(24) Свиток торопит события, что сказывается в скорописи, с какой каллиграф, кому поручено переписать текст, выполняет работу (не понятно: кто переписывает? чьё поручение?): Абу-Бакр посетил Мухаммеда не ранней весной, когда возник числовой знак женитьбы (что Мухаммед был моложе Хадиджи и на столько же старше Севды?), а много позже, когда деревья, отшумев своё, готовились к зиме.
Сама судьба, подумал Мухаммед, послала мне разгадчика знаков! Но и Абу-Бакр видел бесшумную вспышку в ночи: мол, видимый свет озаряет душу, переходя в дух, и дух рождает свет, лучи которого греют. Потом - неожиданность:
- Хочу, - говорит, - сблизиться с тобой, Мухаммед. - Ты и есть близкий мой друг, мы как братья. - Нет, ещё ближе стать - породниться. - Увы, нет свободной дочери, чтобы выдать за твоего сына. - Зато у меня есть лучезарная дочь Айша! - Я знаю, как она любит тебя! Когда я вижу её рядом с тобой, глаз не оторвать от вас. Не припомню, чтобы дочь хоть на шаг оставляла своего отца, удивлён, что одного тебя отпустила. А сколько в её взгляде гордости, такое ликование во всём её облике, когда ты рядом! Увы, ты знаешь: нет у меня сына, чтобы мог я осчастливить его таким сокровищем, как Айша!
- Мне нужен не сын твой, ты сам. - Готов быть ей вторым отцом, хотя вряд ли она захочет видеть рядом с истинным отцом кого бы то ни было. Айша полна твоей любовью!
- Мы с тобой говорили об этом, когда ты вышел нас проводить в тот вечер, последний для Хадиджи. Неужто не помнишь? - Многое вытеснено думами о Хадидже.
- Ты сказал: Айша выросла в любви отца, ей будет недоставать любви, как покинет отчий дом, никакой другой не сможет заменить отца.
- Помню, смотрел вам вслед, Айша шла счастливая, её маленькая ручка с такой доверчивостью лежала, спрятанная, в твоей большой руке.
- Ты прав, Мухаммед, если есть такой мужчина, кому бы я доверил её, то это ты, Мухаммед!.. Но дослушай! Когда покойная Хадиджа сказала, что дочь моя будет с нами, решил, что придёт день... укоренился в этом, когда Хадиджа подарила Айше серьги, то было предзнаменование! И я вручу судьбу Айши тебе, чтобы со временем стала она твоей женой. - Айша? Дитя? Моей женой?!
Если Мухаммед скажет "нет", не посмеет Абу-Бакр настаивать, и потому торопливо произнёс, даже дрожь была в голосе:
- Заклинаю тебя именем Аллаха, - из новых формул, которые родились, не отвергай мою просьбу! Только если Айша будет с тобой, сердце отца успокоится, и уже ничто не сможет разорвать наш с тобой союз... - Говорить, не молчать!.. - Никто не торопит нас, Мухаммед!
Но отвергнуть дар! Абу-Бакр предложил, не приподнеся, а Мухаммед не отверг, приняв? Любовь к девочке-женщине? Учить любить, приучать и не отпугнуть? Обладать хрупким созданием!..
Абу-Бакр говорил долго, не давая вставить слово, а потом ушёл. Но недолго оставался Мухаммед в одиночестве: новая неожиданность - к нему йатрибец явился, первый из чужих - Амр, имя, распространённое на аравийских просторах, и пришёл не один - с Абу-Бакром и Билалом: как только вышли от Мухаммеда, наткнулись на йатрибца. Тот сошёл с верблюда, представился седельником, мол, наслышан о хашимите, который, как и он, разуверился в идолах, и решил взглянуть на этого удивительного человека, приехал в не посещаемую из-за идолов Мекку. А как вошли к Мухаммеду, тотчас спросил:
- Я седельник, а кто ты?
- Посланник Всевышнего Аллаха, - ответил Мухаммед.
- С чем же ты послан?
- Передать людям Его повеления, чтобы поклонялись Невидимому!
- И кто тебя в этом поддерживает?
- Свободный и раб, - ответил, показав на Абу-Бакра и Билала.
- Я буду третьим, кто последует за тобой!
- Ты не сможешь сейчас это сделать, видишь, как ведут себя мои сородичи, грозят убить меня. Возвращайся к семье в Йатриб, когда услышишь, что я победил с помощью Бога, приходи ко мне!
- Но поведай, чему мне следовать, дабы простились грехи мои?
- Скажу тебе, о седельник, да услышат все, кому услышанное передашь: дабы восторжествовал единый Бог, молись до восхода солнца, потом не молись, пока солнце не поднимется на высоту копья, ибо меж рогов шайтана восходит, и неверные в это время повинуются ему. И молись, пока тень от копья не исчезнет, ибо наступает время, когда в геенне разжигается пламя, третья молитва - когда тень от копья к восходу повернёт, а четвёртая послеполуденная, и снова не молись, пока не зайдёт солнце, ибо садится оно меж рогов шайтана, и снова неверные ему поклоняются. А как исчезнет солнце, пятую свершай молитву!
57.
Свиток опоясан фразой, она начальная и конечная:
Кривизна судьбы Свысока взирают мекканцы на арабов, прибывающих из Йатриба, ещё не ставшего Мединой, или Городом Пророка. Купеческая Мекка даже презирает их как земледельцев, рабов земли, уважая, однако, богатые там роды, прежде всего евреев-ростовщиков. А ведь в Мекке живёт человек, кому посылаются откровения, схожие с тем, что говорят, стращая, иудеи: "Явится Мессия, и отмстится всем, кто не благоволит к нам!" Не Мухаммед ли - недаром редкое имя, прежде не слыхивали - и есть тот Мессия, о котором толкуют иудеи?! Но Мессия наш, арабов! И разом покончить с раздорами, обретя всеединство!
- ...Но каждый, кто жаждет встречи с Мухаммедом, - припугнули йатрибцев, - совершает грех пред богами Каабы.
Случай помог. Недаром о Йатрибе думал я! - приклеились буквы, и не оторвать. Нашёлся провожатый, который поздним вечером организовал встречу йатрибцев, их было шестеро, у узкой горной тропы Акабы меж скалами неподалёку от подножия горы Арафат, - Зейд. - Кто вы и с какой вестью ко мне? - спросил Мухаммед. - Прослышали о твоих откровениях.
- Не мои они, ниспосланы Богом! - поправил. Поинтересовался, однако, какие суры им ведомы?
- Пока шли, - ответил за них Зейд, - прочли мне суры Ночь и Утро. - Мы понесём, Мухаммед, сказанное тобой в Йатриб! И заключили на холме Акаба договор, даже слегка надрезали кожу на руке и слизали друг у друга выступившую кровь, дабы крепче был союз. Первая Акаба: встреча и клятва. Выстроилось десять условий, йатрибцы-хазраджи присягнули, как сказано, присягой женщин, которая зачастую почитается более надёжной, нежели мужская: Не почитать другого Бога, кроме Аллаха. Тем, кто принял новую веру, содержать дома свои в опрятности, избавиться от идолов, стремиться к чистоте помыслов, дел и поступков. Быть верным данному слову: сказал - не отказывайся, сказал - не думай иначе, сказал - не поступай противно. Не зариться на чужое добро. Не покушаться ни на чью честь. Запрет на убиение рождающихся в семье девочек.
Не лгать и не лжесвидетельствовать, измышляя клевету. Подавлять в себе гордыню.
Исполнять предначертания, данные свыше Мухаммеду, и потому: знать суры, не ослушаться посланника Бога, всячески помогать ему, поддерживать и защищать его. И последняя заповедь, десятая: Приветствовать друг друга при встречах без надменности и кичливости. А то бывает: встретятся два араба в пустыне, никто никому не уступит дорогу, кидаются друг на друга, будто лютые звери, - кто кого убьёт. - Отныне, - поясняет, - встретятся два араба и приветствуют друг друга: кто раньше - тому Бог больше воздаст. Праотцы приветствовали друг друга: "Мир тебе!", или "Салам-алейкум!" Ответ: "Алейкум-салам!", или "Мир и тебе!" И сколько раз на дню случится встреча, утром или днём, на рассвете или вечером, опережать друг друга в приветствии. Из заповедей, особо не оговоренных, помнить всегда про аманат (или иначе: про доверенное как аманат): неписаный закон для купцов, кочевников и путешественников, выгодный всем и каждому: Храни тебе доверенное в неприкосновенности и невредимым верни хозяину по первому же его зову! Или: И не присваивайте доверенного вам!
58. Но почему ты, Мухаммед?
Йатриб! Только туда! И, не опасаясь за жизнь собственную и родичей, распространять, никому не причиняя вреда, своё учение! Но почему ты, Мухаммед? Ибо известно задолго, что будет именно так, не иначе! Ибо случилось! Или привиделось, что пророк? Так что же? Веруй во что желаешь и никого не тревожь, пусть пороки людские захлёстывают мир? ...Вскоре оставили Мухаммеда равии, рабы. И Али почувствовал, что Мухаммед хочет остаться в одиночестве. Помнит, Мухаммед как-то сказал: - Человек должен хоть изредка остаться наедине с самим собой, вопрошая того, кто в тебе, постоянного собеседника, ибо он есть ты: каков твой вес на чаше добра и зла? И молиться, чтобы Бог защитил от зол, их пять: зло слуха, дабы уши не слышали; ложь зрения, дабы не глядели глаза надменно; уст, дабы непотребное не изрекали, поношению не подвергали покойных, ибо им уже воздано за свершённое прежде; зло сердца, сокрывающего алчность и гнев, питаемого вероломством и завистью, что пожирают добродеяния, как огнь - дрова. - И умолк. - А пятое зло? Ты не сказал о нём. - Пятое зло - органов половых: прелюбодеяние! Обнажилось дно колодца, не увидишь, как прежде, в далёком детстве, отражения в воде, засох, иссякли подземные источники. И весь мысли путь, чтоб дойти до некоей черты, задаться вопросом: Кто ты? Богом избранный объединить? И чрез тебя Книга явлена? Писания были всегда, но каждое прочитывалось, дабы подтвердить правильность прежнего: не было б пророков не узнали б про Писания. И про Книгу Книг - Коран не узнали б, если б не Мухаммед. Не он, так другой? Верно. Но - Мухаммед! И пророки соберутся в день Воскресения, когда земля озарится светом, приведены будут в свидетели прегрешений человека. А потом, Мухаммед рассказывает, приведут людей моей общины. Скажу: "О мой Бог, это мои сподвижники! " А мне будет отвечено: "О, что они после тебя содеяли, чего натворили!.. " - "Но пока я был среди них, - признаюсь Ему, - я им свидетель, а когда забрал меня, Ты чрез ангелов Своих наблюдатель за ними, ведь Ты всему Свидетель, Всемогущий и Мудрый!" Прервёт мой лепет: "Поистине не прекращали отступаться с тех пор, как ты с ними расстался!.." Объединить, но кого? Тех, кто в Мекке? Йатрибе? Только ли их? Людей Писания! Прибывали купцы из стран, где конец света, - Индостана, Чина. В тех землях боги свои! Чтобы все люди были как ты? Но разве желал бы ты стать ими, другим? Не хочешь разве остаться таким, каков ты есть? Быть вместе с другими - это не стать другим. Но другие... О чём ты, Мухаммед? Уцелеть бы! Из старых дум? Или поздних? Дум после-после, перенесённых в далёкое тогда и в завтрашнее теперь.
59. Тёмное нутро сундука
Встал, подошёл к сундуку, открыл крышку. Тяжёлый, с места не сдвинешь. Ты его видел, пронзив оком, с одного из кругов небесных. И услышал: сколочен из дерева небесного!.. Ларец Хадиджи, вот из-за чего открыл сундук! На месте ларец - осветил перламутровыми инкрустациями, белыми, точно светящиеся облака, тёмное нутро сундука.
...Как уехали йатрибцы, мухаммедианцы стали покидать город. На бегство похоже. И Осман, и Хамза... Но выпустить Мухаммеда?! Риску подвергнуться, чтобы собрал сторонников и двинулся на Мекку?! Община собралась для действий: может, объявить паломникам, что он поддержки общины лишён, обесславив, изгнать из Мекки? Нет, пока под присмотром - не опасен. А изгнание Мухаммеда за яркие, признаем, речи непременно обернётся в его пользу! А если Мухамеда заковать в цепи, - предложил Абу-Джахл, - как проделывали в прошлом, ибо помогает обуздать одержимых? Помнят: так случилось с поэтическим судьёй на ярмарках Набигой за две язвительные строки против Каабы: Игрушечный дом, пристанище корысти, куда несут дары паломники одураченные! Бросили всемудрого Набигу в темницу, где поэт и погиб. Но прежде на волю выпустили почувствовать, сколь сладка жизнь: глаза, привыкшие к малому пространству темноты, при ярком свете тотчас ослепли, залила кровь зрачки. А ведь был почитаем при евфратско-хирском дворе покойного Номана Пятого! Не зная забот, в роскоши кочевал с ними по живописным долинам. Сгноили в темнице - но сказанное и поныне живёт в памяти!
"Но найдётся ли в Мекке кузнец, - отвечает Абу-Джахл самому себе, который возьмётся заковать Мухаммеда в цепи?" И где темница, чтобы упрятать его? Может, похитить и вывезти в безжизненную пустыню, пусть станет добычей хищников! Но первые же бедуины-кочевники, помнящие о покровительстве Абдул-Мутталиба, благоволящие к Мухаммеду, спасут! Самое надёжное - это к первоначально задуманному вернуться: "Забыли, что Абу-Суфьян предлагал?" Если ясно, что выпускать из Мекки нельзя, то мёртвый никуда не сбежит. Остаются обещанные красношёрстные верблюды тому, кто приведёт Мухаммеда на суд общины живым или мёртвым. А мёртвого как судить? Поплачут, торжественно предав земле. Но возродить кровную месть! Абу-Джахл не наивен: "Можно избежать кровной мести - в убийстве участвуют все роды курайшей!" "Что ж, сказал Абу-Лахаб, - я, как хашимит, отдаю обоих сыновей в исполнение воли богов! Но как может множество убить одного?
- Вижу, - представился старец из Неджда защитником богов Каабы, - это вас волнует: каждый курайшский род выделяет одного человека для участия в приговоре, и тогда кровопролитие, совершённое всеми, смоет преступление, мстить будет некому и не за кого!
(25) Никакой не старец, - дописано уверенно, - а переодетый Иблис! Шайтан, который вдохнул в курайшей зловредный дух!*
______________ * Ясно, - добавляет Ибн Гасан, - что вставка поздняя: мол, родичи, даже будучи врагами, не могли без подсказки нечистой силы додуматься до такого! Здесь проглядывается попытка омеядов выгородить жену Абу-Суфьяна Хинду, ибо это именно она (это версия шиитов) предложила изощрённую хитрость.
- О да, - дружно поддержали старца за хитрость, почитаемую как знак ума, ведь она сродни мужеству: расставить ловушку и с выгодой для себя обмануть недруга, а то и простачка - и тебя признают умелым!
Старца, как стали расточать ему хвалу, будто толкнул кто резко: часто задышал, ловя ртом воздух, услышалось многократно повторенное, волна за волной накатывало: Алиф! Лям! Мим! *
______________
* Частое сочетание арабских букв - тайный смысл их соединений нескончаем.
Вынесли и оставили лежать на паласе одного, чтобы отдышался. И тут на звёздном небе вдруг что-то вспыхнуло, луч, подобный молнии, сверкнул над Каабой! Предзнаменование удачи? Но когда, договорившись о казни, вернулись к старцу обрадовать, - нет на месте старца! Мелькнула у Абу-Джахла: может, луч испепелил?
60. Выводили вас младенцами, достигается ваша зрелость
(26) В тюркских записях Ибн Гасанa (подписано Гасаноглу) - двенадцать возрастных характеристик, частично могущих быть отнесёнными к Мухаммеду:
1. Дух витающий, коль скоро явился, на крыльях любви [?! - Ч.Г.].
2. Утробный период.
3. Младенчество - до 5 лет.
4. Детство - до 10 лет: грудь! [oчищенное сердце?]
5. Отрочество - до 14 лет: пастушество и война [в которой участвовал?].
6. Юность - с 14 до 25.
7. Молодость - до 40 лет. Пояснено: Женитьба. Рождение сына.
8. Первая зрелость - с 40 до 60 лет: творческий взлёт [пророчество?]; смерть жены; побег [хиджра?]; новая женитьба [судя по нижеследующему, имеется в виду Айша]. Перед смертью Мухаммеда Айша говорила с ним. "Ты не заметил, - сказала ему, - как изменился. Дело не в совпадениях, что почти в одно время случились смерть Хадиджи и наша близость [?!- Ч.Г.], а в небесных, с помощью Аллаха [написано поверх Бога, будто не синонимы] изменениях, которые тебя открыли самому себе и миру. Если бы по-старому осталось, тебя тяготила бы открытость и устраивала скрытность. И тайна собственного бытия, в том числе наших с тобой отношений". Такой разговор, хотя Айша после смерти пророка стала его биографом, никем не зафиксирован, но кое-что можно почерпнуть из её суждений: что последний год был тяжёлый; все дети, кроме Фатимы, к тому времени умерли; расстраивали гаремные сплетни*, не случайно ниспослано было, цитирует Айша: Не верь ничьим наветам, о Мухаммед! Это сатана приказывает гнусность и неодобряемое!** Мухаммед накануне совершил прощальное паломничество в Мекку; обратился с проповедью, что
______________
* Айша была грамотна, есть её записи о Мухаммеде, при халифстве Османа работала с ним по составлению текста Корана.
** В Коране иначе: О вы, которые уверовали, не следуйте по стопам шайтана, ибо зовёт он к мерзости и нечестию (Свет, 24/21).
осознаёт выполненной миссию, трогательно прощался с молящимися; "В чем трогательность?!" - спросили Айшу. Уловив в вопросе подвох, заметила: "Гореть в аду неверующим!" Посетил кладбище Баки, глянул на еле видимый при дневном свете полумесяц, вспомнив, как глядел на него с небесных высей во время небошествия, приветствовал переселившихся в рай.
У Гасаноглу читаем: По версии шиитов, не любящих Айшу, Мухаммед высказал ей претензии и не мог изречь [мол, Айша сама сочинила]: "Да будут мекканские курайши послушны умнице Айше", - это он проговорил скороговоркой до сватовства, когда Айша молвила: Как же Аллах не накажет курайшей, преследующих Его пророка?
Далее меж попадающимися афоризмами*: Мухаммед вспомнил Джебраила, как явился тот с белой розой в руке - символом непорочности Айши; но даже это не уняло ревности Мухаммеда, допытывался: была или не была измена? Но главное, что она - его биограф, не надо сеять между нею и Хадиджой рознь. Не тот конфликт**.
______________
* Приведу некоторые, могущие быть отнесены к свиткам: (1) Совершать паломничества не внешние, а внутренние: в заповедные края собственной души. (2) Дух в большей степени, чем благими делами, очищается грехом, который понят, это самое трудное, и преодолён - а это ещё труднее. (3) О дурных качествах лучше выслушать суждения от самого себя, а не от других: те ранят, ты излечишь. (4) Течение жизни - как течение песка в пустыне: не заметно. (5) Люби врага - он твоё зеркало. Люби и друга: без него зеркало прозрачное стекло, ничего не отражает.
** Далее вроде авторского: Попробовать - всё, что касается Айши, дать вставкой, может, даже женской рукой. Ведь были женщины-поэтессы!
9. Вторая зрелость, возраст аксакала [тюркское слово!], до 80 лет [но Мухаммед умер в шестьдесят два года, а Гасаноглу - едва перевалив за семьдесят].
10. Третья зрелость [возрастные показатели не указаны, можно предположить, что годы старости, хотя Гасаноглу избегает этого слова].
11. Младенчество.
12. Возвращение тела в утробу земли, а души - кому куда: в ад или рай.
И явлено было Мухаммеду в те же дни: Ухищряются против тебя те, которые не веруют, чтобы задержать и остановить тебя, или умертвить, или изгнать. Они ухищряются, но ухищряется и Бог. А ведь Он - лучший из ухищряющихся! ... Убийцы ночью явились к Мухаммеду, горел светильник. Глянули в щель: лежит, своим плащом зеленым укрытый! Ворвались, бросились на спящего пронзить клинком, но увидели: Али!.. Мухаммед был тут же, его видели, но комната вдруг наполнилась густой пылью, пыль стала въедаться в глаза, чешут и чешут, ослепли будто, выскочили и бежали, пока боль не унялась. В другой раз допытывались у Али: где Мухаммед? Племянник не приставлен стражем к дяде своему! - сказал им Али.
А однажды... небо звёздное вдруг прочертилось: след Ангела?!
Свиток на этом обрывается.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ: НЕБОШЕСТВИЕ*
______________
* Рукописи были собраны в потрёпанной папке с полусгнившими нитями тесёмок, заказанной, очевидно, специально, чтобы уместить обширный текст как часть некоего целого. Заголовок был покрыт каким-то слоем, прочитывался лишь при свете луны, еле улавливаясь, словно уходя в тень, под лучами солнца.
Поэтическая хроника чудодейственного перенесения из Мекки в Иерусалим Мухаммеда, да будет его имя сиять на небесах, и его вознесения с Храмовой горы к Престолу Бога*.
______________
* Далее - пояснение, вводящее в новое пространство: исра, или перенесение Мухаммеда из Мекки в Иерусалим, и мирадж - восхождение в пределы семи небес, где предстал перед троном Всевышнего, и это случилось за год до хиджры в начале 12-го года пророчества в седьмом лунном месяце раджаб в ночь на двадцать седьмое. Здесь же отмечу, что я позволил себе вольность, убрав в нижний этаж текста, дабы его не утяжелять, доморощенное философское обобщение неведомого автора: Ухватить за хвост мгновение, и о нём, мгновении Мухаммедовом [так в самом тексте. - Ч.Г.], поведать, лишив время скоротечности, и, цепляя буковки, любоваться вязью.
61. След ангела молниеносный в звёздном небе
Было так, как повествуют - и далее длинный список имён, среди которых непререкаемые авторитеты из числа высокочтимых и благороднейших. Назову хотя бы пятерых, да будет доволен ими Бог: Джахм ибн Аби Джахм, о ком уже было, прозванный Многоречивым; Абу Мас'уд, или Правдивейший, чей псевдоним аль-Бадри, в честь победы мусульман над многобожцами-мекканцами при Бадре, благодаря кому сохранилось многое из сказанного Мухаммедом, в частности: Человеку, который укажет другому путь к благому делу, предназначена такая же награда, как и тому, кто совершит его; Абу Хурайра, Беспристрастный, он ту же мысль выразил иначе: Тот, кто призывает других к заблуждению, взваливает на плечи бремя греха, равное по тяжести грехам тех, кто последовал его совету, не облегчив при этом ни на песчинку собственных грехов;
ибн Аббас, Точнозапоминающий (точнее: С хорошей памятью);
Абис бин Раби'а, или Ясноокий, который изрёк: Я слышал, как Омар бин аль-Хаттаб, целовавший Чёрный камень, сказал, дабы не подумали, что это то же, что и идолы, которым прежде поклонялись: "Поистине я знаю, что ты всего лишь камень и не можешь ни принести пользу, ни нанести ущерба, и если бы я не видел, как целовал тебя Посланник Аллаха, то не стал бы и сам делать этого!" И все были очевидцами происшедшего, видели, слышали и поделились; а эти, кому поведали, сообщили другим; те, по цепочке, третьим; и дошли, нанизанные на волшебную нить, вести, или хадисы, до наших времён. ...Мухаммед в один из дней тревожных, часто меняя места своего проживания, гостил у двоюродной сестры Умм-Хани. Вечером она постелила ему в дальней части дома, чтобы никто не беспокоил, а сама удалилась на женскую половину.
(27) Слова от тревожных до проживания были зачёркнуты, но прочитывались чётко; первоначально написанные стойкими чернилами, позднее вычёркивались, видимо, слабыми, иссохли и поблекли, обнажив первооснову. Буквы в словах гостил и не беспокоил были пригнаны друг к другу с изяществом, достойным восхищения, и вязь долго не поддавалась разгадке: о каком гостевании речь, когда мекканцы пытались убить Мухаммеда? Это восточные красивости стиля, которому чужды резкости.
Когда ночь шла к концу, Мухаммед проснулся, дивясь, что проспал ранний намаз: петухи в это время начинают петь - уснули непробудным сном? Собаки вымерли будто, не перекликаются... Даже сова притихла. В такую тишину услышишь, как журчит ручей... Ни звука! Выглянул наружу: на чистом светлеющем небе ярко горела крупная звезда, полыхая изнутри живым огнём. Нет, не проспал. Готовясь к предрассветной молитве, наполнил при сиянии звезды, дабы совершить омовение, медный кувшин из большого глиняного чана, в нём вода всегда свежая и холодная (ему нравился этот кувшин с ручкой замысловатой, особым отгибом для большого пальца). Вырезанные на меди изображения скорее угадывались, чувствуемые пальцами, нежели виделись в предрассветной темени. Уподобил однажды кувшин фигурке женщины: плавные и округлые изгибы, суживающиеся в талии, будто девичий стан, и ширящиеся у основания, как раздавшиеся бедра у зрелой женщины, - эти сравнения, возникшие некстати, смутили дух, и он укорил себя, что явились они пред молитвой. Пригнул кувшин, подставив под тонкую струю ладонь, но тут прогремел, казалось, на всю Мекку, нечеловечески оглушительный и властный окрик такой силы, что даже свет звезды погас: - Эй, Мухаммед, выходи! От неожиданности он вздрогнул, и кувшин выскользнул из рук. Ухватить его! Чтобы вода не пролилась, капли её драгоценные!.. Темнее тёмной ночи стало. И странная тишина: ни шелеста, ни шороха, ни движения, ни звуков. Вдруг предстал пред ним громадного роста Джебраил. Ослепительно яркие крылья его горели лёгким светом, то был даже не свет, а свечение, которое у свечи бывает перед тем, как потухнуть. Конь возник - стоял у калитки так, будто Мухаммед сам туда привязал, терпеливо ждал седока.
Разве то был конь?!
Нет, такого видит впервые: некое блестящее белизной существо, весь искрится, глаза горят. Крупнее осла, но меньше мула, а морда... Красивой женщины лик! И этот изгиб, который всегда волнует более всего. О чём это он?! Спина была у коня длинная, удобная для сиденья. И уши большие, на ногах - белые крылья.
- Разглядывать некогда, воссядь! - повелел Джебраил. - Час пришёл!
Молнией сверкнул у коня взгляд. Искры посыпались из ноздрей: не то что сесть - к нему не подступиться! Внезапно конь опустился на передние ноги, чтобы помочь всаднику взобраться: ноги - в стремена, и впору седло, сразу обхватившее его. И крылья коня точно стрелы огненные. Не обжигают и глазам не больно от их света, щадят их, освещая всё вокруг.
Но он уже летит в небе высоко, дух захватывает. Под копытами коня невидимая твердь. Взмах крыльев столь быстр, что незаметен. Заря на небе, а там, где Мекка... - нет, уже не Мекка! Лишь красный краешек, как ломоть спелого арбуза, на небе, осветивший кромку пустыни. И отчётливо проступили очертания земли, выпрямились неровные изгибы на ней, очистились небеса. Взгляду открылись дальние дали - высились белокаменные дворцы, окружённые крепостными стенами, с изумрудными куполами и гладкими мраморными колоннами, и свет струился водопадами по ступеням.
Караванный путь верблюжий простирался - вмятины на оранжевом песке от стоп верблюжьих и копыт коней - к Красному морю. Хиджаз с зелёными оазисами, одинокими, как стражи, пальмами - точно барьер, похожий на белёсый кинжальный шрам, грубо заживший на смуглой щеке деда, - шрам на челе земли, разделяющий в Аравии мёртвую пустыню и полную жизни Мекку, зной прибрежной полосы и прохладу плоскогорья, и главные горные цепи - родные места, где обитает племя курайшей. Моё и твоё!
Наслышанные про небошествие Мухаммеда...
(28) Тут же поясняется: а) да не забудется чередование в повествовании Небесной и Земной частей; б) да запомнится, что происходящее на земле, видимое с небес, зачастую даётся для удобства восприятия с отступом; в) да привыкнут к тому, что Земное зачастую не поспевает за Небесным, а то и опережает его.
... мекканцы явились на площадь:
- Эй, мекканцы, послушайте меня! Я расскажу вам! Глупцы,
хотят убить, а он... под ним конь необычный, и он летал на
нём, живой, жаркий!
Видит внизу большой караван, движущийся в сторону Мекки. Ярко вспыхнул меж двух горбов верблюда розовый шёлк паланкина. Что может быть достойнее верблюда? И поступь, схожая с женской, несущей сосуд с водой на голове. Сосуд и походил на горб.
Звезда, с сиянием крыльев слившись, осталась сбоку внизу. Потом и вовсе скрылась, вместе с нею и земля. Но был спокоен Мухаммед, чувствовал, что сзади - Джебраил. - Не оглядываться! - Голос прогремел предупреждающе: не должно человеку ангела летающего видеть!
- Остановись! - крикнул вдруг. Вмиг сменились ощущения жары и холода. Затих шелест крыльев коня. - Сойди на землю и помолись! Как с высоты пасть на землю?! Но конь копытом бьёт по тверди.
- Молиться здесь? - Гора Синай, где Бог явился Мусе из горящего куста! Верхушка светла, а склон... Катится по нему свет, будто существо живое. Стремительно уносится тень облака, высвобождая лучи солнца, и больно бьют они по глазам. Пламя огня, когда горел, не сгорая, терновый куст!
- Святая земля! - услышал Джебраила. - Прежде сними обувь твою с ног твоих! - приказал.
И я молился там, где воззвал Бог к Мусе!
Мухаммед ощутил под ногами идущий из глубин жар. И снова стремительный взлёт на небо.
И видел, как горит там куст терновый?!
Тот куст не мне привиделся - Мусе! А гора дымилась, ибо Бог
сошёл на неё в огне.
- Обманывает нас! - Горожане, паломники, даже иудея
мекканского разглядел, ростовщика, и христиане - кто
любопытствует, кто злобой обуян:
- По губам ударить, чтоб умолк!
Окрик Джебраила:
- Остановись! Конь устремился вниз, разрывая в клочья облака. Земля громадой всей летит ему навстречу. - Я должен помолиться здесь? - Вифлеем, где Иса родился! - Иса?! - Молись и больше не спрашивай! ...Стремительный взлёт в небо. До ушей Мухаммеда донёсся окрик, не Джебраила, чужой:
- Стой, Мухаммед!
Но конь спешит, не слышит. Вскоре новый окрик, голос незнаком:
- Эй, погоди!
Снова конь не убавляет бег стремительный. Вдруг видит пред собой девушку красивую, она к нему мчится, зазывающе приветлива:
- Не спеши, поговорим! - В шёпот, как в туман, обволокла.
А конь летит, рядом - Джебраил. - Чьи голоса я слышал? - спросил. - Голос первый - иудея! - И что же? - Если б сошёл, стали б иудеями! - А второй? - Голос христианина! - И стали б христианами?.. А третий голос чей?
- Земных утех то голос! Но думать некогда, и конь... такое скорое падение! Стремительность их будто нагоняет - или они её: вот-вот в землю врежутся!..
Но плавно ступил на возникший перед ними холм. Остановился у самого краешка плоскогорья. Эль-Кудс! - мелькнуло. - Храмовая гора! - Сойди и привяжи коня! - Куда? - Ох, неуч! Легко спрыгнул с коня, держа в руках поводья. Камень, на который ступил, показался... мягким? И отпечатались ступни Мухаммеда!
При свете, который излучал конь, увидел вделанное в скалу кольцо. - Не слыхал о нём разве?! Привязал поводья коня. Утренняя прохлада коснулась чела. Возвышенность, и храм на ней.
- Но разве не разрушен храм?!
- И не единожды!
- Дважды!.. - Называют имена:
- Навуходоносор! Нимруд! Нимврод! - одно и то же имя, но на
новый лад.
- Тит, полководец императора Адриана! - голос
ростовщика-иудея: знает!
Бурак застыл, не шелохнётся даже.
(29) Наконец-то названо имя: Бурак, или Летящий молниеносный конь! Служил и другим пророкам, привязывали его к кольцу йерушалаймской скалы. Камень тот сохранился, известен как "Седло Бурака". - Ибн Гасан.
62. И предстали предо мной пророки,
прежде меня бывшие, - мекканцам говорит.
- Внушить нам хочешь, что ждали тебя?!
- Чтоб со мною вместе помолиться!
- Ну да, - чей-то смех: - Явился новый к ним пророк!
А другой язвительно: - Надеемся, последний!
- И все, как только ты явился, к молитве приступили?
- Но где? - вновь вопрошают. - Неужто в храме Исы?!
- И под ним - краеугольный камень?
- Но разве я о том, где камень? Я о молитве вам толкую!
- Так где ж тот камень? - Не унимался араб-иудей, а
может, араб-христианин?
И новые вопросы, точно стрелы с ядовитыми
наконечниками:
(30) Задан был однажды Мухаммеду вопрос: Под чьим храмом краеугольный камень земли - под иудейским на Храмовой горе или под христианским на Масличной горе? Возник спор. И Мухаммед ответил: Для Бога эти расстояния (между Храмовой и Масличной горой) не столь значительны, чтоб это нам оспаривать.
- Кто ж они, пророки, для молитвы ждавшие тебя?
- Стойкие!
- Что за стойкие пророки? Впервые слышу!
- Ещё не то от меня услышите!
- От стойкого тебя?
- Не мной так названы пророки! Божье то слово: Стойкие, или
Улу-л-азм!
- Там был Адам? Но разве он пророк?! Нух?!
Недоумения полетели в Мухаммеда.
- Ибрагим и сын его Исмаил. И брат Мусы Гарун.
- Нельзя ли их назвать по-нашему?
- Зачем за иудеями повторять? Уста привычны к этим именам!
- Но в нашей Книге...
Не дал ему договорить:
- Услышьте все: и вы, многобожники, и вы, люди
Писания!..
Но тотчас перебили:
- Кого ещё с собою рядом в темноте приметил?
- Во тьме - мы с вами, хоть и светит солнце, а там - сиянье
ликов!
Мухаммед называл пророков, с которыми молился, и крики
мекканцев усиливались.
- Наш Моисей? - возмущён еврей-иудей, у него деньги
Абу-Талиб ссуживал.
- Йунус-Иона?!
- Иисус?! Не смей называть имя Господа всуе! - вскричал из
соседнего квартала христианин.
И другой возражает - не Мухаммеду, соседу:
- Иисус - пророк?! Самозванец! - Вот-вот передерутся.
- Своих называй пророков, наших не трогай!
- Как можно их забыть? Твои слова: мол, четверо нас, из
арабов, пророков было!
- К арабам - да, я послан, а трое - прежде меня!
- Увещевал, стращал, пугал!
- Назвал я тех, с кем молился!
- А Худ, правнук Нуха? А Салих? Шуайб, тесть Мусы?
Или они тебя вниманием своим не удостоили?!
- Бескрайни в небесах Божьи просторы!
Шум, гул, выкрики.
- Да будут все пророки, - бросил Мухаммед в толпу,
пророками всех!
(31) Приписано: Не все пророки названы! Выстроены столбцом, заметны контуры отдельных букв*. Ещё страница, неясно, куда вставка, отклеилась: Бог, Хозяин судеб и Владыка миров, терпит все веры, все наречия: тех, кто многобожец, тех, кто иудей, тех, кто верует в Ису. Далее почерк отличный, как если бы могли назвать его курсивом, - лёгкий изящный наклон: И Мною явлен он (Мухаммед?)! А прежде явлены были другие - все сто двадцать четыре тысячи пророков! Один был удвоен, удвоен второй, и все учетверены верой, меж ними Я не делаю различий. Сказано: Тарикил мустакин + Сиратал мустакин, или: Идите дорогой прямой! Идите дорогой правды! И с честью пройдете по острому, как лезвие, и тонкому, как волос, мосту Сират из жизни этой временной в жизнь ту, вечную.
______________ * Помещу в нижнем этаже текста имена двадцати пяти пророков, названных в Коране: Адам, Енох (Идрис), Ной (Нух), Авраам (Ибрагим), Измаил (Исмаил), Исаак (Исхак), Иаков (Йакуб), Иосиф (Йусиф), Елисей (Ал-Йаса), Иона (Йунус), Лот (Лут), Худ, Салих (Салех), Шуайб, Давид (Давуд), Соломон (Сулейман), Иезекииль (Кифл? Зуль - Джуль?), Илия (Илйас), Захарийа (Закарийа), Иоанн Креститель (Йахйа), Иова (Аййуб), Моисей (Муса), Аарон (Гарун), Иисус (Иса) и двадцать пятый - Мухаммед.
Конь Бурак как изваяние стоит, сиянием освещая Храмовую гору, а Джебраил... Но где он, занесший его в такую немыслимую даль?! - То повеление Его! - Голос Джебраила. - Но что оно - то? - Должен сам постичь! Мухаммед скорее почувствовал, нежели увидел, как Джебраил стремительно отдалился от него, исчез, уйдя ввысь. И тут же к ногам опустилась уходящая в небо лестница, и, легкая, колыхалась она в невесомости, начала не разглядеть, исчезало в ночном тумане. Влекомый зовом, не успел занести ногу на ступень, ощутив её прочность, как стремительно унёсся вверх, и свет разлился вокруг. Тотчас всплыло детское: верёвка к небу! Рвётся! Падение! Хищная птица хватает!.. И уже внизу - глянул, лестница изогнулась - рогами вонзённый в землю месяц, близкий и не светит! Боясь упасть, крепко ухватился за верёвку. Вдруг взору предстал гигантский петух, точно висящий меж недосягаемой высью и землёй: ноги покрыты золотящейся чешуёй, уходят вниз, гребень упирается в туманную синь неба.
- Путь в пятьсот лет надобно пройти, чтоб дотронуться до петуха! подсказал Джебраил.
- Пятьсот?!
- Ай да петух! Похожий на мекканского? Драчун?
- А день у Бога моего - как тысяча лет!..
- Согнать со скалы!.. Нет, пусть расскажет!
Увидал в толпе Абу-Бакра, уловил его недоумение. Не
предупредил, что у сестры прячется. Айша рядом с отцом. Не
надо было брать её! Слышит и запоминает.
- Сон вещий! Там витал лишь дух его! Телесно в Мекке
оставался! - голос Абу-Бакра. Как смеет так думать?!
- И ты, кого чтим трезвым!
- Чтили! Такой же лжец, как Мухаммед!
- Не дух, а весь я, каким предстаю пред вами, и да
раскается шепчущий в неверии своём!
(32) Из поверивших в Мухаммеда нашлись толкователи, - поясняет Ибн Гасан, - которые приняли рассказ Мухаммеда за быль, чудодейственную: мол, лишь духовно, некоей присущей избранным мощью вознёсся к престолу Бога. Абу-Бакр тоже так полагал, высказав однажды подобное в кругу семьи, и Айша запомнила [как ни пытался Абу-Бакр, отказавшийся позднее от подобного греховного предположения, внушить Айше, что исра и мирадж - быль, ничто не смогло в ней поколебать версию духовного лишь вознесения Мухаммеда к престолу Бога].
- А что с петухом?
- Он пением каждое утро приветствует Бога, давая знак
птицам его породы на земле, чтобы пробуждали всё живое.
- Чем удивишь ещё?
- Да будет вам известно, о мои мекканцы: три голоса Богу
желанны!
- Средь них и наш?
- Увы, не ваш, а голос человека, произносящего слова
ниспосланной Им Книги!
- Та книга иудеев! Христиан!
- Книга есть ещё, ниспосланная людям, - Коран!
- Но голос чей второй желанен Богу твоему, Мухаммед? Неужто
петуха?! А может быть, осла?!
- Нет, голос раздаётся петуха, когда увидит ангела, а
осёл кричит, когда видит дьявола!
- Так чей угоден голос?
- Голос покаяния, товба! *
______________
* Богом была ниспослана сура Покаяние (Товба) - немало аятов в Коране, связанных с товбой: У Бога прощения просили (за грехи), а потом приносили Ему покаяние (Худ, 11/3); И обратитесь, о верующие, с покаянием к Богу, быть может, преуспеете! (Свет, 24/31); О те, которые уверовали! Обращайтесь к Богу с покаянием искренним! (Запрещение, 66/8).
- Нам не в чем каяться, покайся ты!
- Да, грешен, признаюсь! Мой первый грех...- перебили:
- В Каабу позабыл дорогу!
- Нет, первый грех, что мало поклоняюсь Богу единому. А грех
второй... - снова перебили:
- Не чтишь богов курайшей!
- Да, каюсь я, что вам, курайшам, родич! И каюсь, что
упорствующих вас не отвратить!
- И третий грех, что не внимал доселе петуху, не так ли?
- Да, угадали, о живущие во тьме мои мекканцы: ведь петух
приветствует даруемый Им, Богом, рассвет!
- Неужто в небо надо было взобраться, чтобы про то
проведать?!
63. Небо первое,
- услышал Мухаммед Джебраила: - Держись!
"Вот оно какое, первое небо!" - слышал о небесах ещё в детстве, что множество их, невидимых глазу... Взгляд не оторвать от лучезарного, из чистого серебра, свода, с него свисали на золотых цепях яркие звёзды. Навстречу Мухаммеду вышел... - такое знакомое лицо! Ну да: Адам! - Как не узнать мне праотца? - сказал Мухаммед - С ним только что молились на земле, и вот уж в круг небесный свой вернулся! Но что за существа, парящие вокруг Адама? И отчего то хмурится он, то весел? - Души детей его, - ответил Джебраил. - Их столько было, не перечесть! - Лишь близнецов одних - сто пар! - Но первенцы... - Не договорил: Кабил, чья ветвь вскоре оборвётся, Абил, так и не познавший отцовства, и Шис, посланный Адаму и Еве как замена убитому Абилу, вознаграждение им *.
______________ * Арабские имена Каина, Авеля и Сифа.
- ... По правую кто руку от Адама - блаженны те, алчущие были - насытились, плачущие были - возликовали, и, видя их, радуется Адам: им райские услады суждены. А кто по левую руку - несчастны, им уготован ад, при виде их печалится Адам.
- Но отчего они толпятся здесь?! Ведь Шис... * - Джебраил не дал Мухаммеду договорить:
______________
* Шис, по исламу, избранник Всевышнего, кому было ниспослано из ста четырёх находящихся у Него свитков пятьдесят. От Шиса пошли также бородатые.
- Здесь всё иное, время и пространство, молчи и наблюдай!.. - Тут же: - Я на Адама со стороны гляжу. Не вздрогнул чтоб, меня увидев. - ? - Не знаешь разве?! Высок Адам был, головой касался неба, мы были смущены, ангелы высшие. И послал Бог меня к Адаму, ударил по голове, стал ростом шестидесяти локтей. Хоть высшие, подумал Мухаммед, но ангелы земные! Джебраил уловил, пиками столкнулись, выбив искры, мысль одного о мысль другого: Небесные есть ангелы ещё! Есть Рух - то Дух! Ещё - Калам, или Перо, в сан ангела небесного введённый, чтоб Бога восславил. И Нун, который Кит, поддерживающий землю, и Вода - опора Кита, что Воздухом окружена, за нею Мрак, за ним - Ничто, вот где предел познанья смертных! Адам обнял Мухаммеда: - Добро пожаловать, о праведный пророк! Давно Адама облик Мухаммеду ведом, не понаслышке: встречались с ним ещё до молитвы! Так ли важно знать, где и когда, в каком таком из множества миров и с чьею помощью, но что виделись - точно! - Добавь: и грешили! - сказал тогда Адам Мухаммеду, ввергнув в замешательство. А тот, как потом узналось, печалился о людской судьбе. - Но в чём мой грех? - невольно вырвалось у Мухаммеда. - Коль скоро избран ты, дабы искоренить грехи! - Но если грешен я... - Адам перебил его: - Грех в каждом! Нескончаемы грехи! Был безволос: ни усов, ни бороды, кожа как одежда. С гладкой головой, чуть заострённой книзу, круглой и тоже без волос, уши к ней почти прилипли, и глаза чёрные-чёрные. А на самом донышке взгляда - обострённая чуткость, готовность услужить и раскаяние, будто в чём провинился именно перед ним. Разве не он поведал Мухаммеду, и речь его звучала странно, будто недавно говорить выучился? Задумался, сказать ли, что Бог, оживив лицо парой глаз, обозначил нос меж ними как преграду, чтобы глаза от зависти не перецарапались? Что язык защищён рядами крепких зубов и губами, чтоб не вылетали необдуманно слова?*
______________
* Адам - прах, замешенный на воде пресной, следы её во рту, горькой, следы её в ушах, солёной, что в глазах, и зловонной, что в ноздрях, а посему у потомков Адама разные нравы и характеры. В течение тридцати девяти лет на него падал дождь горестей, и лишь год - дождь радостей.
Дитя Всевышнего!.. Столько уже говорено о нём: прах... прах... А вы? Всевышнего дитя! И впредь чтобы рождались люди не иначе, как духом сотворённые Его! А вы? Что ж вы! Ах, чтоб вы сами?! И далее, и снова, и потом, и после... - разорванная с Богом нить, покуда...
Ещё! Ещё!
Опять нить порвана, покуда... Но когда? Уж было! И ушло? И никого, кто б молвил: "Отче!" Ах да: вы сами, сами по себе, как твари все: бегущие, бредущие, летящие, парящие! Когда наедине. Без ничьего пригляда. Она и он. Он и она. Короче - пара! Что ж: ведомо то нам, что страстью рождено и в муках. Но - чтоб и с Ним?! Но... - как?!
64. Звучащая глина
И рассказал Адам... - не о том ли некогда сочинилось? - про дерзость горделивую Иблиса, из джиннов он и совратился с пути Создателя:
"Я порождён Тобой из яркого огня, нет, всепожирающего пламени, - бросил Иблис Богу, - не стану поклоняться человеку, Тобой из праха сотворённому, его почтил Ты предо мной!"
"Не из праха!"
"Ну так из глины!"
"Ты глух и не расслышал: Адама создал Я из глины звучащей, облечённой в совершенную форму!"
Но глух и Ты, - подумал сатана о Боге, и тут же, удивить Его решив, сказал: "Ведомо ль Тебе, что Ты Своим созданием иные твари всполошил, Тобою сотворённые?" И, не дав Богу опомниться, продолжил: "Да, над землёй летающего высоко орла и рыбу, что в глубинах водных плавает? Я слышал, как орёл, Адама увидав, напуган видом был его, и поспешил о том поведать рыбе:
"О, горе нам, какое страшное увидел на Земле я существо о двух ногах, но две руки хватающие, и на каждой - пять зловещих пальцев!"
"О да, - согласилась рыба, - его на берегу я тоже видела! Не даст он покоя ни тебе в заоблачных высотах, ни мне в морских глубинах!" "Так знай! - сказал Иблис кичливо. - Я Тобою создан вечным, отныне Ты не в силах превратить меня в ничто, клянусь, побиваемый камнями: засяду я против людей на Твоём прямом пути, к ним стану приходить и спереди, и сзади, справа и слева, и не найдешь Ты в них благодарности, погублю Твоё детище - Адамово племя, украшу им всё то, что на земле. Собью их всех!" - Но началось с моих сынов, и брат пошёл на брата!
- Что ж, Иблис сдержал слово! - О, голова моя! - Адам держал её руками, казалось, в ней была вся боль, которую забыть нельзя. - Кто хоть одну погубит душу - погубит всех людей. Кто оживит хоть одну душу - тот людей всех оживит. ... Пыль, грохот. Птица, измазанная кровью земных недр. А рядом - человек, похожий на Адама, адам и есть: Адам-Человек*,
______________
* Обыгривается Адам, означающее в языках тюркских и персидских Человек, в отличие от арабского - Смуглый, Темнокожий.
в копоти лицо, но улыбка белых зубов, и держит в руке... - это ж голова соседа, и он - тоже Адам!
Адам спросил у Мухаммеда: - Пророк - это кто? Может, пояснишь?
- Я?! Это странно! - Мухаммед не нашелся, что сказать, а после, когда шли вместе и каждый был погружён в думы свои, Мухаммеда вдруг осенило: Пророк не тот ли, с кем Бог?.. - Нет, не тот, но вспомнил: От Меня к вам придёт руководство! Слова в листве прошелестели.
- Прости нас, о собеседник первоотца Адама!
- А это снова ты, Абу-Джахл!
- Торговые заботы замутили разум, будь добр, повтори!
- Сыны Адама! Пусть сатана не искусит вас, как извёл
родителей из рая, совлекши с них одежду, им мерзость показав
их! Обнажить нутро людское низменное!
- Но какие тогда одежды? - спрашивает Абу-Джахл, и
домотканое длиннополое одеяние на груди расправляет.
- Адамовы сыны! Мы одеяние ниспослали вам, которое
прикрыло б вашу мерзость, и перья. Но одеяние
богобоязненности - лучше. А это - из Моих знамений*.
______________
* Подобное прочитывается у кого с улыбкой взрослого над наивностью ребёнка, у кого с недоумением, возникающим на лице при виде диковинки.
И повёл Мухаммеда Адам... - на первом небесном круге обозначилась под ногами твердь, и никого на земле, лишь они двое. А потом - вокруг никого, Мухаммед один на свете, и взор его объемлет... ещё ничего и никого: лишь горы, море, небо и земля. - Всё надо испытать. - Поди попробуй! - Удержать от истребления. - А ты невидим будь. И слышит, как горная вершина взывает к Богу: "Вот я, гора могучая, из меня твори, что сотворить задумал!" Но море зашумело: "Нет, из меня - огромно я и величественно!" Тут небо вскрикнуло, подав свой голос: "Возвышенно я!" А земля... чем ей гордиться, ногами тварей попираемой? "Ничтожна я..." - едва лишь прошептала. "Вот из тебя и сотворю Адама!" - сказал Бог. И пятикратное чтоб: чтоб не возгордился человек - пусть знает: создан он из грубой низменной земли, и часто припадает к ней, не задираясь; смирен был, терпим и снисходителен; привязался к земле: здесь жить ему и от неё кормиться; чтоб не воспламенился в нём огнь вожделенья, алчности огонь, что гасится землёй, и не возгрохотал в нём гнев, землёй утихомиренный, и не взбурлила страсть, что поглощаема землёй; чтоб был силён, но крепостью надёжной, как земля: гора крошится, море сохнет, а небо... - оно бесплотно!
И когда Адам был сотворён, земля обратилсь к нему: "Ты пришёл ко мне, когда я уже утратила свежесть и молодость, и с тобою я воспряла!" Адам берёт Мухаммеда за руку и водит по райскому саду. И Хавва издали за ними наблюдает. В лике её, стремительно меняющемся, Мухаммед замечает: мать! Хадиджа! Увидеть их! Но здесь ли все они? Где, как не здесь, им быть - в раю?! Но никто ещё на земле не родился: лишь Адам и Хавва!
То оставляет Джебраил его одного, витая неведомо где в этих бездонных и широких просторах, то вдруг появляется - вот он, рядом, и рассказывает про свадьбу Адама и Хаввы в пятницу: - Сватом был я, Бог - опекуном невесты, ангелы - свидетели. Далее о том, что восседал жених на белом скакуне Маймун, что значит Благословенный, о двух крылах - жемчужном и коралловом: - ... И я вёл под узцы, справа - Микаил, слева - Исрафил, и Хавва в окруженье ангельского сонма - в жемчужном паланкине, водружённом на спину райского верблюда. - И сожаление в голосе, что создана женщина из плоти Адамова ребра. Прах-де очищается, а ребро - стареет. Потому женщины ущербны? Но, вспомнив про Хадиджу, Мухаммед спорит (?!): - Ребро кривое? Да! Но выпрямить захочешь - сломаешь!
- Что ж, завет свой выскажи мекканцам! - Тут же Джебраил себя поправил: - Нет! Выскажи йатрибцам! Тебя уж в Мекке нет!
- Как нет?! - Уж изгнан ты!
65. Разговор мужчин
- Эль-Кудс! Храмовая гора! Первое небо! И никаких
неясностей?
- Вам что же, доказательства нужны?
- И при тебе, поведай нам, о Мухаммед, если убедить нас
хочешь, Адам и Хавва любовь познали?.. Не хмурься,
разговор мужчин, не явлен ведь ещё тобой запрет: мужчинам-де
сокрыть от взглядов всё, что ниже пупка и выше колен, а
женщинам - всё тело, кроме кистей рук и лунного лика!
Тут встрял мекканец, себя поэтом мнит, в беседу... ну
да, не спор ведь, мирная беседа: - И слышал, как в любви
изъяснялись прародители? - другой вторит Абу-Джахлу.
- Кого ещё довелось увидеть, когда Адам был ввергнут в
грех любви, и Хавва ему внимала, нежной страстию полна. Там,
сказывают, были лев, павлин, змея... - и с ними ты? Быть
может, смысл нам пояснишь преданья? А нет, не сможешь
если, - помогу!
- Что спрашивать Мухаммеда о том, что ясно всем?
заметил Абу-Джахл: - Лев - символ силы, столь нужной при
любви. Павлин - то красота, что ж, быть должна любовь
красивой! А змея...
- Павлин, конечно ж, - уточнил поэт, - хвост развернул,
покрасоваться чтоб многоцветьем перьев перламутровых.
- Не только! - молвил Абу-Джахл.
- А для чего ещё? - удивлён поэт.
- Чтоб научить влюблённых!
- Но чему?
- Поэт, а не сообразишь!
- Неужто для того, - заметил кто-то новый из толпы, - чтобы
прикрыть от глаз чужих влюблённых?
- Но от кого? Кто ж там чужак?! Ах да, - сообразил,
взглянув на Мухаммеда. - Ведь он там был, наш Мухаммед, и
мог бы подглядеть!
- Нет, не сообразил! - всё тот же Абу-Джахл.
- Ему простительно, он молод, - старик заметил, придя
на подмогу поэту, и сладострастная улыбка, полная зависти,
заиграла на его губах: - Эх, юность, юность, что ж ты меня
покинула, оставив на съедение смерти?
- Не причитай прежде времени, а скажи, чтоб знал я,
чтобы все узнали, и он, Мухаммед, тоже!
Но был уже Мухаммед на небе Адама, и пусть мужчины, все тайны тайн постигшие любви, доспорят без него.
- ... Развёрнутый во всей красе павлиний хвост - то был
намёк влюблённым!
- Какой? - поэт не унимался.
- Раскрытый символ чувств! А змея... - и снова перебил
поэт, незнанием уязвлённый:
- Змея - тут тайны никакой: знак мудрости!..
- Опять ты оплошал! Любви, как вижу, не изведал!
- Ты поясни, чем укорять!
- Но что краснеть - случается такое!
- Так не тяни, скажи!
- Урок змеи - переплетенье тел влюблённых!.. О бог Хубал,
как непонятливы мекканцы, мнящие себя поэтами!..
повернулся к собеседнику: - Змея, чьё тело в неге
извивалось, не поучение ли для влюблённых? *
______________
* Не послужило ли это подсказкой поэту Средневековья Ибн Зульфикару сочинить поэму на сей сюжет: "... был львом, он символ мощи, вдохновлён Адам, во грех любви повергнутый, и Хавва, нежной страстию полна, ему внимала, и яркокрасочный павлиний хвост, напоминание чувств её, - любви Адамовой раскрыты, и тел влюблённых переплетение, точно змия научение, чьё тело в неге извивалось..." И так далее.
- ... Оставайся с нами! - говорит Адам. И Хавва, согласная, кивает. - Но как могу я?! - Всё было. Были все! - Но я ещё... - И ты уж был, хотя и есть - вот он ты! - Но должен я успеть! Я призван!.. - И призван, и успел! - Но у меня... - но что сказать?! - Да, и твоё изгнание из Мекки! - Но я... - и вновь умолк. - И ты бежал, спасаясь от мекканцев! (И собранные новые листы.)
66.
В мгновение ока подхватил Мухаммед, удержав, кувшин, наполненный водой для омовения, - свиток, подсказано текстом, назван:
Удержанный от падения кувшин,
задетый, когда взлетали, крылом Джебраила, и не успело из кувшина вылиться ни капли воды *.
______________
* Заглавие Удержанный от падения кувшин придумал я, позволив себе дерзость по-авторски проявиться в столь ответственнейшем сочинении. И прежде пытался вмешаться в текст - с учётом названия коранического повествования Не дать воде пролиться из опрокинутого кувшина озаглавить первый свиток второй части как Падающий кувшин; тогда не осмелился, теперь решил название оставить, тем более что оно сродни заголовкам, чисто внешне, конечно, коранических сур. В уподоблении этом нет самомнения, название соответствует тексту, во-первых, по смыслу, во-вторых, созвучно с другими заглавиями, а в-третьих, оправдано чередующимися небесными и земными частями, их взаимопереходами.
Впервые, будто приглашая восхититься им, кувшин ожил, высокий, с широким горлышком, словно в жажде раскрытая пасть, и выступает острый язычок. И ни одного на поверхности его свободного от орнамента места. Весь в волнистых и прерывистых линиях, кругах и полукружиях, квадратах и ромбиках, напоминающих вязь мудрости.
Если долго всматриваться в узоры, начинает казаться, что все его фигуры, линии, зигзаги движутся. Каждый раз Мухаммед, помнит, находил для себя на его поверхности новый узор, другой орнамент, не замеченный прежде. Вот и сейчас: вгляделся и увидал на нём... - точно был слепцом, у которого лишь пальцы зрячи, узоры по памяти рисует, обрёл вдруг ясновидение: ребристая насечка кругов! Их множество, на первом наружном - резьба кружевная; на втором - вытянутые к центру крупные продолговатые капли; затем - круг узкий; третий - цепочка, внутри каждого кольца вырезан цветок; в центре круга - новый, четвёртый, лицо, образ солнца с глазами, ртом, бровями; и новые круги внутри солнца, которых не счесть, а там, где носик кувшина соединяется с горловиной, сидит танцовщица с изящно изогнутыми тонкими руками, в одной - гранат, в другой - яблоко, на плече восседает длиннохвостая птица, у ног - волчица, убегающая от неё, оглядываясь. И обилие мелких и крупных птиц, спрятанных в зарослях орнамента.
... На рассвете двоюродная сестра застала Мухаммеда рассматривающим её кувшин:
- Узоры разглядываешь?
- Сколько тайн таит кувшин, не постичь.
- А райскую птицу разглядел? - спросила Хани.
- Райскую? - В кругах небесных мне открылся рай!
- Ну да, птицу Симург, на плече Билкис сидит!
- Откуда известно, что это Билкис?
- Дед сказал, когда из Эль-Кудса кувшин привёз. Нравится - забирай.
Хани удивило, что у Мухаммеда уставший вид, точно не спал.
Сестра! Как спал ты? - спросит. Спал? Успел прожить я жизнь. Всю до конца. И видел...- нет! ещё не прожил, но увидал в кругах небесных, как меня хоронят!
- ... У тебя утомлённое лицо. - Сразу поправилась: Мухаммед, как все мужчины, мнителен, что с того, что пророк?! - Но взгляд у тебя сегодня такой особенный!.. Как в молодости! - Убрала постель, а потом:
- Совершим вместе утренний намаз, - предложила.
- Помолись одна.
- А ты?
- Я уже молился, - сказал Мухаммед. - Днём вместе помолимся.
- Но когда ты успел? Твоя постель...
- Хочешь сказать, постель моя не успела остыть?
- Ну да! Выходит, не молился?!
- Спроси лучше, не когда, а где я молился!
- Так где же?
- Не здесь. - И после паузы: - Я был у трона Бога!
Застыла, в глазах растерянность. Не выдать изумления!
- И там ты молился?!
- С пророками.
- И Бог... - вымолвив, тут же умолкла, не осмелилась спросить: "Неужто и Бог молился с вами?"
- Нет, Бога навестил потом.
"Во сне приснилось!" - подумала. И тут же: - Я тебе верю! - Что-то ещё сказать, но что? Мухаммед будто ждал. - Да, милость Бога велика! - тут же вышла поделиться новостью! Не смеют преследовать!
И вскоре мекканцы... - Абу-Джахл к Абу-Лахабу явился:
- Слышал, что племянник твой придумал? У единого своего Бога побывал! Хохочет.
- Чему смеёшься?!
- Неисчерпаемость его придумок умиляет!
- Больного бред воображения!
- Но зато дерзость-то какая!
- Отправить бы его туда навечно!
- Успеем! Пусть прежде позабавит нас!
- Узнать бы, первый кто о том поведал!
- Племянница твоя, он у неё скрывался!
И вышел к мекканцам Мухаммед.
- ... Но если возможно чудо перенесения на Храмовую гору,
вознесения к престолу Бога, то опиши хотя бы
увиденное тобой в пути!
- Сверхъестественной тьмой покрыто было небо!
- Храм хоть увиденный в Эль-Кудсе опиши!
- Я ж говорю - разрушен!
- А город?
Тут вдруг высветился пред Мухаммедом уменьшенный
до размеров ладони Эль-Кудс, и он описал его,
окружённого высокой крепостной стеной.
И Абу-Бакр, ещё в юности посетивший Эль-Кудс, подтвердил
точность картины.
- Но твой шёпот про сон вещий!
- Каюсь, верую и свидетельствую!
- Есть ещё сомневающиеся? - спросил.
- Есть!
- А, это ты, Атаба!.. - Имя, для Мухаммеда не из
любимых, напоминает о вероломном зяте. Но этот - поэт
Атаба - известен по касыде про бег верблюдицы, написана
виртуозной скороговоркой, имитирующей скорость, и вошла в
число семи особо отмеченных, висит на стенах Каабы.
- Что ж, - сказал ему Мухаммед, - дозволенное очевидно,
запретное тоже, меж ними - сомнительное. Кто остерегается
сомнительного, очищается верой, чтоб свершать поступки
дозволенные, а кто не желает расставаться с сомнительным,
совершает дела запретные, уподобляясь пастуху, который
пасёт стадо
в заповедном месте. Если обуян неверием, подойди
со мной к крепостной стене Мекки.
- Чтобы потрогать изъеденные временем камни? На ров
поглядеть?
- Чтоб оставил сомнение. - Вышел из толпы, взобрался с
Мухаммедом на ограду стены. - Хочу, чтоб вгляделся в
даль!.. Видишь верблюжий караван?
- Нет, не вижу.
- Я тоже не вижу, но сейчас, а пролетая, видел: большой
караван, и я опишу его, а ты проверишь, когда он прибудет
сюда через неделю. Запомни: шёлковый паланкин на двугорбом
верблюде! (Сбудется!)
- ... А ещё ты увидишь на той стороне горы Харра, не
поленись, отправься туда: на открытом поле, когда я
пролетал, стояли корова, верблюд и лошадь. Тут молния
блеснула, точно копытом Бурака выбитая, всё кругом
высветилось, ударила по лошади, тотчас убив её!
(33) И вправду: молния в поле убьёт непременно не спокойного верблюда, хоть и ростом высок, не мирную корову, что вровень с конём, а именно коня, неугомонного, горячего, быстрого, искры мечущего из глаз. Так что в грозу стой рядом с коровой или верблюдом, подальше от коня.
Если тотчас пойдёшь, увидишь падаль, пойдёшь завтра
увидишь кости!
- Пойду, так уж и быть (и белели конские кости!), но
ответь: одну из сур своих... - Мухаммед перебил: - Те суры
не мои, Богом явлены!
- Пусть так, неужто Он назвал одну из сур Коровой?
- Мир объясняя, с любого слова можно начинать:
назвали б верблюдом, спросил: Почему не лошадь? *
______________
* Названия сурам давались Мухаммедом, но этот диалог в Мекке не мог состояться: сура Корова явлена не в Мекке, а в Йатрибе-Медине!
... Ещё недавно, когда можно было не опасаться за жизнь, именно Атаба был послан толпой, что внимала Мухаммеду у крепостной стены, к нему домой то случилось в месяц священный рамазан*. Чтоб перестал смущать предсказаниями мекканцев. Взывал к разуму, даже стращал и
______________
* Или, по-арабски, рамадан. Рамазан - написание персидское (на фарси), тюркское, точнее, огузско-тюркское.
грозил. Мухаммед терпеливо ждал, когда тот выдохнется.
- А теперь послушай, ещё какое мне было ниспослано повеление из Книги, строки которой, предчувствующие сомнения твои, коими умножаешь заблуждения толпы, разъяснены вестником и увещевателем для людей, знающих арабский.
(34) Здесь в свитке была изображена, с оперением на кончике, изогнутая стрелка, выводящая за текст. Но куда устремлена или куда летит она, коль стрела? Ответ был получен не сразу, ибо ничто не указывало, никаких примет, на присутствие здесь иного листа, оторванного или отклеившегося. Но если изначально задано было слово "арабский", или "язык", поиск облегчался. И вскоре в той же папке, где хранились материалы и откуда были извлечены листы, отыскалось остриё выпущенной стрелы. Точь-в-точь как та, что была, и даже оперение похожее! И вонзена стрела в искомое - новые листы:
... Но прежде о другом, коль речь о языке: не спросил никто, на языке каком изъяснялись пророки. Или ведом им арабский, Адаму, Нуху? Нелеп вопрос! Но отчего?! Ещё про Джебраила скажи! Что откровения переданы Им через Джебраила на чистейшем арабском? И разговор пророков на арабском? С Мусой? Исой? Спросили и не поверившие, и поверившие. Абу-Бакр? Он подумал о том, но не спросил. Но кто из соратников? Лишь Омар.
"Так было!" - сказал ему Мухаммед. И тот: "Да, так было!" - повторил, не раздумывая, и грозно оглядел присутствующих: посмей кто не поверить!
А другие? Те, кто высмеял? Дескать, ясно что: бредни, ложь, сказки! Тыща их было - ещё одна родилась! Есть непостижимые сферы, где слышится не только проговоренное или произнесённое, но и сказанное не вслух - лишь дуновение мысли, и она постигается, улавливаясь, и слышится. Бог-де знает все наречия, тем более - языки своих посланников? Говори лишь то, во что веруешь! И никого бездумно не повторяй в согласие или в отрицание! Я добр, но ироничен без издёвки! Удел обычный сочинителя! Хотя... - что ж, готов принять и то, и это, и другое! Что то? То - исра и мирадж.
А это?
Это - непостижимое. А что другое? Только что, в сей миг рождённое. Как у бедуина, коими были мои предки? Летит на верблюде, и всё, что взору предстаёт, мимо проносясь, выстроившись в линию, нанизывает строка за строкою. И ты, как он, спешишь выговориться? Другое - тоже тайна.
Но о ней молчок!*
______________
* Невыговоренным осталось наиглавнейшее бедуинское двустишие: Из какого племени ты, бедуин? / Я из тех, кто умирает, если полюбит.
(35) О том, что имеется в виду некий язык, размышляет Ибн Гасан, на котором могли говорить, понимая друг друга, пророки, в данном случае араб Мухаммед с евреями Авраамом, Моисеем и Иисусом, высказано немало суждений. Самое простое - что язык и у тех и у Мухаммеда был семитский. А что до языка других пророков, о том, наряду с общераспространённым (что наличествует некая не постижимая для живущих на этом свете тайна), существует и множество иных суждений [знаток древних языков Ибн Фахм (как выявлено в новейших изысканиях, Ибн Гасан часто раскавыченно его цитирует, не всегда давая ссылку, полагая, что и тот у кого-то заимствовал) утверждает, что пророкам достаточно было, вовсе не встречаясь, постичь истину: в каждом жил каждый, а во всех - Бог, избравший их].
... Не довольно ль отвернувшихся? И они не слушают, не ведают, что сердца их в покровах, уши глухи, а в очах завеса между посланцем и всеми, и явился, чтобы не поклонялись никому, кроме Бога единого, но сказали они: "Если бы пожелал Он, чтобы уверовали в Него, то послал бы ангелов, а мы в то, с чем ты послан, не верим!"
И возгордились, глядя на семь небес, разукрашенных светильниками, забыли о мощи молний: "Кто может нас осилить?! Никто!"
(36) В архиве Ибн Гасана отыскалась запись, где говорится о хронике, точно зафиксировавшей ночное посещение Мухаммедом Эль-Кудса. Авторство приписывается историку Ахмеду бин Йусифу, который со слов посланника Бога Мухаммеда поведал о том своему внуку, тот - ещё кому-то, следует длинный ряд имён. Хроника впоследствии была обнаружена, но не целиком, а двумя частями: первая лишь констатирует: В то время когда Мухаммед отправил посла в Константинополь к румскому [византийскому] императору Ираклию, предлагая ему, а заодно и всем христианам принять ислам [об этом ещё будет], в присутствии императора находился их патриарх [более ни слова!]. Вторая часть, обнаруженная позже, является продолжением первой*.
______________ * Вслед за рассказом посла о чудодейственном ночном путешествии Мухаммеда патриарх не без изумления поведал императору об обстоятельстве, имеющем тесную связь с только что услышанным: "Я имею обыкновение никогда не удаляться на ночь, не затворив всех дверей храма. В ночь, о которой идёт речь, я вознамерился запереть их, но сколь ни старался, а главная дверь никак не поддавалась, и тогда я послал за плотниками, которые, осмотрев дверь, заявили, что притолоки над нею и само здание так сильно осели, что им не по силам сдвинуть её с места. Я был, таким образом, принуждён оставить её отпертой. Рано утром на рассвете я пошёл туда и увидел, что камень, лежащий в углу храма, просверлен и что, кроме того, остались свежие следы на том месте, где был, очевидно, привязан, по рассказу посла, конь Мухаммеда по имени Бурак. "Видите, заметил я присутствующим, главные двери не оставались бы неподвижными, если бы сюда не являлся какой-нибудь из избранных Богом, а таковым, без сомнения, может быть только лишь пророк"".
- ...Ну что? Убедил тебя Мухаммед? - спросили у Атаба, когда он вернулся на площадь, где его ждали.
- Я такое из уст его услышал!
- Говори же! - Молчит. - Стихи?
- Божественное повеление!
- И ты поддался колдовским его чарам?! - Растерян. - Он что же, и впрямь пророк?
- Но что услышанное мной - божественная поэзия, в том убежден.
- И что же?
- Попробуй явить нечто похожее!
- Не довольно ли того, что явил Мухаммед?
- И я о том же!
- Я имею в виду иное: радуйся, что никто не способен создать второе такое: иначе была бы ещё одна бредовая поэзия!
(37) О, как впоследствии, - восклицает Ибн Гасан, - переживал Абузар за эти свои слова, когда уверовал в Мухаммеда!
- Ты поступай как хочешь, а я сниму свою касыду!
Однажды увидели: вчерашний хулитель Мухаммеда, услыхав его строки, стал молиться.
- Кому молишься? - спросили.
- Не кому, а чему: неземным словам!
- А что скажешь ты, Анис? - спросили у автора одной из семи касыд.
- Я посоветуюсь с Абузаром.
Старший брат более знаменит, и он посылал его послушать, что говорит Мухаммед, и рассказать о чуде, как толкует строки Атаба.
- Поэт ли Мухаммед, ясновидец ли, обладает ли какой тайной, не знаю, но слово его не людское творение.
- Повторяешься!
- Увы! Нет на свете подобного тому, что довелось услышать мне.
- И это скажешь Абузару?
- Прежде сниму свою касыду, надеюсь, он последует моему примеру.
(38) {Всё это, одно в другом, заключено в фигурные {, квадратные, а также обыкновенные, словно новолуние (?), скобки. И семь касыд, чьи строки выведены золотыми буквами, снимаются со стен Каабы. Но тогда или прежде, когда ветер ещё колышет семь не снятых лент... - закрыть скобку обыкновенную), вернувшись в прошлое той земной древности, когда вожди курайшей устали держать осаду дома Мухаммеда. И здесь скобка квадратная].
Время священное, паломническое, воспрещено кровопролитие, за жизнь можно не опасаться; вышел Мухаммед на базар в местечке Аказ послушать состязающихся поэтов. Нет, иначе: прислали поэты гонца к Мухаммеду, просили явиться. И он согласился пойти: чем новым удивят поэты слух - обо всем ведь сказано прежде нас!
(39) Тут, кажется, можно поместить фигурную скобку, закрывающую текст.}
[Стилистические выкрутасы со скобками производят странное впечатление: не могу опустить, коль взялся переводить, и оставлять неловко; ничего не поделаешь, профессиональная этика обязывает!]
... Слушал-слушал про охоту за дичью, но с любовной символикой, и смешались: тард, требующий игры слов, хаджв - развенчание недруга или чужеплеменника. Что может быть прекрасней фазаньего глаза и что уродливей? не расслышал, о чём. И тут же о совершенстве и красоте полной луны. А в ответ - другой поэт о грёзах новолуния - сколько стихов о нём, нарождающемся полумесяце! Так и состязались. Потом - кто лучше восславит своего вождя-шейха, жанр древний и бессмертный, мадх называется. И убыли нет восхвалениям идолов. Вдруг Мухаммеду стало плохо, закружилась голова, упал, над ним столпились поэты... - вскоре пришёл в себя, еле поднялся. Был бледен. Рождалось что-то, складываясь в строки, прогремело услышанное: Не рождалось - в тебя Мной вложено! И он произнёс - сначала тихо, а потом всё более разгораясь: Нет, не восхитимся этим городом! Новый вызов мекканцам?! Отпрянули: - Как смеешь?! Одумайся! Это Мать городов! - Знает, что Мекка уммль-гура!
Нет, не восхитимся! И ты живёшь здесь, и я живу, и Он, невидимый Который, сюда порой глядится. И те, кто родили тебя, и кто родил их.
Разве Мы не сделали вам пару глаз, чтоб видели? И пару губ - неужто чтоб только изрекали? Не обладатели вы разве рук и зрения?!
И повели его на две высоты, но разве не устремился он по крутизне, за которой - пропасть?
Сказав, медленно побрёл, поддерживаемый рабом, к стоящим поодаль верблюдам, на которых приехали он, Абу-Бакр и Али.
- Постой! - крикнули ему вслед, чтоб пояснил, что значит обладатели рук и зрения?!
- Рука - что да будет полна благодеяний? - спросил другой.
- И да, и нет! Да - если уверовали. Нет - ибо есть обладатель могущества: Бог!
- А зрение - да будет оно полно проницательности?
- Но и око достоверности! И да не будете обманывающими глазами, украдкой взирающими на запретное!
- Прочти еще!
- Не достаточно ли того, что сказано? А если в сомнении вы относительно ниспосланного Им, то принесите суру, подобную только что услышанному! Если же вы этого не сделаете - а вы никогда этого не сделаете! - то побойтесь уготованного неверующим огня, топливом для которого - люди и камни! Неверующие прозвучало как сомневающиеся.
...За верблюдами, которые увозили в Мекку Мухаммеда и его близких, шли верблюды поэтов, и в Каабе, куда вскоре прибыли, можно было наблюдать странную картину: поэты, состязавшиеся, чтоб чести удостоиться повесить победившие строки на стенах Каабы, наблюдали за тем первым, который признал победу Мухаммеда. И, будто прощаясь с чем-то дорогим, тот бережно снимал со стены свиток - свое принесшее ему некогда славу стихотворение. Вскоре, как свидетельствуют очевидцы, его примеру последовали другие, и на стенах Каабы отныне поэтических свитков не вывешивали. Последней лентой трепыхались на стене стихи, точнее - касыда, чуть ли не поэма, популярного в Хиджазе поэта, чьё имя Имр-уль-Гейс, или Имрулькайс, входившая в семёрку или, по другой версии, девятку отборнейших поэтических произведений Аравии, известных как моаллак, означает привешанный.
(40) Другое название подобных стихов - "мозеххеб", или "позолоченный", ибо строки начертались золотом на плотной материи.
Стихи поэта (никто, сказывают, не превзошёл в сочинительстве его) знал почти каждый аравиец - о глазах любимой и тяжких днях разлуки возлюбленных, которая нескончаема, и встрече, столь скоротечной: Глаза как в зиму моросящий дождик, как дождь весенний, как летний ливень, как бурная осенняя гроза. И её, самую ценную касыду, сорвала сестра поэта.
(41) На отдельном листке: Касыда сохранилась! Далее - изложение содержания:
Тяжкая и горше смерти разлука выпала на долю.
Спешит поэт с возлюбленной на встречу и гонит своего коня.
И вдохновляет, восхваляя, быстрые его ноги, звенящие в беге, словно струна, взгляд, полный пламени, - путь через горы и ущелья.
И ничто поэту не помеха, не отвлечёт, не заманит: ни зов журчащих родников, ни аромат полей, ни встреченные на пути газелеокие красавицы, и даже рифмы погоняют друг друга, чтобы финал ускорить.
И вот уже бежит ему навстречу его возлюбленная!
... И ты, Имрулькайс, счёл ложью ниспосланный Коран!
(42) Хронологическое несоответствие: не мог он обратиться впрямую к царственному Имрулькайсу, о ком сохранилось якобы высказывание Мухаммеда: "Вождь арабских поэтов, говорите? Да: истинный их предводитель - знаменосец по дороге в ад!" С большим на то основанием можно было бы назвать не Имрулькайса, якобы отвергшего нерукотворность Корана, а других поэтов. К примеру, Тааббата Шаррана, который сказал про злую игру джинна, вселившегося в сочинителя сур, про смеющуюся, хохочущую смерть в явленных пророку откровениях, и что ликует она, широко оскалив зубы. Или упомянуть Алькама, оставившего нам описание костей верблюжьих и человечьих каравана, сгинувшего в пустыне и погубленного богами, ибо последовал за мнимым пророком, - имелся в виду Мухаммед. Поэт умер задолго до рождения Мухаммеда в Византии, куда бежал из Аравии*.
______________
* Из-за любовных похождений Имрулькайс постоянно спасался от разъярённых мужей, отцов, братьев своих возлюбленных, от политических недругов, завистников своего таланта. Объявив себя врагом язычества, истинным христианином, Имрулькайс нашёл в Константинополе доступ во дворец императора Юстиниана, который, сменив Юстина, царствовал почти сорок лет и умер за пять лет до рождения Мухаммеда; увлёкся принцессой, которую подстерёг купающейся с подругами, была страстная любовь, приобретшая скандальную известность... То ли умер собственной смертью, то ли убиен императором за соблазнение дочери: дал ему в подарок отравленную рубашку, надев которую, поэт покрылся нарывами и умер возле Ангоры.
Кому ты говоришь, Мухаммед?
67.
И поспешил Мухаммед на второе небо, да будет - вставка в свиток - всему небесному свитку названием: Небо второе. Свод неба отливал белизной стали. И украшен был драгоценными камнями яркостью слепили глаза. Но прежде красный рубин, чьим светом озарилось небо, покровительствуемый Марсом, увиден, где-то внизу обитающий. У порога был встречен, узнанный... - Нух?! Вдруг возникло нечто доселе невиданное, выплывающая будто гора из тумана, реальное и точно мираж - громада ковчега! И на нём... но уже сошёл с него - сам Нух! Идёт не спеша к Мухаммеду. - Мир тебе, Нух, в миру!
И тот приветствует Мухаммеда: - Дождались, - говорит, воздев руки к небу, - нового пророка!.. Запомни этот день! - День этой нашей встречи? - День Ашура, десятое число и месяц мухаррам, когда мы вышли из ковчега, сойдя на землю! - То день, - ему Мухаммед, - когда Адам и Хавва встретились на склонах Арафата! - Немало славного в тот день: Бог Мусе явился из-за горящего куста, и он закрыл лицо, ибо боялся на Него воззриться. И было много лет спустя в тот день исполнено предначертание Его: Муса от фирауна спасся!*
______________
* Но и горестное было в этот день: убиен - обезглавлен был внук Мухаммеда Гусейн, и с тех пор известно шиитское траурное шествие Шахсей-вахсей.
- И я... - Но что? - Не станем говорить о том, что будет: я возжелал, чтоб ты чрез нас воочию свою судьбу постиг! - Что было и что есть? - И то, что будет! - А разве знает кто? - Но вот он я, тебя приветствующий! - Твой пройден путь, а я... То тайна! - Там! - А здесь? - И здесь мы, но и там. Уж явлен ты, но разве не при тебе ступили мы на землю? А что до тайны, то она останется, исчезнув. Вот мой ковчег, его ты видишь, но тайна тайн история моя, покуда сомневающихся тьма! Мухаммед с Нухом уже стоят на корабле, корма вздымается к небу:
- ... И ты со мной в блужданиях, покуда люди не преступят чрез божков своих, чрез истуканов, идолов! И будешь ты гоним! Нет-нет, не будешь, точнее - был гоним! И более ни слова, Мухаммед!
- Нух? Тысячу лет пребывал у своего народа?!
- Без пятидесяти годов.
- Точность, достойная мекканского купца!
- Бывшего! - добавил кто-то.
- Но что в том удивительного: приблизился миг, и раскололся
век!
Отвратились... - но кто? мекканцы? они тоже! да ещё камень
ему вслед бросили:
- Колдовство!
- До вас и народ Нуха неправдой счёл увещевание мудрости
конечной. И лжецом объявил посланного Богом к народу, чтоб
не поддался соблазну и не понёс чтоб наказание мучительное!
- Нух поведал? И бородой своей седою тряс?
- Не было её у него!
- Бороды?!
- Cедой!
- Тыщу лет прожить и ни одной седины не нажить?
- Если возможно столько жить, что в том удивительного, что
лишь проседь в бороде?
И не раз Нух говорил, и не два. Просил и увещевал. Умолял. "Если тяжко для вас, - говорил, - моё пребывание средь вас..." "Тяжко!" - кричали. Сказали те из народа, которые не веровали: "Всего лишь человек он, подобный вам, и хочет получить над вами власть! Если б возжелал Бог, послал бы ангелов, а этот?! Человек, в котором безумие, и не спешите поддаваться, выждите!.." И сказала мне знать, угрожая: "Если не умолкнешь! не удержишься если! побит камнями будешь!"
- Устами Нуха о себе молвишь! - бросили Мухаммеду мекканцы.
- Но разве не молвил прежде я вам, что я не ангел?
Тут Бога услышал я...
Крики лицемеров: - Ты услышал или Нух?!
- И Нух, и я!
" - ...Велико развращение человека на земле! И раскаялся Я, восскорбев в сердце Своём, что создал человека на земле!
Сделать ковчег, но из чего? Дуб Индостана крепок, но край далёк. И высадил я семя дерева гофер, что с кедром схож, рос целый век. Ещё сто лет строгал, сушил я доски, и молот мой стучал, и в дерево пила впивалась. Корабль всё выше рос, вид птицы принимая, - с головой павлина, глазами орла, грудью голубя и хвостом, как у петуха. И много лет ушло на колесо, желтизною светится подобно солнцу в полдень, и чтоб был крепок, и рулить им мог, и удержать ковчег. И всякий раз, как проходила мимо знать народа моего, задрав вверх головы, глумилась: "Ни рек вблизи, ни моря нет... корабль для суши?!" И сын любимый средь неверующих, и жена. А был ковчег длиною в тыщу локтей, шириною шестьсот, высотою тридцать, просмоленный изнутри и снаружи, с местом для пресной воды. И перенёс в ковчег всего, что летает, имея крылья, и ходит, имея ноги, пресмыкается, и растёт, и плодоносит, - всего по паре. И мы вошли в ковчег, но прежде внёс тела я прародителей наших Адама и Хаввы, чтоб не поглотила их пучина, и стали границей меж мужской и женской половинами ковчега. Но вот веление Бога свершилось: разверзлась великая бездна, врата отворились небесные. Забили из расселин земли выше высоких древ источники, точно столбы водяные. А за бортом хохочет сын, грудь ливням подставив, и, глядя на него, вина напившегося, огнём глаза полыхают, зря черенок виноградный, подумал я, взял в ковчег! Заметался я по кораблю - ведь сын родной! - чтоб длинный шест протянуть ему, не смеет отец сына в беде покинуть! Тут глянул я за борт: крик исступлённый! стон запоздалый! и всхлипы! нет сына, волнами поглочен.
А вода, не переставая, прибывала. Но всему ведь конец уготован: успокоилось небо. Вверху - светлая синь, внизу - бездна вод. Свершилось повеление - ковчег на горе ал-Джуди утвердился, рассек её надвое. Но отчего рассёк? Ослабла вершина от кипящих в бурлении вод. Мне ведомо иное: гора возгордилась, что самая высокая, возомнила, что спасла род людской, пристанище ему дала, и Бог в гневе придал силу ковчегу, и корабль срезал её вершину, образовав из одной горы высоченной две *.
______________
* В который раз проглядывает тюркское, точнее, кавказско-тюркское происхождение автора-переводчика, ибо расколотых надвое гор, образовавших впоследствии горы Большую и Малую, на Кавказе две: одна на юге, это Агры-даг, или Гора-боль, известная более как Арарат, а также Эльбрус Большой и Малый.
- А что с Каабой, нашею святыней? С камнем что священным?
Тоже под воду ушли?
- Обойдены потопом!
- Как?!
- Джебраилом были подняты на небо и там сбережены: и храм,
и белый-белый камень, от ваших почерневший прикосновений!
Но не вняли укору.
- Свершилось повеление: да погибнет народ неправедный!
- Не нас ли так назвать измыслил ты?!
- Бог... - Не дали мекканцы договорить Мухаммеду:
- Раскаялся как будто твой Бог!
- О том не ведаю!
- В Писании прочти!
- Умми! Умми!..
- Ну да, когда неведомо тебе, уста молвят: "Я, мол, не
разумею!" - хохочет, точно погубленный сын Нуха.
И срок пришёл - явился ангел смерти Азраил за моей душою. Дрогнул я. "Но отчего, - был ангел удивлён, - я вижу страх в глазах твоих, неужто не насытился ты жизнью, долее других на свете пребывающий?!" "Сладка, признался, - жизнь, и тыща лет не много!" И тело моё на земле покоится мекканской. - Но ты... вот оно, тело твоё! - Лишь отсвет!
- Теперь послушай, Мухаммед, - другой говорит, - что тебе
скажем про твоего Единого: сокрушался от Своей жестокости!
И нам отныне кара не грозит. Сказал Он, в грудь бия:
"Отныне проклинать не стану ни землю, ни человека, ибо
помышление его сердца, что именую злом, - от юности людей!"
Клятву дал: "Знамение завета моего, - сказал, - радуга меж
Мною и землёю, Мне будет о Моём завете напоминать!"
- Но более всего терзался Нух!
- Поболее Бога?!
68. По вам Он о людях судил, о мои земляки, и ужаснулся!
Да, виноградная лоза, одурманивающая человека вином! Нух забыть не может, как хотел, о сыне вспомнив, выбросить за борт взятый черенок, но не нашёл: сатана выкрал, пробравшись на ковчег, и упрятал, потом втайне посадил на земле после потопа. А принялся черенок - окропил его кровью павлина. Листья на лозе распустились - оросил кровью обезьяны. Плоды завязались - кровь льва пролил на лозу. Ягоды наливаться начали соком - под лозу кровь свиньи вылил, и виноград её впитал. Вот и человек, пьющий вино, испытывает воздействия кровей этих: сначала, как павлин, хорохорится, потом кривляется по-обезьяньи, затем свирепеет, как лев, а, напившись, валяется, точно свинья, в грязи, и храп его хрюканью подобен!
...Громада ковчега вдруг уменьшилась до размеров... с чем бы сравнить? Или возгордилась подобно башне, которая рухнула, ковчегом на землю легла та башня, которая вздумала покорить небо?! И ковчег оказался в раскрытой ладони Нухa; оба, он и корабль, стали стремительно отходить от Мухаммеда. Но чем более, отдаляясь, мельчал Нух, тем величественнее возникал на горизонте ковчег: тайну превращений подобных, когда великое делается крохотным, мелкое - огромным, никак не мог Мухаммед уразуметь.
Другое пространство? Нет, ещё не новое небо! - услышал голос Джебраила. Здесь восседал огромного роста ангел. И книги две огромные пред ним лежали, два калама, два пера, и пишет неустанно. Так это ж Азраил, ангел смерти! Ну да, именно здесь пребывать ему, ангелу смерти, ибо легче было начинать после потопа, когда все люди в одночасье исчезли и спаслись лишь Нух и его семья, кроме жены и сына. А книги две - рождений и смертей! Но ангелом лишь смерти наречён. Рождений ангел?! Нет ангела такого - за все рождения в ответе лишь Бог. Но и за смерти тоже! Лишь ведомы Ему людские судьбы: кому когда покинуть мир. И срок кончины каждого лишь знает Он - то ангелу неведомо и, к счастью, людям тоже! По древу, что растёт у трона Бога... - о древо то, под кроною которого проскачешь век, меняя лошадей, и тени от его ветвей ни разу не пересечёшь! по древу этому Азраил о смерти узнаёт: слетает лист, и имя знак на нём, кто должен умереть. Не видя вошедших, Азраил еле успевал вписывать в книги имена родившихся и вычёркивал только что умерших. Зато весь мир ему открыт и видим, ибо расстояние между глазами его, слышит Мухаммед, что говорит ему Джeбраил: что-то было ведомо, о чём-то узнаёт впервые, - равняется семидесяти семи тысячам дней пути! Когда возникают цифры, память Мухаммеда - закваска купеческая! удерживает. И многоног, и многокрыл Азраил, чтоб всюду мог поспеть. И многоязык. Чтобы каждого, кто населяет мир, понять он мог. Всюду, куда ни повернутся люди, - его лицо, и оттого у ангела четыре лика.
- Ему в подмогу три тыщи ангелов, и тыща, и пять ещё? О
купечество!.. Славное занятие! А пророк?! Мекканцам позор!
Что? Взмолились ангелы, что поклоняться не желают человеку,
кто будет на земле производить несчастья, кровь проливать?
Откуда знать могли, сколь дурен человек?
- А вы?
- Что мы?
- Вы были прежде всех людей, о мои мекканцы! Ангелы по вам
судили, каков он, человек. И ужаснулись!
(43) Далее рассказ о других, помимо Джебраила и Азраила, главных ангелах, он сдерживает действие, и я - да простится мне дерзость вторжения в авторский текст! - убираю это в нижний этаж: А после Джебраил назвать хотел другого ангела, но Мухаммед перебил: он знает - ангел Исрафил, сокрытый на Храмовой горе, и срок придёт - возвестит о Страшном суде. Ангел столь велик, что ноги его упираются в нижние слои земли, а голова - у престола Бога, четыре крыла, тело покрыто волосами, ртами и языками.
- А Микаила, - молвит Джебраил, - ты видел в детстве, помнить должен: к тебе спустился в людском обличье исполнить Божье предназначение: разрезав грудь, вынуть сердце и очистить от чёрных сгустков!
И удивлён, что Мухаммед о том узнал лишь здесь, в кругах небесных *.
______________
* Дурные примеры заразительны: да будет и мне дозволена дерзость убрать сюда то, что Ибн Гасан сохранил по робости (устрашился гнева ангелов?), хотя и это тормозит развитие действия:
- Но где ангел, на голове у которого утверждены... - выговорить Мухаммеду страшно, - твердь неба и твердь земли? - Молчи! - вскричал Джебраил. - О нём ни слова! Вне нас, вне прочих ангелов он, мы - в движении, ему ж стоять, не шелохнувшись, на рубине хрупком!
- Но в основании рубина - бык! - Не тревожь покой быка болтливостью земного языка!
Явственно представилось непредставимое: рога быка! расстояние меж рогами как от земли до неба! где лопатки - ковчег длиной в полтыщи лет пути! и тот ковчег возлёг на спину рыбы! во вселенском море рыба та плывёт! ниже моря - новое воздушное пространство! Однажды бык, устав держать твердь неба и земли, вздохнул - тотчас треснул рог: когда другой преломится, конец наступит мира - впрочем, то во власти Бога.
- Не здесь ли, где пространство Азраила, рай?
- И ад приметишь, но прежде... - Глянул вниз Мухаммед, а там...
... пыль! крики! топот коней! летают копья! сверкание
мечей! и стрелы, оперённые пером коршуна, над
головою пролетают!
и даже лук свой ощутил в руках, был лёгок, гибок и удобен!
победа!.. нет, она лишь мнится, победа над
сородичами-нечестивцами!
Мухаммеду вдруг показалось, что услышал Зейнаб, кольнуло в
сердце: дочь!
Но Зейнаб ещё жива!
Уж умерла! - кто-то ему.
И Книга вдруг пред ним - та, что была у Азраила, - раскрылась. Мухаммед глянул: Записано уж имя! Но где? И там, - рукой на Книгу одну, - и там! - рукой на Книгу другую. Как может это быть, чтоб ещё не случившееся уже случилось?! Не смотреть на Азраила! Посмотришь - тотчас умрёшь! И сонмище ангелов, несть числа им, помощникам Азраила, за ними ангелы ещё, их множество, взглядом не объять:
- Не ангелы, - Джебраил ему, - а стократно сотня тысяч воинов, пред Азраилом предстать тотчас готовы! И разделяют душу с телом, чтоб в небо воспарила, а прах вернуть земле, откуда взят.
... Вырывающие с силой, извлекающие стремительно, плавающие
плавно, опережающие быстро, приказ распространяющие!
- О ком ты, Мухаммед?
- Об Азраиле! Ангелах - помощниках его! Срок придёт, и
ангела из войска своего - у Азраила их стократно сотня
тысяч - пошлёт, чтоб душу у неверного нещадно отрывал от
тела! А души верующих...
- Ну да, коль с силой Азраил отрывает души тех, неверных,
то бишь наши, то души верующих, ясно, отрывает нежно и без
боли!
- Нет, ласково!
- И не заметишь, оторвалась как душа от тела! О том умершие
поведали тебе, Мухаммед?!
- О, времена невежества, джахильи!
- Готовься! - Джебраил Мухаммеду.
- Ещё ступенька?
- Ты думаешь одна? Иль две?
Не успел ступить, как... нет, не он к небу стремился, оно к нему с невиданною быстротой неслось - новое небо! И резко стал.
69. Небо третье
Мир озарился жёлтым топазом - камнем, покровительствуемым Меркурием, и небо вокруг него, внизу светящегося, кружилось. Множество теней, но не видать, от кого или каких существ, иль от чего, от древ каких отброшены: ломались тени, уходили вниз, пропадали в небесах других. Вдруг кто-то громко окликнул Мухаммеда: - О наилучший из людей! Оглянулся - никого. Но ответил, дабы быть услышанным: - Таков лишь Ибрагим! - и заученно: - Ибо десять свитков ему ниспослано было!
- А тебе, - на сей раз это был Джебраил, будто именно он чужим голосом испытывал Мухаммеда, - Коран ниспослан! - И тут же добавил: - Здесь Ибрагим! - Мухаммед услышал тотчас: - Добро пожаловать, о праведный пророк! Лишь потом праотца увидел, прислонившегося к стене Небесного храма, наполненного божественным сиянием. И праотец пошёл ему навстречу - идёт и держит руки, вытянув вперёд, и распростёр навстречу, желает будто всех обнять руками, - подобны руки праотца ветвям широким родового древа, оно сбоку, растёт и разрастается, отбрасывая ветвями тени. Увидел - не узнал. Трижды Ибрагим привиделся, и каждый раз тот был другой: во сне перед Каабой - в чалме и невысок, похожий на деда Абдул-Мутталиба, когда сердится, губы сжаты и невидимы; когда на Храмовой горе с ним молились - незаметен и чуть сгорблен, выделялся среди всех ростом и плечами широкими лишь Муса. А тут Ибрагим высок, гордо держит седую голову, строгий взгляд. Мухаммед, приглашённый Ибрагимом, вошёл за ним в храм. - Ну вот, - сказал ему праотец, - борода твоя, как ступил сюда, на мою похожа стала! Глянул Мухаммед - была борода с проседью, а тут вся вдруг побелела, сединой ярко засверкав. И - расстроился. - Я тоже, помню, - говорит Ибрагим, - был расстроен, когда первая у меня седина появилась. "О Боже! - воскликнул. - Что это такое?" - "Знак почтенности!" - ответил мне Бог. "Что ж, - говорю Ему, - приумножь, о Боже, почтенность мою!" И борода моя в одночасье побелела.
- Да, Ибрагим!
- Но каков он, опиши нам!
- Хотите праотца себе представить?
- А как же!
- Взгляните на меня!
Вытаращили глаза, такие вдруг круглые и большие на лице, ещё
бы: услыхать такое!.. Возгордился-то как наш одержимый!
- На бороду, может, твою? Неужто, - с издёвкой, - такая же,
выщипана будто?
- Вот именно!
- Но видел ли, чем к Храму подойти небесному, на небе ангела? - Азраила? - Он что же, поместил тебя со мною здесь?! - Нет, я лишь посетил его и возвращусь туда, - рукою вниз, где Меркурий, показывает, - к себе на землю. Ибрагим недоверчиво глянул на Мухаммеда: - Не человек к Азраилу приходит, а Азраил к человеку является, чтоб душу его взять! - Я волею Бога... - Не дал ему договорить: - И даже ко мне, когда пробил час, явился! - Вспомнить бы, никому прежде не рассказывал: придя однажды домой, незнакомца у себя застал, не удивился, когда тот представился Азраилом, ангелом смерти, де, пришёл с благовестью. Какою? Велено забрать некоего Друга Бога. "Кто сей счастливец? - воскликнул Ибрагим. - Богом клянусь, живи он даже на краю земли, поспешил бы немедля к нему, чтоб неотлучно быть с ним рядом до самой смерти!" - "Ты и есть тот Друг Божий!" - ответил Азраил. Ибрагима охватило волнение, сердце забилось, точно хлопали крыльями двести птиц. И забрал Ибрагима на Небо. - Но если, - говорит, всё ещё не веря, что Мухаммеду удалось, увидев Азраила, спастись, - ты мне соврал, что воротишься!.. Что ж, и пророку иногда неправду сказать приходится. Врал ли я? Увы! И не раз - трижды! Общине, когда притворился больным, чтоб не идти на поклон к идолам; отцу, когда приписал главному идолу, вложив ему в руку топор, всех идолов разрушение; фирауну, когда представил сестрой жену мою Сару. - Со мною рядом Джебраил был, иного ангела не видел. - Ты невнимателен: выйди и посмотри - потом ко мне явишься!
И тут Мухаммед в клубах чёрного дыма, язычков пламени в шипящем паре разглядел некое гигантское существо. Огромная голова! Глаза красные и вспухшие! Со лба и макушки кипящим ручьём льётся пот!
А тело... - сначала ничего не понял и, лишь приглядевшись, заметил, что оно, шипящее и источающее угарные запахи, состоит наполовину из льда, наполовину из огня! Огонь постоянно возгорался, а лёд, оттаивая стремительно, тщетно пытался погасить пламя. Так и сражались они, огонь и лёд, не в силах победить друг друга. Но что сие значит?! Оторвав взгляд от устрашающего видения, которое, однако, завораживало необычностью, Мухаммед поспешил к Ибрагиму: - Объясни, что предстало моему взору?
70. Ледопламенный ангел
- Пророк ты если, нам наследующий, - уразумей!
- В ответе ангел... - Весы! - подумал. - Во всём, и в вере тоже, должна быть мера!
- За равновесие воды струящейся холодной и жарких обжигающих пустынь?
Молчал Ибрагим.
- ...За тепло земное, не иссякало чтоб, за холод, свои пределы знало чтоб? Чтоб ум и сердце. - Нет, не то!
- Ума, быть может, чтобы был расчётливый, как лёд, и сердца, чтоб горело неустанно? Вулканов... - Перебил его Ибрагим:
- Я вижу, продолжать ты можешь долго. Что ж, ты прав: и то, и это, и другое - всё может стать огнём и льдом в их общей неслиянности.
(44) Вставка, будто мастер учит подмастерье: Почему с Нухом нет диалога, подобного диалогу, не совсем, правда, удачному, Мухаммеда с Ибрагимом?
Есть диалог с Нухом! Читай внимательно! - отвечает Ибн Гасан, но кому?
Мухаммед вздохнул облегчённо.
- Но радуешься рано! Не там ищешь, Мухаммед! Вокруг да около! Подумай, кто я?
- Свитки первые - у тебя!
- Вот именно!
- Гасить вражду?
- Но чью?!
Мухаммед молчал, лихорадочно думая, будто держит экзамен на пророчество, хотя... - но свыше ведь ему пророком быть предопределено!
- Ты не сказал, кто я!
- Свитки...
- О том уже промолвил!
- Могу и заповеди перечесть твои - про тела чистоту, их пять, и чистоту души, их тоже пять! - И начал было, стремительно проговорив, - даже про чистку зубов, очищение носа водой и подстригание усов...
- О чём ты, Мухаммед?!
А он спешит: и повеление добра, и запрещение зла!
Ещё сказать... - вспомнил, к ранее ниспосланному Богом про Лута дополнилось, как Ибрагим спасти людей от кары Бога пытался, когда к нему Его посланцы явились. "Мир тебе!" - сказали, "Мир!" - ответствовал он им и не замедлил выйти с жареным телёнком. Увидав, что к еде не притронулись, понял - не гости, стало боязно. "Не бойся! - сказали. - Мы посланцы к народу Лута!"
"Неужто, - спросил их Ибрагим, - погубите поселение, в котором двести верующих в Бога Единого?" "Нет!" - ответили.
"А если верующих сорок? Или девятнадцать, цифра ведь у нас священная!"
"Нет!"
"А семь, священна тоже цифра?"
И снова: "Нет!" - ответили.
"А если проживает там всего лишь Лут?"
"Ты вывел из терпения нас! Мы лучше знаем, кто там проживает!"
- Остановись! О главном не сказал!
- Ты праотец! - вдруг осенило Мухаммеда.
- Вот так-то!
- Ты множества отец!
- Да, прав ты, ну а дальше что?!
- Две ветви от тебя пошли - ветвь Исмаила...
- Да, - и назвал вторым Исхака, но двуимённо, как Исаак-Исхак, и впредь, называя имена, говорил двузначно, - ветви славных сыновей моих, две или поболее. Что ж, разумения твои похвальны.
- А из Исхака ветви, - похвала вдохновила Мухаммеда, но мысль свою отчего-то не завершил, уловив во взгляде праотца нетерпение: хотел сказать об Исе. - Я выслушать готов!
- Но выслушать не подвиг! - строг, как в давнем сне, когда Мухаммеду являлся с Исмаилом. - Не про заповеди тела и души, о них так много на земле говорено, услышать я желаю!
- Но разве лишь слова они: и обрезание, и стрижка ногтей!
- Ещё про подмывание скажи!
- И целомудрие, и Богу преданность, и верность...
- Умолкни! - не дал договорить. - Я о вражде, что постоянна в моих ветвях! То пламя вы, и негасим ваш гнев, то ожесточение огнём бесплодным полыхает, то холодны, как лёд!
- О чём ты, праотец?!
- Возгордились, каждый полагает, именно он избран Им! Первый и единственный, а если так, то отчего б не возвыситься до Него?
И говорил о тех, кто прежде был: Ной и Нух, трёхзначно даже: царь Вавилонский Нимруд - Нимврод - Навуходоносор, вскормленный будто бы тигрицей, а кто - волчицею или орлицей.
Конец его печален: ел траву, как вол, и волосом, как лев, покрылся, и когти как у птицы хищной. Но даже и ковчег!.. - Тут вдруг Мухаммед вспомнил... нет, потом! сначала мысль иная: почему ни первочеловек Адам, ни Ной-Нух - и на земле мне думалось порою двуимённо, не ведал я, что это мне передалось от праотца, - коль скоро спас его Бог в ковчеге, не стали началом земных начал? Его единственным посланником?! Не стал почему праотец?! Не стал Зуль-Карнейн, или Двурогий, а ведь прожил три тыщи лет! Ступила его нога на конечный и начальный пределы земли! Достиг двух концов мира, восход и закат! Миродержатель, познавший тайны видимого и скрытого! И ни Соломон-Сулейман, чья мудрость и чьи богатства... - но что толковать об известном? Неужто потому... - додумать такое! - что Ибрагим посмел (свисающая с неба лестница задёргалась) уподобить спасительный ковчег, чей вздыблен к небу нос, башне, которая несла погибель? За мыслью Ибрагима трудно уследить.
- За мыслью ль только?! Впрочем... увы, уж не поспеть!
- За кем я не поспею?
- Услышать, чтоб успеть предотвратить! - Но я...
- Нет, поздно, ибо пройден путь уже тобою!
О чём ты, праотец?!
- Гордыней обуянны, а возгордившись - возомнить, чтоб утвердиться! Мнится каждому, что избран Им лишь он, единственный и первый на земле! Но знай: поочерёдно явлены три ветви праотца. Сначала утвердилась ветвь одна, Мусы. Потом другая ветвь, Исы, который... - лестница снова вздрогнула в нетерпении, и Мухаммед не успел, почуяв её тревожную дрожь, зацепиться за ступеньку, чтоб взобраться, - то ли проём, то ли, сразу за обрывом, куда ушла твоя тень, переход в новое небо: неужто четвёртое?! И тут, когда переступал через ступень, чтоб оказаться в ином пространстве, пролегла длинная тень от него, будто за спиной вспыхнул яркий свет. Голос Ибрагима услышал - вдогонку ему:
- И ты, Мухаммед, будешь изгнан!
(45) На полях вставка-вопрос, поучающий упрёк, но чей - не установлено: Кто еще был изгнан, кроме Адама? Преследуемые, да, были - все пророки, но изгнанные?!
- Взгляд мой пал на лестницу, чьи невидимы ни начало, ни
конец, - Мухаммед рассказывает Абу-Бакру, у кого на дальнем
пастбище, где верблюды, прячется, спасаясь от мекканцев.
И каждая ступенька была первопоследняя.
Бежать из Мекки, покуда не убит!
(46) Снова скобки, закрывающиеся, точно раковина, а внутри - жемчуг; вроде текста в свитке, но по характеру - вставка.
{Много лет спустя после победоносного въезда Мухаммеда в Мекку подсказано было решение, явившееся Мухаммеду во сне (прежде ему давний спор с иудеем вспомнился, в пору мира; отвечая на уверенность Мухаммеда, что непременно вернётся победителем в Мекку и будет встречен всем народом, иудей заметил: Есть города, в которые нет возврата, - очевидно, думая об Йерушалайме, но имея в виду Мекку).
Вернётся, дабы признать святость Каабы [но прежде всех идолов разрушив (фигурка Богоматери с младенцем исчезла: была - и нет её)].
И тогда Мухаммед, вернувшись в Йатриб, велел открыть в мечети врата на север, молиться, обратив лик к Каабе, отныне наиглавнейшей святыне Мекки города, признанного Богом, ибо именно здесь Он избрал Мухаммеда, объял его Своим взором, ниспослал на него Дух Святой.
(47). Дух Святой трактуется однозначно - как Джебраил. Так выстраивали свои толкования первые. К сожалению, о чём будет сказано не раз... - фраза не завершена Ибн Гасаном, но, предполагая, о чём он мог сказать, добавлю, выйдя за черту текста*.
______________
* Трактовки первых в меньшей, а дальнейшие в большей степени были не всегда достоверными, порой диктовались сиюминутными обстоятельствами: зачастую упрощали сложное, дабы отличиться от Писаний, ранее явленных авраамическим религиям, будто те Книги ниспосланы не Богом единым; не рассматривали новую веру как развитие традиций, на отрицание ислама иудеями и христианами отвечали отрицанием их. То есть, - и это утвердилось на многие века, увы, продолжается и поныне, - отношения преемственности заменяются враждой и неприятием.
В ветхозаветной традиции Святой дух - это Дух Яхве, Дух Элохима, который, ниспосылаясь на человека, делает его иным, он получает иное сердце, обретает дар пророческий; короче, это признание и призвание пророческое. В традиции новозаветной Святой Дух - одна из ипостасей Святой Троицы, с ним явлен Иисус. В исламе... но о том уже сказано, однако сошлёмся на Коран: И вопрошают: Что есть Дух Святой? Ответь им: Дух Святой есть повеление Божье! (аль-Исра, или Ночное путешествие, 17/85).
И благословил на отвержение идолов. На их уничтожение. С тех пор сменилась иерархия святых городов мусульман: первые два, но оба первые, Мекка и Медина, а уже потом - Эль-Кудс *.}
______________
* Есть в свитке подчёркнутые слова: святость, святыни, святой, святых, - по всей вероятности, к ним относятся суждения про жемчуг, находящиеся вне скобок.
Но куда бежать? Ведомо, о том договорённость есть: к йатрибцам! Кругом мекканцы расставили ловушки: не дать уйти Мухаммеду из Мекки. И соглядатаи, чтоб глаз да глаз был за Мухаммедом, но какой мекканец достоит положенное на дозоре? Охота ему время терять, глянет раз-другой да пойдёт по своим делам, чаще - торговым: купить-продать, перехитрив кого, а то и просто походить по базару, авось что перепадёт?
Как миновать засады, чтобы в руки врагам не попасться? И случится, ибо уже случилось. Подсказано и увидено было. Прожито и пережито.
Абу-Бакр предложил: вызвать стычку у южных ворот Мекки, которые на ночь запираются, между стражей и бедуинами, заплатить им - желают-де немедленно покинуть Мекку, не дожидаясь рассвета.
Начнётся свара, и тогда... Так и случилось: прибыл на подмогу стражам ближний отряд, оголились западные ворота, через которые Мухаммед с Абу-Бакром бежали, оставив в Мекке семьи: Абу-Бакр - жену, сына и дочерей (Айшу!), а Мухаммед - Севду, третий год жена ему, тиха, смирна и послушна, но холодна - не то что Хадиджа; а также дочь Фатиму, она по-взрослому серьёзна, но и горяча, как мать: не стерпит обиду. И Али остался: охранять дом и быть опорой женщинам.
Небо розовело, когда достигли горы Севр, в одной из её пещер и укрылись. Запоздала весть лазутчика: когда Абу-Джахл и трое его людей на рассвете ворвались в дом Абу-Бакра, там уже не было ни его самого, ни Мухаммеда. А сын Абу-Бакра Абдулла на крыше дома прятался. Лишь жена Умм-Руман и дочери Асма и Айша. Разгневанный Абу-Джахл дал Асме пощечину, ибо была дерзка, и ушёл, пригрозив расправой, о чём и сообщил явившийся в пещеру Абдулла: еду беглецам принёс.
Мухаммед просил Абдуллу передать сёстрам и Фатиме, чтобы хоть как-то развеселить их, что непременно подарит каждой пару расшитых узором поясов, они у него спрятаны в надёжном месте; одним поясом прикрепят к седлу верблюда кувшин с водой, а другим сами привяжутся, чтоб не упасть.
Мекканцам удалось выследить, куда идёт сын Абу-Бакра, и направили своих людей к горе Севр: поймать беглецов и доставить в Мекку. Сыщики, обследовав окрестности, подошли даже к пещере, где прятались Мухаммед и Абу-Бакр. Однако поленились заглянуть внутрь, тем более войти в неё: заметили, что на деревце (это была акация, и за ночь она - чудо такое свершилось! разрослась и даже расщепилась) у самого входа в пещеру на ветвях голубица свила гнездо и высиживает яйца. К тому же вход в пещеру укрыт густой паутиной, и в самом её центре восседает большой паук - он и заткал паутиной вход. И ни одна нить не дрогнула, не порвана! Как, не вспугнув птицу и не разрушив паутину, тут спрятаться можно было бы?!
Абу-Бакр, когда стражники приблизились к пещере, - изнутри они их голоса услышали - хотел, как потом рассказывал, выскочить из пещеры, в бой вступить, но его удержал от безрассудства Мухаммед: "Бог с нами!" *
______________
* По другой версии, очевидно, шиитской, неустрашимый, сказано с иронией, Абу-Бакр затрясся от страха: "Погибнем! Их много, а нас двое!" "Нет, с нами Третий", - ответил Мухаммед. "Кто? Я вижу только нас!" - " Сам Бог!"
Три дня прятались в пещере Мухаммед и Абу-Бакр. Но ещё за неделю до того йатрибцы, со дня на день ожидающие прибытия пророка, выходили на мекканскую дорогу: Омар, туда с семьёй перебравшись, заявил, что Мухаммед с Абу-Бакром вот-вот покинут Мекку.
А они осторожно вышли из пещеры, стараясь не помешать голубице, и стали ждать слугу Абу-Бакра, вольноотпущенника его, чьё имя Амир бин Фухайр, - они отправили его на единственном их верблюде в Йатриб, чтобы подготовил прибытие туда Мухаммеда с Абу-Бакром.
Слуга явился лишь на третью ночь, приведя проводника - молодого бедуина, чьё имя Абдулла бин Урайкит ад-Дили, с двумя - для Мухаммеда и Абу-Бакра - верблюдами. Провожатый, чутьём признавший, кто здесь главный, хотел посадить Мухаммеда на смирного верблюда, но Мухаммед воспротивился, заметив: мол, тихий верблюд даже у бедуинов редкость. "Ну да, ведь боги, потешаясь над природой, из буйного ветра создали верблюда, оттого кривой и нескладный!.. " - мол, знает.
"К хвосту верблюда, - сказал Абу-Бакр, - Бог привязал счастье, к ногам - заботы, к бокам - богатство, что-то, забыл, к шее". - "Увы, кривизну судьбы!" - подсказал Мухаммед, только что придумав, в духе притчи бытующей. Спросили у верблюда: "Отчего у тебя шея кривая?" - "А что у меня прямое?" ответил. Притчами о верблюдах полна аравийская земля.
...Мухаммед, задержав шаг, оглянулся на Мекку. Абу-Бакр торопил: надо спешить, может настигнуть погоня. Мухаммед словно не слышал. Что нам может грозить, - сказал однажды Мухаммеду Абу-Бакр, - если спасение предопределено свыше, должна исполниться на земле твоя миссия?".
Печать пророков? Богу виднее: не станет вмешиваться в Его промысел. Он прощался с родным.. - родным ли? - враждебным ему городом! Когда ещё вернётся вновь сюда? И проговорил почти вслух, обращаясь к городу (Абу-Бакру показалось, когда Мухаммед произнёс первые слова, что они - к нему): "Ты для меня - любимейшее создание Бога...- Нет, ни к нему! - И, если бы меня не изгнали... хотел сказать: родичи мои, но сказалось - жители твои, никогда б тебя не покинул!"
Вдруг, точно кто ему ответил, Мухаммед вздрогнул, поначалу ему показалось, что это город обрёл дар речи, и отчётливо произнёс:
Эй, Мухаммед!
Глянул на Абу-Бакра - тот стоял, никак не отзываясь на раздавшийся громовой возглас, ни удивления на лице, ни волнения. Нет, слышит лишь он, Мухаммед: Забыл, сколько городов, более могущественных, нежели твой, который изгнал тебя, Мы разрушили? И никто им не помог!
Неужто, - мысль внутри клокочет, слова подступили к горлу, но не могут слететь с языка, и немота душит, - участь быть разрушенным уготована и городу его родному?
Будет Мухаммеду казаться порой, когда разлука затянется, будто он выдумал этот город, существующий лишь в его воображении, населил множеством удивительных людей, любующихся храмами в нём, мысленно рассказывает паломникам, что надобно сорок дней идти каравану, чтобы увидеть храм, и столько же идти, чтоб до него добраться. И даже слышит, как странствующие возражают: "Кто его видел, этот город!? Ни я не видел, ни человека не встретил, который бы видел!"
В Мекке остаются Севда и дочь Фатима, просил Мухаммед Абу-Бакра, чтоб у них пожили. Пусть с Айшой сдружатся, особенно Фатима. Но разница в летах: Фатиме - двенадцать, Айше - семь. "Мы ненадолго расстаёмся", - успокоил Фатиму, а та вдруг: "Я видела недавно Айшу, в ушах были мамины серьги". "Мама их сама, ты помнишь, подарила. Тебе жалко? - Фатима промолчала. - Вы с Севдой поживите пока у них". И снова неожиданно для Мухаммеда: "Я тогда всё слышала, - сказала Фатима. И тут же: - Ты женишься на ней?" - "Но если слышала... " - Умолк, дав ей возможность выговориться. "Да, ты не ответил согласием, но и не захотел обидеть Абу-Бакра". Умница! "Я хочу подарить вам, тебе и Айше, каждой по паре расшитых узором ремней, одним сами к седлу привяжетесь, чтоб не упасть, а другим прикрепите к седлу верблюда ты -кувшин, тот медный, тётей подаренный, а она - деревянную лошадку Сулеймана, которую с тобой - помнишь? - ей подарили". При жизни мамы Айша поразила Фатиму находчивостью, сказав: "Была лощадка Сулеймана, стала моей, называться ей отныне лошадкой Билкис!" [так звали жену Сулеймана-Соломона]. И тут же умилила всех, воссев на лошадь, чтобы помчаться, говорит, с дарами к Сулейману.
Долго Мухаммед не сможет забыть... - нет, не всё он успел сказать мекканцам. Не смог убедить. Те слова, что им предназначались, теперь вот с ним одним, перебирает их, в уме переставляет, как будто сыплется сквозь пальцы песок.
И скажешь слово - гнев, не скажешь - гнев вдесятеро разрастается. Но гневаться - отдаться власти тьмы и вожделения! Незнания и ревности!
И мудрость затмевается яростью! Ведь у Бога есть для каждого Своё Слово. И Мухаммеду все их надобно узнать, постичь. Уходят в новую жизнь. В Йатриб, который Мединой станет, Городом пророка. И бегства день обозначит начало летосчисления нового: хиджра.
(48) Сбоку на свитке: Случилось в понедельник 20 сентября - и римскими цифрами - DCXXII года, за четыре дня до нового лунного года, который наступил 12 раби-авваль, или 24 сентября; по другим источникам - 16 июля того же года [добавить, пояснив, что с этого времени начинается первый год исламского летосчисления - лунной хиджры. Но сам хиджранский календарь был введен позже халифом Омаром, спустя несколько лет после смерти Мухаммеда].
Верблюды сидели в ожидании, когда их хозяева, а было их четверо, взберутся на них, и тогда они встанут в полный свой рост, обозначив высоту нового обзора. Чувствовали спешку, но, спокойные, даже равнодушные, не подавали виду, повернув, однако, свои крупные гордые головы в направлении предстоящего пути. Жар песка, на котором вскоре останутся недолговечные их следы, и пустыня их укроет, утаит, коснулся верблюжьих ступней. Тёплая волна пошла по телу, взбодрив горбы, и они слегка качнулись, полные живительной силы.
Опасаясь засады и дабы запутать следы, беглецы изменили привычный маршрут: сначала они отправились на юг по йеменской дороге, затем свернули к Красному морю и лишь оттуда, неподалёку от ал-Усфана, выехали на главный йатрибский путь.
Не успели на него ступить, как их догнал конный отряд мекканцев, предводительствуемый... - но так ли важно, кем?
Быть может, о другом хотел услышать? Как страх обуял Абу-Бакра?
О том уж было, но не знал он трусости, Абу-Бакр!
Но страх... - Прервал: Не страх то был - растерянность!
Ну да: увидеть страшного верзилу - не человек, а зверь!
Лицо, и грудь, и шея, даже рук запястья покрыты были волосами. Густой щетинистою шерстью! И гневом налиты глаза.
Случилось чудо?
Был воспомянут конь.
Но окрик всадника!
Пусть даже бич, как меч, в руках хозяйских!
И назван в Книге именем своим?
Произнесён!
Как идол?
Но идолы ещё!
И лев Йагус - Мазхидж, и Наср - орел, Химйар. И Сува рода женского Хамдан, или Хузайл. И Вадд - мужчина Калб, что в надписях запечатлён самудских и лихйанских. И конь Йаук - Мурад!
Молвили мекканцы беглецам: "Что ж покидаете ваши божества: и Вадда, Суву, и Йагуса, Йаука, Насра!"
Но молвил Он: "Поистине они с дороги сбили многих, суждено было коим заблуждение".
И был услышан?
Не Он ли сотворил коня?
Но ездить чтоб на нём!
И красоваться чтобы!
Но и гнать - ведь создан для погони конь!
Погублен был, заблудший, совращённый, - стал конь перед верблюдом на дыбы и навзничь опрокинут! Пали смертью конь и всадник!
71. Иудейских разрез твоих глаз
Путников-мужчин и верблюдов, расположившихся отдохнуть у крепостной стены в тени финикового дерева и впервые за долгое время пути насладиться живописными холмами, это было местечко Куба, в часе скорой ходьбы от Йатриба, увидала девочка-еврейка. Стояла на крепостной стене, и Абу-Бакр её окликнул, приняв за арабку:
- Эй, ты чья? - Поняла, но не ответила, глядя на незнакомцев испуганно. - Далеко до Йатриба? Не сбились с пути?
Опять не проронив ни слова, девочка скрылась за стеной, но не прошло и минуты, как из ворот поспешил к ним человек, в глазах светилась радость: посыльный от йатрибца Абу Имамэ! Уже несколько дней дожидается, чтоб сопроводить пророка их в Йатриб.
- Что ж, - заметил Абу-Бакр, - верблюды готовы в путь.
- Нет, - возразил Мухаммед, - мы ещё тут поживём.
- Но нас ждут. И верблюды готовы в путь, отдохнули.
- Мой, нетрудно заметить, не спешит.
- Тому есть причина? - в вопросе Абу-Бакра слышалось возражение.
- Ничто не беспричинно, ты знаешь, - сказал Мухаммед и, заметив, что тот намерен настаивать на скорейшем отъезде, молвил: - Мне по нраву твоё стремление не следовать мне слепо, а понять меня.
- Это и тебе на пользу, Мухаммед! - по имени к нему обращается из соратников лишь Абу-Бакр.
...Омар, чья дочь Хафса, - это не скоро, но случится, - жена Мухаммеда, величает его, подобно другим приближённым пророка, как установилось с некоторых пор, учителем. Осман, зять Мухаммеда, женатый на его дочери, говорит ему пророк, - именно он первым так обратился к Мухаммеду, и его примеру последовали многие. Али... - Мухаммед выстраивает соратников, это установилось в канун хиджры, исходя то ли из их возраста, то ли чего другого, ведомого лишь ему, в таком порядке: Абу-Бакр, Омар, Осман и Али.
(49) Последующее опрокинуто в прошлое! - чья-то заметка на полях [о том уже было в одном из свитков: очевидно, имеется в виду, что первые четыре халифа впоследствии выстроились именно в таком порядке - Ч.Г.].
Так вот, Али обращается к Мухаммеду как ему захочется, очевидно, по праву родства, но, разумеется, сообразно обстоятельствам, - и братом, когда они одни, и отцом, особенно как умер подлинный его отец Абу-Талиб, и чаще при Фатиме, которая, не успела она родиться, но уже определена ему, то было намерение Хадиджи, в жёны. Но случается, Али называет Мухаммеда как другие, особенно - учителем, тем более что впрямь является учеником пророка, о чём уже было.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги