Назад в СССР: Классный руководитель

Глава 19

В поликлинике

Спустя пару минут азарт прошёл, навалилась, сковала все мышцы невыносимая усталость, глаза начали сами собой закрываться, и только ужас, что я упаду прямо здесь и усну, оставлял меня в сознании.

Впереди на снегу, на фоне белеющих стволов голых берёз, темнела какая-то большая куча. И когда я подъехал ближе, увидел снегоход, который валялся на боку под невысокой горкой. А рядом копошился какой-то субъект.

Я спрыгнул, как с трамплина, и приземлился в паре метров от места происшествия. Но не успел даже лыжи снять, как мужик резко обернулся и кинулся на меня, как дикий зверь. Скобы-держатели лыж автоматически отстегнулись, иначе я переломал себе лодыжки.

Мы начали возиться в снежной каше, она гасила все удары. Я не мог провести ни одного приёма, только пытался уворачиваться от беспорядочных атак противника. Наконец, удалось поджать ноги, я выставил колено, упёрся в грудь мужика, и отшвырнул его от себя. Вскочил на ноги, пошарил в кармане, и меня бросило в озноб — дубинки не оказалось. Видно, выпала, когда я свалился. А в руке мужика сверкнуло стальное жало. Он замахнулся и бросился на меня. С трудом удалось уйти с линии удара, я успел перехватить нож, вывернул запястье и оружие упало в снег.

Мужик схватил меня за грудки одной рукой, а другой — здоровенным кулаком пытался врезать в челюсть. Но я каким-то чудом сумел присесть, и смертельная балда прошла в миллиметре от моей физиономии.

Постарался ухватить его за плечи, ухнул вниз, выставил колено. И перекинул бандюгана через себя. Вскочил, встал в боевую стойку. Противник успел сделать то же самое. Он оказался выше меня на голову, с длинным руками, как у братьев Кличко. Так что, пытаясь увернуться от его молниеносных атак, я никак не мог подлезть ближе. Только успевал выставить блок.

Ноги скользили, а все мышцы протестовали против такого издевательств над ними.

Вдруг мужик взмахнул руками, как крыльями, подпрыгнул и упал сверху ястребом, свалив меня с ног. И тут мне стало всё равно. Подумал — пусть убьёт, я окажусь в капсуле времени и выберу какой-нибудь более спокойный год, где мне не придётся беспрерывно с кем-то драться.

Я распластался на земле. Закрыв глаза, я раскинул руки и ноги, ожидая последнего удара, который прекратит мои мучения.

Но удара почему-то не последовало, наоборот, тяжесть чужого тела, давившая сверху, исчезла. Я открыл глаза и увидел лишь спину удалявшегося врага.

В холодном снегу лежать надоело, я пошарил руками, чтобы найти опору и пальцами наткнулся на что-то твёрдое. Притянул и радость хлынула в душу — это оказалась дубинка, которую я выронил.

Очень осторожно и медленно я поднялся. Подкрался сзади противника и от всей души шандарахнул его по башке ручкой дубинки. Раскрывать не стал, чтобы лязгом не привлекать внимание.

Мужик пошатнулся, и рухнул, как шкаф носом в снег. Радость победы окрылила настолько, что прибавила сил, я подскочил к снегоходу, рывком поднял его. Сбоку что-то лежало, большой холщовый мешок. Я попытался пощупать, что вор сумел прихватить, но обнаружил нечто, похожее на книги. Подтащил неподвижное тело, бросил его на снегоход, сзади в багажник засунул мешок. И закрепил лыжи. Сел за руль, нажал кнопку электрического стартера. Но мотор пару раз чихнул и заводиться отказался. Со злости я стукнул по бензобаку. Но тут справа заметил ручку с тросом, уходящую внутрь корпуса, дёрнул за неё, отпустил, мотор обиженно фыркнул и вдруг заурчал, как довольный тигр. И, разбрасывая снег, снегоход двинулся вперёд. Медленно, но, верно.

Объехал горку, я выехал на лыжню и сумел прибавить скорости. Ворвался на главную улицу села, уже как заправский гонщик. Навстречу бежал Степан. Я остановился, слез с седла. И широким жестом показав на снегоход, сказал:

— Принимай аппарат, дядя.

— Ах, ты мой хороший, — запричитал Степан над снегоходом. — Ах, ты мой дорогой!

Широким шагом к нам подошёл высокий худощавый парень в наброшенной на плечи синей куртки с погонами с тремя маленькими звёздочками.

— Олег Николаевич, благодарю за сотрудничество! — сказал он хриплым тенорком.

Подхватил под мышки вора, который уже пришёл в себя, и попытался вырваться из рук мента, но не тут-то было. Парень врезал ему в челюсть не так уж и сильно, но явно это утихомирило бандюка. Он что-то забормотал, уронил голову. А мент ловким движением защёлкнул наручники.

К нам на подгибающихся ногах подошёл батюшка, который в церкви читал проповедь. Вместо рясы на нем был накинут полушубок, под которым виднелись длинные семейные трусы и майка. На ногах — серые валенки.

— Церковь ограбили, унесли иконы, утварь, мерзавцы… — задыхаясь, пробормотал он.

Я вытащил мешок из багажника снегохода, раскрыл, мельком взглянул и передал попу. Тот дрожащими руками принял мешок. Уложив аккуратно на землю, начал рассматривать содержимое. Вытащил икону в окладе из потемневшего серебра, тяжёлый, видимо, из золота, крест. И без сил опёрся о снегоход, потом с радостной улыбкой, с благодарностью взглянул на меня:

— Храни тебя, Господь, сын мой. Все грехи твои будут прощены. За такой благочестивый поступок.

— Батюшка, вы лучше скажите, как все произошло, — перед глазами вспыхнула сцена, как Звонарёв договаривался о чем-то с немцем, указывая на церковь.

Поп отдышался, запахнулся получше в полушубок и ответил:

— Да уж, и не знаю, что сказать. Услышал я в ночи шум. Вышел, а тут на земле человек лежит. А рядом наш сторож Василий стоит, крестится: «Ангел, ангел с неба слетел»

— Ангел? Это почему? — удивился я.

— А вот почему, — объяснил поп. — Оказывается, Василий наш видел, как этот человек летел. И на землю шмякнулся. Посмотрел я вверх, а там, — он вдруг всхлипнул, задышал тяжело, с трудом продолжил: — Из окна верёвка свисает. Видно, вор забрался наверх, потом спустился в ризницу, а когда вылезал обратно, сорвался.

— Живой он? Этот вор? Как он выглядел? Молодой парень?

— Молодой, худой, чёрные волосы.

— И где он сейчас?

Поп с некоторым удивлением, чуть склонил голову, уставился на меня:

— А почему, сын мой, тебя тревожит это? Ты штоль знаком с ним?

— Возможно, батюшка. Хотя, могу и ошибаться. Где вор этот теперь?

— Наш участковый его к себе увёл.

Он подхватил мешок, прижал к себе, как младенца:

— Да не знаю, как благодарить тебя, сын мой.

Держа на весу мешок, тяжело увязая в снегу валенками, ушёл в сторону церкви.

Я взглянул на Степана, который уже обследовал своего «конька» и собрался увезти.

— Помочь? — поинтересовался я.

— Не, не надо. Справлюсь, — пробормотал мужик.

Подвёл снегоход к своему частоколу, опасливо оглянулся по сторонам, вытащил здоровенный ключ и распахнул ворота, закатил внутрь и также аккуратно закрыл.

И тут я обратил внимание на ещё одного персонажа. К нам подошла Глафира, закутанная в серую шаль, она с такой жалостью смотрела на меня, словно я помирал.

— Господи, Олежек, ну как же тебе опять не повезло, — запричитала она. — Пойдём, пойдём, дорогой, я тебе мазь наложу, компрессы. Я печку истопила получше.

Когда мы вернулись в дом Глафиры, я уже почти ничего не соображал. Погрузился в лёгкую дрёму, сквозь туман, ощущая, как женщина хлопочет вокруг меня, накладывает что-то приятно-тёплое на моё лицо, на тело, заматывает. Совсем обессиленный, расслабленный я добрался с трудом до печки, залез. И перед тем, как провалится в сон, успел пробормотать: «Глафира Петровна, меня в семь разбудите» и мгновенно уснул, словно выключили свет.

Снилась мне какая-то странная фантасмагория. Будто я в костюме жениха, а рядом в шикарном белом платье невесты красивая девушка, и я не могу понять, кто это. Лицо ускользает, черты лица за вуалью искажаются, меняются. То ли это француженка Марина, то ли Ксения, то ли дочка Мельникова, Марина вторая. Улыбается, гладит меня по плечу ручкой в белой перчатке.

Вижу блестящие от радости глаза, алые губки, но не могу сообразить, кто это. От чего становится не по себе. И громкий колокольный перезвон. Как называли малиновый, красивый, мелодичный. И мы вступаем в церковь, в руках у нас длинные свечи. Подходим к алтарю, за который батюшка в белом стихаре, ленты с золотой вышивкой свешиваются по плечам. И я открываю вуаль, чтобы поцеловать новоиспечённую жену. И вдруг вижу с ужасом рожу Звонарёва, который срывает с себя белое платье и вытаскивает длинный стилет. Замах.

Я вздрогнул и проснулся. В избе жарко натоплено, как в бане, и я лежу, обливаясь потом, ощущая себя болонкой, которую кинул в фонтан. Бросил взгляд на часы — полседьмого, ещё можно отдохнуть.

Но аромат свежеиспечённого хлеба не даёт мне дремать. Я вспомнил, что за всей этой беготней, драками, не удалось поужинать.

Спрыгнув с печки, я пошёл в комнатку умыться. С удовольствием плескался холодной водой, вдыхая её сильный колодезный запах.

Когда, наконец, вылез из-под рукомойника, на столе меня ждал роскошный завтрак. Блинчики, варенье в вазочке, кофе растворимый, но все равно приятный. И я набросился на еду, как зверь.

— Вкусно? — улыбнулась Глафира.

— Очень, — я едва смог сказать с набитым ртом. — Просто во рту тает.

— Ну, кушай, кушай, — произнесла она с какой-то печалью, что поначалу удивило меня, но потом я понял, в чем дело.

Горло перехватило, свело спазмом, что придётся уйти. И не факт, что я смогу вернуться в это село. Только, если директор утвердит мой маршрут.

— Глафира Петровна, а вам ещё какие-то пластинки понравились из тех, что вы слушали?

— Да нет, ну только если Челентано, неплохо он так поёт, с душой.

— Тогда эту пластинку я вам тоже оставлю. Хорошо?

— Ох, Олежек, такой ты добрый. Столько ты добрых дел сделал у нас тут.

— Да, ничего я не сделал, что вы?

— И скромный. Наверно, жена твоя нарадоваться не может на такого мужа.

— Ну, да, — я наклонился над тарелкой, щедро поливая очередной пышный блинчик черносмородиновым вареньем.

Знала бы добрейшая Глафира Петровна, что моя жёнушка спит и видит, как отправить меня на тот свет.

После завтрака, я вспомнил, что так и ношу нательный крест, что дала мне Глафира, снял и положил на стол. Но увидев его, Глафира расстроилась:

— Олежек, возьми, носи, когда сможешь. Крест старинный, спасёт тебя любой беды. Возьми, — она протянула цепочку.

И мне пришлось вновь надеть, не обижать же милую женщину, которая так привязалась ко мне. От Глафиры я узнал, где находится отделение милиции и направился туда.

На входе сидел парень с наброшенной на плечи курткой с тремя золотистыми полосами на погонах. Прихлёбывал из алюминиевой кружки чай.

— Чего надо? — поинтересовался лениво.

— Товарищ сержант, я — Олег Туманов, который вчера вора поймал, хотел узнать, не надо чего написать?

— Надо, надо, — распахнулась дверь и вышел тот высокий светловолосый парень с погонами лейтенанта. — Проходите.

Кабинет участкового скорее напоминал закуток, где на выкрашенном коричневой краской полу стояла конторка с допотопным чёрным телефоном, словно взятым из музея военного времени, кучей наваленных картонных папок, бумаг, замызганного гранённого стакана с торчащими из него ручками, карандашами. За спиной милиционера — профиль Дзержинского, по левую руку из светлого дерева шкаф, рядом небольшой сейф, выкрашенный серой краской, кое-где облупившейся. По краям небольшого окна с деревянной рамой, засиженной мухами — зелёные пыльные шторы. И на широком подоконнике — несколько комнатных цветов в глиняных горшках — фикус, большой куст алоэ и шарик кактуса. На стене выцветший плакат с оборванным уголком с изображением мужчины и девушки в милицейской форме, где едва просматривалась на кричащем красно-жёлтом фоне фраза: «Мы людям всю жизнь отдаем без остатка — На страже закона, на страже порядка», текст присяги, криво висящая карта района с парой воткнутых булавок с красными флажками, схема сборки-разборки пистолета.

Я присел на стоящий перед столом деревянный стул с высокой прямой спинкой. Тот жалобно скрипнул, словно пожаловался на свою старость. Участковый выложил передо мной пару листов тонкой писчей бумаги, шариковую ручку с обгрызенным концом. Я быстро описал все происшествие.

— Дату и подпись поставьте на каждом листе, — бросил стандартную фразу и, когда я размашисто расписался, взял мои листы, просмотрел и сложил в картонную папку, которая лежала перед ним. — Вы свободны.

— А скажите, второго вора я могу увидеть?

— Увидеть? — участковый поднял удивлённо одну бровь. — Зачем?

— Есть у меня подозрение, что я его знаю, — объяснил я.

— Знаете? И кто это?

— Думаю, что Михаил Звонарёв, ученик моего класса. Я наблюдал, как он здесь около церкви к иностранцам приставал. А потом договорился с одним немцем насчёт икон.

Участковый откинулся на спинку стула, покачался, изучая меня. С прищуром взглянул.

— Я не имею права разглашать детали следствия. Но проблема тут в том, что за этим молодчиком приехал отец и забрал его. Парень-то несовершеннолетний.

— Но я не ошибся? — я решил настоять. — Ну, хорошо, давайте так. Вы мне только кивнёте, и все.

— Да, вы правы. Этот парень Звонарёв. Но я вам ничего не говорил. Это понятно?

— Опять этот мерзавец сухим из воды выйдет, — проворчал я, вставая.

— А что он ещё натворил?

— Ручку перьевую мне в шею воткнул, — дотронулся до перевязки, которую сделала Глафира, я уже не ощущал никакой боли, только чуть-чуть тянула уже зажившая рана.

— Тут уж ничего не поделаешь, — участковый развёл руками, раскрыл папку и сделал вид, что углубился в чтение.

Когда я вышел из ментовки, на глаза попались золотые купола храма и я направился туда. Служба ещё не началась, но прихожане уже слонялись по залу, останавливаясь около икон, ставили свечки. Поп вышел ко мне навстречу, отвёл в сторону.

— Хотел узнать, все имущество церкви вернулось?

— Да-да, сын мой, — с улыбкой проронил он. — Благодарствуем тебе все, что ты жизнью рисковал ради этого. Подожди.

Он торопливо ушёл куда-то, но буквально через пару минут вернулся, запыхавшись.

— Вот, — вложил мне в руку небольшую икону, выполненную в виде чеканки. — Это Николай Чудотворец. Бог тебя будет хранить, Олег! — он перекрестил меня и ушёл.

Я купил пару свечек, поставил за здоровье Глафиры, родителей. И выбрался наружу из душного воздуха, пропитанного густым запахом горящего воска, лампадного масла, елея, старинного дерева, штукатурки.

Вернувшись в дом Глафиры, я попрощался с радушной хозяйкой, она обняла меня напоследок, перекрестила и на глазах у неё показались слезы, которые она постаралась скрыть.

— Что вы, Глафира Петровна, не надо так расстраиваться. Я обязательно буду вас навещать. Спасибо вам за всё.

— Да не за что, Олежек.

Ушла в дом, прикрыла дверь и почему-то защемило сердце от грусти.

Но накинув рюкзак со всем добром, я вставил ботинки в крепления и понёсся по лыжне назад в Глушковск. Время уже поджимало. Я мог не успеть в поликлинику.

Пролетел, не останавливаясь около замёрзшей реки, где утонули два бандита, которые охотились за моими лыжами, выскочил на равнину, где проходил лыжный кросс, и мы распрощались с Мариной. И вот уже впереди вырос массивный корпус антенны. А за ним широкое, заснеженное поле, расчерченное чёткими линиями лыжней. И вот уже показался мой дом. Я снял лыжи и отправился к своему подъезду.

Квартира встретила благостной тишиной и спокойствием. Переодевшись, я выскочил и буквально слетел с шестого этажа, перепрыгивая через ступеньку, выбежал на улицу и помчался к конечной автобуса. Но добежав до павильона, понял, что проще дойти пешком. Всего пара остановок. И направился быстрым шагом вниз по улице. Замечая, как прошлое стёрло все торговые павильоны, офисные здания, футбольную площадку для тренировок нашей городской футбольной команды, которая в 70-е годы ещё не существовала.

Здание почты, офис Сбербанка, магазин «Дикси» исчезли, оставив после себя пустоту, не заполненную ничем.

Я свернул на улицу, дошёл до серого обшарпанного здания поликлиники. За дверью оказалось фойе, где я застыл, ошарашенный. То есть люди этого времени не видели ничего необычного, но для меня, человека из будущего, это обрушилось, как волна, которая смела огромные экраны, электронные стойки для получения электронного талона, вместо этого регистратура — стойка из дерева и стекла с несколькими окошками. На стене висела разграфлённая схема, где я постарался найти кабинет терапевта, который обслуживал наш дом. Стены, выкрашены до половины унылой болотного цвета краской. Бьющий в нос несвежий запах хлорки, лекарств, и человеческих тел.

На третьем этаже все коридоры заполняли пациенты, сидевшие на скамейках у стен. Море людей, уставших, бледных, больных и выздоравливающих. Но все с похожим выражением на лице — привыкших ждать, долго, мучительно, порой безрезультатно.

Читают газеты, журналы, книги. Промелькнула мысль, что страна была названа самой читающей в мире, просто, потому что в многочасовых очередях надо как-то убить время, а что может быть лучше чтения?

Я прошёл до самого конца коридора, маленькое помещение, сюда выходили четыре двери. По стенам скамейки, стулья, даже табурет, на котором восседал плотный мужчина, чья лысина с бисеринками пота маячила над раскрытой газетой «Труд». Встал в центре и задал традиционный вопрос:

— Кто последний к Новиковой?

На мне, словно шпаги, скрестились взгляды нескольких пар глаз.

— Тут по талонам, — пробасил широкоплечий мужик.

— У меня нет талона, мне только больничный закрыть, — объяснил я.

— Всем закрыть, — эхом отозвалась женщина средних лет, одетая в элегантный твидовый пиджак и юбку, смерила меня снисходительным взором, мол, откуда взялся этот кретин, задающий идиотские вопросы.

— Чего ж тебе терапевт талона-то не дал? — ехидно поинтересовался худосочный дедок с задорно торчащей веником седой бородкой.

Я почувствовал, как внутри закипает ярость и злость:

— Мне не могли дать талон. Я в реанимации лежал после клинической смерти. Мне дали только больничный.

Дедок посмурнел, пожевал сизыми тонкими губами, видно, не зная, что сказать, закрылся газетой «Советский спорт».

— Ну, ладно, спроси, может тебя кто и пропустит, — равнодушно, даже как-то брезгливо подал голос работяга в клетчатой рубахе, серых брезентовых штанах, испачканных цементной пылью и высоких кирзовых сапогах.

Я отошёл к стене, где на скамейке притулилась сгорбленная сухенькая старушка в чем-то невыразительно тёмном. Она подвинулась, я присел на краешек, прикрыл глаза. Безнадёга. Совершенная. На часах десять часов. Очередь — человек двадцать. Успеть до обедал невозможно.

— Кто ж тебя, милок, так разукрасил? — спросила сидящая рядом старушка, видно разглядевшая на моей физиономии синяк под глазом, который я немного закрасил пудрой Людки.

— Я, бабуля, церковное имущество спасал, — постарался улыбнуться ей, как можно дружелюбней. — С ворами подрался.

— А ты из этих? Сиктантов? — с брезгливым выражением лица ко мне повернулся плотный, с опущенными плечами мужчина лет сорока в плохо сидевшем на нем, мешковатом и мятом костюме.

— Почему сектантов? — не понял я. — Это православный храм, в Загорянском.

— Да один чёрт! — зло выпалил он, буравя меня круглыми выпуклыми темными глазами. — Мракобесие одно. Кто-то в науку верит, а кто-то в старичка с бородой, который на облачке сидит на небе и все решает. Мозгов нет, только пустота. Блаженны нищие духом.

— Я верю в науку, я — учёный. Кандидат физико-математических наук.

— Да все так говорят, в науку, в науку, а сами бегают слушать этих мужиков в юбках, — мужик распалялся все больше и больше.

— Это рясы, — внутри меня начала закипать злость. — И я никуда не бегаю. Воры украли предметы, которые представляют культурную ценность.

— Чаво? Ценность? Какую, скажи на милость? — не отставал от меня мужик.

— Это наша история. История нашей страны, — мужик раздражал своей безапелляционностью, вызывал желание противоречить ему.

— Какой страны⁈ — внезапно отозвался сидящий на скамейке рядом с окном интеллигентного вида мужчина, в очках в элегантной черной оправе, с портфелем на коленях. — На Руси у славян были свои боги, традиции. Перун, Дажьбог, Стрибог. И тут князь Владимир решил крестить народ. Но народ был против! И тогда Владимир прошёлся огнём и мечом!

Я устало прикрыл глаза, корил себя, что ляпнул фразу, которая вызвала такую бурную реакцию.

— Я в этом не разбираюсь, — честно признался я.

— Так почему вы верите в Бога, который был чужд нашему народу⁈ — не унимался интеллигент.

— Послушайте, я не сказал, что я — верующий. Я просто поймал вора, который украл имущество храма.

— Не верующий⁈ — вскрикнул мужик рядом. — А цепочка на шее? Там что? Крестик? Врёшь! Врёшь, что не верующий! А сам из тех, кто мозги детям засирает всякой дребеденью!

— Слушайте, вы! Я — учитель физики и астрономии! — я сжал кулаки, ощущая, как кровь прилила к лицу, запылали жаром щеки. — Никакой дребеденью мозги не засираю. Я учу законам природы, рассказываю, как была создана Вселенная, солнечная система и наша Земля.

Спор прервала дородная медсестра, она выглянула из кабинета и строго оглядела всех из-под больших круглых очков:

— Граждане, прекратите галдеть. Вы мешаете врачу вести приём.

Все тут же замолкли, и углубились в чтение прессы.

Я вскочил с места и ушёл в коридор, подошёл к окну, меня трясло, будто в лихорадке, подрагивали кончики пальцев, ослабели ноги. Через дорогу начинался редко засаженный елями и высокими дубами лесок. Через тридцать лет здесь вырастет величественный белокаменный храм с золотыми куполами и колокольней, чей малиновый звон будет слышать весь разросшийся город, превратившийся в округ. Как ответ тем, кто орал, что вера — это мракобесие.

Прозвучал вежливый, но явно с официальными нотками голос:

— Извините, хотел кое-что уточнить у вас.