подвезёте немного?

— Нас и так трое на повозке, коню тяжело будет, — злостно ответил наш извозчик, подозрительно не спуская глаз с незнакомого человека.

— Мне тут не далеко, — самым мирным тоном сказал незнакомец.

— А нам ещё далеко, конь уставший, дорога трудная. Вы дойдете быстро, а мы ещё не известно когда доедем.

Тут мы заметили, что из зарослей вышел второй человек и просто шёл к нам.

— Подвезите, ноги болят, — сказал он.

Наш извозчик посмотрел на Закревского, а после на второго незнакомца и уже хотел что-то сказать, как вдруг из зарослей вышли ещё трое незнакомцев, и они наперерез пошли к нашей повозке.

— Не хотят подвезти, — крикнул им первый незнакомец.

Трое незнакомцев рассмеялись, и один из них схватил нашего коня за узду и направил в лес.

— Ты что? — сказал Закревский. Чего ты хочешь, кто ты такой?

— Тут мы увидели, что из лесу к нам идут ещё четверо и уже не скрывая, кто они такие: все они были с польскими карабинами. У тех же прежних внезапно появились в руках револьверы. Их было девять человек, а нас трое, если считать извозчика, вооруженного плетью. Они все окружили нашу повозку и направили лошадь в лес; мы уже ехали по густым зарослям.

— Что вы делаете, — чего вы хотите, люди, — сказал Закревский.

— Ты не знаешь, чего я хочу? — рявкнул один из бандитов.

Я посмотрел на него и узнал того хуторянина, у которого мы нашли сто пудов закопанного ржаного зерна. Мне стало страшно. Я был тогда очень молод, мне только что исполнилось восемнадцать лет. Ища спасения, хотя бы сочувствия, я посмотрел Закревскому в глаза и увидел в них такую ласку ко мне, что будто бы это был мой родной отец. Мне стало легче на душе, но все же с огромным ужасом я огляделся вокруг. В хвойных зарослях уже сгущался вечерний мрак. Бандиты нас посадили на землю, сами сели вокруг нас и начали курить. Коня они привязали к дереву. Все молчали. Смеркалось. Под деревьями вскоре стало совсем темно.

— Что же ты замолчал, — сказал Серж. — Рассказывай дальше.

— Ну, мы пришли уже домой. Дальше расскажу после.

— Ах, рассказывай теперь.

— Нет, я тебе после ужина расскажу до конца. Видишь, — вечер, совсем темно.

— Ну, так я с тобой лягу спать сегодня, и ты мне в постели будешь рассказывать.

— Хорошо. Пусть будет так.