- Но мы только что вели с ними мирную беседу!
- Слушай и не перебивай! - вскричал на Абу-Талиба. - Я даже знаю имена иудеев, которые вознамерятся убить, они приведены в этой книге! Запомни их имена: арабы Зурайр и Таммам, а также еврей Дарис! "Это как понять? - недоумевал Абу-Талиб. - Мухаммеда ещё не было на свете, а враги его уже названы в древней книге, так, что ли?!" Вежливо выслушал Бахиру, но, усомнившись, однако, в его предсказании, ослушался монаха и продолжил свой путь.
(9) А Бахира-иудей, - дописано сбоку, - скажет, чтобы Абу-Талиб опасался христиан, названы будут те же имена, что произнёс монах Бахира: мол, если увидят юношу, замыслят против него зло, признав в Мухаммеде того, кого узрел я!
19.
О чем говорили Бахира и Абу-Талиб, так ты и не узнал тогда.
Но Абу-Талиб, кажется, подтвердил догадки Бахиры!
Сам не знает, как это у него вырвалось, сказал: "О том, что Мухаммеду, как ты изволил молвить, уготовано великое будущее, говорил и мой отец Абдул-Мутталиб".
"То - суждение деда о внуке, - ответил Бахира, - а моё исходит из знаний, которыми обладаю!"
Христианин винит иудея, а иудей...
Бахира даже, как рассказывают, встречался позже с названными им людьми Писания, о которых якобы сказано в древней книге, - Зурайром, Таммамом и Дарисом.
Пытались заманить тебя в ловушку, чтобы убить? Абу-Талиб после беседы с Бахирой был взволнован. И внимательно разглядывал твою грудь, когда по возвращении остановились в Йанбу? Я скинул рубаху, чтобы нырнуть в воды Красного моря, а он повернул меня лицом к солнцу, чтобы удостовериться. И тоже увидел царапину на твоей груди? Новая рукопись так и названа:
Царапина на груди ...Когда прошло двенадцать лет, два месяца и десять дней после похода Слона, Абу-Талиб отправился с Мухаммедом по торговым делам в Сирию, а на обратном пути остановились они в местечке Тайма, чтобы по совету соседа-сабия непременно навестить там святого, знатока всех вер. "Это наш сабий, - гордо заявил сосед, - но, увы, иудей". Учёный по имени Бахира, глянув на Мухаммеда, тут же спросил у Абу-Талиба: - Кем тебе доводится этот юноша?
- Сын моего покойного брата, - ответил Абу-Талиб. - Жалеешь ли ты его? - спросил и, услыхав: "Да", изрёк, к удивлению Мухаммеда: - Береги племянника от козней христиан! И долго говорил он с Абу-Талибом. Бахира произносил изречения, вроде: "Всё, что есть сегодня, было всегда, а что будет - уже было". Однако, заметил, не скоро свершается суд над худшим, оттого сердце человеческое не страшится делать зло. Праведников порой постигает то, чего заслуживали бы нечестивые, а с нечестивыми бывает то, чего заслуживали бы праведные. Ещё о том, что именно он свыше данным ему озарением ублажил мёртвых, которые давно умерли, и они более живые, нежели те, кто жив доселе, а блаженнее тех и этих тот, кто ещё не существовал и тем самым не видел злых дел, творящихся под Луной.
- Слова одной мудрой книги, - заметил Бахира. - И каждый, кто их произнесёт, уверовав, станет их обладателем! - И тут заметил на груди Мухаммеда тонкую, чуть розоватую полоску: - Что это?! Мухаммед задумался: что-то знакомое, как бывает во сне или далеком детстве, всплыло вдруг вместе с воспоминаниями, когда подростком пас овец, уснул внезапно, а проснувшись, не сразу заметил на груди царапину - она чесалась очень.
- След! - изумлённо произнёс Бахира. - Грудь вскрыта, вынуто сердце и очищено, чёрные капли первородного греха выдавлены из него, и семя брошено, чтобы в срок взросло! - И дабы утвердиться в догадке, велел Мухаммеду показать спину. - Тайный знак! - тут же возгласил, лицо озарилось радостью, ибо на спине, - сказал Абу-Талибу, когда остались вдвоем, - печать святости. Почувствовал жёсткие усы Бахиры? Мягкая шерсть бороды коснулась печати, что сияла на спине, там, где соединяются лопатки?
- Прочь безверие умствующего скептика, гореть ему в аду! Не поддаётся сомнению и проверке обычными смертными абсолютная достоверность! Ибо не вступит Бог в беседу с каким-нибудь сапожником - так и запечатлено, для этого у Него есть избранные Им посредники, которых Он отличил от прочих, чтобы через их посредничество люди могли обращаться к Нему! Не тогда ли Бахира, отвлёкшись, заговорил вдруг про чернила? "В незапамятные времена, - сказал твёрдо, отчеканивая фразу, -чернила ученого мужа были подобны крови мучеников за веру, а ныне что? Цветная вода! И начисто стирается нестираемое! Обыкновенная подкрашенная водица, хоть и приготовлена по всем правилам!" Рассказал про утраченный секрет изготовления особых чернил? Но не лучше ли развернуть свиток, и пусть читает каждый.
Тем более что ещё светло: закатное солнце не спряталось, виден его алеющий полукруг. Время намаза? Каждый раз напоминать, пока не привыкнут, - быть вместе через пятикратную молитву: перед восходом солнца, в полдень, пополудни, при закате солнца, перед отходом ко сну.
И воздвигнуты здесь будут по числу молитв пять мечетей.
Глядящих на гавань Янбо?
С Красного моря несёт прохладой, в спину смотрит пустыня, более сухой она кажется рядом с сочной зеленью плодородных равнин Йатриба, ещё не ставшего Мединой. Столько песку! Песчинка к песчинке, сыплются с ладони, а что прилипнет - легко стряхивается, и руки чисты. Взял горсть песка, пересыпает с ладони на ладонь, песчинка будто хочет поведать о том, как некогда была прижата ко дну тяжестью вод морских, всякие рыбы, над ней плывущие, касаясь её плавником, чуток перемещали к другой песчинке; однажды ушли воды, стало жечь её, высушенную, и она стала лёгкой. Песчаные низины то волнистые, словно перья голубя, веером распластались, то ровные, и с холма, что близок, вдруг осыпается, тронутая чем-то неведомым, масса песка, обнажая гребень разлома, лишь на миг белёсую, - и сразу желтеет. Чем ближе к горизонту, тем серее песок, потом вовсе не разберёшь, что там, потому что земля сливается с небом. Да, быть, как песчинки, вместе, когда молишься, но молитва - это ведь и общение с самим собой! Но в общении при молитве - пять правил!
Назвать их снова?
Первое - находиться в ясном и полном сознании. А второе? Не спеши, а запоминай: всецело - и это всегда при нас! - обладать своими чувствами и разумом. В-третьих, знаем, что говорим и даже что собираются изречь, заговори мы, наши уста. Далее: не поражены недугом. Но есть и пятое! Да: ни в нынешний день, начатый светлой зарей, ни грядущей ночью не дотронуться до женщины. Если даже самая-самая любимая? И при виде её хочется свершить нечто необыкновенное?
Сдержать чувства и эмоции, подавить вожделения и соблазны, готовясь к общению с Богом! Но прежде омыться водой - стать чистым, подобно нашим помыслам. А если застиг час молитвы в пустыне и нет поблизости воды, её заменит песок! Оботрём им, обожжённым зноем, лицо и руки.
Но очищение внутреннее - прежде всего!
(10) Немало и таких, - вставка в свиток, - кто не желает очищаться! Я, мол, безгрешен, пусть очищаются другие! Тем самым утрачивают чувствительность к упрёкам внешним, отгораживаются и внутренне, упрямые в гордыне, не признают себя хоть в чём-то или пред кем-то виновными. Ещё строки, обведённые тонко очиненным каламом, обновляющим старую вязь букв: Лишаются способности слушать, что думают другие, взглянуть на себя чужими глазами.
И да не отвлечёт ничто, когда вершится намаз! И да получит прибыль совершающий молитву!
А там, глядишь, над этой скудной пустыней засияют звёзды.
И сосчитаем их. "... Да, утрачен секрет изготовления особых чернил!.. - не без гордости заявил Бахира (так написано в рукописи). И, не дожидаясь, когда попросят рассказать, поведал, ибо полон был невыговоренных слов, если не избудет их - беда с ним приключится: - Взять кусок смолистой сосны, положить в огонь, сверху поместить поливную чашу, чтобы там собиралась копоть. Взять можно, если нет сосны, и копоть из светильника с нефтью, собрать в ступку, растирать, пока есть сила в руках. Копоть станет как мягкий воск, но надо потереть ещё, пока не превратится в мазь. Поставить в тень просохнуть, затем смочить водным раствором, влить в чернильницу и употреблять. Но не оставлять никогда чернильницу открытой, ибо чёрная невидимая обезьяна ждёт, пока люди кончат писать, чтобы выпить оставшиеся чернила! Если хочешь, чтобы надпись стала невидимой, намажь её смесью купороса белого и сока редьки, смоченных уксусом. А захочешь сделать надпись, которую можно прочесть, пока сырая, но которая после высыхания исчезнет, возьми голубиной крови, смешай с мочой и пиши. Из секретов ещё: если не желаешь, чтобы на чернильницу или тобой написанное садились мухи, добавь в чернила немного желчи. Но непременно бычьей!
20. Свиток, чьё название: Стрелы, коршуна пером оперённые, был, как и должно быть свитку, кратким, но разросся всякого рода пояснениями, без которых, очевидно, не обойтись. События истории, часто говорил Абдул-Мутталиб, отмерены поступью слоновьей, а годы - поступью верблюжьей. Скорые они, когда войны, - ни доскакать, ни догнать, но успеть первым поразить врага стрелой, сбить пикой, вонзить кинжал, чтобы не пасть самому, истекая кровью. И медленные, как торговые поездки, - плетутся, будто верблюд упрямо примеряется к шагу черепахи, и убытки неминуемы, добавлял Абу-Талиб, частое его слово: не везло в торговле.
Но разве то, чем занимаются мекканцы, торговля?
Смотря кто!
Не умереть с голоду: продал - купил - продал, если не ограбят.
...На обратном пути из Йемена, куда ездил с дядьями (с ними был и Хамза, с кем вскормлены одной грудью), стал караван жертвой не разбойников, что часто случалось, а соседей - племени бани-хавазан, рода кайс, те вдруг с чего-то вздумали враждовать, напали на них в местечке Эказ по дороге в Таиф. Дяди велели Мухаммеду не стрелять: сунется в бой сгоряча - сразят. Лишь снабжал стрелами Зубайра и Аббаса, они чуть старше Мухаммеда. Абу-Талиб, предчувствуя беду, вышел из Мекки с вооружённым отрядом навстречу каравану, развевалось знамя чёрное хашимитов - тем и спаслись, с лёгким ранением Хамзы, от истребления.
Нечестивая война, или сражение Фаджари-сани, велась в месяц паломничества, когда запрещёно кровопролитие. Первая битва Мухаммеду запомнилась: копьё сплелось с копьём, будто не прямые, а гибкие, змей бы так извиваться не мог; летели стрелы, небо от множества их, звенящих над головами, точно застлано сплошным крылом, земля погрузилась во тьму, некуда спрятаться. И позавидуешь тушканчику, имеющему нору, прибежище от опасностей. Сколько ещё будет битв, рано ставить точку!
(11) Здесь знак, похожий на звёздочку, и приписано: В Коране точек нет!
И - полемически: При чём тут Коран?!
Это верно буквально - не метафорически: не может ниспосланное Богом иметь окончание, завершаемое точкой. Далее безымянный комментарий:
Автор рукописи неизвестен, то ли древняя, то ли относительно недавно сочинена, ныне существует на тюркском, точнее - языке огузов, по всей вероятности, перевод с арабского (не с фарси, языка шиитов, ибо местами текст просуннитский*, и не европейского, хотя в свитках порой даются римские цифры**), некоторыми выдаётся за оригинал, якобы принадлежащий перу знаменитого сочинителя Гасаноглу, изобретшего, авторство тут несомненно, во имя объединения тюрок никем не принятый среднетюркский, или ortag turk, на базе языка огузов; добавлено, что сочинитель популярен у арабов как Ибн Гасан, а у персов как Пургасан (оглу, ибн, пур означают сын).
______________
* Шииты - приверженцы четвёртого халифа Али, двоюродного брата и зятя Мухаммеда - выступали, в отличие от суннитов, ратующих за выборность халифа, или помощника Мухаммеда, за наследование халифства по линии прямого родства и первых трёх халифов - Абу-Бакра, Омара и Османа считали узурпаторами власти. Не случайно у шиитов не встретишь этих имён, как и имени жены Мухаммеда Айши, дочери Абу-Бакра. Суждение, что текст местами просуннитский, спорно, здесь даже наблюдается попытка примирить шиитов и суннитов, устранить меж ними раздоры.
** В одном из листков, точно рука упражнялась в выведении римских цифр, дата: МСXLIII, т.е. 1143 год - это год издания первого в мире перевода на латинский язык Корана, дабы знать, - сказано, - нелепую книгу сарацинской секты, сочинённую аравитянином Магометом.
До нас дошли три его газели - поэтические шедевры - на тюркском, персидском и арабском языках, имя автора заключено в последнем бейте, и так прославился*; тюркская газель лексически близка к языку огузов: тюркские слова составляют здесь треть - из 89 лишь 23, и ровно по 33 - на фарси и арабские; это то же, что спутать халифа Омара, да будет Аллах благосклонен к нему, с поэтом Омаром Хайямом, да простит ему грехи Аллах! Но разве, заключает неведомый комментатор, - имеет равную силу читаемое на языке одном и переведенное на язык другой?**
______________
* Сохранились потому, что шедевры: могу заметить, что отличительная черта газели - виртуозность, игра слов, доведённая до высочайшей степени; это акростих, и начальные буквы строк читаются на созданных языках как Возблагодарим Аллаха. ** Замечу, что сведения о Гасаноглу даны во многих энциклопедиях мира; год его рождения вычислен по известной системе абджад, то есть сумме числовых значений букв имени Гасан + Ибн, приблизительно 701 г. по лунному календарю хиджра, соответственно 1382 г. от Р.Х. Как поэт, включён в скандально нашумевший Lexicon "Знаменитости народов мира", выпущенный в канун третьего тысячелетия парижским издательством ARM, и помещён в разделе турецком в единственном числе: мол, лишь этой фигурой знаменит варварский тюркский, уточнение - исламский - мир. Но ни здесь, ни в других изданиях нет сведений, что он автор или переводчик каких бы то ни было коранических свитков, хотя, зная некоторые факты его полулегендарной биографии, можно предположить, что такого рода сочинения у него могли быть.
... Что говорить о битве, если она была короткой? Но какой кровавой! Была - и прошла! А что длилась короткими стычками, затухая и разгораясь, четыре года? И сколь кратно, когда шёл бой, караван приходилось останавливать?
Чтобы пересесть с верблюда на коня?
На коне, как известно, воевать было легче. Но ведь завершилась, кажется, мирным договором с кайсами в доме Абдуллы бин Джудан?
Хилаф ал-Фудуль.
"Вечный союз", как в нём записано было, внутри ал-мутаййабун между хашимитами - кланом мутталибов, а также зухра, тайм, харит и асад о взаимозащите и помощи незаслуженно обиженным. И да продлится время мира, когда жизнь течёт размеренно, молодость сменяется старостью и сыновья погребают отцов.
21. Курсивное письмо сасанидов
Не подоспело ли время, - выведено курсивным письмом сасанидов, рассказать о первой любви и женитьбе Мухаммеда? Сначала была женитьба. Женитьба без любви? Нравиться ещё не означает любить. Любовь родилась потом? Всё первое: и любовь, и женитьба, которые волей случая оказались связаны с эказской бойней. Среди жертв был Абу-Талиб - тёзка дяди, опекавший Каабу богатый мекканец, муж незабвенной Хадиджи, которая за отзывчивость почиталась в Мекке. Щедрая и добрая. Всех знала в Мекке, кто чьей ветви и кому наследует, и все знали её. Не она ли - но как это ей удалось вычислить и разузнать? составила родословное древо Мухаммеда до седьмого колена, дальше заглянуть не смогла. Но важно, что было положено начало. И умна, и красива. Сколько ни сказать о ней - будет мало. Абу-Талиб, муж её, смертельно раненный копьём, рухнул, подмятый собственной лошадью, которая - натянута уздечка и подогнуто копыто - тоже пала. Красивый был конь - золотисто-рыжий, с белыми подпалинами. Вынес Абу-Талиба - он ещё дышал - с поля боя Мухаммед, и дух испустил, когда ступили в Мекку. Спас Мухаммед и Варгу, брата Хадиджи - вот кого могло погубить удальство! Понял Мухаммед, что сражение - и это после договора о вечном мире! - проиграно, надо бежать, пока живы, оставив вероломному недругу трёх двугорбых верблюдов, нагруженных тюками тканей и кожи, а поверх - ещё гора всяческого добра: пять дней несли верблюды меж горбами груз! И чувство досады у Мухаммеда, что пал его одногорбый верблюд, дромадер, с которым немало дней провёл на путях караванных, был он беговой породы - бежать мог, не зная усталости, от этого восхода до грядущего заката. После траурной церемонии - дома вывесили синие и белые платки, цвета траура - совет старейшин Каабы отметил мужество Мухаммеда, и прибавили к его имени титул Благоразумный. Хадиджа ещё молода, но уже дважды овдовела, так и не поняв в полной мере, что означает быть замужней. Однако в первом браке родила сына и дочь - детей забрала к себе богатая родня покойного, из рода максум, и Хадидже предоставилась свобода распоряжаться собственной судьбой, и не было брата у покойного, чтобы, как это принято, взял её в жены, и она ещё юна. Вскоре второе замужество: и на этот раз вышла за богатого, из рода тамим, он был её старше, но бездетный, прожили долго, и никого ему не родила. Зато познала иное - тамим Абу-Талиб нанял ей учителя, чтобы тот научил её чтению удобных авестийских букв или новомодного тогда курсивного письма сасанидов - и в честь всего лишь этой строки назван свиток? - созданного зороастрийскими жрецами... - "О, сколько их было, которые денно и нощно трудились, чтобы запечатлеть созданное мудрецом Зардуштом, - говорил старец учитель. Двенадцать тысяч коровьих шкур на то пошло, сожжённых потом Искандером Зуль-Карнейном в Персеполисе, и память жрецов сохранила и спасла, увы, лишь часть! Складываешь буквы в уме, смешивая, и вычитывается удивительное, особенно когда стихи про чувства мужественного и благородного его - к ней, возлюбленной, нежной и верной; вслух не произнесёшь, но не уймёшь волнения, вчитавшись. Помнит, часто шептал ей муж на ложе, где от глаз завистников укрыта, - сам ли сочинил, у другого кого вычитал? - про руки её, напоминающие ляжки молодой верблюдицы, и ноги - две точёные фигуры из мрамора, украшения которых звенят нежно: муж накупил для неё множество браслетов, и для ног тоже, как это водится в Хиджазе; а груди, запретные для рук посягателей, уподобил шарам из слоновой кости, и два других шара упругие и прохладные, одно прикосновение к которым разжигает бешеную страсть, и бока нежной стройной фигуры тяжело поднимаются над тем, что около них. Снова вдова. Спросить бы у жреца, это часто делали мужчины: - Что будет завтра? Купцов, проводивших жизнь в торговых поездках, волновали прибыли: а что, если товар станет добычей разбоев? И ещё: из сыновей и братьев кто умрёт? Её преследует желание не быть одной. В последние дни эти думы о молодом Мухаммеде, кому обязана спасением брата, слишком часты. Пытается представить, и никак не соединить того подростка и нынешнего, кто волнует, и не поймет, почему: неужели этот высокий, а она ему по плечо - тот самый хилый подросток со странным, никогда прежде не слыхивала, именем Мухаммед? Ещё недавно он пас их овец и коз - попросил её тогда Абу-Талиб, тёзка мужа, помочь сироте племяннику, мол, скромен, разумен, послушен. Пришла в Каабу жертву принести дочерям Хубала - покровительницам мекканских женщин, и удивилась, что Абу-Талиб обратился к ней вопреки обычаям не через мужа, а напрямую. "Не удивляйся, - объяснил, - я знаю о твоей доброте. К тому же мы родственники!" А родство - дед у них общий, Кусейя. И стал Мухаммед пастушить у них. И увидела она, как подросток превращается в мужчину, чудо! Хадиджа велела казначею щедро отблагодарить Мухаммеда, подарила золотой перстень покойного мужа с изображёнными на нём солнцем и львом (подношение перса купца хранила в преподнесённой, кажется, им же шкатулке из чёрного дерева, отделанной перламутром. Есть версия, что она индийская), а впридачу красиво вышитый плащ из верблюжьей шерсти, и он тут же накинул его на плечи - высокий ростом Мухаммед словно стал на голову выше.
...Помянув жертвоприношениями сороковой день, Хадиджа начала готовить торговый караван в Сирию - пятнадцать верблюдов. И уже решила Хадиджа, кому доверить караван, пока ещё небольшой, - пусть осваивается Мухаммед. С казначеем советовалась, но вовсе не для того, чтобы укрепиться в своём решении; раба Мейсара послала за Мухаммедом: пусть явится к ней. А до того уговорила в бане двух женщин, с которыми была дружна: Мухаммед должен согласиться на её предложение, оплата - четыре молодых верблюда. Обе женщины близки ей, и обе - сёстры матери Мухаммеда: одна двоюродная, Абу-Талиба жена, а другая, зовут Атика, - родная.
22. Круговой кубок
Отныне запастись терпением - Хадидже? Мухаммеду? Ваши имена, кажется, впервые рядом. Нет, было уже в свитке, приведённом в начале начал. Но не вычиталось: моё рождение и её свадьба - в год Слона. Дескать, Хадиджа противилась замужеству, томясь и предчувствуя иную судьбу. Но какую - не поймёт. Стать женой человека, что намного старше?
И сдалась! Не он ли, муж Хадиджи, спорил с владельцами слона?
Слишком много вопросов! Но рассказывали, будто именно он спас фигурку Марйам с младенцем Исой! Военачальник Абраха ему о Богоматери и Богосыне, как живых: мол, будут обитать среди нас, купаться в горячих источниках и плодов дерева хлебного отведают (?), как детей малых уговаривает, будто неведомо мекканцам, что Марйам с Исой в раю. "Ну да, а что в Аравии?" - Абрахе муж Хадиджи подыгрывает: дескать, богатым аксумцам нечем поживиться здесь, в краю бедуинов, где ни баобаба, ни шафрана, ни зебр, ни жирафов. Даже уподобил он себя айкомитам: мол, видеть их не довелось, но знает, что живут они в бизанской столице, равной которой нет города в мире, и, сменяя друг друга, непрерывно молятся единому Богу. "Не то что мы, мекканцы, и нашим богам толком не молимся: все наши молитвы во славу императора Бизанса!" Похвала, приправленная иронией. И снова путь Мухаммеда в Сирию через Босру, но в новом качестве: доверен ему караван богатой мекканской вдовы Хадиджи. Вспомнил старца Бахиру - умер недавно, дядя в одной из своих молитв в Каабе поминал его. Решил заглянуть в келью, где новый старец - Настура. Начал рассказывать, как много лет назад... - Но Настура перебил: - Ты Мухаммед? - Но как узнали?
- Такое разве забудется? - Усомнился тогда Настура в прозорливости Бахиры, теперь, когда познакомились, сомнение не ослабло, но понял, отчего заблуждался старец: ближе к смерти нестерпимы козни, злодейства, жестокости, несущие погибель, и пороки людские особенно заметны - не такова ли природа человека, потрясшая некогда (и по сей день потрясать продолжающая) Творца? И невольно возбуждается ожидание скорого явления Мессии. Старец, ослабевший разумом - да минует меня сия напасть! - поспешил увидеть Его в обыкновенном подростке с открытым ясным взглядом, источающим подлинно христианскую доброту, поразил рассуждениями о святости матери, похожей, как сказал, на Деву Марйам, и о том, что именно фигурка Богоматери с младенцем манит его в Каабе.
Юный муж, занятый, как и вся купеческая Мекка, караванной торговлей, нуждался - это уловил Настура - в отеческом совете: старец отговорил Мухаммеда - а вдруг Бахира прав? - держать путь в Сирию, мол, дороги опасны, торговля невыгодна, перекупщики захватили базары, и он, Настура, используя связи, поможет Мухаммеду продать товары в Босре.
Мухаммеду сопутствовала удача, и, к радости Хадиджи, он вернулся раньше обещанного срока. - Сведущие рассказывают... - Но Богу виднее! - перебил.
- ...что не ты, а Настура первым приметил тебя, вышел к твоему слуге и, как повествуют, спросил, указывая в твою сторону: "Что это за человек, остановившийся под деревом?" Майсара сказал: "Это юный курайш, из тех, что живут в Святилище". Тогда Настура заметил: "Под этим деревом никто и никогда не останавливался, кроме пророков". И не слуга ли сообщил потом своей госпоже, что видел, будто два ангела укрывали тебя тенью широких крыл, когда в полдневный зной ты ехал на верблюде? - Разве я не ответил тебе? Брат Хадиджи Варга - ханиф, произносят шёпотом, что он не верит в богов Каабы. Кто-то скажет: Приверженец веры прямоты, кто стремится от заблуждения к истине, или, как сами о себе говорят - склоняется к пути истинному. Может, отвернулся от всего, что ложно? Или иначе (а то и короче): просто честный человек? Что ханифство проповедовал - ещё не раз о том напомнит Варга! - наш праотец Ибрагим. Сказал: Он первый ханиф. Тот, кто Каабу воздвиг. Вера называется ислам! А сами - муслим'ы.
Но муслим - это предавшийся Единому Богу! А предавшийся Ему Единому не иудей ли? И христианин тоже! Но евреи и христиане-сирийцы называют ханифом еретика, безбожника! Так кто он, Варга?! Нет, не был Ибрагим ни иудеем, ни христианином, и Варга не является ни тем, ни другим, произнесение имени Варги рядом с праотцем показалось неуместным. Впрочем, слово произнесено, его не отменить. Весть о ханифах принёс однажды Абу-Талиб. И не в осуждение их, а как новость. Тем более что Кааба признает единобожцев, тоже и ханифов, нет для них понятия еретик, если явился с почтением в храм и не хулит веру других. Всем дорога в Каабу открыта: и разным христианам, а в их числе синайским подвижникам, и зороастрийцам-огнепоклонникам, иудеям тоже (но не придут). И тем из христиан, для кого пророк Иса, или Христос, - совершенный Бог, но и совершенный человек, пребывающий в двух природах неслитно, неразлучно и нераздельно при сохранении, говорят, свойства каждого естества божественного и человеческого. И тем из христиан, кто упорствует, утверждая, что земная жизнь Исы была лишь видимостью и потому, мол, божественное в Христе несовместимо с сохранением человеческого, - за такое в христианском мире - казнь! Что ж, мекканцы не спорят: христиане - и те, и другие, и третьи, войдя в Храм, сразу же направляются, как и я! минуя Хубала и главных божков, к Марйам и называют ее не иначе как Богородица с младенцем Иисусом. Иудейские колонисты не чтят Каабу, а новые единобожцы - ханифы, духом с ними близкие, и вовсе ни в какой храм не ходят. В каждом сердце, говорят, свой храм. А посещать чужое - вызвать недоумение у племени, обвинят в вероотступничестве. Когда Абу-Талиб принес услышанную весть, были одни разговоры дома, возгласы изумления, хотел удивить Мухаммеда, так, кажется? А что до их отказа приносить жертвоприношения богам, дабы умилостивить идолов обильным кровопролитием, раздаривать нищим и бедным жертвенное мясо и есть его самим, - они или скупы на траты, или, что маловероятно, боятся вида крови. Поговаривают, однако, что и Мухаммед, хоть не ханиф, но вот если женится - тоже перестанет приносить жертву и есть жертвенное мясо! О ханифах потом, ещё рано. Когда? Варга сам расскажет, как вернётся из Бизанса. Так случится ли это? Уже скоро! Тут и двадцатипятилетие Мухаммеда, некогда обретшего звание почётное Благоразумный, избрание в совет старейшин.
И новое имя, точнее, качество, прибавленное к имени: Амин Справедливый. Сколько же мне?
Хадидже страшно подумать, что скоро тридцать шесть - почти век курайшский прожила! Много это или мало? Но она ещё... да разве запоминается, как было с первым мужем или со вторым? Запоминается, чего не было. Но хотелось. Мечты, в которых и себе не признавалась. Ожидание и уверенность, что непременно с нею это (но что?) будет. Хадиджа рассеянна, щеки от непонятного - понятного ей! - пылают. Слушает, как двое мужчин - брат Варга, он недавно из Бизанса прибыл, и другой, с недавних пор предводитель ее караванов, - спорят. Нет, Мухаммед молчит, слышен лишь голос Варги, и ей неважно, прав он или нет, тем более что не настаивает на своём, - лишь бы всегда были рядом с нею. И состязания поэтов, что устраивались дважды в год на мекканских торговых ярмарках, где звучат стихи о любви. Запоминала, как бы ни были они длинны, удивляя подругу: Нафиса услышит и позабудет, а Хадиджа - нет. Слова не представлялись ей выдумкой поэтов, стремящихся выиграть в споре: кто красивее скажет о возлюбленной? Было в стихах нечто иное, невыразимое, и хотелось ещё раз услышать, чтобы понять. Средь победивших на ярмарках стихотворений, что висят на стенах Каабы и образуют собой - это Варга придумал - ожерелье из семи крупных жемчужин, было одно, которое особенно тревожило: Проснись, о дева, со своею чашей (и не важно - какая она из себя, эта дева, - Хадиджа видит в ней себя), преподнеси и нам утренний напиток, не щади вин эндеринских, которые, смешаешь если с тёплою водою, становятся, как будто в них шафран, - светлее. Томление в ожидании кругового кубка, пока дойдет до нас, дабы могли отвлечься от терзаний страсти (но гасить чувства - зачем?!). Но ты от нас тот кубок отвела, лишив напитка утреннего! Клянусь и теми кубками, что в Ба'альбакке осушал, и теми, что в Дамаске и Касырине! Смерти не миновать - так насладимся тем, что нам дано, и пусть свершится то, что суждено нам! Остановись перед разлукою, красавица в носилках (уже в носилках?), чтобы спросили мы, решилась на разлуку отчего ты? Или поспешен племени отъезд? Или, быть может, любовнику ты изменила? Отвечай! Тебя днем страшным рубящих меча ударов, в котором (день или меч?) черпали отраду пронзающие насмерть, - заклинаю! Подобны острым стрелам очи братьев двоюродных твоих! Звучит долго в душе, наполняя сердце ожиданием и предчувствиями, строка поэта Амр ибн Кюльсума - причудливая вязь в свитке: Ведь завтрашний день, как и сегодняшний, да и послезавтрашний тоже, принесут, несомненно, то, о чем и не ведаешь ты. Кажется, сердце остановится, если не увидит Мухаммеда. Нафиса, подруга ее, удивлённо слушает Хадиджу:
- Ты, и чтоб чьей-то рабой была?! Да кто он такой! Только дай знать, сам прибежит к тебе! - И Нафиса пригласила к себе Мухаммеда для важного, сказала, разговора.
Не успели войти - давай расточать похвалы, говоря о его великой надёжности, честности и благородном нраве, что привлёк он внимание женщины достойной, рассудительной и богатой.
Движением головы прервать хотел, чтобы не слушать далее. Рано ему жениться, не интересуют его вовсе женщины. Одна есть, но недосягаема. - О чём ты, Мухаммед?! Счастье летит в руки - и он, как молодой мужчина... Мухаммед в напряжении, но уже не перебить, поздно, имя она назвала: - Твоя, Мухаммед, благодетельница! Хочет, чтобы именно на ней он женился! Внезапно пред ним другая Хадиджа предстала, прежние отроческие волнения дополнились новыми.
Чувствовал тогда, когда напутствовала в первый караванный путь!
Даже обратилась: "О сын моего дяди, ты привлёк меня родством, высоким положением среди сородичей, добронравием и правдивостью". Имя её, когда впервые привели к ней, связалось со священным Чёрным камнем, что покоится в храме Кааба, по созвучию. Хаджари - Хадиджа? А ещё Хаджар (Агарь). И даже край наш Хиджаз! Чудесно выстроились: Хадиджа - Хаджари - Хаджар - Хиджаз! Недоступная Хадиджа, миг назад чужая, вдруг стала с ним вровень. Близка и желанна? Обрёл... Но и прежде чувствовал! Или догадывался? Улавливал!
Женскую ласку? Видел женщину, которая любит!
(12) На полях рукописи - диалогическая запись: - Тут же следом испытал чувство радости. - Постоянное чувство бездомности? - Неправда!
- Дом свой искал?
- Но разве дедов дом был не родным?
- Что порывает с проклятой и унизительной бедностью!
Гостья... Точнее, он - гость, и хозяйка, куда приглашён, с ним откровенна надлежит и ему откровенным быть с нею: - Свадьба... - Скорее прервать Мухаммеда, ведь согласен (посмел бы отвергнуть!): - Да, знаю, - говорит ему Нафиса, - свадьба - это мужские расходы, и немалые, так у нас принято. - И что соблюдать традиции его обязывает принадлежность к хашимитскому роду, и - после паузы - что Хадиджа берёт на себя все свадебные расходы до дирхема! Сваты Мухаммеда - после похода Слона минуло двадцать пять лет, два месяца и десять дней - Хамза, который неизменно рядом, и Абу-Талиб, как старший в роду бани хашим - он и возглавил с вождями других мударитских племен шествие к отцу Хадиджи Хувайлиду.
(13) Сбоку чьей-то рукой: Отец её был против третьего брака дочери! Вторая запись: Был, да согласился: напоили, беднягу, и дал согласие, а как протрезвел и узнал - озлобился! Тут же суждение, опровергающее запечатлённое в свитке: Прежде узнайте, неучи! Давно он умер!*
______________
* Неотвязна мысль, что свитки содержались в хранилище древних рукописей, с ними могли знакомиться, даже дозволялись приписки.
Пришли сваты, взял слово Абу-Талиб, держал, как старейшине подобает, речь, расписывая благородные качества сына-племянника, его внешний облик статного мужчины, но прежде - так принято - о своём роде:
Слава богам Каабы, которые сделали нас потомками Ибрагима, отпрысками Исмаила, плодом семени Аднана, потомством Мудара и Ма'адда, попечителями Дома, дарованного нам и неприступного! И далее: Этот вот известный мекканцам мужчина - сын моего брата Мухаммед, удостоенный титулов Благоразумный и Справедливый. Если взвесить его на весах почестей с любым человеком, обязательно перетянет. Если небогат, то разве неведомо, что богатство - тень исчезающая, состояние переменчивое, или, по выражению покойного моего отца, грязь на руке человека, что легко смывается? Не красноречив он: как говорить станет - заикается, обрывает речь, и не поймешь, о чём сказать хочет, но если надо, и слово - я о том свидетельствую - веское промолвит. А какой у него ясный взгляд, полный решимости! Как красят его густые вьющиеся волосы на голове и чёрная, как мекканская ночь, борода! И сросшиеся брови как знак неразделимости дум и дел, помыслов и свершений, глаз и рук! Он отзывчив и сердечен и, говоря с собеседником, смотрит ему прямо в глаза, не отворачивая взора, с доверием. Руку в приветствии протягивая, никогда первым её не убирает, дабы не обидеть. А как шествует мой племянник! Идёт, держа голову прямо, и никогда не обернётся, если то не зов о помощи, если даже за спиной злословят, а этого у нас, увы, ещё немало. Погонщик верблюдов! - так о нём злопыхатели говорят. Но чей погонщик? Хадиджи! Самой красивой и уважаемой женщины Хиджаза! - отвечаю я им, и они умолкают. Я бы мог говорить ещё долго, но сказанного, думаю, достаточно. Так вот: Мухаммед. ваш сородич, с нашей помощью сватается к дочери Хувайлида - принёс ей брачный дар: и то, что сразу представить надобно, и то, что надлежит внести позже, из моего добра. А в будущем о нём, я верю, разойдутся великие вести, ждет его славная судьба. И пока держал речь, думал о том, как умно поступил всего лишь год назад, не выдав дочь за Мухаммеда, сказав, что найдёт ему богатую жену и ему подмога будет. Уже тогда была у него на примете Хадиджа, дочь Хувайлида из семьи Асада. И вот случилось: согласие получено, скоро свадьба, счастье, выпавшее на долю Хадиджи и Мухаммеда; жена подарила мужу раба Зейда, юношу из племени калб, захваченного в детстве во время набега и проданного в рабство (Мухаммед вскоре торжественно освободит его перед Каабой и объявит своим сыном).
Разница в летах? Но она совсем незаметна: будто ждали друг друга давно и долго - именно Хадидже быть женой Мухаммеда.
23. Увлекла вас охота
Имя Мухаммед - частое на устах у Хадиджи: и когда обращается к нему, и когда за произнесённым именем ничего не следует, но оно такое необычное! "Произношу, - пошутила однажды, - чтобы не забыть, как тебя зовут!" Никто ни до, ни после не вкладывал в имя столько нежности, как она. После неё всё было иначе. - Ты сильный, - сказала на рассвете, будто это у неё впервые, и у Мухаммеда покой на душе, что есть жена. Моя жена! - Мужчине и подобает быть сильным! - ответил спокойно. - Значит, я такой с тобой.
- А с другими? - ?!
- Другие были?
- Стёрлись из памяти. Недоверчиво посмотрела. В Мухаммеде есть нечто такое, чего не было ни в её мужьях, ни в тех, о ком знала или слышала, и этим дорожила, боясь, что обманется. А вдруг её только молодость его волнует? Упоминание о мужьях, уловила, неприятно ему:
- Руки у тебя ласковые! - А ты красивая, - сказал просто, но воспринялось, будто не о ней. - Мне это и раньше... - и тут же: зачем она об этом?! - И молодая.
- Правда?.. Я тебе верю. Верю, но и боюсь.
- Боишься? - удивился Мухаммед. - Но чего?
- Что ненадолго наше счастье.
- О чём ты? Что может нам грозить?
И она вдруг - не надо бы! - о годах. Нет, это не будет утаивать!
- Я не чувствую годов, будто с тобой моё первое замужество. - Был год Слона... - Не то для неё, не то для себя произнёс. - Да, ты родился тогда. - И подумала: Для меня. Любовь была щедрой, как продолжение свадьбы, нескончаемой, как праздник: Хадиджа сразу понесла, и с точностью до дня, когда подоспело время, родила сына, назвали Касымом. Всегда в Аравии - только ли здесь? - рождение мальчика событие: сын-первенец, наследник, продолжатель главной линии мужской. И в его честь соединяются имена сына и отца: Абуль Касым Мухаммед, или Мухаммед - Отец Касыма. А также матери и сына: Умм аль-Касым Хадиджа, или Мать Касыма. ...Праздник и у дяди-отца - Абу-Талиба: третий сын после Талиба (имя первенца легло в основу собственного: Абу-Талиб, Отец Талиба) и Агила от молодой и любимой жены родился, Джафар. Детей у него много, прозвали Многодетный Абу-Талиб: от двух жён шестеро сыновей и пятеро дочерей; ещё тещи, а у одной из жён бабушка жива - как прокормить всех?
(14) Абзац обведён фиолетовыми чернилами, написано: Выбивается из сюжета. Может, этот кусок - в другое место? - Ибн Гасан*.
______________
* Вставка подписана впервые (и далее - кроме особо оговоренных): Ибн Гасан. Но на чём основана его уверенность, сродни авторской?
Недолгая у них радость: не дождались, когда сын сможет подняться на ноги, жил лишь несколько месяцев. Кого прогневил? Ждали: родится сын, но появилась на свет дочь, дали ей имя Ругийа.
(15) Почерком Ибн Гасана, буквы слитные, ровные пропорционально: Помнить, Хадидже, да будет к ней благосклонен Аллах, тридцать девять, а Мухаммеду, да приветствует Аллах его и его род, двадцать семь. На отдельном листке безымянный комментатор сообщает некоторые сведения о жизни Ибн Гасана: Часто, будто купец какой, Ибн Гасан подсчитывал, кому сколько лет. Купец он и есть: торговал особой сирийской бумагой, белизна которой завораживала; есть суждение, что однажды Ибн Гасан пошёл на величайшее святотатство, наущенный кяфиром (нечестивцем), а именно - затеял перевод на среднетюркский мекканских сур Корана, зная, что не должно звучать Священное Писание на ином, кроме арабского, языке. И, не завершив труд, сжёг его перед смертью. Не наступила ли она как наказание, во-первых, за грех перевода, а во-вторых, за то, что сжёг переведённое - священные строки?*
______________
* Столь пространные - но необходимые - вставки объясняются, помимо прочего, ещё и, думается, влюблённостью Ибн Гасана в свой почерк. Однажды он написал, довольный красотой вязи: Нет, это не строки, а морские волны в штиль!
От траура по сыну идут раскалёнными песками. Вглубь и вглубь того, что покрыто забвением? Добраться бы до ясных и чётких времен!
А дочь растёт. Вскоре - сын! Думали назвать... - да прожил всего лишь день! Следом - дочь Зейнаб. Крепышка! Счастье - иметь дочерей, дядя Абу-Лахаб услышал бы: живьём дочерей закапывал, яма глубокая, дабы плач заглушить, - бросали, завернув в тряпицу, на самое дно.
(16) Здесь восклицание: Дикие арабы! Те же фиолетовые чернила, подписано, очевидно в пику арабскому, тюркским именем: Гасаноглу.
И разровняли - никаких следов. В оправдание убиения дочерей - благая мысль: мол, уравновесить мужчин, ибо их убыль в боях, и женщин. У мекканцев высшая родовитость - обладание достоянием и сыновьями. Узнали в роду, когда Абу-Лахаб затеял второе погребёние, готовый в гневе живьём закопать и любимую жену, если та воспротивится. "Не отдам! Не отдам!" - кричала Умм-Джамиль. В ушах по сей день её вопль. Чтобы припугнуть, поволок он жену к краю вырытой ямы. Отпрянула, лишившись чувств. Абу-Лахаб прижал её, опустошённую после родов, к груди и, целуя в солёные губы, унёс на руках домой. "Жертвы мои окупятся!" Каждую ночь допоздна он предавался безумной, исступлённой, неуёмной страсти, доводя жену до обморока. И стали один за другим рождаться сыновья даже раньше, чем у Абу-Талиба.
(17) И после всего, что случилось, - приписано Ибн Гасаном, - Мухаммед, да пребудет с ним милость Аллаха, выдаст двух своих дочерей - Ругийю и Умм-Кюльсум за двух сыновей своего врага Абу-Лахаба - Атаба и Атиба!
Упоены наслаждением. Другие строки поэта вспомнились Мухаммеду, столь созвучные после смерти сына их настроению: Ведь смерти нам не миновать. Нет, не эти, не согласна с мужем Хадиджа. И прячет скорбь: Такого горя, что испытала я, не испытывала ни одна верблюдица, жалобным воем оглашающая мир, потеряв верблюжонка. Разве объяснишь, кем и почему подсказаны (Хадидже? Мухаммеду, может?) именно эти строки? Ищет и ищет своего детёныша, белый-белый, затоптанный, валяется в грязи: растерзан дикими волками. Нет, строки на сей раз не чужие! Но своя ли: Увлекла вас охота?! Строку обволокла другая. И прежде неё. И после: Но кто прильнёт к груди, чтоб мягкими её губами обхватить? Цепляется новая: Иссохлось молоко, горят кровоточащие соски. Меж словами витает нечто, словно птичье перо в небе качается. Кажется, впервые у Мухаммеда. В нём жить начинает странная увлекающая уверенность - вхождение в слово: И за наслаждением страстью погнались. Что ж такое прячется в женском теле, когда избранница любима? Хадиджа никак не насытится любовью, с каждыми родами молодеет. Сына ждать, сына! Но так ли это важно: девочки тоже его дети! И сын родился! Не спешить с именем? День... два... три... неделя! Не успели дать имя Тейюб, как... но отчего, кто скажет, боги уносят сыновей?! Дочь родилась, третья, Умм-Кюльсум, так и чередуются: дочь - сын! Дочь живёт, сын умирает, и нескончаем траур в семье.
Но дочери вокруг, и что бы ни случилось: ясны небеса!
...Хадиджа опять беременна. Может, на сей раз сын?
24. Калам из тростника
Новый друг у Мухаммеда на караванных дорогах - торгуют на паях кожами: мекканец Абу-Бакр. Впрочем, не новый: знакомы с подростковой поры, к тому же родственными узами соединены - из курайшского рода максум, моложе на три года, что поначалу было заметно, да ещё когда встретились в первый раз и тот представился Абу-Бакром. Мухаммеда это рассмешило: ведь абу - это отец, а бакр - верблюжонок.
"Отец верблюжонка? А где же твой верблюжонок?"
Не по возрасту сметливый Абу-Бакр (тогда ему было лет десять), поняв шутку, улыбнулся и по-взрослому ответил вполне рассудительно:
"Так меня назвали мой отец Осман Абу Куфаха и мать - тоже её полное имя произнёс - Умм аль-Хайр Сальма бинт Шакр".
Многие годы спустя Абу-Бакр услышит от Мухаммеда, в чьё пророческое избранничество сразу поверит и пойдет рядом с ним до конца дней его, преданный его имени и делу: "Ты надежен в братстве и мудр в советах, дружба с тобой - моё богатство".
К двум друзьям присоединится потом ещё третий, почти ровесник, Варга, брат Хадиджи. О чём он, Варга?! Как будто Мухаммед уже слышал в детстве о том же, о чём вскользь сказал Варга, - смутное, далёкое... в устах, кажется, матери: Некое единое Божество. И что в уединении с Ним - высшая страсть. Но тут появился Абу-Бакр, заговорили о купеческих делах, удаче, недавно выпавшей на долю Абу-Бакра: выгодно продал кожу и шерсть, вывезя их в тюках чёрных, белых и золотистых; привёз пестрые ткани, а также бусы, серьги и кольца, которые быстро раскупили. "Но зачем тебе столько золота и серебра? не то спросил, не то укорил его Варга. - Семьи у тебя нет, детьми не обзавёлся. На что думаешь деньги свои употребить?" Мухаммед и Абу-Бакр удивлённо слушали: куда тот клонит? "Мне тут недавно купец из Бизанса подзорную трубу предлагал, богатство бедного, говорит, - это гордое одиночество с подзорной трубой, много денег за неё просит, может, купишь?" "Куплю, чтобы подарить, тебе!" Кстати, так и поступил Абу-Бакр, и Варга до конца дней своих не расставался с подзорной трубой и всё время вглядывался в ночное небо, будто желая что-то увидеть там, разглядеть, дабы избавиться от некоего сомнения, но какого?! Так и умер с подзорной трубой в руках, лежал с ней, прижав к груди бездыханной.
...Мухаммед почувствовал однажды: что-то с ним неясное ему самому происходит, и оттого тревожно на душе. Говорил как-то с Хадиджой по-особенному, вроде он - шаир-поэт, который наделён, как думалось мекканцам, тайным даром придавать словам мелодию и благозвучие. Умолкнув, Мухаммед глянул затем отрешённо на нее, произнеся всего несколько строк, которые соединились, и - тайный смысл кто отгадает? Надо запомнить! Утром Хадиджа невзначай сказала про месяц, выставленный на любование. - Сочинила? - удивился Мухаммед.
- Ты сам произнёс, в своём сердце.
- И ты услышала?
- В глазах прочла.
- Ну да, ведь научена грамоте! А дальше что было? - Забыл или меня проверить решил? И сияние солнца, и месяц, когда, бледный, следует за ним и набирает силы, разгораясь, укрытый днём и выставленный ночью - на любование. Строки элегические - неясны и тревожат. Может, слова любви, идущие в караване иных настроений? Чаще забывает, а если произнесёт вслух, не заметив, что Хадиджа рядом, она запомнит. Или иначе: сумела подслушать Мухаммеда, чтобы потом прочесть ему? Втайне записывает на желтоватом клочке телячьей кожи, приготовленной для письма, пергаменте, и прячет в шкатулку, благодарная старцу-учителю, который научил её месопотамскому письму, рождённому в Хире, предшественнице Куфы, что назовётся позднее письмом куфическим. Почерк (о том уже было) приземистый, с буквами прямолинейными, угловатыми. Научил также письму мекканскому, округло-криволинейному. - Письмо, - говорил старец, - это то, что может читаться, если ясно выведены буквы. А написать - то же, что постичь половину знания! Торжественно провозглашал: - Мысль! Звук! Знак! Священнодейство! С богами общение! Да, три достоинства, нам данные: мысль - то, что здесь спрятано, показал на голову, и здесь - показал на грудь; потом речь, которой выражается мысль, а третье - письмо, хранящее мысль и речь! Я служил каллиграфом в Набатейском государстве, был учителем будущего гассанидского царя Хариса, познал роскошь столичной жизни в Джиллике! - А поведав о долговечности письмен на папирусе, коже оленей, овец и телят, лопаточной кости верблюжьей или бараньей, спрашивал: - Что надобно писцу? - Сам же отвечал: - Перо тростниковое, или калам... нет, я о пере обычном, не священном, или вышнем*, перочинный нож, чернильница, мешалка, чернила и пергамент. - И долго про калам, тоном наказа: - Держать всегда отточенным, кончик должен быть расщеплённым, и, если сегодня был в употреблении, завтра очинить, дабы влажность вчерашних чернил сошла с него полностью; в чернильнице перочинным ножом и каламом не помешивать, чтобы оставались острыми, иметь для этого мешалку - пластинку из кости; надобно добавить в чернильницу для благовония немного мускуса или розовой воды, иметь тряпочку для вытирания кончика калама, а чернила должны быть не густыми, а текучими и блестящими, дабы писец не утомился при письме.
______________
* Калам в узком, земном смысле - перо, которым пишут, в широком, небесном, - всё, что заключает в себе данное человеку Божье знание: узнанное, прочитанное или услышанное, и оно открывается лишь тому, кто стучится у врат сокрытого.
Услышанное от Мухаммеда - и заря с десятью ночами... - Хадиджа записывала два дня: когда долго не прикасаешься к каламу, отвыкаешь.
...Разговоры вели под гулким куполом, обращённая к собравшимся речь Мухаммеда лилась гладко, чутко внимали ему, пред сном думал: Надо запомнить! - но улетучилось на рассвете. - Я запомнила! - Ни слова, что записывает, не откладывая. - Надо, чтобы у тебя был равий - ученик, который заучивал бы твои слова. - У кого хранитель тела, если богат и опасается за жизнь, а у кого - хранитель сочинений, готовый в любой миг воспроизвести их. - Равии при больших поэтах. - Сочиняешь ради собственного удовольствия? - Чтобы тебе прочесть! Их много в Аравии, поэтов: каждый третий хиджазец, а из бедуинов каждый второй, если не первый, мнит себя шаиром, якобы владеющим тайной вещего слова, - шаир и означает вещий.
25. Волшебство заклинания
Мелодия мерной езды на верблюде. И стих подгоняется под убаюкивающий или, напротив, обрывистый, как темп скачущего всадника.
Варга нелестно отозвался о шаирах: сочинения, мол, даже вредные, ибо воспевают утехи. Мухаммед молчит, не пристало защищать своё, с детских лет, поэтическое. Лишь когда Варга снова заговорил о первом ханифе праотце Ибрагиме, Мухаммед неожиданно спросил: - Но что тебе ведомо о свитках ранних? Варга удивлённо глянул на него: - Наши ли они, эти ранние свитки, о которых ты спрашиваешь? - Чьи же? - Иудейские! - ответил, как показалось Мухаммеду, с вызовом: мол, толкуешь о предке, не ведая, что свитки его - чужие. - А что у нас?
- У нас, как известно, шаиры, которые воспевают... - а что воспевают, умолчал, лишь рукой покрутил в воздухе, что могло означать удаль или веселье. Умеют-де пить вино, при этом не от напитка пьянея, а от любви к ней, возлюбленной. Бесстыдное описание её стана божественного, с ума сводящих бедер, завораживающей впадины пупка. Противное мужскому званию самопрославление пред возлюбленной. Частое в устах Варги слово: ислам. Или: самозабвенная вера. Их двое-трое, ханифов, собираются тайно, будто скрываясь от каабцев, дабы вручить себя, отказываясь от каких бы то ни было земных радостей, единому Богу. И приветствие салам, или душевное умиротворение, созвучное исламу. Ханиф - что иудей или христианин. Но коли так, отчего бы не назваться иудеем или христианином, не придумывая ничего нового? - Но у христиан - испорченное, - пояснил Варга, - единобожие. Ибо вера в единого Бога размыта: есть Бог-отец, Богоматерь и Бог-сын. - Ещё Бог-Дух! - К тому ж и приверженность к мирским прихотям, слабостям. А иудеи... Не хочу, чтобы меня, - шутит Варга или всерьёз? - кара постигла за нарушение святости субботнего дня. - Тут же пояснил: - Быть в обезьяну превращённым! - Резко меняет тему: вот, дескать, как звучат на арабском языке премудрости Сулеймановы; увлечён переводом Пятикнижия Моисея, старается быть точным, постоянно помня о еврейских мудрецах, которые объявили траур, сочтя перевод Торы-Таврата на какой-то из языков - Варга не помнит, на какой - неточным (ибо кто даёт буквальный перевод Писания, тот лжёт, но кто - неточный, тот кощунствует!). Так вот: подлинно суетны не ведающие о едином Боге. И почитают за богов, правящих миром, или огонь, или ветер, или движущийся воздух, или звёздный круг, или бурную воду, или небесные светила. А если, пленяясь их красотой, удивляясь силе и действию их, они почитали их за богов, то должны были бы понять и узнать, насколько лучше их и могущественнее Тот, Кто сотворил их, Виновник бытия их!
... Абу-Талиб к ним явился: жена его четвертого сына родила, ещё не обрёл имя, пусть Мухаммед назовёт.
- Будет Али! - предложил Мухаммед. - Высший?! - Даже Всевысший!.. Нет, богов дразнить не станем, всего лишь Возвышенный, мой родной, - не сказал двоюродный, - брат. Просьба ещё, чтобы богатый племянник взял на попечение Али и вырастил. Мухаммеду услышалось: Утолить тоску по сыну. Другого сына, Джафара, согласился взять в свою семью брат Аббас. Мухаммед словно примирился, что он - отец дочерей, любит их и в каждой чтит женщину. И матерью своих дочерей любим. - Чувствую себя с тобой, - Хадиджа Мухаммеду, - будто мне восемнадцать и ничего прежде не было. - И тут же: - Кто я тебе? - Ты дочь моя. - Ей нравится. - Ещё?
- Сестра и друг. - Подруга - это точнее. Даже... - подумала было сказать, что мать она ему, но смутилась и перевела разговор в шутку: - Так что, - голос звонкий, всегда слушайся меня! Скорая, вся - движение, глаза светятся радостью. - Я тебе ещё сына рожу! - убеждена. - Но надо щедро одарить, чтобы умилостивились, мекканских богов! Из давних её намерений, когда вторично замуж вышла: восстановить сообща Каабу. Забор в человеческий рост надо расширить, укрепить и поднять: паломников порой негде разместить. Песок разъел стены, обветшали, люди не помнят, когда храм подновлялся.
А тут - буря на море, выброшен на берег потерпевший крушение византийский корабль, и решили мекканцы: разобрать и выкупить, собравшись родами курайшей и окрестными племенами, корабельные балки и мачты, привлечь к работе матросов, начать восстанавливать храм.
26. Сон и его разгадка
Приснилось Мухаммеду, что стоят у ворот Каабы понурые праотец Ибрагим и его сын Исмаил, - мекканцы часто вспоминают предков, дабы прекратить раздоры. Помнит, Мухаммед подумал: Не хотят войти в храм! - Это наша святыня Кааба?! - спрашивает Исмаил удивлённо у отца. - Да, - вздыхает Ибрагим. - Некогда построенный нами храм, шестигранник! Именно это слово: шестигранник. И такая печаль в его взоре! А показав на Священный камень, молвил: - Увы, почернел белый яхонт, ниспосланный некогда праотцу Адаму. - Но Камень всегда был чёрный! - возражает Мухаммед. - И ты меня будешь учить?! - вскричал Ибрагим. - Я не хотел... - От людских пороков Камень почернел! - недовольно нахмурился. Мухаммед - смущён, растерян - приглашает их внутрь, умоляет, но те не двигаются с места, не слышат, казалось бы, его. - Нет, - отвечает Ибрагим, голос непреклонен, - уйдем отсюда! Здесь неуютно! - Мы вас так ждали! - говорит с обидой Мухаммед, кажется, вот-вот расплачется, что не находит нужных слов. - Мы так на вас надеялись! - Правда? - Исмаил вдруг обрадовался. А отец упорно молчит. - Ну да! - уверенно отвечает Мухаммед. - Пригласить в эдакие развалины?! - не сдержался Ибрагим. - Омрачить наш дух? - Но мы... - Даже крыши над головой нет! - Мы...
Но не даёт ему Ибрагим договорить: - А Камень, на котором отпечаток ноги моей, - где он? - Вот же! - показывает Мухаммед. - Где?! Смотрит Мухаммед - нет на месте Камня!
- Да будет тебе ведомо, - сердится Ибрагим на Мухаммеда, - что Камень служил подмостком и поднимался по мере того, как возводились стены храма! Куда вы подевали этот Камень?!
- Наши золотые монеты...
Снова прервал его Ибрагим, не стерпев: - Смеешь рассказывать, что нищи, нет у вас денег?! Я ни от кого и никогда не взял ничего, от нитки до ремешка обуви, чтобы не сказали: "Я обогатил Ибрагима!", а ты!.. - И с укором глянул на Мухаммеда. Сон как явь: то ли привиделось, то ли впрямь явились сюда Ибрагим с Исмаилом. В окно смотрел молодой месяц. Нет, надо было уговорить! Проснулся Мухаммед и уже не мог уснуть. Проснулась и Хадиджа. Мухаммед рассказал - видение или сон? Но умолчал про Чёрный камень, ибо увиденное во сне расходилось с услышанным от деда. Да и как мог не знать Ибрагим, что известно каждому мекканцу: Чёрный камень некогда был ангелом-хранителем, приставленным к Адаму в раю. И превращён, наказанный, в камень, ибо не углядел за Адамом. И был - это совпало с изгнанием Адама - низвергнут Богом на землю. Чудодейственно спасён во времена потопа и отдан затем Джебраилом Ибрагиму, и он вделал этот Камень, ярко, точно луна, светивший в ночи, в угол внешней стены. Белый и блестящий, Камень постепенно почернел от поцелуев и прикосновений грешных губ и рук.
- Кааба, - сказал Абу-Бакр, когда Мухаммед о сне поведал, - утратила первозданный вид. - И что же? - Твой сон подсказывает выход.
- Справимся ли?
По преданию, дед рассказывал, храм имел величественные ворота на восток, туда, где Эль-Кудс. И на запад тоже. Ворота назывались Лунными и Солнечными. Поистине от ворот этих остались одни развалины. Как только Абу-Бакр ушел, Хадиджа - к Мухаммеду: - Я часто думаю про Хаджар, как она обрадовала Ибрагима, родив сына. - И ты родишь! Вот вернём Каабе первозданный вид!.. Судьбе было угодно ускорить восстановление храма: случился пожар, потушенный ливнем, и сель довершила начатое дождём: высилась отныне Кааба полуразрушенным уродливым остовом. То - неведомо за что наказание богов. Но кто осмелится навлечь новый гнев богов, начав доламывать невысокие, в рост человека, старые стены? Эти валуны, кое-как сложенные, - их надо заново установить, возвести новые высокие стены, покрыть храм крышей. И разросшийся вокруг терновник вырубить. Кто не побоится притронуться к тому, что осталось от Каабы? Нашёлся смельчак! Кто? Валид бин Мугира: Боги, - обратил взор к небу, - мы не желаем вам зла, хотим только добра! И, взяв кирку, стал ломать стену между Чёрным камнем и йеменским углом, топором вырубил терновник. Решили ночь переждать: если будут наказаны за дерзость, перестанут ломать, пусть Кааба останется такой, какая есть. А если... Но боги, похоже, были довольны. Разрушили храм, а когда дошли до основания, взору предстали камни зеленого цвета, похожие на верблюжьи горбы.
Кто-то воскликнул: Камни, положенные Ибрагимом!
Стали возводить стены из перемежающихся рядов камней и деревянных корабельных брусьев. Вход подняли вдвое, до восемнадцати локтей, стал выше роста человеческого. Впервые храм получил крышу, которую поддерживали шесть деревянных столбов: изрядную сноровку проявил корабельный плотник. Изнутри оштукатуренные стены покрыли росписями (стёрли впоследствии, признав чужеродными, византийскими). Спор возник из-за священного Чёрного камня, который был вынесен при строительстве, надёжно укрыт в доме Мухаммеда. Камень издавна покоился внутри, считался ключом к храму Небесному: кому или чьему роду внести в храм и установить Чёрный камень? Клялись, доказывая друг другу, чей род древнее. Перессорились, осыпая друг друга выкриками оскорбительными, вот-вот начнут драться. Мухаммед подсказал, как решить спор со святыней: велел рабу Мейсару расстелить на площади широкий палас, вынес и положил на него Чёрный камень. "Теперь, - сказал, - пусть представители всех родов курайшей подойдут ко мне, возьмутся за края паласа и сообща внесут священный камень в храм!" Чёрный камень будто ожил, когда установили его. Это был шестигранник, а подставка держалась на шести колоннах. Восстановление храма совпало с рождением у Мухаммеда новой дочери. Она появилась в особенный год, - сказал он Хадидже, предложив назвать... Помолчав, торжественно произнёс: Именем божественным и звёздным - Фатимейи-Зохра, или Фатима. Но чем ещё этот год особенный? Строками?!
27. Чёрный камень
(18) В свитке приписка, взята, очевидно, из другого текста, а тот... Нет, не отыскать первоисточник: Да не развеется в прах! Заголовок был иной, зачёркнут, прочитывается с трудом: Оживший Чёрный камень. А далее более авторский, нежели поясняющий текст: Строка навеяна, объясняла Хадиджа, восстановлением Каабы. А может, дочери Фатимы рождением? Какой-то ведь был знак!
Пронёсся, шипя в облаках, и пал, разломанный на куски. Я слышал! Белым обручем схвачено чёрное, подпоясано серебром, И упрятан лик, опалённый молнией. Во чреве - съеденный язык, слиплись немые губы, изнутри зазывает внутрь. И взглядом, что тоньше луча, - сквозь каменный мрак. И вышел в бездонную тьму, тьма за которой. И ещё. Ещё. Но что тебе там, где тебя не сыщешь? И ушедший - собою в себе, без себя, прочерченный грохотом вспышки. Я видел! ...Варга, когда Хадиджа прочла, был поражён прозвучавшим:
- Что это?
Мухаммеду показалось, что Варга говорит про чужое, особенно когда тот упомянул про умолкнувшую в камне тайну. - Вам с Хадиджой показалось: такое сочинить я не смог бы. - Так чьи ж тогда? - Моё - когда в сей миг я произношу. - Но ты молчишь! - Вам это кажется. Пытаюсь понять, что меня тревожит. Иду и иду! В пути... в пути... - и не поцеловать. Нет, не помогут, и взывал: когда ж, когда? И виделись мне берега. С берега, который здесь, мост брошен, тетивой изогнутый, повис. Кто-то смотрит, взгляд языкаст, но звук не пойман. Мост где-то там опущен, где берег слился с небом, уйдя в пожар заката. Иди, иди ж ко мне! Нет, не придет, услышала иль нет? Здесь его кто-то окликнул. Не раз и не два его окликали. Как впервые, когда услышал за спиной: Эй, Мухаммед!
28. Яблоко, разрезанное пополам
...Мухаммед шел в Каабу, довольный жизнью и собой в этом мире. У него есть дом, любимая жена Хадиджа, он уважаем в родном городе. Есть дочери, особенно дорога Фатима. Построили, восстановив, Солнечные и Лунные ворота Каабы. Покрыли храм крышей. Вокруг возвели ограду в рост человеческий. Но появилось впечатление, что кому-то она помеха. Кто-то постоянно её рушит, пытаясь через неё перелезть. Никак не избавится Мухаммед от навязчивой поговорки, что родилась: Кто разрушает ограду, того непременно ужалит змея. Вдруг чей-то явственный голос:
- Время придет - и крова лишишься! - Но тут же следом: - Но времени уже не будет! Произнёс невольно: - Но вот он я, и вот оно, время моё!
Кто-то коротко хохотнул: - Его уж нет, времени твоего!
Вперёд глянул - никого. Налево и направо - ни души. Назад повернулся пустынно. Громко произнёс, чтобы услышал неведомый: - Что ж, все умрём, покинув этот мир. Уйдём из дому. Я тоже. Но тот же голос: - Не о смерти речь веду!
Не успел ответить... - да и кому?!
- Тебя, живого и сильного телом и духом, зрелого в мудрости, изгонят из родного города! И камни будут вслед бросать! И колючки под ноги, чтобы поранился! - Кто ты, покажись! Кто кличет мне беду?! - Согбенная старушка зашевелилась у забора! Точно с неба, из-за туч свалилась. - Ты это пророчествуешь? - Я помалкиваю, да видно мне, что ждёт тебя. - Но я слышал!
- Не знаю, что услышал ты, - тихо прошептала и закашлялась, поперхнулась, но вдруг... Преобразилась вдруг! - Да, мои слова ты слышал! Тебя изгонят, ибо взором чист! - ?! - Здесь, в Мекке, посеется семя недоброе. И произрастёт оно, это семя, гневом и злобой к тебе!
- Что скажешь ещё?! - Недоволен, что заговорил со старухой. Но и не верить ей опасается. Кто-то, принявший облик её? - За плечами твоими широкими вижу... Кого б ты думал? - Ангелов? - Они у каждого - записывают дурные и добрые дела его. - Так видишь ты кого? - Сама не знаю: такого, чтоб плечи излучали свет, припомнить мне трудно. - Всё потому, что за спиной у меня лучи закатного солнца! - Я не слепа, обычный свет не спутаю с небесным! - Свет солнца и есть обычный свет, но он и небесный. - Не запутывай меня, а слушай, что говорят тебе! - Но кто ты? Тебя не видел прежде я. Рабыня ты? Но чья?! - Я - это ты! - Старуха?! - Но кто тебе сказал, что встретил ты старуху? Старик - ты сам!
...Дрожь охватила Мухаммеда, всё нутро затряслось, заспешил он домой. И всю ночь его лихорадило. А пред глазами играли слова из причудливо сплетенных букв:
Она и Я. Но более - Она.
И буквы изображали чашу или пиалу, которой черпал Мухаммед воду из колодца Замзам. А Хадиджа... Она глядела на укрытого одеялом мужа и вспомнила, как он сказал ей (возвращались как-то с поэтической ярмарки) про живительную воду, что собирается в колодце Замзам и не иссякает с той поры, как колодец был очищен дедом Мухаммеда - Абдул-Мутталибом. "Вот и строки, - заметил, - должны копиться в душе, и, если даже изольются, не обнажат дно, а ещё больше его скроют".
И прочёл: Взойду, когда нескорый круг свершу, а ты, ты яблоко возьми и надвое разрежь. Алощекастое - твоё, а бледноликое - моё. Ну на ж, держи! Волокна пальмовые - нити для сетей. И ни Его, и ни Её, а Нечто пополам. ...Стрела летит, в пути сгорая, и алый лик щеки горячей в губах взорвался волдырями. Хадидже услышалось: Тоска по сыну! Стало грустно. И жаль мужа.
...В полубреду, рожая нового ребёнка, Хадиджа молилась строками мужа. От них веяло тревогой. И - новой надеждой.
Мальчика родила!
Но о том, что вскоре умрет, как умер их первенец Касым, и что родившийся - последыш, Хадиджа не ведает пока. Месяц-другой сын носил имя отца Мухаммеда, да отдаст Абдулла лета свои, прожитые и непрожитые, внуку! Но снова, как и прежде, смерть... Она наступила в отсутствие Мухаммеда: он был в караванной поездке. И похоронила без него. Пусть боги объявят: за что им такое наказание? За какой грех губят её детей, обращая их в прах? И зачем дозволяют зачать, чтобы родились, и не губят во чреве, прежде чем дитя родится? Не будь многоречивой, Хадиджа, - услышала будто Мухаммеда, - ибо во множестве слов нет правды! Как сказать мужу? С каких слов начать? Когда лучше: сразу? чуть погодя? Нестерпимо горе его представить, нет, пусть остаётся в неведении. А он, не успев ступить в дом, спрашивает: "Где сын? Где он?"
Как мне пережить твое переживание?
"Где он?!" - уже в голосе тревога, а у неё сердце сейчас разорвётся. "Да, да, - лепечет она, - сын!" Понял! Предчувствие было! Неведомый промысл богов? - Боги видимые, - подчеркнул это слово Варга, - ни при чём: камни не ведают ни сном, ни духом о вашем горе. Это повеление Единого Бога! - Гнев Его? Но за что? - Это Его тайна. Но и некий знак! Сын не болел, стоял крепко на ногах, месяц-другой, и бегал бы здоровый. Смерть потрясла повторяющейся нелепостью. Может, Варга прав: Бог предупреждает? ...Расписывать и расписывать, а пред глазами строки, уводящие, точно ступени, в звёздное небо. Но строки... Если вслух произносишь, слышатся Мухаммеду как девичьи - его дочерей! - голоса, ими заполнен дом. Растут дочери, их трое, нет, четверо! Зейнаб, Ругийа, Умм-Кюльсум. И Фатима. А с Хадиджой - пятеро любимых женщин.
И при Мухаммеде всегда Али, ему уже десять. Смышлён, иногда скажет не по возрасту мудрёное, Мухаммед изумляется. Вчера вдруг Али возьми и скажи Мухаммеду: "Когда споришь с понятливыми, можешь их убедить, а когда с джахилом, невеждой, споришь - не пытайся убедить!"
"Да, - ответил Мухаммед, - времена джахильи продолжаются на аравийской земле!"
Рабыня Хадиджи однажды сказала госпоже, что на мекканском базаре Мухаммеда бездетным прозвали. - Как так бездетный?! - возмутилась я. - У него дочери есть! И в Али он видит сына! А они мне... - Замолчала: известно, что ей могли ответить, если нет в семье своего сына - продолжателя мужского рода. Правда, и по сию пору обращаются к Мухаммеду порой по кунье, или сыну: Эй, Абуль-Касым! - отец Касыма, хотя сын, нет в том секрета, давно умер. И потому не всегда уловишь, с каким умыслом назвали: по привычке или лишний раз уколоть бездетностью.
- ...Я больше не рожу, а тебе пора иметь наследника. - Участью своей я доволен. - Ты знаешь, что хочу тебе я предложить? - И не дав возразить: - У меня есть на примете молодая, зовут её Мария, она красива и крепка, и я ей верю, как себе. Ее и приведу к тебе! - Ты хочешь, чтобы у меня была вторая жена?! День уходит, беременный светом, оставляя в окне листопад. Сумерки нежности. Есть света ночь, есть мрака день. За тайною сокрытою вселенной чей-то взгляд. Что-то ещё, но что? Дыхание прохлады? Жар испепеляющий? Слышимость невысказанного. - Читай уж вслух! - Уловила.
- Ты и есть все мои жёны! Она и Я. Но более - Она. А всё иное - тлен. Тверди слова (и затверди!):
Ева - Хавва, Агарь - Хаджар, Хадиджа, Мария - Марйам. Кто ещё?
Христианка ли, чьё имя... - стёрто!
А может, иудейка, чьё имя... - тоже стёрто! И так тщательно, первое и второе имена, что ни прочесть, ни додумать.
- Будет, как я решила, не возражай: родит сына, но матерью буду я! ...Мягкость в обхождении с Хадиджой, о чём вскоре узнали, изумляла мекканцев. Но прежде родились строки - не были понятны ни тогда, ни теперь.
Отчего же? Всё ясно! Тебе, быть может, да. Забытый было гнев вздохнёт и улыбнётся,
водой из медного кувшина*, что был задет рукой вчерашней,
______________ * Здесь впервые появляется заявленное в заглавии повествования слово кувшин, вполне закономерное, о чём вскоре узнается.
но удержан сегодня, избудет - не прольётся!
29. Скорбь новолуния
Но отвлеклись. Потому что давно не виделись, я даже поначалу не узнал тебя. Вглядись в меня - узришь, как изменился сам! Узреть тебя, чтобы постигнуть себя? Я о другом: об одножёнстве твоём. Мол, почему не желаю обзаводиться ещё женой? У других не две, а четыре! Поболее даже! Скуп? Или, за глаза болтали, не может? Повторяли мои же слова с ехидством, а то и глумясь: Жена, мол, не только для того, чтобы спала со мной и рожала мне детей, друг она мне! Ты женщин любил, это правда. Помню, часто говорил: Более всего на земле я любил женщин и ароматы. Не женщин, а Хадиджу! Но в ней женщину? Не только! А и праведную жену! Да, слышал, как ты говорил: Этот мир даётся во временное пользование, и лучшее, что есть в этом мире, - праведная жена! А однажды при Абу-Талибе сказал: Женщины божественны! И вызвал его удивление. Он даже спросил: "Уж не сделался ли ты поэтом?" Но ты ответил, что полное наслаждение находил всегда в молитве. Молитва тут ни при чем! Кто спорит? Да, сначала Хадиджа. Но и после Хадиджи было немало. Женитьбы твои. Как стал вдовцом! И не одна, даже не семь! Рано ещё об этом! Чем больше жён - тем более почитаем, не так ли? Хочешь услышать да или нет? Определённость красит мужчину. Не с нас пошло. И первые люди Писания, или ахлу-ль-Китаб, полагали подобное. И даже со времён фирауна! Мне довольно было одной, ты знаешь. На удивление даже той единственной, что была тебе верною женой. Недоумевала Хадиджа. И вторили ей - нетрудно домыслить - мекканцы. Впрочем... Что ещё надумал сказать? Не сам ли он и есть он сам? Знаю, давно выговориться жаждешь! Про женитьбу на Хадидже? Вот именно! Что была намного старше?! Польстился, мол, на богатство старухи! Это она, быстрая, подвижная и горячая, - старуха?! Многим молодым... Вот и купила, дескать, себе кого хотела! Даже её слова, сказанные задолго до свадьбы, были известны в Мекке: "Ты мне нравишься, потому что у тебя достойные родственники и ты сам пользуешься здесь уважением". Сделкой были истолкованы эти слова её. При покупке, добавь, молодого верблюда! Когда покупатель проявляет особый интерес к родословной и иным ценным качествам приобретаемого животного. На подобные сплетни отвечу не менее известными мекканцам словами знаменитого Джахма ибн Аби Джахма: "Уж как ни бесчувственны были каменные идолы, но и они, заслышав про сделку Хадиджи и Мухаммеда, с таким грохотом расхохотались, что новые стены Каабы, недавно восстановленные, чуть не разлетелись, обнажив Чёрный камень!" Помню: в присутствии женщин оживлялся.
Не отказываюсь: я никогда не переставал восхищаться совершенством женских тел! Ну да, что в том плохого? Эти плавные линии плеч! Гладкие руки! Изящество и гибкость стана, мягкий взгляд... Я прав? Про брови не забудь и губы, углем нарисованные будто. А ваши разговоры о женщинах в кругу семьи? Не было их никогда ни у деда, ни у приемного отца Абу-Талиба. Хочешь сказать, о женщинах говорили не иначе, как о матерях детей? Мать моих детей, и ничего более. Хашимит Абу-Лахаб тоже?! Как могут ужиться в человеке убиение собственных дочерей и любовь к женщине - матери дочерей, к своей единственной обожаемой женщине Умм-Джамиль?! Вот и старалась потому по первому же хотению мужа сбросить с себя всё, что надето, оголиться и лечь в ожидании... Пригодная лишь для этого! И довольная, заметь, судьбой: рожала ему и смирялась с участью убиенных дочерей! Но договорю за тебя: мужчина, точно животное, спешит утолить свою страсть! Без всякой ласки, восхищения совершенством, какое являет она, извлекая, разумеется, из нутра какие-то, признайся, истинно человеческие звуки! Кто из мужчин упрекнет такого?! Он наслаждается тем, что делает, а она в положенное природой время производит на свет потомство. Его потомство! Не об этом ли мечтает каждый? Чтоб родила ему сына. А как часто он взрывался и негодовал! Посмела бы! Теперь-то понятно, почему мужчины переставали говорить о женщинах при тебе.
Лишь иногда!
И то - разве что позлословить.
Может, ещё какие у тебя суждения?
...Скажешь - осмеют тебя мекканцы: мол, каждый - и мужчина, и женщина является по-своему пастырем!
Разве нет? Мужчина - пастырь для своей семьи, а женщина - пастырь для дома и детей, и каждый ответствен за свою паству!
Женщина... Она прекрасна, когда... - перебил, словно зная, что последует далее:
Но учти - обнажаясь, женщина с одеждой совлекает с себя стыд!
И потому укрыть её с головы до ног?!
В одеянии женщина полна тайны, мужчины оказывают ей уважение!
Но всю-всю спрятать, явив лишь лик?
Велик мужской соблазн!
Как всё бывает на самом деле?
Кто знает, что испытывала Хадиджа, когда в одну из ночей, отправив в путь большой верблюжий караван с нанятыми погонщиками (в Аказе, где стоянка караванов и верблюжий рынок, должны были новых верблюдов присмотреть. Они теперь богаты и знатны, и Мухаммед избавлен от необходимости ездить по делам торговли), впустила к мужу юную египтянку! Но прежде предупредила: "Задолго до рассвета покинешь ложе!" Чтоб Мухаммед не видел её красоты, как юна и привлекательна? "А если..." "Что бы ни случилось!" "Это у меня впервые, мне страшно!" "Он тоже не знал девиц". Вспомнила неожиданно про свой страх и первое замужество, когда ждала: явится муж и что-то случится. "Боюсь я". "Но хочешь! - Египтянка опустила глаза. - И не собираешься бежать! Молчит. - С ним тебе будет хорошо! Но покинешь ложе затемно! Отблагодарю, если родишь сына, но он будет наш!" "А если дочь?" "Я говорю, что будет сын!" "Но всё же..." Оттягивает. Неужели боится? "Будет тогда у нас не четыре, а пять дочерей". Успокоить: если она войдет со страхом, Мухаммед откажется - изучила мужа, знает: если что не так - он не сможет. Впечатлителен потому что. Искать тогда другую?
...С трудом дождалась рассвета. Почти как в притче:
И вошёл он к ней, и она зачала.
А к притче - строки: Убегающие линии лица, и заузились, точно Мим, и вздёрнулись, точно Алиф. В обернувшейся шее вскрикнет немочью боль плеча. Рукоделием сияет парча,
что скинута с неба звёздного. Готовила Мухаммеда к новой жене, а о себе забыла. Только бы та родила сына, чтобы не зря ей страдать. Росток на древе. Даже не росток, завязь! И холила Марию, и заботилась о ней.
Родился сын. Назвали Ибрагимом. Да поможет ему предок! Не помог: недолго жил Ибрагим. А пока жил, Мухаммеда какое-то воодушевление охватило. Но воодушевление - без строк. Невзначай Хадиджа вслух произнесла про месяц: бледен, почти невидим, ибо рядом - солнце, и что-то про скорбь новолуния. Мухаммед не дал договорить, вскричал: - Вычеркни из памяти! - Останутся в записях. - Порви и выбрось! А ещё лучше, - Мухаммед вдруг побледнел, - сожги их в печи!
Сжечь своё?!
- ...А пепел развей по ветру! - Зацепятся на земле - прорастут!
30. Излучающие весть
Как-то говорил Мухаммед с поэтами племён, прибывшими Каабе поклониться, потом они участвовали в поэтическом состязании в местечке Аказ, неподалеку от Мекки, на расстоянии дня караванного пути. Были пред тем единоборства силачей, упражнялись в искусстве верховой езды, метания копья, игры в мяч ударить так, чтоб встретилась с мячом луна. Стрельба из лука - кто попадёт в цель. А ещё - сколько может стрел выпустить, пока тень от солнца не увеличилась ни на палец, то есть пока не сосчитаешь до тридцати. Пять стрел? Семь? Или десять?
Однажды среди победителей оказался Хамза, молочный брат Мухаммеда, а по родословной - родной дядя, чьи стрелы вонзились в сердце мишени, изображающей онагра, к тому же выпустил десять стрел!
(19) На свитке отыскалась не занятая письменами белая полоска, хлынула в неё перепалка, разные цвета чернил. Очевидно, свиток хранился у некоего вельможи, а читал его постигший грамоту. Синими чернилами: Как часто можно указывать степень родства?! Красными: Не оставляй следы, невежа! Светло-малиновыми, цвета луковой кожицы: Да восторжествует благоразумие мудрых! - Ибн Гасан.
Мухаммеда с Хамзой учили вместе орудовать мечом, кинжалами, палицей. Стрельба из лука, чтобы все тело активно нападало и оборонялось. Скачки на коне, верблюде. Прыжки через ров, с горы. Спуск по крутому склону, почти наотвес. Верхолазание. Аркан - бросить и захватить: скольких жеребцов они с Хамзой заарканили! Точно так же, как копьеметание, состязались в искусстве слова: кто кого переговорит, поразив голосом, пронзительностью взгляда, а главное - игрой метафор, чувственностью описаний, чтобы были, в согласии с духом стихотворения, и смех, и слёзы тех, кто внимает поэту. И стихи победителей, золотыми буквами написанные, как о том уже было, вывешиваются затем на стенах Каабы, чтобы прочли паломники. Разнородные хиджазские наречия, но все как будто говорят на схожем, да и строки... Подобны чёрной ночи волосы возлюбленной, а стан - это гибкая ветвь, жемчуг - слёзы, и щёки пылают, точно отдали ей жар свой розы лепестки (а у иного - припечатались к щекам).
- Послушаем и тебя! - обратились к Мухаммеду.
- Мне говорить не о чем, - ответил. - Ну да, перевелись истинные поэты!
И вдруг Мухаммед:
- Разве ваши речения - это язык?! - Замерли. В наступившей тишине продолжил: - Хиджазский - разнородная смесь, не вполне ещё язык, надо говорить по-курайшски! - Язык бедуинов и есть поэзия! - ответил Абузар. - И сами поэты, и ценят поэзию! Не рассказать ли тебе...
Перебил его Мухаммед: - Знаю, о чём сказать хочешь, - молвил к удивлению Абузара. - Слышал однажды из твоих уст: Мой друг Ааша сочинил в честь бедуина, у которого гостил, всего лишь бейт, и наутро явились к нему восемь сватов сватать восьмерых его дочерей! Но хиджазцу надобно избрать язык курайшей! Почему? Богами с давних времён именно курайшам доверен храм Кааба!.. Впрочем, Ааша был бедуином из курайшей! - Легко отвергать чужих, яви образец! (Это снова Абузар.) Мухаммед промолчал и насупился. - Скажи! - попросила мужа Хадиджа. И Абу-Бакр стал просить. Но Варга - нет: стихи ли то, что сочиняет Мухаммед? Неловко ему: выступит зять - засмеют! Обвел Мухаммед всех взглядом, полным недоумения, будто не понимая, чего от него хотят, неспроста ведь и Варга молчит, и вдруг произнёс лишь строку, и не произнёс вовсе - она сама вырвалась: Весть излучающие! Умолкли поэты: не понимают ничего, что-то таинственное прозвучало. Ну а дальше?
И снова - лишь переставив слова - молвил Мухаммед: Излучающие весть! Кто? Какую? Сказав, молча ушел, а с ним - Хадиджа. Поэты в недоумении... Что это - вызов, глумление, тайна какая-то в молвленном? Но вскоре брошенная им одинокая строка забылась, и ещё долго продолжалось состязание: кто кого поразит неожиданностью образов, на сей раз воинственных.
Победили стихи Абузара про мечи, падающие на врага, но уподобленные гибкостью цветным платочкам в руках играющих детей. И этот контраст, как ни было Абузару странно, пришёлся внимающим, настроенным на боевой клич, по душе, особенно финальная строка: Одежды сражающихся - словно обмакнутые в кровь или вымазанные ею. Кичился впоследствии Абузар, перед персидским купцом хвастал, мол, шёлковый свиток с его победившими стихами, повешенный на вратах Каабы, точнее - на её стенах, не менее, а может, более ценен, чем такой же свиток, тоже шёлковый, на котором запечатлена грамота персидского шаха, недавно жалованная императору Бизанса! Купец, вряд ли понимая, что тот ему втолковывает, кивал головой в знак согласия.
Вдруг забытая строка, вырвавшаяся из уст Мухаммеда, заиграла, точно крылья птицы в лучах закатного солнца, над площадью. - Может, - сказал Анис брату Абузару, - ощущение кажущееся? - Ты о чем? - удивленно спросил Абузар.
- О Мухаммеде. Ведь ты понял, а спрашиваешь! - И что же? - Она всё ещё излучает весть! - Строка? - Будто взывает к продолжению, манит, и каждый думает о своём сокровенном, ждет, что последует. - Но о том, что последует, не ведает, убеждён, даже сам Мухаммед. - Как знать! - возразил Анис. - Ведал бы если - непременно б прочёл! - Нет, он унёс невыговоренное с собой, какую-то тайну! - А может, - выразил Абузар сомнение, - и вовсе это не его строка? - Чья же? - Просто нам послышалось. - Тебе и мне? Всем сразу? - Такое случается. - Кажется, сказано не всё, сокровенное утаилось, раскрыть бы. - Поэзия загадочна. В ней спрятаны слова, доступные не каждому. - Кто знает, продолжи он нанизывать строки, и, может, висеть его стихам рядом с твоими на стенах Каабы, а? Обиделся Абузар, привык быть первым:
- Весть излучают! - с иронией. - Одна фраза, и уже победа?
- Но не ты ли учил меня, о старший мой брат: где сказано мало, там сказано много! Разве нет?!
...Мухаммед, будто спасаясь от преследования строк, навеянных, помнит, зороастрийцами-огнепоклонниками, - есть в тех стихах, Хадиджа не успела прочесть, про отраженный свет любви, который красит месяц, огненно полыхающий, - выскочил из дому и заспешил к горе Харра. Зов оттуда, и всё чаще: "Уйди в пещеру, затаись!" Ищет уединения - сидит молча, погружённый в думы, а Хадиджа ждёт, не прерывает его размышлений. Но он будто и не замечает её внимания. Ничего не видит вокруг. Томится. - Сидя спит, - сказал Хадидже Али, он всегда сопровождает Мухаммеда. - Сочиняет! - успокаивает себя Хадиджа. - Нет, не сочиняю, - возразил, будто услышав ее. Что с ним происходит? Сидит столь долго, что звёзды успевают на небе переместиться, ушла луна, а он сидит неподвижно, опустив руки на колени и держа прямо голову, глаза полузакрыты... - сначала видел при свете дневном, потом луны, потом звёзд, а далее лишь угадывал видимое. ... Абу-Талиб к ним явился, давно не видел ни Мухаммеда, ни сына, переступил порог их опустевшего за год дома (Мухаммед и Хадиджа выдали дочерей замуж: сначала старшую Зейнаб за троюродного брата Мухаммеда - Лакита (по кунье - Абул-Ас), он же двоюродный племянник матери, а затем, по настоянию Абу-Талиба, за двух сыновей Абу-Лахаба выдал Ругийу и Умм-Кюльсум. И как всегда, сын Абу-Талиба Али рядом с Мухаммедом - если он дома. Но это теперь редкость - в последнее время Мухаммед чаще уходит в пещеру один. И Хамза недавно к ним наведывался, Абу-Бакр тоже спрашивал, где Мухаммед. Словно оправдываясь, Хадиджа повторяет, что Мухаммед на горе Харра. - Что он там ищет? По своим пастушьим годам истосковался? Хадиджа не знает, что сказать. Она чувствует мужа, но долго объяснять, да и не так истолкуют.
- Уединяется в пещеру? - удивился Абу-Талиб. - Но зачем? С чего ему прятаться в мёртвой пещере?
31. Запах толчёного тмина
В тот день шествовал Мухаммед с Али к горе, и странное испытал чувство, что на сей раз не скоро вернется он домой: что-то произойдёт, должно случиться! Неспроста показалось, что две смоковницы, что росли на дороге, кланяются ему ветвями. Остановился, подошёл, чтобы потрогать, и уловил пальцами некое живое тепло под корой. У подножия горы разбросаны камни, множество камней. "Ты заметил, Али?!" - спросил. "Что?" "Камни, произрастая из земли, приподнимаются в приветствии!" Племянник в знак согласия кивнул: ему и впрямь это показалось. ...А вот и пещера. Ещё светло, и солнце её освещает, но его уход скор закатится оно за море, и сразу наступает мрак. Сухо внутри. Пахнет чем-то терпким, точно толкли тмин. Постелил овечью шкуру, сел у входа и уставился на низину, конца и края ей нет, а там - пустыня. Али проголодался и предложил Мухаммеду поесть. - Ешь сам! - Недоволен, что отвлекли. - И пока светло, возвращайся домой. Я останусь один. Лепешка манила румяным, как у закатного солнца, ликом. И посыпана сверху маковыми родинками. Молоко гулко отозвалось в кувшине. Али ел молча и не спешил, а потом и вовсе Мухаммед о нём забыл, захваченный думами.
Не ты первый, кто ушёл в пещеру, чтобы приблизиться к себе. Тлен, тлен!.. - пророчествуют хиджазские кахины: неведомо откуда пришли и уйдём неведомо куда. Вход, не имеющий выхода. Дорога без возврата. Слоями пыль от ног ушедших - словно пепел. Молитвы - точно гимны. Гремящий гнев, страстный пыл. Поучения: кто не страшится богов своих - тот, тростнику подобный, будет срезан. Сулеймановой мудростью Хадиджа и брат ее Варга были напитаны, как верблюжонок - молоком верблюдицы. Любила слушать, как поют псалмы, забур, под звуки лютни - песни царя Давуда.
Но кто мой бог? Только твой? Как дикий верблюд мы - гордый и мстительный! Дано ли Слово нам?
И он сочинял? Дьяволом наущенное нанизывал на шёлковую нить! Вскричал однажды, чтоб Хадиджа сожгла строки! Ослушалась. Берегла нити. Но пылали, подобные ало-красным углям во мраке ночи: Восходят горы, нисходят ущелья, меж гор - ручьи, луна, сверкающая в ночи, укажет время любви, солнце откроет день и уйдет в ночь, в ту, которая... Нет, любви не будет! Изнеженных утехи! Или похоть? И что значит: сон, уводящий в ночь?
32. Первое из троекратного
Поодаль паслась, мирно жуя сочную траву, её много в этом году, одинокая овца. Белая курчавая шерсть густо облепила круглые её розовые глаза, голову подняла, глянув удивленно на Мухаммеда, и закивала. Кланяется мне! - Возвращайся, - сказал он Али каким-то новым, себе незнакомым тоном. Дальше я пойду один. - Но тот будто не слышит: Не оставляй его одного! наказывала Хадиджа, недовольная, что в прошлый раз он вернулся (Али тогда не удержался, рассказал Хадидже - сам видел! - о смоковницах, как Мухаммед подошел к дереву, дотронулся до него, о камнях умолчал). В ушах Мухаммеда по мере приближения к горе, где пещера, - женский голос, неясный предупреждает о перемене? А какой был голос у матери, не она ли? Голос матери! Ну да, вчера исполнилось сорок лет - не могла не явиться к нему! А утром... И лишь тут заметил, что не один, рядом Али.
- Ты ещё здесь?! Оставь меня одного! - Но...
Не дал договорить: - Знаю, что тебе наказывала Хадиджа! Нет-нет, оставь меня, и немедленно! - Насилу выпроводил Али и, когда тот уже спускался со склона горы, бросил ему вслед: - Кого встретишь в пути, идущего ко мне, вороти! И не приходите ко мне, пока сам не явлюсь!
В углу пещеры кувшин с водой из колодца Замзам. Рядом на скатёрке чаша, чтобы пить из кувшина, узелок с едой: лепешки и сыр из овечьего молока. Но у Мухаммеда пост, привык не есть весь день и голода не ощущает, приступит к трапезе, когда звёзды на небе загорятся. Серовато-красная впереди пустыня. В тишине какие-то шумы, то ли где-то воет собака, то ли далеко-далеко кошка жалобно мяучит. Чувствует себя так, будто затерялся на необозримых просторах: куда идти? Никуда не придёшь. Но надо идти, чтобы куда-то выйти, но куда? Ближе к закату Мухаммед почувствовал озноб - волнами он прокатился по телу, охладив спину. Ушёл в глубину пещеры и там сел, укрывшись накидкой из верблюжьей шерсти. И вдруг Некто закрыл собой вход. Потемнело. Казалось - в глазах. И трудно дышать. Он заперт, не выйти ему отсюда! Видение стало явью. - Кто ты? - Свой голос раздался будто чужой. Тот назвался не сразу, помедлив слегка: - Джебраил я! - Человек с именем ангела? - удивился Мухаммед. - Я и есть ангел. Наиглавнейший! - Прочёл мои мысли! - Но дух ты, плоти не имеющий! - выпалил Мухаммед, не испытывая при этом удивления, и страх вдруг отпустил его. - Только ты один видишь меня! - Но если вижу, то где ж твои шестьсот крыльев?! - вспомнил про них неожиданно. И смутился. - Ты дерзок! - Я хотел лишь... - Тот перебил: - Не задавай пустых вопросов! - Мы с тобой, кажется, прежде виделись, помнится, даже говорили.
- В воображении твоём, рождённом греховным вдохновением, дерзнул меня ты вызвать! Опасны твои мысли! Заблудшие идут за поэтами! - То дар богов. - Вот это верно! - Я рад, что ты согласен! - Но не богов, а Бога! - У кого кто! - Но молвят что поэты - следуют ли тому сами? - Зато грядущее предсказывать умеют! Снова перебил Мухаммеда:
- Тайный у них сговор с шайтанами! - Однако... - Молчи и не перебивай, мне надоело тебя слушать! - Не звал - ты сам явился! - Пророков всех наставник я! С Адама начиная! - А разве Адам... - неосторожно усомнился было, вспомнив про грех первородный, но видение исчезло. - С кем ты разговариваешь, Мухаммед? - произнёс вслух. - Не с самим ли собой? - Или... одержим греховным вдохновением? В него определенно джинн вселился! - Не с Джебраилом ли мысленный разговор? Скобки { фигурные, а внутри квадратные [ открыты невесть кем и когда, дабы упрятать, точно жемчуг внутри раковины, грех первородный. На меня взгляни о себе подумай! Нечего повторять заученное: никакого первородного греха! Был! Не зря сказано Богом: "Истреблю человека на земле, которого Я сотворил, с лица земли, от человека до скота, до гадов и до птиц небесных, ибо Я раскаялся, что создал их".
Спросить у Джебраила, очевидца рождения Адама: так ли было, как представилось? Но если видение повторится! Ни слова Джебраилу про шестьсот его крыльев! Никак не избыть настойчивое: грех изначален! Есть хлеб в поте лица своего - разве это грех? И что наделён человек Его естеством?! Уснёт на миг, проснётся... - цепление слов, не раз уже бывало. Да будет тебе известно: Хавва была создана как подруга Адама! Но из левого его бока! Тут, уразумей, притча: создана из правого ребра и потому хрупка! Захочешь если силой выпрямить - сломаешь! Но в наказание Адаму и Хавве рождают детей в муках!
То величественный акт самопожертвования!
Ну да, твоё изречение, только что рождённое: Рай - под стопой матери! Запомни и это: лучший из вас не тот, который ради небесного пренебрегает земным, и не тот, который поступает наоборот - ради земного пренебрегает небесным. Не ясно? Трудно уразуметь? Ибо заключено в известные уже тогда, о чём было, фигурные скобки, но надо сначала закрыть ту, что схожа с полумесяцем, затем квадратные, похожие на врата крепостные, и обрамить фигурной, которая } лишь волнистая линия, устремлённая ввысь, или, если легла, похожа на ладью. Знаю, что скажешь: нет большего богатства, чем мудрость. Но истина выше!
Разве приходит она обнажённой?
В образах узри её, в символах! Кому подвластно? Мудрецу! И нет большей нищеты, чем невежество!
33. Второе из троекратного
В пещере будто грозно заговорили братья родные Хубал и Аллах. Нет, бежать отсюда, не останется он здесь! Может, заболевает?
Усталый и измученный тревожными думами, Мухаммед на рассвете покинул пещеру. Хадиджа была странно спокойна - не сам ли признал, что ему привиделось? Такое в Мекке случается: никого не минует игра воображения! Даже хакамов племен: судьи-защитники порой такое насочиняют о своем племени, оспаривая его право на некие преимущества при дележе территорий, пастбищ и источников воды, что другим от обиды, что кто-то из соседей, ничем не примечательный, лучше их, а главное, умеет в этом убедить других, ничего иного не остаётся, как призывать к завершению бесплодных споров войной. И собственное превосходство утверждается силой оружия. А потерпевший поражение, опозоренный и униженный, замышляет месть. И бесконечны распри только бы начать мстить! И наружу извлекается недуг сокрытой злобы.
И прорицатели-кахины, жрецы, что восхваляют собственных божков, принижая тем божков других. Но пуще всех будоражат толпу поэты, разжигая распри, и каждый утверждает, что именно он заключает в своих строках истину и правду: превозносятся доблести племени, извещают и стращают: Мы пронзаем копьями, пока враг держится вдалеке от нас (копья темные, из хаттского тростника, тонкие и гибкие), мечами рубим белыми, взвивающимися, когда враг напирает, и шеи скашиваем, подобно луговой траве, и головы летят, точно вьюки с верблюдов. Разве Мухаммед, с тех пор как распространяются его строки, не причислен мекканцами к истинным шаирам? Не почитаемы разве в Аравии носители божественного дара? Но божественного ли? Торчат поэты, как одержимые, на площади перед Каабой и выкрикивают, воспаленные видениями, предсказания о небесных карах. Чаще - о Страшном суде и гибели мира, погрязшего в разврате.
Но да не уподобимся мы племени воинственному и жестокому, имя которому - йаджудж-маджудж. Ещё недавно казалось, что обитает это племя далеко на севере, где устремилась ввысь заросшая непроходимыми лесами горная гряда Каф, чёрной чертой прочертившая плоский диск земли. И неведомо, по ту или эту сторону горной гряды оно расселилось: йаджуджей-маджуджей на севере ждут с юга, а на юге опасаются, что грянут они с севера. И питаются огнём, коего здесь, на Кафе, полыхает немало. Некогда племя нападало, сказывают, на арабов, предводительствуемое их царём, кому имя - Йаджудж. Одно лишь упоминание о йаджуджах-маджуджах, о которых лишь слышали, неведомых и таинственных, наводит ужас! Но разве они исчезли, уйдя в прошлое? Не притаились, готовые нагрянуть из будущего? Ведь в будущем больше настоящего, как и в настоящем - прошлого. Ибо будущее уже было, только мы о том не знаем. Запутанные поэтические тропы - куда приведут они шаиров? Тайный сговор у них, вспомнил Мухаммед, с шайтаном! ...Явится ли ещё наставник пророков? Первым назвал Адама, кого вылепил Бог из звучащей глины собственными руками. Не только это! Дал Он ему наилучшее сложение, сотворив по образу Своему, вдохнув в него от Духа Своего! Для чего? Чтобы глядеться в него как в зеркало, видя своё отражение? Был Он сокрытым неведомым сокровищем, а стал узнаваемым в сотворённом! Кто ж пророк последний? - спросить у Джебраила, чтобы знать. ...Вихрь, загрохотало, прогремело небо. Такой силы удар обрушился на гору, что Мухаммед упал. Дрожь охватила тело. Пещера содрогнулась. Потом - беспамятство. Кто-то позвал его: "Проснись!" "Ты кто?" Снова, как в тот раз, назвался Джебраилом, что послан Богом. "Аллахом или Хубалом?" - переспросил. "Хубала никакого нет! - разгневался. - Единый есть, Единственный и Вездесущий, Начало всех начал - Бог! Аллах!" "Да, но Аллах..." - пытался Мухаммед возразить, что, мол, Аллах и Хубал братья родные. "Нет у него ни дочерей, ни сыновей, о чем заблудшие родичи твои толкуют в храме Кааба!" - вскричал Джебраил. Мухаммед в тревоге проснулся. Тут же при свете солнца успокоился, пожалев, однако, что слишком коротка была встреча. Не успел спросить о пророках! - Это твои сны, - успокаивает Хадиджа, - сказочные. Зыбка грань между сном и явью, видения продолжают беспокоить его своей реальностью. Абу-Бакр тоже не может предложить в разгадку снов что-либо, хоть славится в Мекке как искусный их толкователь. - А то сны, - сказала Хадиджа, противореча только что сказанному и видя, что не успокоить Мухаммеда, - вещие, скоро сбываются. - Сон или другая явь? - спросил Абу-Бакр. - Может, Аллах, отвергнув Хубала, дабы верховодить единолично, - высказала Хадиджа догадку, - испытывает нашу готовность поверить в Него единого? - Несговорчивость богов как козни курайшей? - Как видно, - заметил Абу-Бакр, - земные распри перекинулись и на небо. Или наоборот. - Не поймешь, шутит или говорит всерьёз.
- Нет, - упорствовал Мухаммед, не соглашаясь, - в меня вселился Джинн, сын Аллаха, дабы... Но тут Хадиджа внезапно прервала его: - Молчи! - вскричала. - Накличешь гнев Аллаха, он Един! Чтобы Хадиджа вспылила?! Это так неожиданно! И впервые! Но вскричала, чтобы спасти! Пробудился Мухаммед - опять был сон!
Сон во сне?! И с новой силой ощутил зов, настоятельный, нетерпеливый: - Уйди в пещеру!
34. НОЧЬ МОГУЩЕСТВА
Изначально ли было так задумано, переписчик ли упустил по забывчивости, но рукопись, начинающаяся словами: Скрылось, уйдя за море, солнце, не имела названия. Но по мере того как раскрывались листы, сшитые шёлковыми нитями, на полях, украшенных множеством орнаментов, возникали фразы, написанные разными почерками куфи, и порой буквы были настолько мелкими, что ими можно было уместить весь Коран в тоненькой книжечке, как это проделал в давние времена некий каллиграф Мостасеми: он переписал для великого Теймурланга, Хромого Тимура, он же Тамерлан, да будет доволен им Аллах, полный текст Священной Книги, поместив книжечку под перстень *.
______________
* Добавить, если воспомянуто предание, что Тамерлан, приняв Книгу, рассвирепел: Переписать Коран большими буквами! Каллиграф в исполнение повеления владыки, дабы избежать казни, денно и нощно трудился и переписал Коран так, что длина каждой строки составила один локоть.
Далее следовало: ...Тьма покрыла твердь земли и неба. Мухаммед, да благословит его Бог и приветствует, отпив глоток воды из кувшина, укутался в плащ, прилёг и тотчас уснул. Вдруг в полночь... В ту иль в эту? И в ту, и в эту! И даже во все последующие - какие были и какие будут. Ибо явлено отныне могущество каждой ночи! На полях последняя строка с переставленными словами: Ночь могущества повторена, но без восклицания, ибо предпослано ей восклицающее: Воистину!
Сквозь грохот отчётливо услышалось - кто-то позвал его: - Мухаммед! Пещера вдруг нестерпимо ярко озарилась. Вскочил. Но тут же, будто кто ударил его, упал навзничь и лишился чувств. Снова раздался властный окрик:
- Встань, о завернувшийся! И не прячься в пещере! Открыл глаза и в темноте... - темнее тёмной ночи стало вокруг, но явственно различил очертания человека... - нет, то был великан! И не успел разглядеть, что за существо перед ним! Лишь поразился его огромным крыльям, что за плечами у того росли!
И этот Некто вдруг заговорил, и голос был его спокоен:
- На сей раз это не сон, который тебе снится, Мухаммед!
- Но кто ты?
- Спроси, не кто я, ибо ты узнал меня!
- Ты ангел Джебраил!
- Спроси, кто ты!
- Я... Но мне ведомо, кто я: Мухаммед ибн Абдулла! - Отныне ты не тот, кто прежде был. Ты - посланец Бога! Аллаха! - Я, - изумился, - пророк?! - Сразу и пророк! - Но ты сказал! - Лишь первый день в обилии тобою уже прожитых годов!
- Обилие годов, которые я прожил?!
- А разве нет?
- Вчера как будто в мир явился! - Но сорок лет немалый в жизни срок! - Да, мне исполнилось недавно. Но я, тебе признаюсь, так и не уразумел, зачем на свет родился.
- Не для того сюда я прибыл, чтобы наивные твои суждения выслушивать!
Молчи и запоминай!
Бог ждал, когда годов достигнешь этих! - Пророческие то лета?
- И не жить тебе более жизнью затворника! Чрез испытания пройдёшь, познаешь козни недругов, предательство родных, потери близких! Увещевателем - запомни! - благовестником ты послан в месяц рамазан! И послан, чтобы повеления объявлял Его! - Джебраил развернул перед ним шёлковый свиток, он светился, точно полная луна, был исписан видимыми, но непонятными буквами: - Читай! - повелел. - Умми, умми...аа! - воскликнул Мухаммед. Умма или умми? Звук искривился! Затемняя смысл? Так растерялся, что и не вспомнить. Как будто бы из уст сорвалось умма. Услышали иные уши умми. - Умми, умми...аа! - Я жду! - прогремел над ухом Мухаммеда прежде спокойный, но отныне властный голос Джебраила. - Я не могу прочесть! - Нет, можешь!
И, думая снова признаться, что такое ему неведомо, Мухаммед вдруг ясно увидел на гладком свитке знакомые буквы! Они складывались в необычные, но - о чудо! - понятные слова!
35. Белизна листа слепящая
Высветилось с той же отчётливостью, что и первая открывающая Книгу строка: Нет иного Божества, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк Его! - Обо мне?! - Читай! Узнай, чего не знал, о чём не ведал! - И чертит каламом. Перевести дух. Слепящий свет! - Читай запечатлённое! Повторяй: Веди нас по дороге прямой - тех, кого облагодетельствовал, а не заблудших! Джебраил вдруг - так же неожиданно, как появился, - в мгновение ока исчез. Пещера снова погрузилась во тьму. Мухаммед впал в полузабытьё. Всю ночь его трясло, как в лихорадке. Увиденные накануне буквы то оживали пред ним, ширясь и увеличиваясь в объёме, а то делались невидимыми, и Мухаммед силился их удержать в памяти.
А утром чуть свет... Хадиджа забеспокоилась: Мухаммеда нет который день. Спешно послала к пещере Али с рабом Мейсаром - увидели Мухаммеда лежащим на склоне горы, щеки его пылали. - Мне холодно - укройте меня! ...Они уже дома. Мухаммед еле стоял на ногах.
- Хадиджа, - сказал, - мне холодно!..
Внесли сухой верблюжий помёт, который быстро схватывает огонь и хорошо горит, затопили печь. Мухаммед лёг и неслышно прошептал:
- Хадиджа, ко мне на сей раз вправду являлся Джебраил.
- Потом расскажешь, поспи, ты устал!
- Как потом?! - Тотчас стало жарко, скинул с себя одеяло: - Явился и развернул предо мной свиток! - Но тут же, обессиленный, лёг. Вскоре позвал жену: - Шёлковый был свиток. А шёлк озарённый... Как блеск вечерней звезды. Или предрассветной! А с букв священных свет небес струился! Когда это начнётся... - Что это? - переспросила Хадиджа. - Ты приглядись ко мне, - попросил, - когда это начнётся, может, тебе удастся увидеть в моих глазах отражение свитка, его ни с чем не сравнимый свет. Вдруг побледнел. Крупные, точно жемчуг, капли пота выступили на лбу. Затряслись руки. Вскочил и, словно в бреду, стал изрекать, глядя перед собой и будто с кем-то споря. А глаза расширились, будто пытаясь охватить увиденный мир, - теперь Хадиджа часто будет видеть этот его взгляд, прикованный к некоему чуду. Не узнаёт Хадиджу. И снова: О ты, в себя ушедший, сбрось дрёму! И возглашатайствуй, Создателя восславив! - Но как? О чём сказать, с чего начать? - спросил в отчаянии у кого-то, кто был как будто с ним рядом, но Хадиджа никого, кроме Мухаммеда, не видела, но зато слышала отчётливо, как он произносил какие-то странные повеления и сам же кому-то отвечал - не своими, чужими словами: Вглядись, что пред тобой, и повторяй: О том ли мне сказать, кто восстал и возгордился, тобой пренебрегая? И раба, что чуб лелеял, получив свободу, когда, Его благодаря, молился, убил? Что радость видел он? Хадиджа слышит. Запомнить, но как? И в гневе ты затрясся, поднял, устрашая, голову за чуб, и выскользнула, пав на тело, и чудо их соединило, как возвращение к Нему. Видал ли ты тот правый путь, или тебе приказывала богобоязненность? Не знал ли, что Он видит? Чубастые другие, но рабы, что, окружив стеной твою гордыню, и алчность, и бесчестие твои, и спесь! Так нет! Умолк и, еле дотащившись до постели, упал навзничь. Лихорадка не отпускала. Лежал всю ночь. И утро, следующее за нею. Слова какие-то - в бреду ли, наяву? Разговоры: то про себя, а то и вслух, будто кому отвечает. И то же знакомое Хадидже отчаяние в его голосе. Запомнить! Умми! Умма!
(20) Существует, - приписано Ибн Гасаном*, - разночтение конечной буквы, точнее, разнослышимость её: то ли умми, к чему склоняются многие, и тогда можно перевести: Не могу прочесть; то ли умма, и тогда смысл уже иной: Как же все? или Что же скажут все? Оба этих смысла так или иначе раскрываются в свитке**.
______________
* Однако, судя по яркости записи, вставка поздняя. ** И ни слова о том, почему эти аяты существенно расходятся с текстом Корана.
Читай же! Не понимаю!
Но разве грамоте ты не научен?!
Лишь буквы разумею! Так читай же!
Такое прочитать не в силах. Прочесть ты можешь, должен и обязан! Я не готов! Ты несмышлён? Не знаю. Объясни! Наивен, может? Как будто тебя только что родили? Да, наг я и беспомощен!
Но ты ведь видишь знаки! Тебе ясны они! Умми! Умма! Он выше, свиток откровений, моего разумения! О чём ты?! Умма - все мы, ни о чем не ведающие? Не знают они! А может, умма - невежды-идолопоклонники? Толпа и чернь? Скажи им! Но о чём? Что ангелы нисходят! Огромная фигура вдруг закрыла собой видимый впереди холм, на склонах которого росла ююба - терновый куст. Так повторяй же! И не расспрашивай ни о чём: Его Мы ниспослали в ночь могущества! Что даст мне знать, что эта ночь - могущества? Могущества ночь - мир откровений. Вижу: вот Он воздвигся на самом краю неба - горизонте высшем, потом приблизился, спустился, был на расстоянии двух луков или ближе! Узреть Его ещё раз довелось! Кому узреть?! Не обо мне ли речь? Да, о тебе - вглядись, и ты узришь! ...Хадиджа слушала внимательно. Прервать Мухаммеда - как вскрыть ножом аорту: вот она, вздулась, наполнилась кровью. Скажи, что ты - посланник, и сердце твоё не солгало: Неужто спорить станете о том, что видел я?
Но площадь на куски расколется!
Хадиджа тихо спросила: - Ты меня слышишь? Глаза его смотрели изумлённо, будто видели нечто. Дух? О духе рассказать вам?! - Заговорил, и странные слова - его и не его, неземные. ...И видел он Его при нисхождении другом, у самой крайней ююбы (лотуса-акации?), около которой тенистый сад прибежища, и открыл тебе Он то, что открыл!
Но какое знамение?
Знамение - твоя речь: И разве сравняются те, которые знают, с теми, кто не ведает? Какое-то время Мухаммед стоял, не шелохнувшись, а потом, усталый, опустился на ковёр. И тут Хадиджа подсела к мужу: - Прежде, когда ты... - Не знает, как спросить. - То, что изрекал ты, были тоже откровения? - Мухаммед молчал. - И ты, - продолжала Хадиджа, - вернулся к ним?
- О чём ты?! Ночь, озарённая светом! Хадиджа не поняла, что значат слова мужа, и смутилась от своей непонятливости. Мухаммед тут же спросил:
- А послания ты запомнила?
- Строки? - Не говори так!
- Но... - Мухаммед не дал ей договорить: - Не смей впредь называть услышанное строками!
- Не хотела тебя сердить, если позволишь... - Заметила, что муж успокоился. Осмелев, достала из шкатулки листок, запись недельной давности, ещё до откровений. Тогда и записала услышанное. А записывая, с благодарностью вспоминала учителя-старца, который научил её грамоте. "Только ли чтению или и писанию тоже?" - спросил у неё старец, когда они остались наедине. Помнит, возмутилась, мол, не пристало госпоже учиться писать, есть для этого тяжкого труда рабы, которых этому научили, а ей, госпоже, определено судьбой лишь чтение!
"О да, вы правы, - сказал учитель и усмехнулся. - Есть чудо чтения! Но и в писании есть чудо, когда выводишь буквы своей рукой! - Тут же с нескрываемым удовольствием, даже восторгом, лицо у старца помолодело, вывел... это был, как потом она узнает, Каф, и приписал к нему Лям. - И вот составилось, - воскликнул, - слово калям!" - И о почерках, особенно таком, как ныне модное курсивное письмо сасанидов, и что создано зороастрийскими жрецами: "Кто знает, а не понадобится ли вам, о юная красавица Хадиджа, записывать услышанное?" Чуть вслух не произнесла: Спасибо, понадобилось! Стало стыдно, как вспомнила про возмущение своё: мол, учиться письму то же, что и признаться, что ты - рабыня! Мухаммед изумлённо слушал, как Хадиджа читает про... Что за чистое горение?! Что это: Марево танцующих горбов верблюжьих? - Сама сочинила? - Нет, это твоё! - И что-то про ночь, которая черней, чем чёрный угль.
- Постой! - Мухаммед побледнел: - Прежде, запомни, я ничего не слагал! - Но застряла в голове строка, никак не отвяжется видение верблюжьих горбов, танцующих в мареве миража.
36. На полях рукописи - похожее на заголовок, и подчёркнуто волнистой линией:
Книга ниспослана!
Знак восклицания тут, по всей видимости, означает удовлетворение, что найденное - удачно.
И выйдет Мухаммед к мекканцам... Нет, это ещё не скоро! Соберёт на площадь всех, кто числит себя курайшем. И они, увидев его, вскричат: - Наконец-то видим тебя среди нас! - Снизошел к нам с горы Харра! - Покинул пещеру! - Говори же, мы внимаем тебе! И он произнесёт - прокричит в толпу: - Оставьте раздоры! - Ах как ты удивил нас! - услышит. - Да будет союз курайшей! Снова чей-то крик прервёт его: - Много раз о том говорено! Но Мухаммед как будто не слышит: - Мне явлено: Возвышены курайши за семь достоинств! - Кем возвышены?
- Да поклонимся Ему в Каабе! - Но кто он и что за семь достоинств, замеченных Им?
И Мухаммед, умолкнув на миг, назовет Его:
- Он тот, Который Един! Поклоняйтесь, явлено мне, Владыке дома сего, Каабы, - Единому Богу!
Но очевидцы его пещерных бдений уже успели разнести молву по Мекке: влюбился-де Мухаммед в некоего своего Бога Единого. - Да кто он, твой Создатель? - Аллах Единый! - Аллах?! - Не тот ли он, - слышит Мухаммед, - единственный тоскующий в одиночестве Бог, чьему изваянию мы поклоняемся в Каабе?! - Разлученный с родным братом, который - главный бог в храме, и он томился прежде, покуда ты не явился? Посыпались имена мекканских божков и богинь: - А Хубал? - кто-то ему из толпы. - А Лат? А Узза? А Манату? - Ещё и ещё, не остановить, не перекричать. Чем угомонить толпу? Придет ли на помощь Он, пославший к нему Джебраила? Какие речи вложит в уста, чтобы убедил сородичей? А может... - от возможности, которая показалась вдруг реальной, забилось сердце: просить, чтобы Джебраил сам или... через кого же? Ису! - Его назвать! - встречу ему устроил.
"С Богом?!" - глянул Джебраил строго на Мухаммеда, мол, как смеет? Впервые, когда раздался его властный окрик, Мухаммеда обуял страх, но уже привычный к явлениям Джебраила, на сей раз не растерялся: "Да! Хочу без посредников удостовериться у Него!" Ещё в детстве, услыхав о справедливости богов, вздумал Мухаммед вопрошать: почему так рано забрали отца на небо, не позволили узреть черты? Отчего так рано мать покинула его? Но снова Джебраил - он читает мои мысли! - опередил: "Куда попали после смерти? Не пора ли посланнику Бога, - о нём со стороны, - забыть про своё земное, про сиротство?!"
И про мекканцев узнать! Глумятся! Не верят в ниспосылаемое! Чудо им какое явить, чтобы уверовали в избранничество?
"Но разве не явил чудо?! - И, не дав Мухаммеду опомниться: - Ты произнёс такое!" Прозвучала лишь строка: - Когда солнце будет скручено!
Сколько раз на дню молиться, вот о чём узнать! Чуть что - молились. Мухаммед убеждён: чем больше, тем лучше. И состязались. Однажды кто-то молвил: - Пятьдесят раз молиться надо! А другой: - Нет, десять по пятьдесят! Тут же третий удивлённо: - Как можно исчислить молитвы?
"Увы, - вздохнул вдруг Джебраил. - Я от себя не властен!"
"Может, через Мусу? - При имени Мусы Джебраил разгневался, жаром обдало Мухаммеда, но он успел: - Через Ису, быть может?"
Джебраил тут же успокоился: "О том, - сказал, - сам у Бога узнаешь". "Когда?" "Слишком много вопросов!" - перебил Джебраил Мухаммеда. Снова призывать восхититься сотворённым Всевеликим Богом? Месяцем да восхитимся! Звездой, когда она закатывается! Ночью, когда она густеет и покрывает! И тут, заслышав привычный поэтический зачин, умолкнут разом: что им ещё скажет Мухаммед? И зарёй, когда она показывается, и днём, когда он засиял, и городом да восхитимся - нашей Меккой! Не сбился с пути ваш товарищ, не заблудился. И говорит он не по пристрастию. Это только откровение, которое ему ниспосылает Бог Единый! Ниспослано в ночь всемогущества, Возвеличивайте Бога этого дома - Каабы, Который накормил вас после голода... Гул неприятия, ибо забыли:
- Неправда! Не ведали голода! Который обезопасил вас после страха. Неумолчные выкрики обуянных гордыней:
- Нам некого бояться! Он бросит им в лицо: - И вы не страшитесь Бога? Того, Кто дал скрижали каменные, закон и заповеди пророку, чье имя Муса? И Он сказал: Да не будет других у вас богов, кроме Меня! Кто в ярости умеет наказывать и карать нещадно? Напоминание мекканцам... Никто им не скажет, что возгордились в презрении друг к другу! Что нечего им будет взвешивать на своих весах, кроме пустых чаш! Что уповают на силу богатства, будто оно - крепость, которая защитит от казней!
37.
В просвете меж строк, образованном идущими с отступом последними строками листка, которые, о чём - ниже, предупреждают, перебрасывая тем самым мост к неведомо какому свитку, дан заголовок: Горсть пепла ...А как же быть с прочтённой тобой - но когда? - главной Записью на Престоле Бога? Вздрогнул: Престол Бога?! Но тут же: Ну да! Ведь был Там! И, явившись оттуда, возвестил!
Воистину милость Моя превыше гнева Моего! * Кто ко Мне на пядь приблизится - приближусь к нему на локоть! Кто приблизится на локоть приближусь на сажень! Кто направится ко Мне шагом, к тому Я побегу! Кто встретит Меня грехами, что покроют собою всю землю или превысят все горы, но при этом с надеждой воззрит на Меня Единого, тому Я прощу грехи его!
______________
* Есть иные версии: Милость Моя опережает гнев Мой!
Но разве милосердие не разделено Им, как доподлинно известно, на сто частей, и всего одна лишь отдана тем, кого Он сотворил?
Но её достаточно, чтоб мать любила дитя, муж любил жену, дети чтоб любили родителей своих, а все - Всевышнего Бога! А девяносто девять частей оставлено Им Себе! Но дабы воздать это всеобъемлющее милосердие людям в Судный день! Ибо оно, Великое и Всеохватное, будет потребно тогда для прощения грехов! И всепрощения?
38.
В заголовок свитка, фрагмент без начала и конца, была вынесена кораническая фраза: Огнь сводчатый, воспламенённый ...Закрыл глаза, укутавшись в толстое одеяло из верблюжьей шерсти, чтобы было тепло, и в голове роились буквы, принимая странные очертания. Пытался ухватиться за ручку похожего на ковш Нун'а и им зачерпнуть воды из священного источника Замзама, и много вокруг народу столпилось у врат Каабы, - напиться, утолив жажду. А то вдруг и вовсе не ковш этот нун, а огромная рыба, и она уплывает, пропадая в морских безднах. Кто-то позвал, услышал явственно: "Пора!" Дрожь сразу прошла, и наступило просветление. Встал, скинув одеяло. Первая молитва дома после явленного в пещере шёлкового свитка? Но в позе молящегося в Каабе многобожца, который просит богов в своих молитвах: прежде всего, обезопасить верблюжьи караваны на торговых путях, не дать им пасть; и не убиться всаднику во время верховой езды; и уберечь в шторм полные груза корабль или лодку; и чтоб не убывало добро в обоих мирах. Мухаммед стоял прямо, полуприкрыв глаза и обратив лицо к закатному свету, что струился из окна, - взор простирался над Меккой, устремляясь в далекую даль, где Эль-Кудс, Йерушалайм.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги